Czytaj książkę: «Сказки для друзей»

Глава 1

Шесть сортов одинаковых пирожных

Сказка для всех

Каждое утро начиналось с того, что из кухни приносили на подносах пирожные, торты, печенье, и расставляли все это в чисто протертой витрине. Потом кондитерская открывалась – за стеклянной дверью переворачивали табличку "Geschlossen" на "Öffentlich", и начинали входить посетители.

Но я расскажу тебе не о людях, мой дорогой, я расскажу тебе о пирожных, тортах и печенье. Ну совсем немного о людях, хорошо?

Итак, слева направо, всегда в одном порядке, в витрине рано утром выставлялись на белых фарфоровых блюдах – буше, корзиночки с кремом и ягодами, круассаны с ванильным кремом, круассаны с шоколадным кремом, эклеры, штрудели с яблоками, порезанные кусками, торт с школадом и вишней, и бисквитный торт. Отдельно в стеклянных креманках стояли стайкой десерты с желе и ягодами, высокие шапки взбитых сливок водружали на них перед самой подачей на стол.

Как только посетитель подходил к витрине, пирожные замирали. Между всеми пирожными сразу же начиналось соревнование – кого выберут и купят раньше. Но это было тихое, почти не заметное глазу соревнование, никак впрочем не влиявшее на результат. Если тебя уже сделали рано утром, и ты стоишь в витрине, что ты можешь изменить, мой дорогой? Все остальное – во власти Судьбы, не так ли?

Многие посетители пили кофе или чай прямо тут, за столиками с клетчатыми скатертями, кто-то уносил покупку в коробке с собой. Некоторые отличались постоянством и заказывали, например – капучино и буше, всегда, а другие наоборот – долго стояли перед витриной и выбирали. Одна немолодая фрау приходила каждое утро позавтракать кофе с круассаном. Вообще в кондитерской не делали круассаны без начинки, но для неё специально оставляли один, ничем не заполненный. Толстый человек каждый месяц в один и тот же день являлся за заказанным тортом. Его выносили из кухни, ставили на прилавок, человек низко наклонялся, придерживая полы пиджака, долго рассматривал и наконец делал жест рукой. Тогда фройляйн закрывала торт крышкой и перевязывала лентой. Никому из пирожных не было видно, какой именно это был торт, но шварцвальдский торт, стоящий в витрине с краю, важно рассказывал всем, что он лично видел, и знает, потому что их делали рядом, и он сам почти такой же, просто его приберегают для другого, более важного покупателя, и вообще он стоит тут, чтобы все могли им налюбоваться. Его гордость обычно заканчивалась, когда его начинали резать и продавать кусками. Трудно оставаться гордым, если из тебя вырезают куски, и твоя начинка совершенно неприлично становится видна всем, и ты все уменьшаешься и уменьшаешься.

Иногда в кондитерской появлялась очень странная пара – полная высокая женщина, бывшая красавица, и вертлявый молодой человек. Бывшая красавица курила, пила кофе без сахара, и задумчиво смотрела, как её молодой спутник съедает пять заказанных пирожных, и сыплет в чай половину сахарницы. Потом она расплачивалась, усмехаясь, и они уходили.

Пирожные и торты очень не любили людей, которые их не выбирали. А такие тоже были, они приходили в кондитерскую просто выпить кофе. Вот скажи мне, мой дорогой, зачем приходить в кондитерскую, если ты не ешь сладкое? Сладости были этим возмущены, один из бисквитных тортов однажды даже выдвинул предложение не пускать этих ненормальных в их кондитерскую, и пусть они пьют кофе в каком-то другом месте, специальном, для таких как они! Но он не успел ни точно сформулировать свою идею, ни создать какую-нибудь партию по защите мира от людей с другим отношением к сладкому, потому что в этот момент пришла компания студентов, и весь бисквитный торт был съеден и запит чаем.

Ещё, никто в кондитерской не любил маленьких шумных детей. Пирожные не любили их потому, что они хватали ладошками витрину и она становилась грязной. Пирожные считали, что через захватанное стекло их будет хуже видно. Фройляйн не любила детей за те же пятна на стекле, и за то, что на скатерть непременно уронят испачканную ложку, а чай прольют. Те, кто уносил пирожные или торт с собой, боялись, что их толкнут, и в коробке все помнется.

Только немолодая фрау с круассаном без начинки относилась к детям снисходительно.

По отношению к людям пирожные и торты испытывали одинаковые чувства, они жаждали быть выбранными и презирали тех, кто проходил мимо. Фройляйн все любили, ведь это именно она вынимала их из витрины. Кондитера на кухне пирожные уже не помнили, зачем помнить того, от кого уже ничего не зависит?

Но между собою у них были сложные, очень сложные и запутанные отношения, мой дорогой.

Буше презирали корзиночки с кремом, они укоряли их за отсутствие элегантности и вызывающую сексуальность - вся начинка наружу, лоснящиеся ягоды, даже клубника разрезана пополам, и ее бледная, с трещиной серединка обнажена.

Корзиночки же наоборот – считали, что буше слишком академичны и однообразны со своими черными шоколадными верхушками. Ну как покупатель поймет, что у них внутри?! По мнению корзиночек, буше конечно проигрывали им конкуренцию. И каждый раз, когда кто-то покупал буше (чаще всего на вынос, ты же понимаешь, что буше и эклеры проще всего донести домой в коробке целыми и не помятыми) над блюдом с корзиночками проносился возмущенный возглас.

Эклеры не нравились своей формой и корзиночкам, и буше. Они были очень, очень просты. Буше, кроме того, считали, что эклеры неприличны, но по-иному, чем корзиночки – они совсем голые, бледные и ничем не украшенные. И форма у них некрасивая – вытянутая. Ходили слухи, что внутри у них крем из яичного белка. Некоторые, правда, утверждали (это был важный шварцвальдский торт, если уж говорить точно, мой дорогой), что лично видели, как в эклеры засовывали протертый творог. Вот протертый творог – это было уже просто вопиющее отступление от кондитерского канона! То ли дело буше! В них лежал клубничный мармелад, и заварной крем склеивал их половинки. То есть – не смотря на строгую внешность, они обладали необыкновенным сочетанием вкусов. А благодаря этой самой своей внешней строгости, могли еще и удивить неожиданным богатством содержания. Именно это и было их главным аргументом в споре. Круасаны никто не решался особо задирать. Во-первых, их было два вида, во-вторых, они казались совсем французскими, наверное из-за своей формы, а в-третьих, их чаще всего покупали на вынос. И еще очень помогала отдельному положению круасанов эта легенда о немолодой фрау, которая каждый день завтракает одним из них, специально оставленным без начинки. Если какая-нибудь корзинка с кремом пыталась проехаться с критикой по простоватой внешности круассана, или эклер хотел найти в них солидарность из-за вытянутой формы, то круассаны сразу ставили всех на место, заявляя: "Нас можно даже не начинять! У нас есть истинные ценители, которые покупают нас исключительно из-за качества теста! А у вас оно всего лишь способ удержать вместе внутренности!". И опровергнуть это было совершенно невозможно.

Вот с кем никто никогда не ругался, так это со штруделем. Потому что порции штруделя были милы, румяны внешне, очень добры, и каждому было понятно, что их выбирают исключительно вследствие традиции, не более. Да и они не во что не вмешивались.

На отдельном счету были два торта – с шоколадом и вишнями, щварцвальд, и бисквитный, со взбитыми сливками. С утра, когда их приносили, они очень важничали, потому что были больше всех. Им казалось, что это делает их отличными от других, ценнее. Конечно, с точки зрения фройляйн, продать торт сразу целиком действительно было бы удачей. Но так почти никогда не случалось. Приблизительно к полудню половина каждого торта уже была продана по кускам, и они стояли, похожие на развалины Колизея, двух Колизеев – белого и черного. И чем больше от них отрезали, тем меньше они важничали.

Ну и печенье, мой дорогой. Его всегда покупали на вес домой. Оно и стояло отдельно, насыпанное в корзинки, три сорта – миндальное, шоколадное и овсяное. Печенье тихо перешептывалось между собою, и каждое печенье отдельно вообще не осознавало себя личностью, печенье было очень коллективное.

И все, совершено все, и пирожные, и два торта, и три сорта печенья, откровенно презирали десерты в креманках! Потому что у них не было личной формы, и они сохранялись только благодаря стеклянным стенкам. И вообще они были всем чужды, в них не было муки и яиц, только сливки, желатин, ягоды и сахар.

День заканчивался, и на блюде оставалось несколько не проданных пирожных, и пара кусков торта. Фройляйн закрывала дверь, переворачивала табличку стороной, на которой было написано "Geschlossen", и начинала мыть прилавок, перестилать скатерти, уносить на кухню посуду. В самом конце она доставала блюда с непроданными пирожными. Сама она пирожные никогда не ела. Фройляйн любила кофе и черный шоколад. Она была очень стройна и нежна, и пахла ванилью и вишнями, это очень нравилось молодому человеку, который ждал её каждый вечер после закрытия кондитерской, чтобы проводить домой или пригласить в кино. Вот он, молодой человек, влюбленный во фройляйн и её ванильно-вишневый аромат, как раз предпочитал кофе с шварцвальдским тортом, и если тот оставался не до конца проданным, фройляйн приносила своему кавалеру ломтик в коробке с лентой.

Наконец блюда с оставшимися пирожными уносили за дверь кухни, и никто никогда больше не видел их. Утром всё начиналось снова – вносили блюда со свежими пирожными и тортами, досыпали печенье в корзину, переворачивали табличку на двери, входила позавтракать круассаном немолодая фрау...

Ты видел когда-нибудь состарившееся пирожное? Пожилое пирожное, прожившее целую жизнь? Обучающее уму-разуму молодые только что испеченные пирожные? Я – нет. И поэтому два вопроса мучают меня, мой дорогой.

Первый – почему они, каждый раз свежие, только что явившиеся в витрину, начинают говорить об одном и том же? Почему их споры друг с другом, и претензии друг к другу, и презрение – всегда одинаковы? Буше чопорны и осуждают кондитерскую откровенность корзиночек, корзиночки фыркают про ханжество буше, и оба сорта старательно третируют простоватые эклеры? Почему круассаны гордятся одной и той же историей про немолодую фрау? Почему все считают штрудель традиционным малоинтересным десертом? Почему торты так зависимы от размера? Почему? Неужели всё дело в том, что они все сделаны почти из одного и того же – муки, яиц, сахара, масла, с небольшим добавлением ягод и ванили?

И второй - прчему немолодая фрау ге любит еруассаны с начинкой?

Глава 2

Упасть и не разбиться

Сказка для Кристины

Радости было слишком много, душистой, тяжелой, огромной, такой огромной, что равновесие нарушилось, и она не удержалась и упала вниз...

Собственно, мой дорогой, само её существование было счастливой случайностью. Все произошло потому, что стеклодув был молод и влюблен. То есть – он уже был отличным мастером, ведь стеклодувом был и его отец, и его дед, и прадед. И он сам приходил в мастерскую с детства, болтался среди всех и тянул из остатков стекла смешные фигурки зверюшек. А сейчас и он уже был мастером и ему доверяли настоящую большую работу. Но он был молод и влюблен, и сегодня в полдень к нему в мастерскую пришла девушка. Стеклодув был красив, он знал это, и стоял, расправив плечи, играл мышцами (совершенно не нужно, но так хотелось!), вертел трубку, дул, расправляя текучий бесформенный ком горячего стекла. Получалась ваза, он заворачивал узкое горло винтом, гнул застывающее стекло, раскачивал в воздухе, стараясь выглядеть значительным и серьезным, и вот короткий удар по трубке и готовая ваза остается лежать на боку на железном столе. Девушка смеялась и хлопала в ладоши. А потом попросила - "А можно попробовать?" И он, конечно же, разрешил, сунул трубку в печь, чтобы расплавить остывший остаток, и попросил девушку убрать волосы, потому что вокруг огонь. И сам начал собирать их с её плеч. Она подняла руки, широкие рукава платья скользнули вниз, стала заплетать косу. Он зачем-то пытался помочь, их руки сталкивались, и его пальцы запутались в её волосах, и она снова смеялась. А потом он встал за её спиной, пристраивал ладони: "Возьми вот тут, а этой вот сюда, и надо вот так поворачивать, слышишь? Надо сюда дуть и вот так поворачивать!". "У меня не хватит дыхания" – она повернулась к нему, её глаза и губы были так близко. "Когда не сможешь, просто закрой глаза и отпусти, я закончу за тебя, хорошо?" – и он крепче прижал её узкой спиной к своей груди, к гулко стучащему сердцу, прислоняясь щекой к щеке. Она кивнула, вдохнула, он потянул трубку из огня, раскручивая в воздухе яркий огненный шар. Девушка потянулась губами и попыталась подуть, трубка издала хрюкающий звук, и девушка пошатнулась, выпуская трубку из рук и сгибаясь от смеха пополам. Но молодой стеклодув прижал смешливую девушку к себе крепче и сказал: "Попробуй ещё раз, остывает!".

Она старательно выдохнула, раскаленный шар вздулся изнутри, юноша вертел трубку, она пыталась делать то же, но её руки не успевали за ним, их пальцы сталкивались, "Ещё раз!" - произнес он, но она опустила ресницы, и он отодвинул её лицо, толкнувшись щекой, и перехватил губами, выдохнул, отнял её руки от трубки, остался один, сосредоточенный, даже суровый. Трубка упирается в край стола и горячая пустотелая капля провисает вниз, вытягивается, изгибается, он откусывает железными щипцами и снова приставляет обратной стороной к горячему стеклу, сует в огонь, опять раскаляя, раскрывает горло вазы, и всё вертит застывающий сосуд, обминает и выравнивает, вытягивает и разгибает железом прозрачные лепестки.

Маленькая Вазочка для цветов, прозрачная, с пятью развернутыми от горлышка лепестками, сама похожая на цветок. Девушка унесла её с собой, и поставила на верхнюю полку буфета, за стекло.

Впрочем, грех было жаловаться - пыль вытирали регулярно, часто водружали на стол в гостиной, когда надо было поставить в воду маленький букет цветов, например, незабудки или фиалки. Вазочка очень любила цветы, и ощущать внутри воду ей нравилось, поэтому она старалась изо всех сил, и сохраняла цветы свежими как можно дольше. А девушка носила за собой весь день маленькую Вазочку с фиалками – за чаем она ставила на стол, вечером, когда вышивала или читала, Вазочка стояла на круглом столике в гостиной, в потом она уносила её в спальню и ставила на туалетный столик. Цветы приносил юноша-стеклодув, или девушка возвращалась домой со свидания с букетом. Вазочке нравилась девушка, её пушистые темно-медные волосы, нравилось слышать её смех, и чувствовать тонкие пальцы на стеклянном боку. И юноша ей нравился, она же помнила, что именно ему обязана пятью загнутыми лепестками на горлышке.

Однажды он принес большой букет завернутый в бумагу, это были белые розы, и конечно их поставили в Большую Фарфоровую Вазу. Розы пахли, девушка улыбалась, юноша-стеклодув тоже все время улыбался, и Вазочка точно видела сверху из буфета, что они целовались. Ночью розы светились в темноте, совершенно точно, мой дорогой, они светились!

А следующим вечером девушка сидела около круглого столика и почему-то отрывала от роз лепестки. Вазочку это очень испугало, ведь она любили цветы. И ещё у девушки по щекам маленькими каплями текла вода. Вазочка знала, что люди как цветы, тоже пьют воду, только не снаружи, а внутрь, из высоких прозрачные стаканов, ровных, без горлышка, с гравировкой на поверхности. Но сейчас она подумала, что люди, наверное, ещё и как вазы, потому что они вливают внутрь себя воду, а потом вот так выливают – каплями по лицу.

И за окном стало как-то всегда пасмурно, вода текла по стеклам, каплями, как слезы. Букеты перестали появляться в доме, и Вазочка скучала, все скучали, тяжелая, тёмная, как несвежая вода из-под цветов, тоска разлилась в гостиной. Однажды за окном начало падать белое, как оборванные лепестки, и потом надолго установилось ровное холодное свечение, как от роз ночью. На оконных стеклах появились узоры, тонкие, словно гравированные резцом, как на стаканах с нижней полки буфета, утром, когда солнце вставало, они загорались золотым, а к вечеру темнели, и снова наливались ярким серебром на черном фоне, когда в гостиной зажигали лампу. Но утро было теперь такое короткое, а вечера такие длинные. Девушка тоже побледнела, как будто из-за этого холодного зимнего света, волосы её потускнели, и она стала гладко их причесывать, и никогда не улыбалась.

Ах, если бы сейчас загореться, раскалиться, засветиться, как вынутая из печи, думала Вазочка. Или засиять, как от солнца летом, в полдень, когда луч проходит сквозь воду и падает мерцающим пятном на скатерть. Ей казалось, что это тяжёлое темное время длится вечно. Она даже и не сразу заметила, что день удлиняется, что морозные узоры исчезли со стекла, и снова побежали капельками дожди. Она так устала от тоски и безделья, мой дорогой, что словно бы умерла.

Но была уже весна, и за вымытым окном трепетали нежно-зеленые ветви, когда вдруг хлопнула вдалеке дверь, и возглас, и смех, и девушка влетела в комнату, с охапкой белых пушистых цветов, и волосы ее снова вились и летели, и улыбка сияла, и горели глаза, и она кружилась, прижимая к себе огромный букет пионов, а молодой стеклодув, стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и тоже улыбался, правда немного смущенно. Пионы, конечно же, были со скрипом всунуты в Большую Фарфоровую Вазу. Только один цветок сломался, от радостных объятий. И тогда Вазочку достали с полки. Её снова достали с полки! И поставили в неё цветок! Огромный, пушистый, душистый, совершенно необыкновенный цветок! А саму Вазочку девушка сунула, напевая, на подоконник, и убежала, кажется, готовить чай.

Это было счастье, мой дорогой, самое настоящее счастье. Не смейся, ты себе представить не можешь, как она была рада. Радости было слишком много, душистой, тяжелой, огромной, такой огромной, что равновесие нарушилось и она не удержалась и упала вниз...

То есть – она почти упала. Опрокинулась навзничь, к самому краю подоконника, внизу были страшные каменные плитки – темно-вишневые неправильные восьмиугольники и маленькие синие квадраты между ними. И Вазочка подумала с ужасом – если я не удержусь на краю и на эти страшные плитки упадет мой чудесный, душистый, такой нежный, хрупкий... Она уже видела, как он встряхивает лепестками и рассыпается на части. Вниз тянулась тонкая струйка воды, разбиваясь у самого пола на капли и растекаясь лужицей. "Удержись, не выскальзывай, не уходи от меня, мой прекрасный цветок", - просила Вазочка, прижавшись изгибом горлышка к краю, уперевшись выгнутым лепестком, изо всех сил сохраняя призрачное равновесие.

Крепкие пальцы ухватили её и снова поставили вертикально. "Смотри, наша вазочка – она упала и не разбилась!" – воскликнула девушка и переставила Вазочку на стол.

Светило солнце, вода была прозрачна, смеялась девушка, над чайной чашкой плыл пар, летела по ветру легкая занавеска на окне, возможно где-то осторожно ходила кошка. Рядом стоял большой букет в Большой Фарфоровой Вазе, но Вазочка считала, что в ней ее единственный пион был всё же красивее, потому что он был – Единственный.

Глава 3

Третья чашка, которая стала Первой, но хотела бы стать Единственной.

Сказка для Александра

Она не очень помнила себя первое время своего существования. Не то что бы совсем не помнила, но очень смутно. Она стала ощущать себя в пространстве, точнее даже – первые к себе прикосновения она почувствовала, когда её отлили в форме, а потом на гончарном круге поправляли струной. Потом она помнит жар и тьму, и странные звуки внутри и вне себя, словно слабое похрустывание, и пощёлкивание, и позвякивание. И дальше довольно долго что-то смутное, монотонное, в ряду других таких же, как она. А потом её взяла в руки женщина. Чашка к тому времени уже была высушена воздухом и закалена огнем, и утоплена в ужасающе непрозрачной глазури, и снова спасена из неё, и опять обожжена огнем, и теперь она была тонкая, полупрозрачная, звенящая. И вот женщина взяла её в руки, повернула бочком, и нарисовала кистью хризантему, чёрную с серым, и узкий серебряный ободок по краю. Вот с этого момента чашка вполне стала себя ощущать.

Наверное для человека все это предшествующее называлось бы сном, полуобмороком, не-жизнью. Но сейчас она чувствовала ловкие пальцы – на ручке, на дне, и на ободке, прикосновения легкой кисти, и как лучи солнца перемещаются при повороте и пронизывают её то в одном, то в другом месте. Ей даже казалось, что возникающий цветок она тоже чувствовала на поверхности себя. Потом её ещё много раз брали руками, переставляли с места на место и, наконец, завернули в шершавую бумагу и засунули в коробку, где она пребывала доволь долго, иногда чувствуя через слои обертки, как её край упирается во что-то такое же твердое и хрупкое, как она. Потом её развернули и выставили в стеклянную витрину, а рядом стояли ещё пять чашек, точно таких же, слегка отличающихся расположением лепестков на нарисованном цветке, сахарница, молочник и пузатый чайник. И потекли долгие дни и ночи, солнце всходило и исчезало, днём в пространстве раздавалась трель колокольчика, это в лавку, где они стояли в витрине, входил покупатель, на него отзывалось более высоким звуком витринное стекло, и ещё более высоким – её соседки. И однажды чашку снова взяли в руки и бесцеремонно вертели, стукнули чем-то по ободку и донышку, вызвав звон, поставили на стол, потом снова завернули в шуршащую бумагу, на этот раз в тонкую и полупрозрачную, и сложили плотно с другими предметами в коробку, и снова повезли.

И вот её достали из кучи стружки и вывернули из бумаги – солнце ударило на просвет в ее полупрозрачный бок с хризантемами. Пальцы её окончательного хозяина были тверды и холодны, чашка испытывала от этого прикосновения одновременно опасность и надежду, она вдруг почувствовала себя полностью –круглой и широкой, очень хрупкой, совсем прозрачной и гладкой, и хризантема цвела на ней, и кажется даже пахла – свежо и горько. У вещей всегда так, мой дорогой – они пусты сами по себе и наполняются душой только когда их берут в руки по-настоящему. Её хозяином теперь был Смерть.

Ты не удивлен, мой дорогой, тем, что Смерть пьёт чай из обычных фарфоровых чашек, пусть и очень красивых? Не думал же ты, что он использует для этого какие-нибудь странные вещи, вроде черепов мелких животных, или что-то вообще невозможное, вроде вихрей тьмы? Нет, самые обычные фарфоровые чашки, правда – очень дорогие. И кухня у него обычная, с плитой и шкафом для посуды. И за дубовой резной дверцей в темноте теперь стояли шесть чашек, сахарница, которой впрочем Смерть почти не пользовался, но неизменно ставил на стол, для порядка, молочник, который он доставал только когда к нему в гости приходила Волшебница, и заварочный чайник. Чаще всего он пил чай в одиночестве, но иногда к нему приходили гости, точнее -– всегда один какой-нибудь гость. Чашки стояли в ряд, и Смерть доставал либо первую, либо первую и вторую. Та чашка, о которой я рассказываю, стояла третьей, и ею никогда не пользовались. Её соседки, когда их возвращали на место, рассказывали в темноте шкафа о хозяине, о чае, о госте. Точнее даже – о чае, и о руках и губах тех, кто к ним прикасался. Чашки ничего больше и не замечают, да им и не важно. Только чай, руки и губы, и все. На другом краю полки стояли стеклянные высокие стаканы и бокалы для вина. Бокалы были очень дорогие и очень важные, они никогда ни с кем, кроме друг друга, не разговаривали, а между собой говорили позвякивающими голосами, но произносили при этом только половины слов, поэтому их было трудно понять. Стаканы собой тоже очень гордились, но были разговорчивы, хотя и высокомерны. Иногда они вступали в перепалку с двумя первыми чашками, по поводу чая и воды, и ругались всегда долго, пока не надоедало. Третья чашка (теперь они так называли себя, по порядку в котором стояли) очень хотела снова выйти на свет и попасть в руки хозяина. Но у неё почти не было шансов.

И вот однажды Смерть взял две чашки, а вернул одну. Третья чашка не знала точно, что произошло там, на кухне, за пределами шкафа, но она стояла ближе всех к дверце и слышала этот страшный звук, звон разбивающегося фарфора, от которого все внутри содрогнулось и шевельнулись лепестки на хризантеме. А потом Вторую поставили в шкаф, вместе с сахарницей и чайником. Сахарница сонно молчала, чайник заявил, что он-то избавлен от такого конца, потому что он самый важный предмет из них всех (где он будет, мой дорогой, когда всех перебьют и он останется один, не в пару остальной посуде? возможно из него станут поливать цветы, если у вообще у Смерти есть живые цветы), Вторая ничего не могла сказать, она только мелко дрожала, стаканы бодро звякали, что это обычный конец для посуды и не надо так расстраиваться, а бокалы для вина прозвенели несколько слогов - "у", "жесто" и "су", но вполне подходящим к обстоятельствам тоном – скорбным.

А через пару дней Третью, которая теперь стала Второй, достали вместе с Первой, которая раньше была Второй, и поставили на стол. Было темно, ну, по сравнению с днём было темно. Под дном она чувствовала гладкую поверхность блюдца, тяжёлая серебряная ложка лежала на нём, задевая холодной витой ножкой гладкий чашкин бок. Горела лампа и внутри чашки ходила размытая тень. А потом в неё ударила горячая струя свежезаваренного чая. Ей показалось, что она плавится, накаляется, становится светящейся и прозрачной. Горячая жидкость обожгла внутри, качнулась по стенкам, и отступила на дно, и начала медленно наполнять Вторую. А потом жёсткие холодные пальцы Смерти взяли чашку за ручку и поднесли к его рту. Мир, оказывается, мой дорогой, был полон ощущений – чай горяч, но когда чашку наклоняют и отпивают его, нагретая им поверхность очень приятно снова охлаждается воздухом, попавшая случайно чаинка болтается внутри, колко тыкаясь в стенки, а когда донышко ставят на блюдце, вся чашка вздрагивает. Когда чай был допит и налит снова, она уже не сильно испугалась этого горячего ощущения, она почувствовала его неспешно, во всей полноте, и осталась вполне довольна. Но совсем вечером, после очень страшного обряда мытья посуды, когда каждую секунду ей казалось, что её сломают, их снова поставили в шкаф на полку, и Вторая поняла удивительную вещь – на самом деле Первой и Второй нет. Их нет, мой дорогой, есть две первых! Потому что Смерть поставил Вторую в шкаф последней, после всех, с краю, ближе всего к дверце, а значит завтра он будет пить чай из неё.

Так теперь и было – она оставалась Первой чашкой до нового чаепития с гостем, пока Смерть не поставил её дальше от дверцы, и она снова стала Второй. А ещё она узнала почему раньше не могла понять этого – все обращались к ней в зависимости от места, на которое её поставил хозяин, ближе к краю – Первая, дальше – Вторая, так поступали и другая чашка, и чайник, и сахарница, и стаканы, ну а винные бокалы ни к кому никак не обращались, как я уже говорила. Чтобы не путаться, я стану называть её просто Чашка, с большой буквы "ч", а другую я буду называть – Другая чашка.

Смерть их или не различал, или не считал нужным в этом разбираться. Гости, конечно же, пили из той чашки, какую хозяин им протягивал. Хотя...

Гости у Смерти были разные. Вообще тех, кто пьёт из тебя чай, очень просто отличить друг от друга. И некоторые пьющие, на самом деле, не очень приятны чашкам. Смерть был точным в движениях, он никогда не клал в чай сахар, и пил чай долго, рассматривая жидкость, поворачивая чашку, покачивая чаинки, оказавшиеся внутри. Иногда она попадала в толстые мягкие пальцы человека, который долго размешивал сахар, неприятно задевая ложкой стенки и громко звеня, потом он быстро жадно пил чай и наливал ещё, и стукал ею о блюдце. Чашка очень от него уставала. Однажды из неё пил неуверенный человек с маленькой влажной рукой, он не стал класть сахар, пил мелкими смущенными глотками, кажется без всякого удовольствия, судорожно держал её за ручку, и, ставя чашку на блюдце, осторожно елозил по нему, находя выемку для донышка. Чашке нравилось, когда из неё пила женщина. Чаепития с этой женщиной всегда отличались от обычных. Во-первых, она выбирала чашку из двух стоящих на столе. То есть – из двух она всегда выбирала Чашку, она отличала её от Другой чашки, понимаешь? И она не наливала чай сразу, сначала женщина всегда рассматривала чашку, поглаживала хризантему, проводила кончиком пальца по краю, смотрела на просвет рисунок, поднося к лампе. И наливала чай сама, медленно, это было очень приятно, ещё и потому , что она добавляла молоко. И пила медленно, и держала не за ручку, а всеми пальцами. Иногда она вообще не пила, а просто сидела, уперев локти в стол, и держала ее на весу, но это было совсем на страшно, и смотрела поверх чашки на Смерть, и вдыхала запах чая. Чашке очень нравилось, как женщина касалась её пальцами и губами. Она как-то особенно касалась ее губами, словно целуя.

Чашка не знала, с кем поговорить об этом. Она попробовала рассказать это стакану, когда её поставили близко к нему, но он бодро прозвенел, что чайная посуда вообще ничего не понимает в этом вопросе, только стаканы могут оценить губы людей по достоинству. Губы различаются по тому, насколько они пачкают стакан, а рты вообще – по скорости выпивания жидкости, а люди – по степени жажды. Чем выше жажда, тем приятнее. Чашка, мой дорогой, так и не поняла, что такое жажда, и не стала продолжать разговор.

Чашке нравилась её жизнь, она правда заметила, что Другая чашка очень стремится всегда быть Первой. Её это не обижало, потому что она помнила тот страшный звук смерти фарфора, и здраво рассудила, что чем реже из неё пьют, тем меньше риск разбиться.

В общем, жизнь Чашки так и проходила, то в чаепитиях на столе, то в темноте кухонного шкафа, размеренная жизнь красивой чайной посуды.

Но однажды вечером Смерть налил чай и подал Чашку своему гостю не за столом. Он сидел в кресле. И поставил блюдце на широкий подлокотник, а саму Чашку взял одной рукой за ручку, а другой ладонью обхватил ее за дно. От его руки веяло силой, она была тёплая и сухая, из этих объятий не хотелось исчезать. Ей казалось, что она ощущает этого человека всей своей поверхностью, и дном, и боками, и серебряным ободком, и чёрно-серой хризантемой. Чашка дрожала, и хотела бы даже изменить форму, чтобы плотнее прилегать к этой сильной руке. Он держал её, чуть покачивая, а потом поднёс к губам и глотнул. Словно он глотнул её душу вместе с чаем, выпил её душу. Она так хотела, чтобы чай никогда не заканчивался внутри неё, чтобы это длилось вечно, чтобы он держал её, и прикасался сильными горячими губами, и пил чай, вечно, вечно. Но все заканчивается. И руки отняли от чашки, Смерть унес её на кухню. Чашку вымыли и поставили в темноту шкафа. Она боялась холодной воды, но напрасно – эти прикосновения, это чувство, эти руки и губы не смылись с неё. Она стояла в темноте и чувствовала себя так, словно её до сих пор держат эти руки и целуют эти губы. И она готова была встать к самой стене, и никогда больше не быть извлечённой из шкафа, если только этот человек, именно этот, не придет снова пить чай! Только он! Чашка не представляла, как она сможет чувствовать на себе чужие руки, не его.

Она поняла, что такое Жажда.

Глава 4

Туфли для…

Сказка для Анны

Это был скромный шкаф. То есть – зеркало было у него внутри. А так он был обычный вместительный шкаф. Сбоку – отделение с полками для всяких вещей, и большое отделение для всяких платьев. Вот в нём и была полка для обуви, в самом низу. Под полкой стояла просто обувь, обычная, на каждый день. А на самой полке стояла обувь подороже. Обитатели разных уровней, конечно же, друг с другом не общались. Откровенно говоря, верхняя полка нижних – пре-зи-ра-ла. Ну, а как иначе лаковые ботинки «оксфорд» или замшевые чёрные лодочки могли относится к резиновым сапожкам в цветочек и кроссовкам?

Хозяйка обуви одевалась перед шкафом, глядясь в зеркало на внутренней стороне дверцы, и обувь уже догадывалась, кого именно она достанет из шкафа. К какому-нибудь из костюмов она наденет ботинки, к платью с открытой спиной – замшевые лодочки, и тогда снимет с вешалки норковый палантин, или чёрную испанскую шаль, если она надевает джинсы и свитер – скорее всего достанет кроссовки или шнурованные высокие ботинки снизу. Иногда на несколько дней резиновые сапоги перекочевывают в прихожую, и возвращаются блестящие, влажные и пахнущие водой. Когда в шкафу появлялась новая одежда, какая-нибудь юбка или блузка, хозяйка долго перемеривала с нею всё остальное, привставая на цыпочки и вертясь, и надевая разную обувь, вынимая её всю, оставляя на полу на какое-то время разбросанной. Вот уж тут, конечно, они все могли рассмотреть друг друга подробно. Обувь снизу продолжала стоять в шкафу, и дорогая обувь с полки полагала, что в такие моменты, конечно же, все эти сапоги, кроссовки, кеды и жуткие угги им завидуют.

Когда шкаф закрывали, в прохладной темноте туфли начинали от нечего делать болтать между собой. Опыт у них, конечно же, был разный. Например, чёрные лодочки много знали о чулках, и вообще о ногах. Их чаще всего надевали на праздники или в театр. А вот все четыре пары ботинок отлично ориентировались в том, как именно движения ступней демонстрируют настроение человека, радость, страх, или нетерпение – их чаще всего носили на работу. Всякие летние босоножки и балетки знали о солнце и море, пляжные шлёпанцы (две пары) часто обсуждали между собой преимущества гальки перед песком. Да-да, мой дорогой, это тебе нравится песок, а обувь, даже пляжная, его не любит, он везде забивается. Особняком стояли три пары сапог, они очень важничали, особенно зимние, с мехом внутри, и только иногда комментировали чьё-нибудь высказывание поскрипыванием кожи и пыхтением, кстати, в лето и море они не верили в принципе, и даже полагали про себя, что вся эта дырявая насквозь обувь просто сильно изношена, и её забыли выбросить. Они, конечно, еще смогли бы снизойти до разговора с ботиночками на каблуке, теми, бордовыми, с бантом сбоку, всё же они хоть как-то походили на настоящую солидную обувь, но ботиночки сами стремились присоединиться в разговорах к лодочкам, ощущая в них некоторое кокетливое родство, а напрашиваться на разговор сапоги не собирались. Впрочем, если честно, мой дорогой, они были такие гордые, что все эти три пары, представь себе, ни разу не заговорили даже между собой!

Еще у хозяйки были тапочки, без задника, на танкетке, отделанные розочками, но они никогда не стояли в шкафу. Обувь видела тапочки только когда шкаф открывался, ну или тапочки валялись рядом, когда хозяйка меряла новые платья с туфлями. Но тапочки никогда не попадали внутрь шкафа, и поговорить с ними не удавалось. В шкафу даже была легенда, что там, далеко в квартире, куда уходит хозяйка, есть отдельный шкаф, в котором живут эти тапочки. Не знаю, ничего не могу про это сказать.

В общем, у обуви была вполне стабильная жизнь. До определенного момента, когда это всё и произошло, о чем я тебе сейчас собираюсь рассказать.

Однажды хозяйка принесла два платья и обувную коробку, которую поставила на кресло. Она распахнула шкаф, потом села в кресло, поставила коробку себе на колени и вынула оттуда туфли. Новые совсем чужие туфли. И надела их. А потом померяла сначала длинное шоколадное платье, которое сняла и повесила в шкаф очень быстро, а затем – золотистое, в розах, с широкой струящейся юбкой чуть ниже колен, вот в нём она вертелась долго. Лодочки ждали, что сейчас-то и их примерят с этими платьями, но этого не произошло. Тогда они стали ждать, когда новые туфли снимут и поставят рядом с ними, и тогда они смогут спросить, откуда их принесли, для чего они, сколько стоят, и заодно объяснить всю иерархию обуви в шкафу, но тут и произошло это самое, странное. Хозяйка сняла туфли и убрала каждый в чёрный бархатный мешочек, плотно затянула шнурок на горловине, и акуратно положила их на полку.

И теперь несколько раз в неделю, она забирала эти чёрные мешочки с туфлями, надевала платье, золотистое, или синее, или светло-серое, какую-нибудь обувь, например – серые лаковые ботинки-окфорды, и уходила. А возвращаясь, вешала платье в шкаф, и клала на полку спрятанные в бархатные мешочки, никому не видимые туфли, лишая всех остальных малейшей возможности с ними поговорить и их рассмотреть! Это было возмутительно, и это было интригующе, в общем – это было совершенно невыносимо! К тому же другая обувь ничего толком не могла рассказать, кроме того, что они ехали в такси, потом недолго шли, а потом их сняли и оставили под стулом, и надели эти туфли, а черные мешочки из-под туфель нахально запихали к ним внутрь. И всё. Ну а потом в обратном порядке то же самое, и вот они стоят в шкафу и ничего толком не могут рассказать! Ботиночки с бантом, желая наконец-то получить расположение лодочек, напряглись и вспомнили, что вроде бы эти таинственные туфли были с закрытым носком, светло-золотистого цвета, с высоким каблуком, обтянутым чёрным лаком (« чёрным лаком? Фу, какая гадость!» сказали при этом замшевые лодочки), и двумя лаковыми же ремешками через щиколотку, застегивающимися на маленькие золотые пряжки. Но им это, впрочем, не помогло, поскольку лодочки усмотрели в памятливости ботиночек на каблуке не услугу, а скрытое восхищение новыми туфлями. Так бы оно всё и длилось, и даже не стоило бы начинать этот рассказ, мой дорогой, но однажды снова кое-что произошло.

То есть, сначала это был обычный вечер, хозяйка опять уехала со своими таинственными туфлями, надев серые сапоги, а все остальные скучали в шкафу, обсуждая, по какой поверхности лучше ходить. Для обуви это вообще важно, вот лодочки, например, не любили ходить по тротуарной плитке и булыжнику, серые лаковые ботинки изо всех сил доказывали, что им тяжело ходить даже по асфальту, потому что он шершавый и портит подметку. Внизу кроссовки тихо язвили, что вся эта обувь сверху ужасная неженка, потому что лично им все равно где идти, они выдержат все, резиновые сапоги им поддакивали, но обувь сверху их реплики старательно игнорировала. Что могли понимать эти плебеи! Дорогая обувь и должна быть разборчивой к поверхностям!

И вот шкаф распахнулся, и таинственные упакованные в бархат туфли были возвращены на полку, но – о, чудо! – один мешочек развязался и золотистый носок правой туфли выглянул наружу. Это, несомненно, было везением. Вот сейчас-то с ними и возможно будет поговорить!

Ввязаться в разговор, конечно, поспешили черные бархатные лодочки, вообще их авторитет с появлением новых туфель упал, и им было просто необходимо что-то сделать, чтобы его восстановить!

– Итак, – важно сказали лодочки, – и где же вы все время бываете? – но ответа не последовало.

– Это, вообще-то, не вежливо, - вступили в разговор ботиночки на каблуке и с бантом, чтобы поддержать лодочки в этой неприятной паузе, - Если вас спрашивают, надо отвечать.

Замшевые ботинки, которые не любили замшевые лодочки из-за того, что они тоже были замшевые, язвительно заметили:

– Не думаю, что туфли из питона станут с вами разговаривать.

– Из чего? Из питона?! – воскликнули лодочки.

– Из питона, – ответили замшевые ботинки (о, наконец-то им удастся проучить этих замшевых задавак!) – Когда мы еще были в магазине, на полке рядом стояли ботинки из питона, вот точно такие же, – и добавили со значением, – Страшно дорогие!

– А у вас замша сбоку потерта. – произнесли оскорбленные лодочки.

– А вам набойки меняли уже три раза, потому что вы – старые туфли! – ответили, не задумываясь ботинки, и было видно, что этот аргумент они держали в памяти про запас уже давно.

– О, не ссорьтесь, – добродушно сказали лаковые оксфорды, – Конечно, они может и дорогие, но все же лаком у них обтянуты только каблуки, так что, мы думаем, что…

Но договорить не успели, потому что замшевые ботинки крикнули:

– А вы вообще помолчите! У вас царапина на левом носу!

– Тихо, тихо, – негромко произнесли кружевные балетки, – Ведите себя прилично. Вот, например, – и они обратились к правому носку таинственных туфель, – Может быть вы нам расскажете из чего вы сделаны, правда ли, что из питона?

Если бы им сейчас ответили эти туфли, то место балеток в иерархии обуви стало бы гораздо выше.

– И главное, куда она вас все время надевает? – торопливо перехватили инициативу опомнившиеся лодочки. Но им опять ничего не ответили.

– Да они просто невоспитанны! – воскликнули красные босоножки на танкетке, их редко слушали и они поспешили поучаствовать в разговоре.

– Это же надо быть такими гордыми, хуже сапог, – не утерпели и высказались пляжные сандалии.

Но они опять ничего не услышали в ответ. И тут кое-что произошло в третий раз – сапоги заговорили. Ты представляешь себе, мой дорогой?! Сапоги важно и медленно произнесли:

– Наверное, хозяйка ошиблась, и перепутала полки. Наверное, место этих туфель внизу, там, внизу. Наверное, им стыдно с нами говорить.

И вся остальная обувь на полке облегченно засмеялась.

Но туфли из мешочка и на это ничего не ответили, даже этот правый чешуйчатый торчащий носок, который имел возможность что-то сказать – всё равно промолчал.

Понимаешь, мой дорогой, они и не собирались ничего рассказывать. Их совершенно не интересовали ноги соседей, чужие ботинки из других шкафов, стоимость чулок, брюки стоящих рядом с хозяйкой мужчин, кто кому наступил на ногу, да и о поверхностях они ничего не могли сказать, они всегда скользили по одинаковым поверхностям – по паркету, мнение о них соседей по шкафу их тоже не волновало, и сами соседи им были малоинтересны. У этих туфель, тщательно и драгоценно спрятанных в чёрный бархат, была одна цель, и один интерес, и, кроме этого, их ничего не задевало. Это были счастливые туфли, мой драгоценный. Счастливые туфли с адекватной самооценкой, чувством собственного достоинства, хорошим вкусом, и высоким интеллектуальным уровнем.

Туфли для танго.