Czytaj książkę: «Рассказы о временах Меровингов»

Name: Рассказы о временах Меровингов
Author: Огюстен Тьерри
ISBN: 978-5-4484-5098-3

Czcionka:

Огюстен Тьерри – историк народов

Жак Николя Огюстен Тьерри родился 10 мая 1795 года в Блуа, расположенном между Орлеаном и Туром, в семье библиотекаря Жака Тьерри и Катрин Леру. Огюстен приходится старшим братом историку Амадею Тьерри. В детстве он быстро обнаруживает значительные таланты к учебе и получает множество наград в колледже Блуа, в который поступает в 1811 году. За два года Тьерри получил степени бакалавра по литературе, а также общего бакалавра наук, а вместе с этим – лицензию на преподавание.

В 1813 году он был направлен в Компьень преподавать гуманитарные науки, но быстро вернулся в Париж. Молодой ученый с энтузиазмом принял идеи Французской революции, идеальное видение общества, отстаиваемое графом Сен-Симоном, и даже работал его секретарем с 1814 по 1817 год. Сам он называл себя «приемным сыном» утописта. В отличие от большинства учеников Сен-Симона, которые занимались при нем только теоретическими или практическими вопросами, Огюстен Тьерри сосредотачивает все свое внимание на истории. В 1817 году он присоединился к газете «Le Censeur» и активно отстаивает либеральные идеи своей эпохи. С 1819 года он пишет по статье в неделю: его целью становится поиск исторических аргументов, необходимых для опровержения современной политики, направленной на реставрацию монархии и отказ от завоеваний Французской революции. Он излагал свои руководящие идеи, прослеживая их развитие через эпохи Великого переселения народов, норманнского завоевания Англии, образования коммун в средневековых городах, утверждая постепенный подъем наций к либерализму и развитию парламентских институтов.

По замечанию Плеханова, Огюстен Тьерри «принадлежит к замечательной группе тех известных ученых, которые, в эпоху Реставрации, возобновили во Франции исторические исследования»¹. Тьерри принадлежал к новой школе историков, которую часто называют политической, хотя на деле он и его коллеги ставили во главу угла не личности вождей и законы, ими принимаемые, а само общество, и всю политику, культуру и экономику выводили из общественных устоев и изменений, происходящих с ними. Этот новый подход, сместивший акцент с личности монархов и полководцев на народные массы, сделал Тьерри одним из первопроходцев новой эпохи в исторической науке. История народов не есть история его правителей. Поставив во главу историописания социум как таковой, во всей его полноте, историк смог наконец решить некоторые задачи истории, недоступные его предшественникам в XVIII веке.

Огюстену Тьерри и его близкому другу, Франсуа Гизо, мы обязаны также и появлением понятия классовой борьбы. Именно они первыми начали описывать борьбу угнетенного большинства и угнетающего его меньшинства. С точки зрения Тьерри, история творится народами, их желанием лучшей жизни и борьбой с внешними угрозами. Особое внимание он уделяет тому, как происходил переход от выборной монархии к наследственной и каким насилием по отношению к населению он сопровождался. Это новое видение исторического процесса для своего времени можно назвать в прямом смысле слова революционным. Отношение к церкви, особенно католической, в работах Тьерри также далеко не благосклонное. Он видит в ней жестокий инструмент в руках элит, идущих на любые преступления для удержания или приумножения власти.

В работе, посвященной периоду превращения бывшей римской провинции Галлии в королевство франков, Тьерри с большим интересом исследует взаимоотношения новых правителей-германцев с местным, как он порой выражается, «туземным», населением. Население провинции состояло из галло-римлян – особого этноса, сформировавшегося из большого числа кельтских племен и переселившихся на их земли потомков латинов после завоевания Римом кельтских областей севернее Альпийских гор. Галло-римляне, забывшие кельтские языки и в повседневной жизни перешедшие на латынь, казались захватчикам-германцам образцами высокой культуры, жившими в роскоши. От них германцы переняли некоторые привычки и впоследствии – язык. Для этого периода в истории Франции, прозванного меровингским, характерны и такие необычные нововведения, как параллельное существование двух законодательных систем: римской – для местного населения и германской, или салической, – для пришлого правящего класса.

Кто же такие Меровинги? Это – правящая семья и, соответственно, первая династия королей, впервые появившихся как «короли франков» в римской армии Северной Галлии.

Уже к началу VI в., а точнее, к 509 году, они объединили всех франков и северных галло-римлян под своей властью. Вскоре под власть Меровингов попадает большая часть Галлии, от вестготов до бургундов и рециев. Германские племена алеманнов, баварцев и саксонцев также присягают Меровингам, королевство которых в результате становится самым крупным и могущественным государством Западной Европы.

Характерной чертой представителей рода Меровингов, коренным образом отличавшей их от франков, была традиция носить длинные волосы. Этот обычай окружен множеством легенд, которые до сих пор порой всплывают в популярной литературе. Современники иногда называли Меровингов «длинноволосыми королями» (лат. reges criniti). Лишенный отросших волос Меровинг не мог оставаться у власти, потому и соперников порой отстраняли от престолонаследия путем пострижения с последующей отправкой в монастырь.

Название династии восходит к предполагаемой франкской форме, которая сродни древнеанглийскому Merewīowing с типично германским окончанием отчества – ing, на средневековой латыни оно приобрело вид Меровинги или Мерохинги (т. е. «сыновья Меровея»). Его связывают с салическим королем Меровеем, персонажем множества средневековых легенд. Впрочем, здесь надо отметить, что представители династии никогда не заявляли о своем сверхъестественном происхождении – вопреки тому, что пытаются приписать им порой современные авторы исторической поп-культуры.

Не обходит Тьерри стороной и отношения между правителями франков и церковью, часто конфликтные, так как церковь, управляемая из Рима и во всем согласная с волей епископа Вечного города, регулярно стояла на пути решений и своеволия франкских королей. Формальная христианизация еще не означала принятия над собой власти Рима, а возможность использовать в своих целях богатства церкви часто приводила новых королей Галлии к монастырям и соборам с совсем не мирными намерениями. Также Тьерри отмечает, что именно в это время для борьбы с политическими врагами начинает активно применяться заточение в монастыри и насильственное пострижение в монахи.

Труд «Рассказы о временах Меровингов» приглашает нас окунуться в бурную, полную ярких событий эпоху Великого переселения народов и становления нового государства на осколках Римской империи. Сохранены примечания автора и переводчика, дополненные составителем.

В.Е. Сеничев, историк

Рассказ первый

Четыре сына Хлотаря I. – Нрав их и браки. – История Галесвинты (561–568)

В нескольких лье от Суассона, на берегах небольшой реки, лежит деревня Брень. В VI веке она была одной из тех огромных ферм, в которых короли франкские держали свой двор, предпочитая их лучшим городам Галлии. Королевское жилище не представляло воинственного вида замков Средних веков: то было обширное строение, окруженное портиками римской архитектуры, иногда деревянное, тщательно выстроганное и украшенное довольно щеголеватой резьбой². Вокруг главного здания располагались в порядке жилища дворцовых чинов, или из варваров, или римского происхождения, и тех начальников дружин, которые, по германскому обычаю, вступили со своими воинами в службу короля на особых условиях подчиненности и верности³. Другие дома, меньшего размера, заняты были большим числом семейств, в которых мужчины и женщины занимались всякого рода ремеслами от мастерства золотых дел и выделки оружия до тканья и кожевенного дела, от вышивания шелком и золотом до самого грубого прядения льна и шерсти.

Семейства эти большей частью происходили от галлов, родившихся или на том участке, который присужден был королем себе на долю при дележе завоевания, или насильно переведенных с женами и детьми из какого-либо соседнего города, для заселения королевского поместья. Однако, судя по собственным именам, в числе этих семейств были также германцы и другие варвары, которых предки пришли в Галлию вслед за победоносными дружинами, в качестве работников или слуг. Впрочем, эти семейства, без различия ремесла или происхождения, все считались в одном разряде и носили одно имя литов, на языке германском, и фискальских, т. е. приписанных к фиску, или казне, на языке латинском⁴. Сельские хозяйственные строения, конские заводы, хлевы, овчарни и житницы, лачуги земледельцев и избы поместных рабов дополняли королевскую усадьбу, совершенно подобную, хотя в большем размере, волостям Древней Германии. Самое положение этих королевских местопребываний несколько напоминало зарейнские виды: усадьбы эти большей частью были расположены на опушке, а иногда и в самой средине обширных лесов, впоследствии истребленных, но остаткам которых дивимся мы еще и поныне.

Брень была любимым местопребыванием последнего из сыновей Хлодвига, Хлотаря, даже и тогда, когда смерть троих его братьев доставила ему королевскую власть на всем протяжении Галлии. Там сберегал он, в потаенной комнате, огромные сундуки за тройными замками, в которых хранились сокровища его: золотая монета, сосуды и драгоценности; там совершал он важнейшие свои государственные дела: созывал соборы епископов галльских городов, принимал чужестранных послов и председательствовал на больших собраниях франкского народа, за которыми следовали пиры по образцу сохранившихся в преданиях тевтонского племени, пиры, на которых зажаренные кабаны и дикие козы целиком подавались на стол, а по четырем углам комнаты стояли откупоренные бочки⁵. Пока война с саксами, бретонами или септиманийскими готами не отзывала Хлотаря вдаль, он катался из одного поместья в другое, переезжал из Брени в Атиньи, из Атиньи в Компьень, из Компьени в Вербери, уничтожая поочередно запасы, заготовленные в каждом из королевских поместий потешаясь со своими франкскими людьми, leudes⁶, охотой, рыбной ловлей или купаньем и вербуя многочисленных любовниц между дочерями фискальских семейств. Нередко эти женщины из ряда наложниц переходили, без малейшего затруднения в звание его супруг и королев.

Таким образом, Хлотарь, которого браки трудно распределить и перечислить, женился на Ингунде, девушке самого низкого рода. Впрочем, он не покинул своих распутных привычек, которые она, как жена и рабыня, переносила с величайшей покорностью. Он очень любил ее и жил с ней в совершенном согласии; однажды она ему сказала: «Король, господин мой, сделал из рабыни все, что ему было угодно, и призвал меня разделять с ним ложе; он довершил бы эти великие милости, если бы исполнил ее просьбу. В числе слуг твоих у меня есть сестра, по имени Арнегунда; дай ей, прошу тебя, мужа храброго и богатого, дабы не терпела я за нее посрамления». Просьба эта, подстрекнув любопытство короля, возбудила его сластолюбивые вожделения; он в тот же день отправился в поместье, где жила Арнегунда, занимаясь изготовлением и крашением тканей, ремеслами, предоставленными в то время женщинам. Хлотарь, найдя, что она по крайней мере так же красива, как и сестра ее, взял ее с собой, водворил в королевских покоях и возвел в сан своей супруги. Через несколько дней он пришел к Ингунде и сказал ей с лукаво-добродушным видом, равно свойственным его собственному и вообще германскому характеру: «Я не забыл о милости, которую ты так откровенно у меня просила: искал для сестры твоей мужа богатого и разумного, но лучше себя никого не нашел. Узнай же, что я сделал ее своей супругой; я думаю, тебе это не будет противно». «Да исполнится воля государя моего; как будет ему угодно, – отвечала Ингунда, – нисколько не смутившись и отнюдь не выходя из своей покорности и супружеского смирения: – Лишь бы меня, рабыни своей, не лишил он милости»⁷.

Франки времен раннего Средневековья глазами художника XIX в.

В 561 году, после похода на одного из своих сыновей, которого в наказание за возмущение Хлотарь приказал сжечь с детьми и женой, возвратился он в свои бренские хоромы, спокойный духом и совестью. Он занялся тут приготовлениями к большой осенней охоте, бывшей у франков особенным торжеством. С толпой людей, лошадей и собак король отправился в Кюизские леса, от которых Компьенский лес в нынешнем его виде составляет последний, ничтожный остаток. Там, среди этих тяжелых упражнений, несвойственных его летам, он заболел лихорадкой, приказал перенести себя в ближайшее свое поместье и умер там после пятидесятилетнего царствования⁸. Четыре сына его, Хариберт, Гунтрамн (Гонтран), Хильперик и Сигеберт, проводили отцовский гроб в Суассон, пели псалмы и несли восковые факелы.

Едва погребение было совершено, как третий из четырех братьев, Хильперик, поспешил в Брень и заставил стражей королевского поместья выдать себе ключи от сокровищ. Овладев богатствами, собранными отцом его, он начал с того, что роздал часть их предводителям дружин и воинам, жившим в Брени и ее окрестностях. Они клялись ему в верности⁹, пожимая его руки, провозгласили его конунгом и обещали следовать за ним всюду, куда бы он ни повел их¹⁰. Тогда, предводительствуя ими, он пошел прямо на Париж, старинное местопребывание Хлодвига I, а впоследствии столицу королевства старшего сына его, Хидельберта.

Может быть, с обладанием города, бывшего некогда местопребыванием завоевателя Галлии, Хильперик соединял мысль о первенстве; может быть, он имел в виду только присвоение императорского дворца, занимавшего строениями и садами своими обширное пространство на левом берегу Сены¹¹. Предположение это весьма правдоподобно, потому что честолюбивые замыслы франкских королей не простирались далее личного и немедленного стяжания. Впрочем, Хильперик, все еще сохраняя резкий отпечаток германского варварства, необузданные страсти и безжалостную душу, отчасти полюбил уже и римскую образованность: охотно строился, потешался зрелищами в деревянных цирках и в довершение всего имел притязание быть грамотеем, богословом и стихотворцем. Его латинские вирши, редко подчинявшиеся правилам метра и просодии, находили восторженных поклонников между благородными галлами, которые рукоплескали им с трепетом, восклицая, что знаменитый сын Сикамбров превзошел изяществом языка сынов Ромула и что река Вагал послужит образцом самому Тибру¹².

Хильперик вступил в Париж без всякого сопротивления и разместил своих воинов в башнях, защищавших мосты этого города, в то время окруженного Сеной.

Но прочие три брата, узнав о таком внезапном нападении, соединились против того, который самовольно хотел захватить долю отцовского наследия, и быстрыми переходами пошли на Париж с большими силами¹³. Хильперик не дерзнул противостать им и, отказавшись от своего предприятия, подчинился условиям полюбовного раздела. Этот раздел всей Галлии и значительной части Германии совершен был по жребию, подобно тому как полвека назад поделились между собой сыновья Хлодвига. Составлено было четыре доли, соответствовавшие, с небольшими изменениями, четырем участкам, носившим наименования королевства Парижского, королевства Орлеанского, Нейстрии и Австразии.

На долю Хариберта выпал участок дяди его Гильдеберта, то есть королевство, названное по имени города Парижа; оно простиралось полосой от севера к югу и заключало в себе Санли, Мелён, Шартр, Тур, Пуатье, Сент, Бордо и города пиренейские. Гонтран получил, с Орлеанским королевством, уделом дяди своего Хлодомира, всю землю бургундов, от Соны и Вогезских гор до Альп и Прованского моря. Долю Хильперика составило владение отца его – королевство Суассонское, которое франки называли Неостер-рик (Neoster-rik) или Западным королевством, граничившее к северу Шельдой, к югу течением Луары. Наконец, Восточное королевство, или Остер-рик (Oster-rik) досталось на долю Сигеберта, соединившего таким образом в своем участке Оверн, весь северо-запад Галлии и Германии, до рубежей саксов и славян¹⁴. Впрочем, города, кажется, считались отдельно, и только число их послужило основанием в составлении этих четырех участков, потому что, независимо от странности подобного поземельного раздела, встречается много чересполосных владений, образование которых невозможно объяснить иначе. Таким образом, Руан и Нант причислены к Хильперикову королевству, а Авранш – к королевству Хариберта, владевшего Марселем; Арль принадлежал Гонтрану, а Авиньон – Сигеберту. Наконец, Суассон, столица Нейстрии, был как бы окружен четырьмя городами, Санли и Мо, Ланом и Реймсом, принадлежавшими двум королевствам, Парижскому и Австразийскому.

Когда жребий определил каждому особую часть городов и поместий, братья, присягнув на мощах святых угодников, обещали довольствоваться своей долей и не захватывать лишнего ни силой, ни хитростью. Клятва эта скоро была нарушена: Хильперик, воспользовавшись отсутствием брата своего, Сигеберта, воевавшего в Германии, напал врасплох на Реймс и овладел как им, так и многими другими соседними городами. Но он не долго пользовался этим завоеванием: Сигеберт, возвратившись победителем из-за Рейна, отнял один за другим свои города и, преследуя брата до самых стен Суассона, разбил его и овладел столицей Нейстрии.

Имея общий характер варваров, у которых горячность пылка, но не продолжительна, братья примирились и снова поклялись не предпринимать ничего друг против друга. Оба они были буйны, заносчивы и мстительны; напротив того, Хариберт и Гонтран, будучи старше и не так пылки, любили мир и спокойствие. Вместо грубой и воинственной осанки своих предков Хариберт любил принимать спокойный и несколько мешковатый вид властей, которые в галльских городах творили суд по римским законам. Он даже имел притязание слыть знатоком в законоведении, и никакая лесть не была ему так приятна, как похвала его судейской ловкости в разборе запутанных дел или искусству, с каким он, германец по языку и происхождению, изъяснялся и спорил по-латыни¹⁵. В характере короля Гонтрана, обыкновенно кроткое и почти патриархальное обращение, по странной противоположности, соединялось с порывами внезапной ярости, достойной лесов Германии. Однажды за потерянный им охотничий рог он предал пытке многих свободных людей; в другой раз велел умертвить благородного франка по подозрению в убийстве буйвола в королевском поместье. В минуты хладнокровия он показывал некоторое чувство порядка и законности, особенно выражавшееся в его религиозном усердии и покорности епископам, которые в те времена были живым образцом благочиния.

Напротив того, король Хильперик, будучи полудиким вольнодумцем, подчинялся только своей прихоти, даже в тех случаях, когда дело касалось церковных догматов и католической веры.

Власть духовенства для него была нестерпима, и он находил особенное наслаждение уничтожать завещания, составленные в пользу монастыря или церкви.

Нравы и поведение епископов были главным предметом его застольных острот и шуток; одного он честил безмозглым, другого – бесстыдником, того – болтуном, а этого – сластолюбцем. Возрастанию несметных богатств, которыми обладала церковь, влиянию в городах епископов, воспользовавшихся со времени владычества варваров большей частью прав прежнего муниципального управления, – всему завидовал Хильперик, не находя средств присвоить их себе. Вырывавшиеся у него жалобы были не без основания, он говаривал часто: «Наша казна беднеет, достояние наше отходит на церкви! Истинно царствуют в городах одни епископы»¹⁶.

Все вообще сыновья Хлотаря I, кроме Сигеберта, самого младшего, были в высшей степени невоздержанны: они почти никогда не довольствовались одной женой, покидали супруг своих без всякого сожаления, тотчас после брака и потом снова возвращали их к себе по минутной прихоти. Благочестивый Гонтран менял жен своих почти так же часто, как и оба других брата, и, подобно им, тоже держал наложниц, из которых одна, по имени Венеранда, была дочь галла, приписанного к фиску.

Король Хариберт разом взял себе в любовницы двух сестер, удивительных красавиц, бывших в числе прислужниц супруги его, Ингоберги; одна из них называлась Марковефа и была в монашестве; другая звалась Мерофледой; обе они были дочери ремесленника, занимавшегося выделкой шерсти, родом варвара, и притом лита королевского поместья¹⁷.

Ингоберга, ревнуя своего мужа к двум этим женщинам, употребляла все возможные старания, чтобы отстранить его от них, но не успела. Не смея, однако, ни оскорбить своих соперниц, ни прогнать их, Ингоберга придумала хитрость, посредством которой надеялась отвратить короля от недостойной связи. Она призвала отца этих молодых девушек и заставила его на дворцовом дворе расчесывать шерсть. Когда он работал, трудясь изо всех сил, чтоб выказать свое усердие, королева, стоявшая у окна, призвала мужа: «Поди сюда, – сказала она, – посмотри, какая тут новость». Король подошел, поглядел во все глаза и, не видя ничего, кроме чесальщика шерсти, нашел, что шутка никуда не годится, и рассердился¹⁸. Затем произошло горячее объяснение между супругами и произвело действие, совершенно противное тому, которого ожидала Ингоберга: она была отвергнута, а король женился на Мерофледе.

Вскоре, найдя, что одной законной жены ему не довольно, Хариберт торжественно возвел в сан супруги и королевы бедную девушку по имени Теодегильда, дочь пастуха. Спустя несколько лет Мерофледа скончалась и король поспешил вступить в брак с сестрой ее Марковефой. Этим он впал, по церковным законам, в двойное святотатство – как двоеженец и как супруг женщины, принявшей монашество. Решительно отказавшись от требования парижского епископа, святого Жермена, расторгнуть второй брак, он был отлучен от церкви. Но тогда не настало еще время, когда дикая гордость наследников завоевания склонялась пред строгостью церкви: Хариберт не устрашился такого приговора и оставил при себе обеих жен своих¹⁹.

Из всех сыновей Хлотаря, современные рассказы приписывают Хильперику наибольшее число королев, то есть, жен, сочетавшихся с ним по французскому закону, кольцом и динарием. У одной из таких королев, по имени Авдовера, была в услужении молодая девушка, франкского происхождения, по имени Фредегонда, одаренная такой примечательной красотой, что король полюбил ее с первого взгляда. Эта любовь, столь лестная для служанки, ставила ее, однако, в опасное положение, потому что подвергала ревности и мщению госпожи. Но Фредегонда этого не страшилась: будучи столько же хитра, как и честолюбива, она задумала, не подвергая себя опасности, подвести законные причины для разлучения короля с Авдоверой. Если верить преданию, ходившему сто лет спустя, она в том успела, благодаря потворству епископа и простоте королевы. Хильперик, соединившись с братом своим, Сигебертом, отправился за Рейн, против народов Саксонского союза; он оставил Авдоверу беременной уже несколько месяцев. Королева родила дочь прежде его возвращения и, не зная, крестить ли ее в отсутствии мужа, советовался с Фредегондой, которая, вполне обладая искусством скрытничать, не возбуждала в королеве ни подозрения, ни недоверчивости. «Государыня, – отвечала служанка, – когда король, господин наш, возвратится с победой, увидит ли он радостно дочь свою неокрещенной»²⁰. Королева послушалась совета, и Фредегонда начала готовить тайными происками сети, в которых хотела уловить ее.

Когда наступил день крестин, в час, назначенный для совершения обряда, крестильня украшена была тканями и цветами; епископ, в святительских ризах, уже дожидался; но восприемница, благородная франкская женщина, не являлась, и ее ждали напрасно. Королева, смущенная такой помехой, не знала, на что решиться, как вдруг Фредегонда, стоявшая близ нее, сказала: «Что беспокоиться о крестной матери? Нет никого достойнее вас быть восприемницей вашей дочери; послушайтесь меня, будьте ей сами крестной матерью»²¹. Епископ, вероятно, подговоренный заранее, совершил таинство крещения, и королева удалилась, не поняв, какое последствие имел для нее духовный обряд, ею исполненный.

По возращении короля Хильперика все молодые девушки королевского поместья вышли встречать его, с цветами и пением хвалебных стихов. Фредегонда, подойдя к нему, сказала: «Возблагодарим Господа за то, что король, господин наш, одержал над врагами победу, и что Бог даровал ему дщерь! Но с кем господин мой проведет эту ночь? Королева, госпожа моя, – теперь кума твоя и крестная мать дочери своей, Гильдесвинды!» – «Если не могу ночевать с нею, то лягу с тобой», – весело отвечал король²². Под портиком дворца Хильперик встретил жену свою, Авдоверу, с младенцем, которого она с горделивой радостью подала мужу; но король сказал ей с притворным сожалением: «Жена, в простоте ума своего ты совершила преступление; отныне не можешь быть моей супругой»²³. И, как бы строгий блюститель церковных законов, король наказал ссылкой епископа, крестившего его дочь, а королеву заставил немедленно с собой разлучиться и, как вдову, принять монашество. В утешение он подарил ей многие земли в окрестностях Манса (Mans), принадлежавшие фиску, и затем женился на Фредегонде; отверженная королева при шуме пирований этого нового брака отправилась в обитель, где через пятнадцать лет была умерщвлена по приказанию прежней своей служанки.

Между тем как трое старших сыновей Хлотаря жили таким образом в распутстве и совокуплялись браками с служанками, самый младший, Сигеберт, не подражая их примеру, питал стыд и омерзение к разврату. Он решился иметь только одну супругу, и притом избрать ее из королевского рода²⁴. Атамагильд, король готов, водворившихся в Испании, имел двух дочерей на возрасте, из которых меньшая, по имени Брунгильда, особенно славилась красотою; на нее-то пал выбор Сигеберта. Многочисленное посольство с богатыми дарами отправилось из Меца в Толедо, просить у короля готов руки его дочери. Глава посольства, Гог, или правильнее Годегизель, палатный мэр Австразии, человек искусный в переговорах, успешно исполнил возложенное на него поручение и привез из Испании невесту короля Сигеберта. Всюду, где ни проезжала Брунгильда, во время долгого путешествия своего на север, она прославилась, по свидетельству одного современника, прелестью обращения, красотой, благоразумием речей и приятным разговором²⁵.

Сигеберт полюбил ее и в продолжение всей своей жизни сохранил к ней страстную привязанность.

Торжество бракосочетания совершено было с великой пышностью в 566 году, в королевском городе Меце. Вся знать Австразийского королевства приглашена была королем принять участие в празднествах этого дня. Съехались в Мец, со своими людьми и конями, графы городов и правители северных провинций Галлии, патриархальные вожди прежних франкских племен, оставшихся за Рейном, и герцоги алеманнов, баваров и торингов, или тюрингов²⁶. На этом оригинальном сборище встречались разные степени образованности и варварства. Тут были и благородные галлы, вежливые и вкрадчивые, и благородные франки, надменные и суровые, и настоящие дикари, одетые в звериные кожи, поражающие грубым видом и обращением. Брачный пир был великолепен и оживлен весельем; столы уставлены были золотыми и серебряными блюдами с резьбой, плодами воинственных грабежей; вино и пиво беспрестанно лилось в кубки, украшенные дорогими каменьями, и в буйволовые рога, из которых обыкновенно пивали германцы²⁷. В обширных покоях дворца раздавались заздравные крики и приветствия пьющих, громкий говор, хохот, все шумное выражение тевтонской веселости. За удовольствиями свадебного стола последовала другая, более утонченная забава, доступная лишь немногим собеседникам.

При дворе австрийского короля находился тогда итальянец Венанций-Гонорий-Клеметиан Фортунат, путешествовавший в то время по Галлии и всюду принимаемый с великим почетом. Он был человек ума поверхностного, но приятного, занесший из своей родины остаток той римской утонченности, которая тогда почти уже утратилась по ту сторону Альп. Представленный королю Сигеберту теми из австразийских епископов и графов, которые любили еще прежнюю образованность и о ней жалели, Фортунат удостоился милостивого гостеприимства при полуварварском мецском дворе. Управляющим королевской казной приказано было отвести ему помещение, снабжать продовольствием и лошадьми²⁸. В изъявление своей благодарности он сделался придворным стихотворцем и посвящал королю и вельможам латинские стихотворения, которые, правда, не всегда были для них понятны, хотя они и принимали их с удовольствием и хорошо за них отплачивали. Брачные празднества не могли обойтись без эпиталамы: нунций Фортунат написал ее в классическом вкусе и прочел перед странной толпой, его окружавшей, с таким же важным видом, как будто он всенародно читал ее на Траяновой площади в Риме²⁹.

В этом произведении, единственное достоинство которого заключается в том, что оно есть последний и слабый отблеск римского остроумия, Венера и Амур, два неизбежные лица всякой эпиталамы, являются с своей принадлежностью стрел, факелов и роз. Амур поражает стрелой прямо в сердце короля Сигеберта и спешит поведать своей матери это великое торжество. «Мать, – говорит он, – я кончил битву!» Тогда богиня и сын ее летят по воздуху в град Мец, вступают во дворец и убирают цветами брачную комнату. Тут возникает между ними спор о достоинстве обоих супругов; Амур стоит за Сигеберта, которого называет новым Ахиллом, а Венера отдает предпочтение Брунгильде, изображая ее следующим образом:

«О дева! Удивление мое и обожание супруга! Брунгильда, ты светлее и блистательней эфирной лампады! Игра алмазов уступает блеску лица твоего; ты – другая Венера, и приданое твое владычество красоты. Ни одна из нереид, плавающих в морях иберийских, в источниках Океана, не может с тобой сравниться; нет Напеи прекраснее тебя, и нимфы речные склоняются перед тобою! Млечная белизна и ярчайший багрянец – цвет лица твоего: лилии, перевитые с розами, злато, сотканное с пурпуром, не могут с ним сравниться и уступают ему поле битвы. Побеждены сапфир, алмаз, кристалл, изумруд и яшма; Испания произвела на свет новую жемчужину»³⁰.

Эти общие места из мифологии и трескотня звонких, но почти без всякого смысла слов, понравились королю Сигеберту и тем из франкских вельмож, которые, подобно ему, кое-как понимали латинские стихи. В сущности, главные вожди варваров не питали решительной вражды к образованности. Они охотно принимали то, что принять были способны; но этот наружный лоск утонченности встречал такие закоренелые, дикие привычки, характеры до того свирепые, что не мог глубоко укорениться. Притом, за высшими лицами, которые только одни, из тщеславия или по аристократическому инстинкту, подражали обращению прежнего местного дворянства, происходящего из галло-римлян, и искали его беседы, следовала ватага франкских воинов, подозревавших в подлости всякого, кто умел читать, если только он не был испытан ими на деле. Они при малейшем поводе к войне тотчас снова принимались грабить Галлию, как будто во времена первого вторжения; похищали и плавили драгоценные церковные сосуды, и в самых гробницах даже искали золота. В мирное время главнейшее занятие их состояло в изобретении разных козней, с целью обобрать своих соседей галльского происхождения, или в нападениях по большим дорогам, с копьями или мечами, на тех, кому желали отомстить. Самые миролюбивые проводили время в чистке оружия, охоте или пьянстве. Угощая их вином, у них все можно было выманить, даже обещание покровительствовать посредством короля тому или другому искателю на открывшееся епископство.

Беспрестанно тревожимые такими пришельцами, никогда не покойные ни за себя, ни за свое имущество, члены богатых местных фамилий теряли душевное спокойствие, без которого погибают науки и искусства, или же, увлеченные примером и каким-то инстинктом грубой независимости, которую даже образованность не может искоренить из человеческого сердца, они обращались к варварской жизни и, презирая все, кроме физической силы, становились буйными и заносчивыми. Подобно франкским воинам, они нападали на своих врагов по ночам, в их жилищах или на дорогах, и никогда не выходили из дому без германского кинжала, называвшегося скрамасакс, то есть «защищающий нож». Таким образом, от одной силы обстоятельств исчезли в Галлии в течение полутора веков и умственное развитие и утонченность нравов, без всякого участия в этой плачевной перемене какой-либо злобной воли или систематической вражды против римской цивилизации³¹.

Брак Сигеберта, его пышность и особенный блеск, приданный ему высоким саном молодой супруги, произвели, по свидетельству современных сказаний, сильное впечатление на ум короля Хильперика. Ему казалось, что в кругу своих наложниц и жен, с которыми сочетался он, по обычаю древних германских вождей, без больших церемоний, он ведет жизнь не столь благородную, как младший брат его. Подобно ему, Хильперик решился избрать себе супругу высокого рода и, желая во всем подражать брату, отправил посольство к королю готов просить руки старшей его дочери, Галесвинты. Но это искание встретило препятствия, каких не было для послов Сигеберта. Слух о распутствах нейстрийского короля проник в Испанию; будучи образованнее франков и более тверды в евангельском учении, готы громко говорили, что король Хильперик живет язычником. Со своей стороны, старшая дочь Атанагильда, от природы робкая и грустная, характера кроткого, трепетала при мысли ехать так далеко и принадлежать подобному человеку.

Мать ее, Гоисвинта, нежно ее любившая, разделяла отвращение, страх и печальные предчувствия дочери. Король колебался и откладывал решительный ответ со дня на день. Наконец, торопимый послами, он отказался от заключения с ними какого-либо договора, пока король их клятвенно не обяжется удалить всех своих жен и жить с новой супругой по закону Божию. Гонцы отправились в Галлию и возвратились с положительным обещанием короля Хильперика оставить всех королев и наложниц, если только он получит достойную себя супругу и дочь короля³².

Двойной союз с королями франков, естественными соседями и врагами короля Атанагильда, обещал ему столько политических выгод, что он перестал колебаться и, обнадеженный уверениями Хильперика, приступил к заключению условий брачного союза.

Держава Меровингов на карте

Тогда начались споры, с одной стороны, о приданом, которое принесет с собой будущая супруга, с другой – о том, что она получит в утренний дар от своего мужа после первой ночи брака. По обычаю, принятому у всех народов германского происхождения, действительно, супруг, при первом пробуждении новобрачной, делал ей какой-либо подарок в замену ее девственности. Сущность и ценность этих подарков были весьма разнообразны: дарили то деньгами или драгоценными вещами, то упряжкой волов или коней, скотом, домами или землями; но, что бы ни было предметом подарка, он всегда назывался одинаково утренним даром, morgen-gabe, или morgana-ghiba, смотря по разным наречиям германского языка. Переговоры о браке короля Хильперика с сестрой Брунгильды, замедляемые пересылкой гонцов, длились до 567 года; они еще не были приведены к окончанию, когда случившееся в Галлии происшествие облегчило их заключение.

Хариберт, старший из четырех франкских королей, оставил окрестности Парижа, обыкновенное свое местопребывание, и переехал в одно из своих поместий, близ Бордо, насладиться климатом и красотами полуденной Галлии. Там он скоропостижно умер; смерть его произвела в государстве франков новый переворот в поземельном разделе. Лишь только закрыл он глаза, как одна из жен его, Теодегильда, дочь пастуха, захватила королевские сокровища и, желая сохранить титул королевы, отправила к Гонтрану предложение на ней жениться. Король очень милостиво принял послание и отвечал с видом искреннего чистосердечия: «Скажите ей, чтоб поспешала прибыть со своими сокровищами, ибо желаю вступить с ней в брак и возвеличить ее в глазах народов; я хочу даже, чтобы она пользовалась при мне большим почетом, нежели при покойном моем брате»³³. Обрадованная таким ответом, Теодегильда велела нагрузить повозки мужниным богатством и отправилась в Шалон-на-Соне, местопребывание короля Гонтрана. Но по приезде ее король, вовсе не занимаясь ею, осмотрел клад, пересчитал повозки и велел взвесить сундуки; потом сказал окружавшим его: «Не лучше ли сокровищам этим принадлежать мне, нежели этой женщине, которая не стоила чести, какую оказал ей брат мой, приняв на свое ложе?»³⁴ Все были согласны с этим мнением; сокровища Хариберта сложены были в сохранное место, а ту, которая нехотя сделала ему такой прекрасный подарок, король велел под охраной проводить в Арльский монастырь.

Никто из братьев Гонтрана не оспаривал у него обладания деньгами и драгоценностями, которые он присвоил этой хитростью; им предстоял спор с ним и между собой о предметах более важных. Вместо четырех частей надлежало раздробить галльскую землю на три доли и с общего согласия разделить города и области, составлявшие королевства Хариберта. Это новое распределение сделано было еще страннее и беспорядочнее первого. Париж разделен был натрое, и каждый из братьев получил по равной части. Во избежание опасности от нечаянного нападения ни один из них не должен был вступать в город без согласия двух других, под страхом потери не только своей доли Парижа, но и всей части Харибертова королевства. Это условие было утверждено торжественной клятвой на мощах трех уважаемых угодников, Илария, Мартина и Полиевкта, гнев которых призывался в здешней и будущей жизни на голову того, кто изменит своему слову³⁵.

Подобно Парижу, был разделен город Санли, но только на две части. Из других городов, вероятно, по расчету взимаемых с них повинностей, но, впрочем, без всякого внимания к их взаимному положению, составлено было три доли. От этого географическая запутанность увеличилась еще более прежнего; чересполосные владения умножились; королевства были между собой, так сказать, перебиты. Король Гонтран получил, по жребию, Мелен, Сент, Ангулем, Ажан и Периге. Мо, Вандом, Авранш, Тур, Пуатье, Альби, Консеран и нижнепиренейские округи выпали на долю Сигеберта. Наконец, Хильперику, кроме многих городов, которых историки не называют, достались Лимож, Кагор, Дакс в Бордо с разрушенными ныне городами Бигор и Беарн и округами Верхних Пиренеев.

Восточные Пиренеи не входили тогда в состав земель, подвластных франкам, а принадлежали испанским готам и служили сообщением с их землями в Галлии, простиравшимися от реки Оды до Роны. Таким образом, нейстрийский король, не имевший до того времени ни одного города к югу от Луары, сделался ближайшим соседом короля готов, своего будущего тестя.

Это взаимное их отношение положило новое основание брачному договору и вслед за тем повлекло окончательное его заключение.

В числе городов, доставшихся Хильперику, некоторые были на границе Атанагильдова королевства, другие рассеяны в Аквитании, области, отнятой у готов Хлодвигом Великим. Выговорить для своей дочери, в случае ее вдовства, эти города, утраченные предками Атанагильда, было делом ловкой политики, и король готов не упустил этого из виду. Хильперик, по недостатку соображений более дальновидных, чем временная выгода, а может быть, из желания заключить во что бы ни стало брачный союз с Галесвинтой, обещал, нимало ни колеблясь, подарить на случай вдовства и в виде утреннего дара Лимож, Кагор, Бордо, Беарн и Бигор с их округами³⁶. При тогдашней сбивчивости понятий германских народов о праве поземельной собственности и верховной власти города эти могли со временем отойти из-под франкского владычества; но нейстрийский король не предусматривал так далеко. Думая лишь об одном, он желал только выговорить себе в замену своих уступок богатое приданое деньгами и драгоценными вещами. Когда статья эта была окончательно условлена, то не представлялось более препятствий, и брак был порешен.

При всех обстоятельствах этих долгих переговоров Галесвинта не переставала питать сильного отвращения к человеку, которому ее предназначали, и тревожилась смутными опасениями насчет своей будущности. Ее не могли успокоить обещания, данные франкскими послами от имени короля Хильперика. Когда ей объявили, что участь ее решена невозвратно, она в ужасе подбежала к своей матери, и, обвив ее руками, как дитя, ищущее спасения, более часа держала ее в объятиях и безмолвно плакала³⁷. Франкские послы явились приветствовать невесту своего короля и испросить приказаний ее насчет отъезда; но, увидев двух женщин, рыдающих на груди друг у друга и обнявшихся так крепко, как будто они были связаны одна с другой, послы, при всей своей суровости, были тронуты и не смели говорить о путешествии. Два дня они обождали, а на третий снова явились к королеве, объявив в этот раз, что спешат отъездом, и напомнив о нетерпении своего короля и продолжительности странствия³⁸. Королева плакала и просила для своей дочери еще два дня отсрочки. Но на другой день, когда ей сказали, что все готово к отъезду: «Еще денек, – отвечала она, – и больше просить не буду; знаете ли, что там, куда вы везете дочь мою, там у нее не будет матери?»³⁹ Но уже все возможные задержки были истощены; вмешался Атанагильд, как король и отец, и, несмотря на слезы королевы, Галесвинту сдали на руки тем, которым поручено было отвезти ее к будущему супругу.

Длинная вереница всадников, колымаг и повозок с кладью проехала по улицам Толедо и направилась к северным воротам. Король, верхом, проводил поезд своей дочери до моста, устроенного на Таго, в некотором расстоянии от города; но королева не могла вернуться так скоро и захотела провожать далее. Оставив свою колесницу, она пересела к Галесвинте, и, день за днем, от привала до привала, невольно проехала более ста миль расстояния.

Всякий день она говорила: «Вот до того места хочу доехать», – но, достигнув его, ехала дальше. По приближении к горам дороги сделались трудны, она этого не заметила и хотела продолжать путь. Но, так как сопровождавшие ее люди, увеличивая поезд, умножали путевые затруднения и опасности, то готские вельможи решились не пускать свою королеву ни одной мили дальше. Надлежало покориться неизбежной разлуке, и новые трогательные сцены, однако более спокойные, нежели прежде, повторились между матерью и дочерью. Королева нежными словами выразила свою горесть и материнские опасения: «Будь счастлива, – сказала она, – но я страшусь за тебя; берегись, дочь моя, берегись…»⁴⁰ При этих словах, столь согласных с собственными предчувствиями Галесвинты, она заплакала и отвечала: «Так Богу угодно; я должна покориться», – и они расстались.

Многочисленный поезд раздвоился; всадники и повозки разделились: одни продолжали следовать вперед, другие возвращались в Толедо. Не входя в колесницу, которая должна была отвезти ее обратно, королева готов остановилась на краю дороги и, устремив взоры на повозку дочери, стояла неподвижно и все на нее глядела, пока повозка не скрылась в отдалении за изгибами дороги⁴¹. Галесвинта, грустная, но покорная своей доле, продолжала путь свой на север. Ее свита, состоявшая из вельмож и воинов обеих наций, готов и франков, проехала Пиренеи, потом города Нарбонн и Каркассон, все еще не выходя из пределов Готского королевства, владения которого простирались до этих мест; потом, через Пуатье и Тур, она направилась к городу Руану, где предназначено было совершить бракосочетание⁴². Перед воротами каждого большого города поезд останавливался, и все готовилось к торжественному въезду: всадники сбрасывали с себя дорожные плащи, снимали оружие со своих коней и вооружались щитами, привешенными к седельной луке. Невеста нейстрийского короля оставляла тяжелую дорожную повозку и садилась в парадную колесницу, окованную серебром и возвышавшуюся в виде башни. Современный стихотворец, у которого заимствованы эти подробности, видел восшествие Галесвинты в Пуатье, где она несколько дней отдыхала; он говорит, что все удивлялись пышности ее экипажа; но о красоте ее⁴³ он не упоминает.

Между тем Хильперик, верный своему обещанию, развелся с своими женами и распустил любовниц. Даже Фредегонда, самая красивая и наиболее любимая из всех, которых он возвел в королевский сан, не могла избегнуть общего изгнания; она покорилась с притворным самоотвержением, с такой готовностью, которая могла бы обмануть человека более хитрого, ежели король Хильперик. Она, казалось, искренно сознавала и необходимость развода, и непрочность союза короля с такой женщиной, как она, и обязанность уступить место королеве, действительно достойной этого сана. Она только выпросила, как последнюю милость, не покидать дворца и вступить по-прежнему в число женщин, составлявших королевскую прислугу. Под этой личиной смирения скрывались глубокое коварство и женское честолюбие, которых нейстрийский король нисколько не стерегся. С того дня, как ему припала мысль жениться на королевской дочери, ему казалось, что он уже более не любит Фредегонды и не замечает красоты ее; душа его, как и всех вообще варваров, не была способна к восприятию вдруг разнообразных впечатлений. Итак, без всякого тайного умысла, вовсе не по слабости сердца, но просто от недостатка рассудительности, он дозволил прежней своей возлюбленной остаться при себе и в том же доме, где должна была поселиться новая его супруга.

Бракосочетание Галесвинты было отпраздновано с такой же пышностью и великолепием, как и сестры ее, Брунгильды, и даже оказаны были новобрачной необыкновенные почести; все нейстрийские франки, вельможи и простые воины, клялись ей в верности, как самому королю⁴⁴. Став полукругом, они обнажили мечи и, потрясая ими в воздухе, произнесли старинную языческую клятву, обрекавшую острию меча того, кто нарушит слово⁴⁵. Наконец сам король торжественно повторил обещание супружеской верности и постоянства; и, возложив руку на раку с мощами, он поклялся никогда не разводиться с дочерью короля готов, и, пока жива она, не брать себе другой супруги.

На брачных празднествах Галесвинта в обращении с гостями отличалась любезностью и добротой; принимала их, как будто давно была с ними знакома; одним предлагала подарки, других приветствовала кроткими, ласковыми речами; все уверяли ее в преданности и желали ей долгой и счастливой жизни⁴⁶. Эти желания, которым не суждено было сбыться, провожали ее до самой опочивальни: встав на другой день, она получила утренний дар, с обрядами, установленными германскими обычаями. В присутствии избранных свидетелей король Хильперик взял правой рукой руку новой своей супруги и, бросив на нее из левой руки соломину, произнес громким голосом имена тех пяти городов, которые отныне должны были принадлежать королеве. Вслед за тем составлена была на латинском языке дарственная запись на вечное и неоспоримое ими владение; она не дошла до нас; но, руководствуясь принятыми формами и обыкновенным складом других памятников времен Меровингов, легко можно представить себе ее содержание:

Меровингская фибула. VII в.

«Поелику Бог повелел, да оставит человек отца своего и матерь, и прилепится к жене своей, и будут оба в плоть едину, и да не разлучаться те, кого соединил Господь, – я, Хильперик, король франков, муж именитый, тебе, Галесвинта, возлюбленная жена моя, сочетавшаяся со мной по закону Салическому⁴⁷, солидом и динарием, дарую ныне, по нежной любви моей, яко вечно и утренний дар, города Бордо, Кагор, Лимож, Беарн и Бигор, с их землями и жителями⁴⁸. Почитай их от сего дня своей собственностью и владей ими вечно; вручаю их тебе, передаю и утверждаю за тобой этой грамотой, как ознаменовал уже я соломиной и рукопожатием (handelang)»⁴⁹.

Новая королева провела первые месяцы брака если не счастливо, то по крайней мере спокойно; кроткая и терпеливая, она с самоотвержением переносила все, что было грубого и строптивого в характере ее мужа. Притом сам Хильперик питал к ней некоторое время настоящую привязанность; сначала полюбил он ее из тщеславия, имел в ней супругу столь же высокого рода, как и братнина, потом, пресытившись удовлетворенным самолюбием, любил ее из корысти, за огромные суммы денег и большое число драгоценностей, которые она принесла за собой⁵⁰. Но, натешившись перечислением всех этих сокровищ, он перестал находить в них удовольствие, и тогда ничто уже не привязывало его к Галесвинте. Он не мог пленяться нравственной ее красотой, смирением, благотворительностью к бедным, потому что душой и телом предан был только красоте телесной. Таким образом, вскоре наступило время, когда, вопреки собственной решимости, Хильперик ощущал при жене своей только холодность и скуку.

Фредегонда ждала этой минуты и воспользовалась ею с обычной своей ловкостью. Ей стоило только встретиться, будто случайно, с королем, чтобы наружное сравнение ее с Галесвинтой вновь воскресило в сердце этого чувственного человека прежнюю страсть, не заглушенную слабой вспышкой самолюбия. Фредегонда была взята в наложницы и огласила новое торжество свое; в обращении с отвергнутой супругой она обнаружила даже презрение и высокомерие. Вдвойне обиженная, как королева и супруга, Галесвинта сперва плакала молча; потом осмелилась жаловаться и говорить королю, что в доме его нет ей никакого почета, а только позор и обиды, которых она переносить не может. Она как милости просила развода и предлагала оставить все, что принесла в приданое, лишь бы дозволено ей было возвратиться на родину⁵¹.

Такой добровольный отказ от драгоценных сокровищ, бескорыстие гордой души были чужды для короля Хильперика; не имея о них ни малейшего понятия, он не мог им поверить, и слова Галесвинты, несмотря на их искренность, возбудили в нем только мрачное подозрение и боязнь потерять открытым разрывом богатства, обладание которыми почитал за счастье. Смирив свои чувства и с лукавством дикаря скрывая мысли, он вдруг переменился в обращении с Галесвинтой, стал говорить с ней кротко и ласково, изъявлял раскаяние и любовь, обманувшие дочь Атанагильда. Она перестала говорить о разлуке и утешалась уже искренней взаимностью, как однажды ночью по повелению короля введен был в ее комнату преданный ему слуга и задушил ее сонную. Увидев ее мертвую на постели, Хильперик притворился удивленным и огорченным, даже сделал вид, будто плачет, а через несколько дней возвратил Фредегонде права жены и королевы⁵².

Меровей. С картины Э.В. Люмине

Так погибла эта молодая женщина, которой, казалось, внутреннее откровение заранее предвещало участь, ее постигшую, – грустный и кроткий образ, мелькнувший в эпоху варварства Меровингов как видение иного мира. Несмотря на упадок нравственного чувства, среди бесчисленных преступлений и бедствий, были, однако, и в то время души, глубоко тронутые столь мало заслуженным несчастьем, и их сочувствие, согласно с духом века, приняло оттенок суеверия. Говорили, что в день похорон Галесвинты хрустальная лампада, висевшая над ее гробницей, внезапно отвязалась сама собой и, упав на мраморный помост, не разбилась и не погасла.

Для довершения чуда уверяли, что присутствовавшие видели, как мрамор уступил давлению, словно мягкий, и лампада до половины в него погрузилась⁵³. Нас, читающих это в старых книгах, написанных людьми другого века, подобные рассказы заставят улыбнуться; но в VI веке, когда предания эти переходили из уст в уста, как живое и поэтическое выражение народных чувств и верований, слушая эти рассказы, задумывались и плакали.

Рассказ второй

Последствия убийства Галесвинты. – Междоусобие. – Смерть Сигеберта (568–575)

У франков, и вообще у народов германского племени, лишь только совершено бывало убийство, ближайший родственник покойного тотчас назначал свидание всем своим родным и союзникам, призывая их, именем чести, прибыть с оружием, потому что с того времени возгоралась война между убийцей и всеми, кто был связан с жертвой какими-либо узами родства⁵⁴. Как супруг сестры Галесвинты, Сигеберт обязан был исполнить этот долг мщения. Он послал гонцов к королю Гонтрану, который, нимало не колеблясь в выборе между двумя враждующими братьями, немедленно пристал к стороне обиженного; но неизвестно, было ли то из повиновения к народным обычаям, или, может быть, потому что гнусное и низкое преступление короля Хильперика изгоняло его из семейного круга. Вслед за тем была объявлена война, и начались враждебные действия, хотя не с одинаковой ревностью со стороны двух братьев, восставших на третьего⁵⁵. Сигеберт, возбуждаемый мстительностью жены своей, Брунгильды, имевшей над ним неограниченную власть и внезапно обнаружившей свой в высшей степени пылкий характер, хотел биться до последней крайности; он не отступал даже от мысли о братоубийстве. Но Гонтран, по христианскому ли чувству, или по свойственной ему слабости воли, скоро променял свою роль союзника на роль посредника. Просьбами и угрозами он склонил Сигеберта не самоуправствовать, а законным порядком созвать миролюбиво народ и требовать его суда⁵⁶.

Действительно, по закону франков, или, лучше сказать, по народным их обычаям, всякий, кто считал себя обиженным, мог избирать или частную войну, или общественный суд; но лишь только приговор бывал произнесен, война становилась уже незаконной. Судебное собрание называлось мал (mal), то есть совет. Чтоб иметь право быть в нем посредником, надлежало принадлежать к разряду землевладельцев, или, по германскому выражению, к числу почетных мужей, ариманов (arimans)⁵⁷. В большем или меньшем числе, смотря по роду и важности предстоящих дел, судьи являлись в собрание в полном вооружении и, не покидая оружия, усаживались на скамьях, расставленных в кружок. До перехода через Рейн и покорения Галлии франки производили суд на открытом воздухе, на холмах, освященных древними религиозными обрядами. Приняв после своего завоевания христианство, они оставили этот обычай, и мал созывался королями или графами в каменных или деревянных строениях; но, несмотря на такую перемену, место заседаний сохранило название, данное ему прежде в языческой Германии: его по-старому продолжали звать на древнегерманском языке Мальберг, Гора Совета⁵⁸.

Когда воззванием, обнародованным в трех франкских королевствах, было повещено, что через сорок ночей (таково было принятое в законах выражение) король Гонтран будет держать торжественный сейм для примирения королей Хильперика и Сигеберта, то важнейшие вожди и богатые владельцы прибыли со своими дружинами в назначенное место. Открылся торжественный суд, о подробностях которого современные писания не упоминают; но вероятные обстоятельства его можно отыскать в различных постановлениях, актах и судебных формулах. Из них нетрудно извлечь следующие факты, правда, только предполагаемые, но могущие, до некоторой степени, дополнить пропуск исторических свидетельств.

Когда все собрались, король Гонтран занял место на возвышенном кресле, а прочие судьи сели на простых скамьях, каждый с мечом на бедре и служителем, стоявшим позади со щитом и копьем его. Призванный как истец, первым явился король Сигеберт, и от имени жены своей, королевы Брунгильды, обвинял Хильперика в умышленном участии в убиении Галесвинты, сестры Брунгильды. Срок в четырнадцать ночей дан был обвиняемому, чтобы он явился в свою очередь и клятвенно оправдался⁵⁹.

Законы франков требовали, чтобы эта оправдательная клятва подтверждена была присягой известного числа свободных людей, шести – в случаях маловажных и до семидесяти двух – в делах более значительных, или по важности фактов, или по высокому званию подсудимых⁶⁰. Обвиняемый должен был явиться в круг, обставленный судейскими скамьями, в сопровождении всех тех, которые должны были произнести с ним клятву. Тридцать шесть человек становилось по правую и тридцать шесть – по левую его руку; после того, по требованию главного судьи, он обнажал меч и клялся оружием в своей невинности; тогда свидетели, разом обнажив свои мечи, приносили на них ту же клятву⁶¹. Никакое свидетельство, ни в древних хрониках, ни в современных актах, не дает повода думать, чтобы Хильперик пытался оправдаться судебным порядком, в преступлении, в котором его обвиняли; по всем вероятиям, он предстал один пред собранием франков и сел, не сказав ни слова. Сигеберт встал и трижды сказал судьям: «Поведайте нам закон Салический»⁶².

Такова была установленная форма для требования суда с противником, уличенным собственным своим признанием, но в настоящем случае ответ на такое требование мог быть дан только после продолжительных прений, потому что дело шло о преступлении, к которому общий закон франков можно было применить только по аналогии. Для предупреждения, или, по крайней мере, для скорейшего окончания частных распрей, закон этот постановлял, что, в случае убийства, виновный должен заплатить наследникам убитого известную сумму денег, соразмерную с его званием⁶³. За дворового раба платили от пятнадцати до тридцати пяти золотых солидов, за лита из варваров или за галло-римского данника – сорок пять солидов; за римлянина – владельца сто солидов и вдвое за франка или всякого другого варвара, подчиненного Салическому закону⁶⁴. В каждом из этих разрядов пеня утраивалась, если убитый, раб или крепостной, римлянин или варвар, непосредственно зависел от короля, как слуга его, как вассал или как человек, занимавший какую-либо общественную должность. Таким образом, за казенного селянина платили девяносто золотых солидов; триста – за римлянина, допущенного к королевскому столу, и шестьсот солидов – за варвара, украшенного почетным титулом или состоявшего в дружине, antrusti, то есть королевского приверженца⁶⁵.

Пеня эта, по уплате которой виновный избавлялся от дальнейшего преследования и мести, называлась на германском языке вергельд, wer-gheld, охранная плата, а на латинском – композиция, compositio, потому что прекращала войну между обидчиком и обиженным. За убийство лиц королевского сана не было установлено вергельда; в этом тарифе человеческой жизни они стояли вне и выше всякой принятой законом оценки. С другой стороны, варварские обычаи некоторым образом давали князьям право на человекоубийство; и вот почему, не распространив, посредством толкований, значения Салического закона, нельзя было ни определить, что повелевалось им в деле, возникшем против короля Хильперика, ни назначить пеню, которую следовало уплатить родственникам Галесвинты. Не имея возможности с точностью судить по закону, собрание поступило по взаимному соглашению и произнесло приговор почти в следующих выражениях:

Пряжки и заколки из захоронения франкской королевы Арнегунды. Середина VI в.

«Вот приговор достославного короля Гонтрана и благородных мужей, заседающих в Мальберге. Города Бордо, Лимож, Кагор, Беарн и Бигор, которые Галесвинта, сестра наипревосходнейшей дамы Брунгильды, по прибытии своем в землю франков получила, как ведомо всякому, в утренний дар и вдовий участок, перейдут от сего дня во владение королевы Брунгильды и ее наследников, дабы, чрез посредство таковой пени, восстановлен был отныне мир Божий между достославными государями Хильпериком и Сигебертом»⁶⁶.

Оба короля подошли один к другому, держа в руке небольшие древесные ветви, которыми обменялись в знак честного слова, данного взаимно, одним – не покушаться возвратить того, что утратил он по приговору народа, другим – не требовать ни под каким предлогом большого вознаграждения.

«Брат, – сказал тогда австразийский король, – дарую тебе впредь мир и безопасность за смерть Галесвинты, сестры Брунгильды. Отныне тебе нечего бояться ни жалоб моих, ни преследований, и если, не во гнев Богу, случится, что ты будешь потревожен или мною, или моими наследниками, или кем-либо другим от их имени, или снова будешь призван в Совет за реченное убийство и данное мне тобой вознаграждение, то да будет оно вдвойне возвращено тебе»⁶⁷. Собрание разошлось, и оба короля расстались, по-видимому, примиренные.

Король Хильперик никак не мог сродниться с мыслью, что он должен подчиниться решению суда в удовлетворение за обиду; напротив того, он надеялся возвратить со временем свои города или вознаградить себя на счет владений Сигеберта. Этот замысел, созревавший и таимый в продолжение почти пяти лет, внезапно обнаружился в 573 году. Хильперик, не имея точного понятия ни о положении, ни об относительной важности городов, об утрате которых сетовал, знал, однако, что Беарн и Бигор были самые незначительные и самые отдаленные от средоточия его владений. Размышляя о средствах выручить силой то, что было уступлено против воли, Хильперик нашел, что план его завоевания будет и удобнее в исполнении и выгоднее, если, взамен двух небольших городов, лежавших близ подошвы Пиренеев, он приобретет города Тур и Пуатье, обширные, богатые и совершенно ему сподручные. С этой мыслью он собрал в принадлежавшем ему городе Анжере войско и вверил над ним начальство Хлодвигу, меньшему из трех сыновей, прижитых им от Авдоверы, первой его супруги.

Без всякого предварительного объявления войны Хлодвиг пошел на Тур. Несмотря на силу этого древнего города, он вступил в него без сопротивления, ибо Сигеберт так же, как и оба другие короля, содержал постоянный гарнизон только в тех городах, где пребывал сам, а гражданам, большей частью галльского происхождения, все равно было, которому из франкских королей должны они повиноваться. Овладев Туром, сын Гальперика направился на Пуатье, который также скоро отворил перед ним свои ворота. Здесь Хлодвиг остановился, находясь как бы в центре между Туром и городами Лиможем, Кагором и Бордо, завоевать которые ему предстояло⁶⁸.

Узнав о таком неожиданном нападении, король Сигеберт отправил гонцов к брату своему Гонтрану, прося его помощи и совета. Участие, которое Гонтран принимал шесть лет тому назад в примирении двух королей, казалось, возлагало на него в отношении к ним некоторую обязанность судьи, право взыскания с того, кто не сдержал данного слова и нарушил приговор народный. С этой мыслью, согласной, впрочем, с наклонностью к справедливости, составлявшей особенную черту его характера, он взял на себя труд усмирить враждебное покушение Хильперика и принудить его снова подчиниться условиям раздельного трактата и приговора франков. Не делая нарушителю клятвенного мира ни представлений, ни предварительного вызова, Гонтран отправил против Хлодвига войско под предводительством лучшего из своих военачальников Эония Муммола, родом галла, мужеством равного храбрейшим из франков, но превосходившего всех их воинскими дарованиями⁶⁹.

Муммол, имя которого было тогда знаменито, встретится еще не раз в этих рассказах, в то время только что поразил в нескольких битвах и оттеснил даже за Альпы народ лангобардский, который, владея Севером Италии, покушался проникнуть в Галлию и грозил завоевать области, лежавшие близ Роны. Он двинулся из Шалона-на-Соне, столицы Гонтранова королевства, с быстротой, уже стяжавшей ему победы, и пошел на город Тур по дороге чрез Невер и Бурж. При его приближении молодой Хлодвиг, возвратившийся в Тур с намерением выдержать там осаду, решился отступить и в ожидании подкреплений занял удобную позицию на пути к Пуатье, не в дальнем расстоянии от этого города. Между тем турские граждане миролюбиво приняли галло-римского предводителя, занявшего город именем короля Сигеберта. Чтобы на будущее время они были менее равнодушны к политическим событиям, Муммол заставил всех их присягнуть на верность⁷⁰. Если воззвание его к епископу и турскому графу было согласно с другими подобного рода актами, то все горожане и жители городского округа, римляне, франки и всякого иного племени получили приказание собраться в епархиальную церковь и произнести перед святыней клятву во имя всемогущего Бога, нераздельной Троицы и Страшного суда в том, что в совершенной чистоте, как истые литы, они пребудут верными государю своему, достославному королю Сигеберту⁷¹.

Между тем ожидаемое Хлодвигом подкрепление прибыло в его стан близ Пуатье. Оно состояло из толпы, собранной в окрестностях и предводительствуемой Сигером и Василием; первый был франк, второй – римлянин, оба усердные сподвижники короля Хильперика и сильные по своему богатству. Войско то, многочисленное, но неустроенное, состоявшее большей частью из поселян и крестьян, образовало авангард нейстрийской армии и первое сразилось с воинами Муммола. Несмотря на свое мужество и даже ожесточение в битве, Сигер и Василий не могли преградить пути на Пуатье величайшему, или лучше сказать, единственному тактику того времени. Атакованные с фронта и флангов, они с огромной потерей были опрокинуты на франков Хлодвига, которые тотчас же обратились в бегство и рассеялись. Оба предводителя были убиты в смятении, и сын Хильперика, не имея при себе довольно войска для обороны Пуатье, бежал по дороге в Сент. Овладев после такой победы городом, Муммол счел поручение свое как бы оконченным и, заставив граждан, подобно тому как в Туре, присягнуть на верность королю Сигеберту, возвратился в королевство Гонтрана, не удостоив преследованием нейстрийцев, бежавших в малом числе за своим королевичем⁷².

Меч времен Меровингов. VI век н. э.

Хлодвиг не заботился о сборе своих войск и о возвращении в Пуатье; но, боясь встретить преграду на дороге к северу или, может быть, из юношеской удали, вместо того чтобы двинуться к Анжеру, продолжал следовать в противоположную сторону и направился к Бордо, одному из пяти городов, которыми ему было приказано овладеть⁷³. Он явился у ворот этого большого города с горстью людей, плохо вооруженных, и на первый вызов его от отцовского имени городские ворота перед ним растворились; факт удивительный, из которого ясно открывается правительственное бессилие королевской власти Меровингов. В таком большом городе не нашлось довольно войска для защиты владетельных прав королевы Брунгильды и верховной власти короля Сигеберта от толпы беглецов, бездомных и изнуренных. Сын Хильперика мог беспрепятственно водвориться в нем полным властелином и занять со своими людьми палаты, принадлежавшие в то время фиску, а когда-то составлявшие собственность императоров, доставшуюся королям германским вместе с наследием цезарей.

Молодой Хлодвиг почти уже месяц жил в Бордо, величая себя победителем и представляя лицо вице-короля, когда Сигульф, один из стражей пиренейской границы, или мархии, осмелился выступить в поле и сделать нападение⁷⁴. Эта граница, которую должно было оборонять от готов и от басков, вся принадлежала австразийскому королю, от имени которого сделано было воззвание по обоим берегам Адура. Некоторые указания, почерпнутые из последующих фактов, дают повод думать, что, не желая оставить без войск свои укрепления, герцог, или, как говорили на германском языке, маркграф⁷⁵, призвал к ополчению всех жителей той страны; племя охотников, пастухов и дровосеков, почти столь же диких, как соседи их, баски, заодно с которыми они часто грабили купеческие караваны, налагали дань на небольшие города или противились франкским правителям. Те из горцев, которые вняли призыву австразийского вождя, явились на сборное место, кто пеший, кто конный, с обычным своим оружием, то есть в охотничьей одежде, с колом в руке и с трубкой или рогом через плечо. Предводительствуемые маркграфом Сигульфом, они вступили в Бордо, ускоряя ход, как бы для внезапного нападения, и направляясь к той части города, где были расположены нейстрийцы.

Внезапно настигнутые неприятелем с превосходными силами, они успели только вскочить на коней, посадить на лошадь своего принца и, окружив его, умчаться с ним по направлению к северу. Сигульфовы люди с ожесточением пустились их преследовать, одушевляясь надеждой захватить в плен королевского сына и истребовать за него богатый выкуп, или, может быть, увлекаясь побуждением народной ненависти к франкскому племени. Для взаимного поощрения к погони, или чтоб сильнее задать беглецам страха, или просто от разгула южной веселости, они трубили на бегу в охотничьи рога и трубы. Целый день, припав к гриве своего коня и побуждая его шпорой, Хлодвиг слышал за собой звуки рогов и клики охотников, гнавшихся по его следам, словно в лесу за оленем⁷⁶. Но к вечеру, по мере того как становилось темнее, погоня постепенно замедлялась, и вскоре нейстрийцы могли продолжать путь свой свободным шагом. Так возвратился юный Хлодвиг на берега Луары, к стенам Анжера, из которого недавно вышел, предводя многочисленным войском⁷⁷.

Такой забавный конец похода, столь нагло предпринятого, навел на душу Хильперика мрачную и гневную досаду. Не одна корысть, но и оскорбленная гордость побуждали его отважиться на все, лишь бы только возвратить свои завоевания и отвечать на вызов, который, казалось, ему сделали. Решась блистательно отмстить за оскорбление своей чести, он собрал на берегах Луары войско, гораздо многочисленнее первого, и вверил над ним начальство Теодеберту, старшему из своих сыновей⁷⁸.

Осторожный Гонтран рассудил на этот раз, что новое вмешательство с его стороны будет, по всей справедливости, бесполезно для примирения братьев и конечно разорительно для него самого. Отказавшись от посредничества, он распорядился так, что в случае неудачи мог остаться в стороне и не мешаться в распрю. Заботу о примирении обоих королей он возложил на духовный собор; по его приказанию, все епископы королевства, по своему положению не принимавшие участия в царской ссоре, съехались в нейтральном городе Париже, куда, по раздельному договору, не мог вступить ни один из сыновей Хлотара без согласия двух других⁷⁹. Собор отправил нейстрийскому королю самые убедительные послания сохранять клятвенный мир и не посягать на права брата. Но речи и послания были бесполезны. Хильперик, не внимая ничему, продолжал готовиться к бою, и члены собора возвратились к королю Гонтрану с единственным плодом своего посольства: вестью о неизбежной войне⁸⁰.

Между тем Теодеберт перешел чрез Луару и совершил движение, представляющее некоторое подобие стратегического соображения; вместо того чтобы, по примеру младшего своего брата, двинуться на Тур, он пошел к Пуатье, где австразийские вожди, начальствовавшие в Аквитании, сосредоточили свои силы. Главнейший из них, Гондебальд, имел неблагоразумную отважность сразиться на равнине с нейстрийцами, превосходившими его своими силами и притом более одушевленными, нежели войска, состоявшие под его начальством; он был совершенно разбит и в одно сражение лишился всего⁸¹. Победители вошли в Пуатье, и Теодеберт, владея этим городом в центре австразийской Аквитании, мог свободно двинуться на любой из городов, которыми овладеть ему надлежало. Он избрал направление к северу и вступил в турские земли, лежащие на левом берегу Луары. По отцовскому ли приказанию, или по собственному своему внушению, он вел войну жестокую, разнося всюду, где ни проходил, убийство и опустошение. Граждане Тура с ужасом увидели со стен своих облака дыма, который, поднимаясь со всех сторон вокруг, возвещал пожары соседних деревень. Хотя они и были связаны с королем Сигебертом священной клятвой, однако, заглушив религиозные опасения, сдались на произвол победителя и умоляли его быть только милосердым⁸².

Покорив Пуатье и Тур, нейстрийская армия осадила Лимож, который отворил ей ворота, и из Лиможа пошла на Кагор. В этом долгом шествии путь ее означен был разорением селений, грабежом домов и осквернением святыни. Храмы были опустошены и преданы сожжению, священники умерщвлены, инокини изнасилованы, и монастыри разрушены до основания⁸³. При слухе о таком опустошении общий страх распространился по всей Аквитании, от берегов Луары до Пиренеев. Эта обширная и прекрасная земля, куда шестьдесят лет тому назад вступили франки не врагами исконных местных жителей, но противниками готов, первых ее властелинов, поборниками православной веры против еретической силы; эта благородная страна, по которой дважды проносилась брань, не оставив следа за собой, где римские нравы распространялись почти неприкосновенно, и германские государи, властвовавшие за Луарой, были известны только своей ревностью к благочестию, страна эта внезапно была исторгнута из спокойствия, которым наслаждалась около полувека.

Зрелище таких жестокостей и святотатств поражало умы изумлением и скорбью. Войну Теодеберта в Аквитании уподобляли гонению Диоклетиана⁸⁴; с простодушным удивлением сравнивали преступления и разбои Хильпериковых войск с благочестивыми подвигами Хлодвига Великого, соорудившего и украсившего такое множество храмов. Епископы и аквитанские сенаторы, весь патриотизм которых заключался в христианском веровании, то разглашали хулы и проклятия в библейском духе, то рассказывали один другому с улыбкой надежды о чудесах, которые, по общим слухам, совершались в разных местах в наказание за бесчинство варваров⁸⁵. Так называли они франков, но слово это само по себе не заключало в себе никакого оскорбительного смысла: оно служило в Галлии только для обозначения господствующего племени, подобно тому как местное племя называли римлянами.

Золотые пчелы, найденные в погребении Хильдерика

Основанием этих народных рассказов, которым изумленное воображение придавало суеверный оттенок, нередко бывал самый простой случай. В нескольких лье от Тура, на правом берегу Луары, был монастырь, знаменитый мощами святого Мартина; пока франки опустошали правый берег, десятка два из них взяли лодку, с намерением переправиться на другую сторону и разграбить богатую обитель. Не имея для управления лодкой ни багров, ни весел, они употребили на то свои копья, держа их лезвие к верху, а другим концом упираясь в речное дно. Иноки, видя приближение франков, не могли усомниться в их намерениях и вышли к ним навстречу, восклицая: «Берегитесь, варвары! Берегитесь тут приставать: это монастырь Блаженного Мартина»⁸⁶. Но, несмотря на то, франки высадились, перебили иноков, расколотили все монастырское имущество, похитили все, что было там драгоценного, и, увязав, уложили на свое судно⁸⁷. Лодка, дурно управляемая и через меру нагруженная, наткнулась на одну из отмелей, засоряющих русло Луары, и села на мель. От колебания, происшедшего во время этой остановки, многие из тех, которые управляли лодкой, стараясь всеми силами сдвинуть тяжелое судно, оступились и попадали вперед на острие копий, воткнувшихся в их груди; другие, объятые вместе и ужасом и печалью, стали кричать о помощи. Тогда прибежали иноки, с которыми франки обошлись так дурно, и, подъехав на лодке, с удивлением увидели случившееся. Взяв назад, по настоянию своих грабителей, всю добычу, похищенную в монастыре, иноки отплыли к берегу, с пением за упокой тех, которые погибли таким неожиданным образом⁸⁸.

Между тем, как это происходило в Аквитании, король Сигеберт собирал все силы своего королевства. Чтоб идти на Теодеберта и принудить Хильперика отозвать его и войти в границы, назначенные ему родственным договором. Он призвал к оружию не только франков с берегов Мааса, Мозеля и Рейна, но и все зарейнские германские племена, признававшие власть или покровительство сыновей Меровея. Таковы были свевы, или швабы, и алеманны – последний остаток двух некогда могущественных союзов; тюринги и баварцы, сохранявшие свою народность под управлением наследственных герцогов; наконец, многие народы Нижней Германии, отделившиеся или по доброй воле, или насильственно, от страшного союза саксов – врагов и соперников франкского владычества⁸⁹. Эти зарейнские народы, как их тогда называли, были совершенные язычники, и если те из них, которые были ближе к галльским пределам, приняли некоторые семена христианства, то странным образом примешивали к ним обряды старой своей религии, принося в жертву животных, а в торжественных случаях – даже людей⁹⁰. К таким свирепым наклонностям присоединялись хищничество и жажда завоеваний, влекшие их на запад и подстрекавшие искать за рекой, подобно франкам, своей доли в добыче и землях Галлии⁹¹.

Франки это знали и с недоверчивостью наблюдали за малейшими движениями своих соплеменников, всегда готовых переселиться по их следам или попытаться покорить их. Для отстранения этой опасности Хлодвиг Великий сразился с швабами и алеманнами в знаменитой битве при Толбиаке. За поражением этого авангарда зарейнских народов последовали другие победы, одержанные преемниками Хлодвига. Теодерик покорил тюрингский народ и многие племена саксов, и сам Сигеберт выказал против последних свою деятельность и мужество. Как король Восточной Франции и страж общей границы, он держал германские народы в страхе и уважении к королевской власти франков; но, вербуя их в свое войско и ведя под своими знаменами в средоточие Галлии, он должен был возбудить в них старинную зависть и страсть к завоеванию и воздвигнуть бурю, страшную вместе и галлам и франкам.

За то, что при известии о таком великом вооружении Австразии, чувство беспокойства распространилось между подданными не только Хильперика, но даже и Гонтрана, который сам разделял их опасения. Несмотря на малую наклонность свою затевать распрю без продолжительных и сильных на то побуждений, Гонтран не поколебался, однако, принять общее восстание зарейнских языческих народов за действие, враждебное всем христианам в Галлии, и на просьбу Хильперика о помощи дал ответ благоприятный: «Оба короля имели свидание, – говорит современный им повествователь, – и заключили союз под взаимной клятвой ни одному из них не попускать своего брата на погибель»⁹². Предвидя, что Сигеберт вознамерился идти на юго-запад и занять какой-либо пункт на дороге между Парижем и Туром, Хильперик сосредоточил свои силы на восточном берегу Сены, для воспрепятствования переправы. Гонтран, со своей стороны, прикрыл войсками северную свою границу, не обеспеченную никакими естественными преградами, и сам переехал в Труа, для наблюдения за ходом дел.

В 574 году войска австразийского короля после продолжительного похода подошли наконец к Арсису-на-Обе. Тут Сигеберт остановился и, не двигаясь далее, ждал донесений лазутчиков. Чтобы вступить в королевство Хильперика, не переменяя направления, Сигеберт должен был перейти Сену несколько выше слияния ее с Обою, в месте, называвшемся тогда Двенадцать Мостов (les Douze-ponts), а ныне Мост-на-Сене (Point-sur-Seine); но все мосты были сняты, лодки отведены, и нейстрийский король стоял невдалеке станом, готовый сразиться, если неприятель предпримет переправу в брод⁹³. Лье в десяти, без малого, к югу, Сена с обоими своими берегами принадлежала к государству, или, как тогда выражались, к уделу Гонтрана. Сигеберт немедленно потребовал от него свободного пропуска. Отправленное им требование было коротко и ясно: «Если ты не дозволишь мне переправиться через реку в твоем уделе, то я пойду на тебя со всем своим войском»⁹⁴.

Присутствие этой страшной армии сильно подействовало на воображение короля Гонтрана, и те же самые опасения, которые заставили его соединиться с Хильпериком, побудили разорвать этот союз и нарушить клятву. Все подробности, которые он узнавал через своих лазутчиков и местных жителей о числе и наружности австразийских войск, рисовали страшными красками перед ним опасность, в которую отказ мог бы его повергнуть. Действительно, если войска меровингских королей обыкновенно бывали беспорядочны, то эти диким буйством своим превосходили все, что было известно со времени великих нашествий. Отборные дружины состояли из населявшего берега Рейна франкского народа, наименее образованного и едва лишь проникнутого христианским духом; большая часть войска была орда варваров в полном смысле слова. То были странные лица, какие рыскали по Галлии во времена Аттилы и Хлодвига, и с тех пор встречались только в народных преданиях; те воины с отвисшими усами и волосами, подобранными в кисть на темени, которые метали топором в лицо неприятелю и поражали его издали зубчатыми копьями⁹⁵. Подобное войско не могло обойтись без грабительства, даже в стране дружелюбной; но Гонтран предпочел лучше даже подвергнуться каким-нибудь кратковременным грабежам, нежели навлечь на себя все случайности вторжения и победы. Он дал свободный пропуск, вероятно, через мост в Труа, и свиделся в этом городе с братом своим Сигебертом, которому клятвенно обещал ненарушимый мир и искреннюю дружбу⁹⁶.

Узнав о такой измене, Хильперик немедленно снялся с позиции своей на левом берегу Сены и старался поспешным отступлением укрыться внутрь своих владений. Он шел не останавливаясь до окрестностей Шартра и расположился станом на берегах Луары, близ селения Аваллоциум, что ныне Аллюи (Alluye)⁹⁷. Во время этого продолжительного шествия его постоянно преследовали и теснили неприятельские войска. Несколько раз Сигеберт, думая, что он остановится, вызывал его, по германскому обычаю, на битву; но нейстрийский король вместо ответа ускорял ход и продолжал свой путь. Едва устроился он на новой позиции, как вестник из австразийской армии объявил ему следующее предложение: «Если ты не подлый человек⁹⁸, то готовь поле битвы и прими сражение»⁹⁹.

Никогда подобный вызов, сделанный франку, не оставался без ответа, но Хильперик потерял всю свою природную гордость. После бесполезных усилий избежать неприятеля, доведенный до последней крайности и не чувствуя в себе мужества вепря, окруженного псами, он прибегнул к мольбам и просил мира, обещая дать полное удовлетворение.

Сигеберт, несмотря на свой строптивый характер, был, однако, великодушен; он согласился предать все забвению, с тем только, чтобы немедленно были ему отданы города Тур, Пуатье, Лимож и Кагор и чтоб войска Теодеберта возвратились из-за Луары¹⁰⁰. Побежденный по собственному сознанию и вторично разочарованный в своих надеждах, Хильперик присмирел, как зверь, пойманный в тенета. Он даже выказал добродушие, которое, казалось, смешано было в германском характере с самой зверской свирепостью и самым хитрым эгоизмом, и беспокоился о том, что постигнет жителей четырех городов, которые ему подчинились. «Прости им, – говорил он брату, – и не взыскивай с них; ибо если они тебе и изменили, то потому только, что я мечом и огнем к тому их принудил». Сигеберт был столько человеколюбив, что внял такому заступлению¹⁰¹.

Оба короля казались очень довольными друг другом, но в австразийской армии возникло сильное неудовольствие. Войска, набранные за Рейном, роптали на неожиданный мир, лишивший их добычи, которую они надеялись приобрести в Галлии. Они негодовали на то, что были приведены издалека не для битв и поживы, обвиняли короля Сигеберта в том, что он отступился, когда должен был сразиться. Весь стан был в волнении, и готовился страшный бунт. Король, не обнаружив никакого смущения, вскочил на коня и прискакал к толпам, где вопияли мятежники. «Что у вас? – спросил он. – Чего вы хотите?» – «Битвы! – Закричали они со всех сторон. – Дай нам случай подраться и добыть сокровищ, иначе мы не воротимся восвояси»¹⁰². Эта угроза могла повлечь за собой новое занятие земель в недрах Галлии и раздробление франкского господства; но Сигеберт нимало не смутился и, сохраняя твердый вид, успел без большого труда усмирить гнев дикарей кроткими речами и обещаниями.

Стан сняли, и войско тронулось обратно к берегам Рейна. Оно пошло по парижской дороге, но не вступало в этот город, потому что Сигеберт, верный своим обязательствам, уважал его неприкосновенность. В продолжение всего пути австразийские дружины разоряли места, по которым проходили, и окрестности Парижа долго помнили их шествие. Большая часть селений и деревень была выжжена, дома разграблены, и множество жителей отведены в неволю, так что король не мог ни предупредить, ни остановить подобных насилий. «Он просил и увещевал, – говорит древний сказатель, – не делать этого, но не мог превозмочь буйства народов, пришедших с другого берега Рейна¹⁰³».

Эти язычники входили в церкви, только для того чтоб обворовать их. В богатой базилике Сен-Дени один из вождей взял кусок шелковой ткани, вышитой золотом и усыпанной драгоценными каменьями, покрывавшей гробницу мученика; другой не убоялся влезть на самую гробницу, достать оттуда и снять копьем изображение Св. Духа – золотого голубя, привешенного к карнизу придела¹⁰⁴. Эти грабежи и святотатства оскорбляли Сигеберта как короля и как христианина; но, чувствуя слабость влияния своего на дух войска, он поступил с ним, как дед его Хлодвиг с воином, разбившим реймсскую чашу¹⁰⁵. Пока армия шла, он смотрел сквозь пальцы и скрывал свой гнев; но по возвращении, когда все эти неукротимые воины, расходясь в свои племена и жилища, рассеялись по разным местам, он велел схватить поодиночке и предать смерти тех, которые наиболее отличились разбоем и неповиновением¹⁰⁶.

Подобные опустошения, кажется, ознаменовали переход австразийцев и через северные пределы Гонтранова королевства, и эта обида, тяжко его оскорбившая, повлекла разлад между ним и Сигебертом. С другой стороны, миролюбие нейстрийского короля было непродолжительно; увидев себя вне опасности, он возвратился к своей постоянной мысли и снова обратил жадные взоры на аквитанские города, которыми владел он короткое время. Ссора, возникшая между братьями, казалась ему благоприятным обстоятельством для возобновления своего предприятия; он поспешил воспользоваться случаем и менее нежели чрез год по заключении мира послал сказать Гонтрану: «Пусть брат мой последует за мною, повидаемся и сообща пойдем на врага нашего, Сигеберта»¹⁰⁷. Предложение это было очень охотно принято; оба короля имели свидание, одарили друг друга в знак дружбы и заключили наступательный союз против австразийского брата. Хильперик, в полной надежде на успех, послал к берегам Луары новые войска под начальством сына своего, Теодеберта, вторично переправившегося через нее в 575 году, а сам вступил в реймсские земли, составлявшие западный предел Австразийского королевства. Его нашествие сопровождалось такими же опустошениями, как и война Теодеберта в Аквитании; он жег селения, уничтожал жатвы и грабил все, что только можно было взять с собой¹⁰⁸. Слух об этих хищениях дошел до Сигеберта в одно время с известием о составленном против него союзе. Он уже раз просил Хильперика вопреки настояниям своей жены, не хотевшей ни мира, ни перемирия с убийцей Галесвинты; теперь негодование его было взрыв человека, простого сердцем, но горячего характером, который вдруг узнает, что его обманули. Он разразился ругательствами и проклятиями. Но этот кипучий гнев, род горячки, припадок, который мог снова утихнуть от покорности врага, не был надежен и не удовлетворял Брунгильду. Она привела в действие все влияние свое на мужа, чтобы вселить в душу его более обдуманную жажду мщения и направить его злобу к единственной цели, братоубийству. «Рассчитаться со злодеем» – таков был вопль сестры Галесвинты. На этот раз Сигеберт ее послушал и с целью биться насмерть снова воззвал к восточным франкам и зарейнским народам, призывая их к войне на Хильперика¹⁰⁹.

Жители Римской Галлии. Прорисовка барельефа с колонны Антония

Для возбуждения этих людей, так мало сговорчивых к борьбе отчаянной, австразийский король обещал им все: денег, добычи, даже города и земли в Галлии. Он пошел прямо к западу, на помощь Реймсской области, что избавило его от забот насчет перехода через Сену. При его приближении Хильперик, избегая битвы, как и в прежнюю войну, отступил вдоль по течению Марны и искал удобной позиции около Нижней Сены. Сигеберт преследовал его до самых стен Парижа; но тут остановился, польстившись мыслью завладеть городом, который считался в то время весьма крепким, и устроить в нем склад для военных запасов, а в случае нужды – и верное убежище. Как ни благоразумна была такая мысль, однако, повинуясь ей, король австразийский поступил дерзко, чего, без сомнения, не решился бы сделать, если б жажда мщения не заглушила в нем всякого чувства совести и страха.

По смыслу раздельного договора, заключенного восемь лет назад, Париж, размежеванный на три участка, считался городом нейтральным, вход в который воспрещен был каждому из трех сыновей Хлотаря под самой священной клятвой – под опасением всевозможных религиозных страхов. До сих пор ни один из братьев не осмеливался преступить клятву и презреть проклятия, призванные на того, кто ее нарушил. Сигеберт на это отважился: он предпочел скорее пожертвовать своей душой, нежели пренебречь единственным средством для успешного достижения своей цели. Париж, действительно, был ему необходим как опорный пункт, или, употребляя новейшее выражение, как базис дальнейших его действий, смотря по тому, хотел ли он идти на запад против Хильперика, или на юг против Теодеберта. Итак, вопреки договору, он потребовал сдачи города и вступил в него без всякого сопротивления, потому что Париж был охраняем только заступничеством святых Полиевкта, Гилария и Мартина¹¹⁰.

Учредив свое пребывание в Париже, король Сигеберт прежде всего занялся отправлением войск против Хильперикова сына, который, обегая Аквитанию по прошлогодней дороге, вступил уже в Лимож. Полоса земли между городами Туром и Шартром, заключавшая в себе области Шатоден и Вандом, принадлежала Австразийскому королевству; Сигеберт решился набрать там войско, дабы сберечь тем силы, приведенные им с собой. Вестники его ходили из села в село, призывая всех свободных мужей явиться в назначенном месте, в каком кто мог оружии, от кольчуги и копья до простого ножа и окованной железом дубины. Но ни в городах, ни в окрестностях никто не отвечал на воззвание, и, несмотря на пеню в шестьдесят золотых солидов, налагаемую на ослушника королевских повелений, жители Шатодена, Вандома и окрестностей Тура не вооружались и не покидали жилищ своих¹¹¹. Эти люди знали только одно: что земля их составляет участок Сигеберта и что взимаемые с них подати принадлежат австразийской казне; а так как король, от которого они зависели, не давал им прежде чувствовать своей правительственной власти никаким действием и как приказание это впервые от него исходило, то они и не обратили на него большого внимания.

Если б такое страдательное сопротивление было продолжительно, то оно заставило бы австразийского короля разделить свои силы. Для скорейшего и миролюбивого прекращения этого сопротивления Сигеберт отправил искуснейших своих переговорщиков, Годегизеля, палатного мэра, и Гонтрана, по прозванию Бозе, то есть человека хитрого, пронырливого и сметливого, одаренного, несмотря на свое германское происхождение, такой гибкостью ума, которая составляла принадлежность только галло-римского племени. Оба австразийца успешно выполнили свое поручение и вскоре перешли через Луару с войском, плохо вооруженным, но довольно многочисленным, для того чтоб осмелиться померить силы с франками Теодеберта¹¹².

Эти франки, и без того сильно напуганные известием об австразийском вторжении, встревожились еще более, когда узнали, что на них идет войско и что отступление им отрезано. Но Теодеберт, как ни упало духом его войско, решился, как истинный германский вождь, идти на встречу неприятелю¹¹³. Он выступил из Лиможа и шел занять позицию на берегах Шаранты, в восьми или десяти милях от Ангулема; во время этого перехода множество народа разбежалось, так что перед началом битвы он был почти всеми оставлен; несмотря на то, он сражался с большим мужеством и был убит в схватке. Галльские поселяне, составлявшие войско Годегизеля и Гонтрана-Бозе, не питали такого благоговения к потомкам Меровинга, как франки: без уважения к длинным волосам, отличавшим сына короля Хильперика от прочих, они обобрали его наравне с другими трупами и оставили нагим на поле битвы. Но вождь австразийский, по имени Арнульф, убоялся такого нечестия и, хотя был врагом Теодеберта, однако с почтением поднял тело юного принца, обмыл его по обыкновению и, облачив в богатые одежды, похоронил на собственный счет в городе Ангулеме¹¹⁴.

Между тем король Гонтран, вторично уступив наклонности своей к спокойствию, или побуждаемый страхом, примирился с Сигебертом. Хильперик узнал об этой новой измене в одно время с вестью о смерти сына и истреблении аквитанского войска. Приведенный этим двойным несчастьем в совершенное отчаяние и помышляя только о спасении жизни, он оставил берега Сены, поспешно прошел чрез все свое королевство и укрылся в стенах Турне с женой, детьми и преданными ему воинами¹¹⁵. Крепкое положение этого города, первобытной столицы Франкского государства, побудило Хильперика избрать в нем убежище. В ожидании осады он занялся набором людей и пополнением боевых запасов, пока Сигеберт, свободный в своих движениях по всей Нейстрии, забирал города этого королевства.

Заняв те, которые лежали к северу и востоку от Парижа, он направился на запад, решившись все завоеванное, и города и земли, отдать в уплату своим зарейнским воинам. Намерение это возбудило во всех франках, даже австразийских, сильные опасения¹¹⁶. Австразийцы не желали иметь своих природных врагов соседями в Галлии, а нейстрийцы, с своей стороны, страшились утраты собственности, порабощения и всех бедствий, неразлучных с завоеванием страны. Первые представили королю возражения и роптали; вторые с ним переговаривались. Обсудив между собой, как поступить в таких тесных обстоятельствах, вожди и ариманы Нейстрии отправили к Сигеберту послание в следующих выражениях: «Франки, которые прежде стояли за короля Гильдеберта, а потом сделались ленниками (homes liges) короля Хильперика, хотят ныне предаться тебе и предлагают, если придешь к ним, поставить тебя королем над собой»¹¹⁷.

1
Плеханов Г.В. Сочинения. Т. VIII. М., с. 7.

[Закрыть]

2
Venantii, Fortunati Carmen, т. 1, с. 326, издание Luchi.

[Закрыть]

3
См. pactum legis Salicae, apud. script. rer. gallic. et franc., т. IV, с. 159; а также Marculf. Form., с. 475.

[Закрыть]

4
Лит, lite, lide, lete, late, на разных наречиях древнегерманского языка означало человека низкого или последнего звания, хлебопашца, крепостного. Люди эти, вероятно, были потомки покоренных племен; по-английски little, «малый», lesser, «меньший», last, «последний»; по-немецки letze «последний» – фиск, с латинского fiscus, означало во времена Римской империи государственную казну. См. Recueil des historiens de la France et des Gaules, т. IV, и Considerations sur l’historie de France, гл. V.

[Закрыть]

5
Vita S. Vedasti, apud script. rer. gallic. et franc., т. III, с. 573.

[Закрыть]

6
Leude, leute, liude собственно означало на древних германских наречиях людей, народ; иногда имя это придавалось членам королевской дружины. Здесь употреблено слово «люди» в един. «людин», основываясь на авторитете Карамзина; см. Ист. госуд. Росс., т. II, с. 67 (изд. Эйнерлинга).

[Закрыть]

7
Greg. Turon., Hist. Franc., lib. IV, apud. script. rer. gallic. et franc., т. II, с. 205.

[Закрыть]

8
Greg. Turon., Hist. Franc., lib. IV, apud. script. rer. gallic. et franc., т. II, с. 214.

[Закрыть]

9
Ibid., с. 205.

[Закрыть]

10
Верховный вождь и судья древних франков, избиравшийся в одном и том же роду, назывался конунгом. Слово это имеет одинаковое значение со словом heri-zoghe, воевода, которое показывало только низшую степень власти. На языке завоевателей северной части Галлии король назывался «конингом»; это слово сохранилось без изменения в голландском языке. Впрочем, значение слова «конинг» или «кининг» гораздо обширнее нынешнего значения слова «король». Альфред в посланиях своих к диктатору Цесарю, генералу Бруту и консулу Октавию, называет всех из без различия конингами; в переводах с латинского языка Евангелия, вместо слова rex, царю Ироду дают попеременно титул конинга и герцога. См. Lettres sur l’historie de la France, соч. Тьерри, письмо IX.

[Закрыть]

11
Greg. Turon., Hist. Franc., apud. script. rer. gallic. et franc. т. II, с. 214.

[Закрыть]

12
Venantii, Fortunati carmin., lib. IX, с. 560 и 580. Greg. Turon., Hist. Franc., lib. IV, apud. script. rerun gal. et franc. т. II, с. 291. Вагал – местное название верхней части реки Маас (Tacit. Ann. liv. II, § VI).

[Закрыть]

13
Greg. Turon., Hist. Franc., apud script. rerum gal. et franc. т. II, с. 214.

[Закрыть]

14
Greg. Turon., Hist. Franc., apud script. rerum gal. et franc. т. II, с. 214.

[Закрыть]

15
Venant., Fortun. carm., с. 560.

[Закрыть]

16
Greg. Turon., Hist. Franc., т. II, с. 219.

[Закрыть]

17
Ibid., с. 215.

[Закрыть]

18
Ibid., с. 215 и след.

[Закрыть]

19
Greg. Turon., Hist. Franc., т. II, с. 215 и след.

[Закрыть]

20
Gesta reg. Franc., apud script. rer. gallic. et franc., т. II, с. 561.

[Закрыть]

21
Ibid.

[Закрыть]

22
Ibid.

[Закрыть]

23
Gesta reg. Franc., т. II, с. 561.

[Закрыть]

24
Ibid., с. 216.

[Закрыть]

25
Ibid.

[Закрыть]

26
Gesta reg. Franc., т. II, с. 216.

[Закрыть]

27
Ibid.

[Закрыть]

28
Venantii, Fortunati carm., т. II, с. 528.

[Закрыть]

29
Ibid., с. 487.

[Закрыть]

30
Venantii, Fortunati carm., т. II, с. 558.

[Закрыть]

31
Greg. Turon., Hist. Franc., lib IV, т. II, с. 227. Ibid., lib. IX, с. 342. Ibid., lib. IV, с. 210.

[Закрыть]

32
Greg. Turon., Hist. Franc., т. II, с. 217.

[Закрыть]

33
Greg. Turon., Hist. Franc., т. II, с. 216.

[Закрыть]

34
Greg. Turon., Hist. Franc., т. II, с. 216.

[Закрыть]

35
Ibid., с. 295.

[Закрыть]

36
Greg. Turon., Hist. Franc., т. II, с. 344.

[Закрыть]

37
Venantii, Fortunati carm., с. 561.

[Закрыть]

38
Ibid.

[Закрыть]

39
Ibid., с. 562.

[Закрыть]

40
Venantii, Fortunati carm., с. 562.

[Закрыть]

41
Ibid.

[Закрыть]

42
Adriani Valesii. rer. Franc., с. 24.

[Закрыть]

43
Venantii, Fortunati carm., с. 562.

[Закрыть]

44
Venantii, Fortunati carm., с. 562.

[Закрыть]

45
Такие клятвы сохранялись и в более позднее время. Знаменитые договоры русских князей Олега и Игоря с Константинополем отмечают ту же форму наказания: смерть от собственного оружия. Известны аналоги этой клятвы и в скандинавских сагах. – Сост.

[Закрыть]

46
Venantii, Fortunati carm., с. 562.

[Закрыть]

47
Салический закон, или Салическая правда (Lex Salica) является записью древних судебных обычаев салических франков, обосновавшихся на территории Римской Галлии и создавших в V–VI вв. самое крупное варварское королевство в Западной Европе. Салическая правда – не единственный сборник «варварских законов» и по времени записи их даже не самый древний. Но этот сборник – наиболее полный, дошедший до нас во многих списках и вариантах более раннего и более позднего времени и по содержанию отличающийся наибольшей архаичностью. По существу в Салической правде, кроме плохого, варваризированного латинского языка и счета на солиды и денарии, римское влияние почти совершенно не чувствуется. – Сост.

[Закрыть]

48
Formul. Bignon., apud script. rer. gallic. с. 539. Greg. Turon., Hist. Franc. т. II, с. 344.

[Закрыть]

49
Formul. Lindenbrog., apud script. rer. franc., т. IV, с. 555. Комментаторы не объясняют слова handelang, которое должно значить «рукопожатие».

[Закрыть]

50
Greg. Turon., Hist. Franc., т. II, с. 217.

[Закрыть]

51
Ibid.

[Закрыть]

52
Greg. Turon., Hist. Franc., т. II, с. 217.

[Закрыть]

53
Ibid. Fortunati carm., с. 463.

[Закрыть]

54
Обычай кровной мести, зафиксированный еще античными авторами, дожил до рубежа раннего и высокого Средневековья и был зафиксирован в исландских сагах. Месть и кровную вражду пытались последовательно ограничивать все законодательные акты того времени. – Сост.

[Закрыть]

55
Greg. Turon., Hist. Franc., т. II, с. 217.

[Закрыть]

56
Adriani Valesii rer Franc., с. 26.

[Закрыть]

57
Этот класс людей, в законах и публичных актах, называется еще Rachimburgii, Racimburdi, Rakinburghé, «сильные поруки». Такие люди считались полноправными и могли пользоваться всем объемом законов, призывать справедливость и участвовать в совершении суда, объявлять частную войну и требовать возмещения убытков от обидчика. Люди, не владевшие землей, а следовательно, правами, должны были полагаться на заступничество ариманов. – Сост.

[Закрыть]

58
Malbergum, Mallobergum, Mallebergium. См. Leg. Salic. et Leg. Ripuar., apud. script. rer. gallic. et franc., т. IV, с. 120.

[Закрыть]

59
Leg. Salic., т. IV, с. 159.

[Закрыть]

60
Ibid. Клятва свидетелей называлась на германском языке «ведеред», Wedered (Vedredum), т. е. повторенная клятва. Leg. Ripuar., т. IV, с. 248.

[Закрыть]

61
Leg. Ripuar., т. IV, с. 248.

[Закрыть]

62
Leg. Salic., т. IV, с. 155.

[Закрыть]

63
Эта сумма именовалась «вергельд», в русском языке ему соответствовало понятие «вира». Практика выплаты денег за убийство, причем разных сумм, в зависимости от того, к какому сословию принадлежал убитый, перешла и в русские законы, в частности в Правду Ярослава. Она также хорошо известна по скандинавским сагам и является важным общественным институтом, нацеленным на остановку кровопролития в обществе. – Сост.

[Закрыть]

64
Leg. Salic., т. IV, с. 157. По новейшему исследованию г. Герара (Guerard), в его записке о монетной системе франков, при королях первых двух династий (Revue de la numismatique française, novembre et decembre 1837), золотой су, или солид, которого действительная цена была в 9 франк. 28 сант., равнялся нынешним 99 фр. 53 сант.

[Закрыть]

65
Leg. Salic., т. IV, с. 154.

[Закрыть]

66
Greg. Turon., Hist. Franc., т. II, с. 344.

[Закрыть]

67
Marculfi formul., apud. script., rer. gallic. et franc., т. IV, с. 495 и 512.

[Закрыть]

68
Marculfi formul., apud. script., rer. gallic. et franc., т. IV, с. 227.

[Закрыть]

69
Marculfi formul., apud. script., rer. gallic. et franc., т. IV, с. 227.

[Закрыть]

70
Ibid.

[Закрыть]

71
Marculfi formul., apud. script., rer. gallic. et franc., т. IV, с. 483. Greg. Turon., с. 345.

[Закрыть]

72
Greg. Turon., Hist. Franc., т. II, с. 227.

[Закрыть]

73
Ibid., с. 228.

[Закрыть]

74
Greg. Turon., Hist. Franc., т. II, с. 228. Fredegarii, Hist. Franc., т. II, с. 407. Aimoinii menac. floriac. de gest. Franc., с. 71.

[Закрыть]

75
Марка – рубеж, граница; граф – начальник, округа, правитель, судья.

[Закрыть]

76
Greg. Turon., Hist. Franc., т. II, с. 228.

[Закрыть]

77
Ibid.

[Закрыть]

78
Greg. Turon., Hist. Franc., т. II, с. 228.

[Закрыть]

79
Ibid.

[Закрыть]

80
Ibid.

[Закрыть]

81
Greg. Turon., Hist. Franc., т. II, с. 228.

[Закрыть]

82
Ibid.

[Закрыть]

83
Ibid.

[Закрыть]

84
Greg. Turon., Hist. Franc., т. II, с. 228.

[Закрыть]

85
Ibid.

[Закрыть]

86
Greg. Turon., Hist. Franc., т. II, с. 228.

[Закрыть]

87
Ibid.

[Закрыть]

88
Ibid.

[Закрыть]

89
Долгая вражда франков и саксов закончится только во времена Карла Великого, который в череде жестоких войн полностью уничтожит правящую верхушку большого союза племен, покончит с их языческими верованиями и подчинит своему королевству остальной саксонский народ. – Сост.

[Закрыть]

90
Procopii, De bello gothico, apud script. rer. gallic. et franc., т. II, с. 37.

[Закрыть]

91
Описание, данное франкскими авторами саксам, во многом является калькой с библейских описаний народов Гога и Магога. Подобный прием характерен для средневековых писателей, желавших изобразить своих противников более грубыми и жестокими нравом, чем они сами. Тексты, созданные таким образом, часто служили оправданием карательных походов и завоевания «менее цивилизованных» народов. Церковь выполняла в этом процессе роль пропагандистского органа, так как могла распространять информацию через развитую сеть приходов и написание книг и памфлетов, рассылавшихся по диоцезиями. Народы, не полагавшиеся на письмо при передаче информации, конечно же, были лишены слова в подобных спорах и ранними историками воспринимались именно так, как описывали их авторы с противоположной стороны. Однако развитие археологии и других методов исторической науки показывает, что саксы не жили «подобно животным» и не отличались какой-то особой свирепостью на фоне своих соседей. – Сост.

[Закрыть]

92
Greg. Turon., Hist. Franc., т. II, с. 229.

[Закрыть]

93
Greg. Turon., Hist. Franc., т. II, с. 229.

[Закрыть]

94
Ibid.

[Закрыть]

95
Франки собирали на темени и связывали свои светло-русые волосы кистью, ниспадавшей вниз в виде конского хвоста. Бороду они брили, оставляя только усы, висевшие длинной прядью. Они носили холстяную одежду в обтяжку и широкий пояс, к которому привешивался меч. Любимым оружием их был топор, с одним или двумя широкими стальными лезвиями и очень коротким топорищем. Они начинали битву этим топором, бросая его в лицо или в щит неприятелю, и редко давали промах. Кроме этого топора, они имели еще копье, не очень длинное и равно удобное для действия вблизи и издали; длинный и крепкий наконечник копья снабжен был острыми, изогнутыми крючьями, так что, пробив щит, копье не могло быть извлечено и висело, волочась по земле древком. Тогда франк бросался вперед, наступал на древко ногой, налегши всем телом, заставлял противника опустить руку и обнажить таким образом голову и грудь (Lettres sur l’histoire de France, par A. Thierry; lettrе VI).

[Закрыть]

96
Greg. Turon., Hist. Franc., т. II, с. 229. Fredegarii, Hist. Franc., т. II, с. 407.

[Закрыть]

97
Greg. Turon., Hist. Franc., т. II, с. 229.

[Закрыть]

98
Greg. Turon., Hist. Franc., т. II, с. 229. Подлый, низкий человек, homme de rien, Nihtig, Nihting, Niding, по разным германским наречиям. Это позорное слово употреблялось в вызовах и объявлениях войн и означало человека, отверженного от общества. Нитингом продолжали называть предателей, нарушителей клятв и людей, ведущих себя подло и в скандинавских сагах. Обычно такое именование влекло за собой вызов на поединок. Оставить подобное оскорбление без ответа означало согласие со своим прозвищем, а значит, изгнание из общества, потерю имущества или понижение статуса. – Сост.

[Закрыть]

99
Ibid. Поле битвы обычно готовилось для формального вызова, который прозвучал из уст Сигеберта. Такой вызов означал, что противники встретятся лицом к лицу, выставят равные дружины и будут сражаться на освященной ровной земле, где их битву будут судить боги. Некоторые германские тексты сохранили намеки на то, что в битвах, которые проходили по ритуальным правилам, воины могли, выйдя за пределы очерченной земли, спасти себе жизнь, признав поражение. Также бой мог быть проведен между выбранными поединщиками и заканчивался с первой каплей крови, которая проливалась на землю. Такой обычай сохранялся в Исландии и Норвегии вплоть до принятия христианства, т. е. до начала XI века. – Сост.

[Закрыть]

100
Ibid.

[Закрыть]

101
Greg. Turon., Hist. Franc., т. II, с. 229.

[Закрыть]

102
Greg. Turon., Hist. Franc., т. II, с. 229. Fredegarii, Hist. Franc., с. 307.

[Закрыть]

103
Greg. Turon., Hist. Franc., т. II, с. 229.

[Закрыть]

104
Adriani Valesii rer. Franc., lib. IX, с. 55.

[Закрыть]

105
В войну Хлодвига с Сиагрием (486 г.) франкские воины разорили множество церквей. Однажды они похитили в Реймсе огромный и великолепный церковный сосуд. Епископ Реми послал к королю просить возвращения этой чаши; король отвечал посланным: «Идите за мной в Суассон, где будет дележ добычи. Если чаша выпадет на мою долю, то я исполню желание отца». По прибытии в Суассон, когда все собрались на площадь, король сказал: «Храбрые воины, прошу вас даровать мне эту чашу, кроме того, что мне достанется по жребию». Все поспешили ответствовать, что он властен над всем, что даже они сами принадлежат ему и что он может [взять] все, что ему угодно, не боясь возражений. Но один легкомысленный воин, менее спокойный и угодливый, чем другие, поднял свой топор и, хватив им по сосуду, сказал сильным и громким голосом: «Не получишь того, чего подлинно не даст тебе жребий». Все были изумлены такой дерзостью. Король смолчал, скрыл негодование, но запомнил обиду; он взял чашу и отдал ее присланным от епископа. Через год после того он собрал на военном поле свое войско для осмотра исправности оружия. Проходя по рядам войска, он подошел к воину, разбившему чашу, и сказал: «Никто не вынес оружия хуже твоего. Ни копье, ни меч, ни топор твой не в порядке». С этими словами, взяв у него топор, бросил на землю. Когда воин нагибался поднять его, король, взмахнув мечом, разрубил ему голову, примолвив: «Вот что ты сделал с суассонской чашей». Воин упал мертвый, и войско, по повелению короля, разошлось в молчании. Пример этот устрашил непокорных воинов (из Григория Турского).

[Закрыть]

106
Greg. Turon., Hist. Franc., т. II, с. 229.

[Закрыть]

107
Greg. Turon., Hist. Franc., т. II, с. 229.

[Закрыть]

108
Ibid.

[Закрыть]

109
Ibid.

[Закрыть]

110
Greg. Turon., Hist. Franc., т. II, с. 229 и 295.

[Закрыть]

111
Ibid. Leg. Ripuar., apud script. rer. gall. et franc. т. IV, с. 248. Leg. Visigoth, ib., с. 245.

[Закрыть]

112
Greg. Turon., Hist. Franc., т. II, с. 229.

[Закрыть]

113
Ibid.

[Закрыть]

114
Ibid., с. 230.

[Закрыть]

115
Ibid.

[Закрыть]

116
Greg. Turon., Hist. Franc., т. II, с. 230.

[Закрыть]

117
Ibid.

[Закрыть]