Czytaj książkę: «Школа Арголай»

Глава 1

Школа Арголай занимала самую вершину обветренного холма. От сонного пригородного низа её отделяли не просто глухая каменная кладка и три вековые, почерневшие липы, а ощущение окончательной, безвозвратной черты. Эти деревья застыли здесь живыми часовыми: они упрямо не сбрасывали побуревшую листву даже в преддверии первых заморозков, шурша сухими кронами на ледяном ветру. Серое растрескавшееся здание, узкие, глубоко посаженные окна-бойницы и высокая угловая башенка с тяжелым бронзовым колоколом, который намертво замолчал последние сорок лет. Над дубовой дверью центрального входа темнел полустертый барельеф — раскрытая ладонь с пятью тонкими лучами, по одному на каждую из рас, заключивших когда-то древний мир. Время и сырость почти уничтожили камень, и сейчас из пяти лучей различить можно было лишь три.

В то промозглое утро, когда к воротам привезли двоих новых воспитанников, старая бронза на башенке вдруг едва заметно дрогнула.

Этого короткого движения не уловил никто, кроме школьного дворника Тагга — старого, видавшего виды оборотня. В своем нынешнем, человеческом обличье он казался грузным, вечно хмурым седым мужчиной с тяжелыми, узловатыми кулаками и немигающими янтарными глазами. В зверином же — когда-то превращался в огромного, под сто двадцать килограммов, матерого волка с жесткой проседью на загривке и рваным шрамом через всю левую сторону морды, оставшимся на память о былых, жестоких битвах за право вести стаю. Из родных лесов он ушел больше десяти лет назад. О причинах своего изгнания или побега Тагг никогда не распространялся, а расспрашивать старого хищника в интернате дураков не находилось.

Он привычно ровнял серый щебень на дорожке у глухой задней стены, когда бронзовый купол на башенке издал утробный, вибрирующий звук, похожий на сиплый выдох потревоженного зверя. Гул длился ровно три секунды и затих, оставив после себя лишь звон в ушах.

Тагг замер. Пальцы в грубых мозолях побелели, намертво сжав гладкий черенок лопаты. Он медленно, с трудом преодолевая сопротивление натянувшихся мышц шеи, повернул голову в сторону главных ворот, из-за которых донесся тяжелый скрежет тормозов. К каменным столбам подкатил черный, покрытый коркой засохшей грязи армейский фургон Северного легиона. Не обычный пригородный транспорт и не школьный автобус.

— Вот, значит, как, — негромко, утробно прорычал себе под нос дворник, сплевывая на гравий. — Ну, посмотрим, кого принесло на этот раз.

Первым из тяжелых дверей фургона выскочил Микк.

Дернув воротник старой куртки, парень широко, нарочито и вызывающе улыбнулся, словно прибыл на званый ужин, а не в закрытый интернат, куда его сослали по дисциплинарной статье. Микк был невысоким, плотно сбитым, яростно-рыжим и сплошь усыпанным крупными веснушками. Его руки вечно находились в движении: он то проверял пряжку тяжелого армейского ремня, то с треском заламывал пальцы, то сжимал кулаки до побеления суставов. Человек до мозга костей.

— Ну и дыра, — Микк оглядел угрюмую, поросшую серым мхом кладку стены. — Мрачновато. Мне нравится. Здесь будет где развернуться.

Позади него, цепляясь за открытую дверь, показался Рэван. Он выходил наружу гораздо медленнее, словно нехотя. Каждое движение парень совершал так, будто заново учился управлять собственным телом — осторожно, прислушиваясь к внутреннему равновесию. Рэван судорожно держался за холодный металлический поручень обеими руками, отчаянно нуждаясь в опоре, чтобы просто устоять на ногах перед братом и не рухнуть на глазах у конвоира. Из кузова за его спиной пахнуло сыростью и острой гарью, но Тагг даже на расстоянии уловил нечто иное — удушливый, липкий запах страха.

Едва Рэван опустил ногу на серую крошку гравия, Микк с силой захлопнул за ним дверцу. Металл звякнул с такой силой, что конвоир в кабине даже не повернулся — лишь зло нажал на газ, словно стремился как можно скорее оставить этот странный груз у стен Арголая и убраться подальше. Черный фургон рванул с места без предупреждения, скрылся за поворотом и оставил после себя лишь сизый шлейф ядовитого выхлопа.

Рэван даже не посмотрел вслед уехавшему конвою. Он был на год младше Микка, но из-за сильной худобы и бледности выглядел совсем ребенком. Впалые щеки, глубокие темные круги вокруг глаз — следы той изнуряющей, застарелой усталости, которая въедается в кости годами. Сентябрьский холод уже вовсю хозяйничал в округе, заставляя редких прохожих в городе кутаться в тяжелые шарфы, но Рэван словно физически не замечал промозглого воздуха. Черные, давно не стриженные волосы закрывали половину его лица. Он не оглядывал замок, не искал поддержки у брата. Он просто уставился на тяжелую дверь школы и сделал шаг, всем существом мечтая раствориться в воздухе.

Микк перерезал ему дорогу мгновенно. Встал жестким кордоном, скрестил руки на груди и уставился сверху вниз. Ростом Рэван не уступал старшему, но из-за вечной сутулости всегда казался меньше и слабее. Он словно отчаянно пытался занять как можно меньше места в мире, который и без того был к нему несправедлив.

— Ну что, — голос Микка звучал негромко, но с той вкрадчивой угрозой, с какой заявляют права на территорию. — Перед здешними тоже прятаться собрался? Только попробуй опозорить меня, Рэван. Стены тут глухие, жаловаться некому. Если кто-то спросит — ты просто молчишь и не отсвечиваешь. Понял меня?

Рэван не ответил и не поднял головы. Попытался обойти старшего по краю дорожки, но Микк синхронно шагнул в сторону, жестко перекрывая путь плечом.

— Я к тебе обращаюсь, — Микк подался вперед. Под его привычной ухмылкой проступило что-то тяжелое, родительское. — Когда я говорю — ты смотришь мне в глаза. Или мамочка не успела научить тебя манерам? Ах, точно. Она ведь просто выкинула тебя, как ненужный хлам, и даже не вспомнила.

Рэван замер — тело подчинилось памяти раньше, чем он успел подумать. Старая, въевшаяся привычка: когда Микк начинал давить словами, лучше не шевелиться. Любое движение — лишнее внимание. Внимание — новый укол. Сделаешь шаг — брат последует за тобой, снова преградит дорогу и выплюнет очередную гадость, от которой внутри станет горячо и тесно. А если застыть каменным изваянием, ему, возможно, быстрее надоест издеваться.

— Эй, — Микк резко щелкнул пальцами у самого его носа. — Ты здесь вообще? Или опять ушел в свою воображаемую дыру? Посмотри на меня.

Рэван поднял глаза. Серые, со странной, почти металлической каемкой по самому краю радужки. Совершенно не человеческий взгляд, но сейчас — абсолютно тусклый, замороженный, лишенный искры жизни. По спине Микка скользнул короткий, неприятный холодок, но он привычно проигнорировал его, упоенно чувствуя свою мимолетную власть, и презрительно сощурился.

— Вот так, — удовлетворенно кивнул Микк. — Уже лучше. А теперь шагай.

Он бесцеремонно ухватил Рэвана за шиворот. Без явной физической грубости, но властно — так берут за шкирку провинившегося щенка, который не понимает, куда идти. Рэван вздрогнул всем телом. На его внутреннем языке любое чужое прикосновения всегда означало грядущую боль — отцовский тяжелый ремень, тычки, ледяной взгляд, от которого хотелось сжаться в точку. Но Микк не бил. Микк просто тащил его за собой. Брат всегда оказывался быстрее, громче и злее. Упрешься — он потянет с удвоенной силой, выплюнет очередное оскорбление и победно улыбнется, заставляя желать сквозь землю провалиться. Если послушно идти следом — он отпустит быстрее.

Так повелось с самого детства. Дома Микк тоже обходился без кулаков. Он предпочитал давить морально, тщательно подбирая слова, которые не оставляли синяков на коже, но вонзались куда-то глубже — туда, где раны не затягивались годами. Рэван не знал, как называется эта глухая, непреходящая боль внутри. Не знал, а потому просто молчал.

Молчание давно превратилось в его единственную надежную клетку. А клетка дарила безопасность.

Они пересекли просторный школьный двор: Микк — впереди, намертво вцепившись в чужую ткань, Рэван — следом, сгорбленный, вынужденный ускорять шаг под нажимом чужой руки. Со стороны картина могла показаться вполне обычной — напористый старший брат ведет за собой робкого младшего. Но если бы кто-то пригляделся, то заметил бы, как Микк то и дело косится на мрачные башни, а его пальцы судорожно, до белизны в суставах, сжимают воротник Рэвана при каждом странном шорохе из-за стены.

В учительской новость о пополнении встретили глухим, натянутым молчанием.

Это просторное вытянутое помещение когда-то грел глубокий каменный камин, но сейчас в нем не было даже углей — по правилам интерната разводить огонь разрешалось только в декабре, когда холм окончательно заносило снегом. Попытка проложить здесь центральное отопление не увенчалась успехом: трубы в этом крыле постоянно леденели, и с первых осенних дней до самой весны в учительской хозяйничал сырой, пронизывающий холод. В комнате стояли три грубых стола и дубовые скамьи, а с темных холстов на стенах глухо смотрели прежние директора. Их лица казались одинаково застывшими масками. Различали их только расовые черты и морщины: у вампира кожа оставалась безупречно гладкой, у старого оборотня напоминала печёное яблоко, а у человека лицо изрезали глубокие складки, как у каждого, кто прожил тяжелую жизнь и так и не научился притворяться.

Преподаватель тактики Роуд — наполовину человек, наполовину зверолюд, о чем знали абсолютно все, но никогда не упоминали вслух — сидел на краю стола. Перед ним лежали раскрытые папки новичков, присланные конвоем Легиона, но Роуд на них даже не смотрел. Он методично правил тренировочный клинок — этот ритуал мужчина повторял ежедневно в одно и то же время. Лезвие было учебным, затупленным, но к делу Роуд относился со всей серьезностью. Рядом на беззвучном режиме лежали его тяжелые карманные часы из темной легионерской стали.

— Нам мало вечных проблем с высшими расами, так давайте добавим бунтаря из людей, который кидается на учителей, — проворчал он, не поднимая глаз от тусклого металла. — Зачем нам этот балласт в Арголае?

— Двое, — заметила Ледиан, переступая порог учительской. — И они родные братья. В сопроводительных листах Легиона оба числятся как люди.

Вампиресса была бледной, темноволосой, с тяжелыми глазами, менявшими цвет от алого до угольно-черного в зависимости от времени суток. Сейчас, утренней порой, они казались усталыми, темно-вишневыми. Она подошла ближе и оперлась ладонями о край стола, заглядывая в документы новичков.

— Сразу двое, — Роуд упрямо мотнул головой, и его лезвие со скрипом замерло на точильном бруске. — В Арголай не должны принимать обычных выскочек. Это школа высших рас, а не исправительный приют для людей.

— Это правило нарушили еще сорок лет назад, когда приняли тебя, — подала голос Вэйра, преподавательница истории.

Старая женщина-оборотень помнила времена, когда её собственная стая ещё водила торговые караваны по старым трактам, не опасаясь засад. В её памяти, растянувшейся на полтора века, всё ещё были свежи дни, когда вампиры вели дела с людьми открыто, а не через безликие корпорации. Сейчас её некогда серая шерсть на висках полностью побелела, а клыки поистерлись, но внимательный, глубокий взгляд престарелой волчицы до сих пор заставлял молодых хищников поджимать хвосты.

— В твоих жилах у самого половина человеческой крови, Роуд, — спокойно добавила она. — И мы все послушно делаем вид, будто этого не замечаем. Так что помалкивай насчет чистоты расы.

Тактик мгновенно побагровел, его ноздри хищно раздулись:

— Это совсем другое! От старшего хотя бы можно ждать силы в строю, его личное дело так и дышит яростью. А младший... младший — просто пустое место, тень.

— Когда дело касается тебя, Роуд, всё всегда «другое», — обронила Вэйра, даже не оторвав взгляда от растрепанной старинной книги.

Никто не рассмеялся, но густая, давящая атмосфера в учительской ощутимо сместилась. Ледиан уловила эту перемену. Придвинув к себе разложенные документы, она пальцем перевернула страницу младшего и вчиталась в графу происхождения: «По материнской линии — не установлено». Вампиресса прекрасно понимала, что в бумагах Легиона это чистая ложь. Вопрос крылся в ином — кто состряпал эту фальшивку и с какой целью.

— Кто их рекомендовал? — спросила она, нарушая тишину.

— Документ без подписи, — буркнул Роуд, снова берясь за брусок и кивая на синюю гербовую отметку в углу. — Стоит печать Северного легиона, но конкретного имени куратора нет. Прислали по дисциплинарной статье. Без рекомендаций, без ходатайства. Просто короткое «направить».

— Без имени, — повторила Ледиан. — Как удобно.

Старый оборотень Тагг хмуро провожал мальчишек взглядом из-за угла хозпостройки. От рыжего веяло злым, упрямым человеческим потом и слепой, глупой спесью — так скалятся молодые волки, которые еще не заслужили право голоса в стае, но уже пытаются укусить вожака. Школа Арголай умела осаживать таких щенков быстро и больно.

Но секунду спустя старик заметил то, что напрочь упустил самодовольный пацан. Когда Рэван на мгновение поднял глаза на брата, Тагга изнутри прошил подсознательный, животный страх. Его обоняние буквально взорвалось от странного, пугающего коктейля: от рыжего Микка несло понятной человеческой яростью, но от младшего... от него повеяло сырой, давно заброшенной землей и леденящей стужей. Старый волк кожей ощутил пугающий спазм абсолютной пустоты, которая на миг выжгла весь воздух во дворе, а затем испуганно спряталась обратно в глубину тощего тела мальчика. Древний колокол на башенке не зря забил набат ровно на три секунды — замок сипло выдохнул, среагировав на эту скрытую аномалию.

И еще Тагг заметил то, как именно рыжий стискивал воротник брата. Не родственная опека — мертвая хватка хозяина, привыкшего обращаться с живым существом как с вещью.

«Старший ни черта не знает. Думает, что таскает за собой обычного слабака».

Оборотень с силой воткнул лопату в щебень и развернулся к главному корпусу. На ходу он поднял с дорожки острый кусок гранита и намертво сжал в кулаке — камень с сухим хрустом раскрошился в серую пыль. Оборотни чувствуют приближение беды иначе, чем люди: не липким холодом под ложечкой, а расплавленным жаром в костях. И сейчас кости Тагга буквально говорили о грядущей беде. Этих двоих явно прятали среди людей, подальше от зорких глаз Ордена, а теперь привезли в закрытый интернат. Тагг готов был поклясться своими старыми шрамами: неизвестный кукловод разыграл эту карту абсолютно осознанно.

Тяжелые дубовые двери школы распахнулись, и на крыльцо вышел парень. Староста — его статус угадывался без лишних слов. Юноше было лет семнадцать, на его отглаженной форме тускло поблескивал серебряный бейдж, а на лице читалось выражение человека, привыкшего командовать.

Он спустился по ступеням к прибывшим братьям, окинув их быстрым, оценивающим взглядом: амбиционный рыжий наглец и сгорбленная, забитая тень за его спиной.

— Староста школы, Кир, — сухо, чеканя слова, представился он, даже не думая протягивать руку для знакомства. — Директор вызывает. Обоих. К себе. Шагайте за мной и не отставайте.

Стоило старосте повернуться, как пальцы Микка разжались. Он торопливо оттолкнул Рэвана в сторону, словно тот был испачкан в грязи, шумно выдохнул, поправил манжеты куртки и шагнул навстречу Киру, на ходу натягивая свою фирменную ухмылку.

Рэван безмолвно двинулся следом. На полшага позади. Как делал всегда. Его устраивала роль тени.

Кир развернулся и увлек их внутрь прохладного вестибюля. За порогом сразу стало заметно тише, а шаги старосты гулко отдавались от высоких сводов. Они миновали просторный холл и начали подниматься по винтовой лестнице в угловой башне. Шаг за шагом, по старым каменным ступеням, которые были стерты посередине тысячами ног за прошедшие века. На голых стенах башни выделялись две длинные вертикальные полосы, красная и серебристая, тянувшиеся от самого пола до невидимого вверху потолка. Рэван заметил их и на секунду задержал взгляд — внутри что-то болезненно, эхом отозвалось на эти цвета, но он поспешно отвел глаза, упрямо глядя под ноги. Микк шел впереди, шумно впечатывая подошвы ботинок в камень, словно заявляя права на эту башню. Староста остановился на третьем этаже перед дубовой створкой, украшенной медной ручкой в форме ладони. Кир постучал дважды. Дожидаясь короткого ответа, створка отворилась сама — без единого скрипа или стона, плавно, будто их здесь давно ждали.