Czytaj książkę: «Гранат. Стихи и малая проза»

© ООО Издательство «Питер», 2025

© Нино Самсонадзе, 2025

* * *

I. «Мы веселые и смурные, бесшабашные и серьезные, дети поверхности и жители глубины…»

Мы

 
Мы веселые и смурные, бесшабашные и серьезные,
дети поверхности и жители глубины.
Мы озабочены производимым впечатлением, но действуем по первому импульсу.
Мы рвемся на свободу, но тщательно начищаем сковывающие нас цепи.
Противоречивые на вид и целые на пробу.
 
 
Мы маемся там, где стоило пройти, пробегаем там, где имело смысл задержаться.
Мы так напряженно о чем-то думаем, что можем сдвинуть гору,
но даже примятое перышко, вырвавшееся из ткани пуховика,
не шевельнется от мысленного приказа.
Приходится применять руки там, где достаточно взгляда.
 
 
Мы объясняем, объясняемся, но еще больше запутываем дела.
Мы ходим кругами вокруг про-, об-, пере-, пред-, скрываясь от глаголов прямого действия,
выставляя вперед тяжеловесные существительные,
словно оправдывая собственную нерасторопность.
 
 
Нам трудно сделать шаг в сторону, а уж тем более назад,
хотя мы ходим на танцы и упорно разучиваем шаги.
Такие странные с высоты птичьего полета,
такие озабоченные и потные с высоты комнатной мухи,
такие непостижимо огромные с высоты муравья.
 
 
Кто мы такие?
Сиятельные дети вселенной, невообразимо глубокие,
уходящие во мрак беззвездного космоса,
возвращающиеся с теплым весенним лучом солнца, чтобы согнать снег.
Вечно разделенные и неделимые, теряющие себя в зеркалах,
опутанные сетями гравитации, проводящие ток и не приводящие к радости.
 
 
Мы – это смех, голосистый, раскатистый смех вселенной,
примиряющий нас с идеей конечности.
 
 
Мы – это слезы, слезы первозданности – прозрачные и соленые,
пронзительные, как любовь, проходящая сквозь тело.
 
 
И когда мы испаряемся с ладоней земли, где-то далеко-далеко слышен выдох,
чтобы смениться вдохом.
И к кому-то приходит счастье быть человеком.
 

Круг не замкнут

 
Кто я такая, чтобы говорить: «Дайте»,
кто я такая, чтобы говорить: «Возьмите».
Придете и не найдете,
откажетесь и обретете.
 
 
Кто я такая, чтобы указывать,
кто я такая, чтобы судить.
Начнете и не закончите,
возопите и услышите.
 
 
Проходит время ночи,
и пробивается свет.
Зрение обращается внутрь,
слух содрогается от тишины.
 
 
Кто я такая, чтобы водить вас,
закрывших глаза, по кругу.
Кто я такая, чтобы знать,
что круг не замкнут.
 
 
Никто не знает, кто я такая,
значит, я могу говорить.
И нет меня, только то,
что сквозь меня проходит.
 
 
И нет меня, есть поток,
и нет потока, есть чаша,
и нет чаши, есть глоток,
и нет глотка.
Есть любовь.
 

Вода жизни

 
Мы перетекаем друг в друга:
соединенные ручьи и реки,
сливающиеся в мечте
о человеке
или в замысле божьем
о нем же.
Так чего же в нас больше,
если оторваться друг от друга невозможно?
 
 
Если любовь протекает сквозь нас,
и уже не разобрать,
чья струя сильней и чья волна
качает Землю, как мать,
уговаривая ее чуть-чуть поспать.
 
 
Мы перетекаем друг в друга, открывая сердце:
родники, ручьи, подземные воды,
буйные водопады, молчаливые озера
и широкие реки.
Мы сливаемся в мечте
о счастливом человеке.
 
 
Стоит только нам разорваться,
как трескается Земля
в попытке с орбиты сорваться.
А кто-то успел стать облаком
и дождем пролиться
на тех несоединенных,
чьи отчаянны лица.
 
 
И если родились без границ,
чего же злиться,
сливаемся и течем.
Значит, мысли божьей
суждено сбыться.
 

Звонарь

 
Не завидуй звонарю.
Он, конечно, ближе к Богу:
глас из рук его исходит,
тело вторит, дух звенит.
Но с высоких колоколен
различит с трудом земное —
он спускается, но все же
остается в вышине.
 
 
Он глядит, но слез не видит,
и улыбка, виновато
на лице его устроясь,
за ошибки извинит.
Он уйдет за утро, в вечер,
но не знает расписанья
звон, царящий в тишине.
 
 
Он уже не ощущает,
как обычно бьется сердце
у кого-то, кто, надеясь,
прикасается душой
к незатейливому платью,
чуть растерянной ухмылке,
к неожиданной обмолвке
и мозоли на руке.
 
 
Что споешь глухому сердцу,
ведь оно себе не служит,
только гласу поднебесья,
только звуку сфер могучих,
только звездной высоте.
 
 
Ты прости, круты ступени,
и легко сорваться с неба,
спутав облако и камень,
уходя как будто в дверь.
 

Не могу

 
Я не могу ходить строем,
не передвигаюсь маршем,
возможно, я стала толще,
а может, я стала старше.
Я не ношу, что стесняет,
не стесняюсь раздеться,
возможно, это от старости,
а может, уже от детства.
Можно оглохнуть от громкости,
от тишины предпочтительней.
Дело, конечно, не в возрасте,
подробности незначительной.
Дело, конечно, в скромности
или в высокомерии,
а может, дело в скорости,
отсутствии изменения.
Я не люблю шеренги,
шагаю вперед открыто,
пусть кто-то снимает пенки,
мне интересней корыто,
мне интересней пена,
шипит негашеная известь,
батрачество не избыто,
холуйство корчит от спеси.
А мне неудобно строем,
а мне неприятно маршем.
Стоят в стороне герои,
когда становятся старше.
 

Волчица

 
Ну что ты, душа моя,
куда нам любить до дрожи.
 
 
Там, в зеленых лесах,
птицы вьют гнезда,
быть может.
Там, в зеленых лесах,
волчица со своими щенками.
Там свобода искать.
 
 
Только веет над нами,
словно тень от креста,
прозрачное знамя.
 
 
Там, в зеленых лесах,
жизнь идет без умолку
и щенок вылезает из норы
в самоволку.
Волчицы взгляд
выжигает татуировку.
Там свобода не знать.
 
 
Только веет над нами,
словно тень от креста,
прозрачное знамя.
 
 
И мы возвращаемся в здесь,
принося с собой этот взгляд.
Напоровшись на него,
знамя превращается в стяг,
и видны кандалы,
что в зеленых лесах не растут.
 
 
Я бы хотела быть иной,
но щенки мои тут.
 

Новогоднее

 
Швырни каблуком в Деда Мороза,
оторвавшимся, стесанным справа.
В глупого старого деда:
это он перепутал планеты,
это он перепутал подарки,
это он нарядился пижоном,
выставляя наружу все марки,
исподнее сделав наружным.
Это он собирает мешками
наши лучшие, лучшие думы,
наши светлые детские тайны.
 
 
В алкогольном угаре толкутся,
зашибая друг друга локтями,
наши самые чудные чувства,
их хватают пустыми руками
и, взатяжку окутавшись дымом
в перерывах хмельного распутства,
вспоминают: да, живы мы, живы.
 
 
И везут нас с тобой на экскурсию
в ледяные хоромы к полатям,
на которых лежать слишком больно,
слишком холодно, слишком опасно.
И ведь ждет этот ряженый старец
не слепой отупевшей надежды,
а веселого чмоканья в щеку
между порослью белой скрипучей
и искусственной бородою.
 
 
Так легко помириться и слопать
сбереженные с детства конфетки,
а фальшивки пусть катятся в пропасть,
в пропасть льдистого синего света.
 
 
И ребенок кричит, торжествуя:
«Нету, нету веселого деда,
а есть я, большой и могучий».
 

Дарю на удачу

 
Я не знаю,
Сколько я вешу,
Сколько я стою,
Что же я значу.
Я бросаю
Все свои фишки
На удачу —
На неудачу.
 
 
Острой жизни
Пронзает коготь
С силой цепкой
Прямого удара.
Мне уже не успеть
Уклониться
Ни от старости,
Ни от дара.
 
 
Полосована
Словно бритвой
Ткань цветная
Слепого доверья.
Я не воин,
Живущий битвой.
Не монах, что
Спасен от неверья.
 
 
Я не знаю,
Сколько я вешу,
Сколько я стою,
Что же я значу.
Жестом вольным
Сметаю фишки,
Отдаю их тебе —
На удачу.
 

Горская женщина

 
Серный запах
Водянистое вино
Мир в папахах
Он такой давно
Круг разорван
Повернуть не можешь вспять
Серный запах
Женщина должна стоять
Наблюдая
Мыслей ровный ход
Не немая
Но заклеен рот
Послушанием
Как скотчем
На века
Женщина стоит
Но течет река
Тают ледники
Сереет мех папах
Женщина молчит
Обращаясь в прах
Камни упадут
Прямо с неба в круг
Слабых сил ее
Непомерен труд
За стеной обид
Не растет трава
Женщина молчит
Женщина права
Кормит каждый год
Помнит каждый год
Упадет луна
Смахивая пот
От земли несет
Запахом беды
Горы молча ждут
Сталкивая льды
Сероводород
Море – небосвод
За пределом
Круга дольних сил
В мире горнем
Тонем иль горим?
 

Городское

 
Замусорена речь
И не хватает слов
Чтобы пробиться
К ясности и смыслу
Не в трюме течь
Дыра в основе снов
Ее проделало стремление
Улечься удобней и занять
Как можно меньше места
Посудине пробитой
Страшен крен
И ты молчишь
И не встаешь с колен
 
 
Замусорена жизнь
В верхах и в глубине
Лежишь беспомощный и голый
В действительности, не во сне
Жгут изнутри слова
Но смерть плывет кругом
И горло надрывать
Уже наверно поздно
Но слишком липок шум
Чтоб продолжать молчать
И кровь стучит в ушах
Настойчиво и грозно
 

Отцу

 
Мы шли по стопам,
Чтоб поднять паруса,
Но мачты ломались,
Взглянув в небеса.
Огонь устремленности
Жалобно тлел,
Мы сами воздвигли
Из сказок предел,
Из мифа о том,
Что кто следом идет,
Придет безошибочно,
Счастье найдет.
Я верю следам,
Но жесток поворот,
И кливер повис,
И болтается грот.
Прости, груз не якорь,
Но тянет на дно,
А время уходит,
А время одно.
Упрямством моим
Уже заткнута течь,
Я больше не в силах
Твой компас стеречь.
Мы верили вам,
А вы верили в нас,
Но голос наследства
Похож на приказ.
Я слышу, я вижу,
Мы что-то должны,
Но скудны идеи
И путаны сны.
Прости, я не в силах
Пройти по прямой
По следу стрелы,
Наведенной тобой.
Разодраны снасти,
И корпус пробит,
Меня потрепало
И снова штормит.
Ты знаешь, а море
Ведь стало иным,
Коварным, неверным,
Жестоким и злым,
Магнитные линии
Свились жгутом.
Из порта уйдя,
Ты теряешь свой дом.
И в картах нет смысла,
И незачем крыть,
И связи с тобой
Обрывается нить.
Усилием воли
Я выправлю курс,
Да, мне не вернуться,
Но я не боюсь.
И в новой вселенной
Я буду любить
Все то, что тебе
Помогало прожить
В стране, о которой
Я помню лишь чуть.
Ты был в ней героем,
Имеющим путь,
Молчащим героем
И нежным отцом
Пред вечностью строгой
С открытым лицом.
И я оставляю
Стоять в тишине
Творения времени,
Чуждого мне.
И мертвого штиля
Кончается плен,
Свободной и сильной
Я встану с колен.
И если врет компас,
Себе я не вру,
И сердце поет
на счастливом ветру.
 

Запятая

 
А я – простая запятая.
В теснине мыслей слов поток,
И я, простая запятая,
Слежу, чтоб смысл не промок.
И равных членов я равняю,
И подчиненных подвожу,
И недомыслье исправляю,
И недочувство отвожу.
Да, я простая запятая.
Не жест, не символ, не маяк.
Внимания не обращают,
Забудут – это же пустяк.
Я – череда, унынье, будни
И, повторенная стократ,
Осталась вроде неподкупной
Служанкой безъязыких врат.
Мой враг – финал, погибель – точка,
Кошмар – обрубленный конец.
Пока я здесь, струится строчка
И мысль стремится под венец.
И, возвращенная к началу,
Я буду повторять, твердить,
Бубня: «Так мало, мало, мало
отпущено поговорить».
Я запятая, запятая!
За мной идет событий ряд,
Я ничего о нем не знаю,
Грущу и плачу невпопад.
Я – будущее, я – источник,
Скромнее – я его сигнал.
Незнание таит возможность,
Познанье губит наповал.
 

Девяностые

 
Срубает горло под горло
счастье оно иллюзорно
рычание в низком регистре
и струны у неба провисли
срубает на ход под колени
и падают в лужу мишени
такое гремящее утро
а мы поместились в полутора
пол-литра полсмысла полболи
перченые только без соли
стоящие но не чужие
горящие и всеблагие
а звону не надо до неба
не надо до пуговиц алмазных
настольный алтарь не поможет
попробуем верить безгласно
молчать в перерывах и прятать
за кольцами дыма улыбку
и видишь звенят колокольцы
рисованных дымом сердечек
и слышишь звенят колокольцы
в распластанных по небу крыльях
и отдаются в прохожих в похожих
в хороших в несмелых
и станет слегка поуютней
и включат прохладный кондишен
а слезы и сопли и слюни
сотрем рукавом и поверим
что выйдя становимся больше
и звонче и жестче и крепче
и оглушительней что ли.
 

II. «Меня волнует таинственное сочетание синего и красного…»

Зрелость

 
Меня волнует таинственное сочетание синего и красного.
Когда доходишь до зрелости, так не хочется про это думать.
Видишь грядущую перезрелость со всеми подробностями:
истекание соком, вялость, рыхлость, распад и умирание.
Зрелость – холодный обруч, стягивающий голову.
Зрелость не является ни мученическим венцом,
ни захваченной добычей, ни вожделенной наградой.
 
 
Зрелость как пространство – красно-синее.
Покой и горение. Движение и неподвижность.
Жажда и утоление. Страсть и спокойствие.
Женское и мужское и, наоборот, мужское и женское.
Кто я такая и кто я такой – два вопроса одному человеку.
Сила и слабость. Активность и пассивность.
Где я между ними?
 
 
Мне не нужна чужая мудрость.
Я рождаю свою, когда отталкиваюсь от того, что меня волнует, что вызывает боль.
Я не есть причина моей боли.
Наступает внутренний мир – синяя безбрежность.
Я реагирую на то, что приходит извне, не заглатывая внутрь,
не перемалывая в мельнице внутренних сомнений.
Я красная – открытая и прозрачная.
Действие проходит сквозь меня, как проходит линия танца.
Слово падает внутрь, как падает камень в водоем.
И, не дойдя до дна, растворяется.
 
 
Синяя гладь не волнуется. Красный свет не слепит.
Но в нем видно и ночью.
Мне стало виднее то, что происходит перед глазами и за глазами.
Внутренние страхи и опасения – свои и чужие.
Я могу отражать чужой страх и чужое желание.
Отражать – глядитесь в прозрачную поверхность.
 
 
Неужели я уже умерла? И синее покрывало накрыло меня?
Нет, руки возносятся вверх, как языки пламени.
Огонь тоже отражается – усиливается или приглушается.
Ломать руки, задыхаться уже не надо. Встаешь и идешь без особых усилий.
Иногда рассыпаются искры – что-то попало в сердце огня.
Чем было больнее, тем выше летят искры.
 
 
Синее и красное. Ты испытываешь меня.
Или та радость, что горит внутри этого состояния,
способна утолить жажду и напитать силой.
Черное и белое – мы были с тобой там, где рождалась вселенная, где нет оттенков.
Синее и красное – сквозь нас прошла жизнь:
кровь и острие ножа, боль и сладость, рождение и потеря.
Там, в точке начала, захватывало дух.
Но мы здесь, где надо распахнуть душу, чтобы она вошла в жизнь.
И я чувствую, как ты оставляешь мою руку,
и я отправляюсь сюда одна, чтобы рождаться с каждой потерей заново.
Чтобы отпускать и принимать, отвергать и искать, и чтобы принять свое женское начало —
сине-красную сущность.
И обнять тебя там, где подойдет точка конца.
Тепло руки долго живет во мраке.
 
 
Не бойся жизни.
Я буду всегда любить тебя.
 

У ворот

 
Так носят деньги в храм,
Цветы, еду.
Что нужно от меня,
Когда я чуда жду?
Какие своды здесь
И где теперь мне встать?
Скажи мне, кто я есть
И как себя назвать?
И кто заткал покров
Серебряной росой,
И кто окутал двор
Зловещей тишиной?
И только капли звон,
Но что сейчас течет?
Не кровь ли ты мою
Разбрызгал у ворот?
Кто забредет сюда,
Какой храбрец дойдет,
И что отвечу я,
когда придет черед?
Теперь не до игры,
Не повернуться вспять,
Река течет вперед,
Ей не дано вилять,
Ей не дано уйти
Опять в подземный ход,
Когда она текла,
Не превращаясь в лед.
Неумолимость дней,
Несочетанье чувств,
Ну а всего странней:
Я больше не боюсь.
Не прячусь под землей,
Не приглушаю звук.
И даже если вдруг
Я покажусь шальной
Рекой, что разлилась
И, с гор летя, ревет,
Хотя бы покажи
Теперь, что меня ждет.
 

На перроне

 
Не вглубь, а вширь —
нестись по всем полям,
лететь навстречу облакам,
плыть в реках и идти в горах,
обыденный оставив страх.
Скажи, как быть,
как совершиться, не свершить,
как острым крыльям не задеть
того, что хочет прозвенеть.
Как вширь разлиться, не пролив
ни капли крови в ранах битв,
как на вокзале не стоять,
непрошено оставшись ждать,
и не считать, и не считать
ни километров, ни часов,
ни ссадин от колючих слов.
Скажи, как жить?
 

Без сна

 
Я перестала спать
Обрывок клочковатый
Распущенные нити
Сны мои теперь тотально серы
Ком пыли – невесомые химеры
Я перестала спать
Мне ничего не снится
За горизонтом видимого
С закрытыми глазами
Что-то бродит
И это что-то моими
Питается отныне снами
Я пустота теперь
Сухотка забралась внутрь
И изглодала
Всю отведенную мне нежность
Пропали краски
Откуда пыль на том
Что каждое падение луны
Способно обновить
Я перестала спать
Закончила любить.
 

Не прощаясь

 
На излете
В финале
До самого грустного кадра
До артикля
Пред кратким
Трехбуквенным словом
До пустого экрана
До белого места
Протертого кем-то
От отпечатков
Успеть попрощаться.
 
 
Закрытая книга
Нажатая кнопка
Уже переход
Ход назначен другому
И сил уже нет на крещендо
И на благодарность
А музыка глуше
А музыка тише
И нам не дождаться
Последнего кадра
Давай обойдемся
Без слов на излете.
 

Жесть

 
Я спрятала свои слезы
в коробку из-под страстей.
Веселая жесть непроглядна,
и слезы мои теперь в ней.
 
 
В когда-то блестящей жестянке
с потертым рисунком обид,
в татуированной банке
имя небесное спит.
 
 
Крышка помята,
картинки не разобрать,
куда бы мне ее спрятать?
Только не под кровать!
 
 
В дальнем шкафу побудет,
память растает о ней.
От меня не убудет,
станет поменьше страстей.
 
 
Съежатся мелкие мысли,
скатается в комья порыв.
Вяло повиснут кисти,
искра потухнет в них.
 
 
Слезы прикинулись жемчугом,
звучно летели в жесть.
Жемчуг – как искренность,
надо носить, не беречь.
 
 
Я бы носила, да некуда,
не с кем и незачем петь.
Слезные железы высохли,
ну-ка, попробуй задеть.
 

Маета

 
Дыхание вперед,
Дыхание назад,
Не светит мне фонарь,
И друг звонку не рад.
Не светит больше друг,
И загрустил фонарь,
Дыши, идя вперед,
А след назад направь.
Туда, где нет задач,
Туда, где света нет,
Решил знакомый врач,
Что польза в темноте.
Подходит как компресс,
Пригодна как питье,
И зренье отдохнет,
Оно уже не то.
Уже не различит
Межклеточных мембран,
Не прочертит дугу,
Где инь торопит ян.
Как лучший макияж
Годится темнота —
Красавица во тьме
Юна, а не стара.
 

Последний романтик

 
Лорд Байрон в приступе романтизма
Слегка пошевелил рукой,
Все наши жесты не имеют смысла,
Пока их не видит кто-то другой.
 
 
И высший класс – давать представленье
Пред зрителем сирым – собой.
Как трудно получить от себя одобренье,
Когда не в белье, а нагой.
 
 
Босой, без жабо, накрахмаленной стойки,
Без тонких в обтяжку лосин.
Глаза поневоле становятся зорки,
И много грустить есть причин.
 
 
Но вот ты в костюме, и вот ты в движенье —
На сцену выходит иной,
Чтоб любоваться своим отраженьем,
Своей теневой стороной.
 
 
Но жест романтичный, кружев не сминая,
Закончится где-то к утру.
Как сладко считать, что, себя уже зная,
Не яд ты подносишь ко рту.
 

Безвременье

 
Ни тишины, ни грома.
Жар души испариной на лбу проступит
И выпит будет
Холодным ветром из окна.
Сквозняк устрой, чтобы выдуло меня,
Как тайное воспоминанье.
Ни жажды, ни желания,
Нет больше ничего, что
Трогало меня.
Не тронь волос.
Растрепанные гривы коней бегущих
Треплет ветер.
Не приглаживай меня,
Чтоб глаз завистливый не мог заметить.
В коконе пустоты не видно неба,
Но очевидны стены.
А кисти слабы, руки вниз летят,
Чтоб опереться,
И опоры не находят.
Не шепчи мне в ухо,
Что будет день и свет,
И ветер из небытия вернется
И освежит лицо.
Быть может,
Когда-нибудь,
Когда от времени
Рассохнется и распадется кокон.
Ни грома, ни тишины.
Безвременье.
 

Источник

 
Спадают оболочки,
И виден в глубине
Таинственный источник,
Дающий силы мне,
 
 
Дающий силы видеть
Свой страх былой потерь,
Себя не ненавидеть,
Что им открыла дверь.
 
 
Дающий силу все же
К тебе поднять глаза,
Не исключив возможность
Счастливого конца.
 
 
Он бьется и струится:
Душа моя в тепле
Изысканного счастья
Последовать себе
 
 
И быть не оболочкой —
Открытой глубиной,
Началом, а не точкой,
Не твердью, а водой.
 

Весна в городе

 
Откровенно пахнет мокрой землей.
В город пришла весна.
Она, как привязчивая любовь,
просто несносна и зла.
Танцуя, обувь не пытайся спасти.
В этом городе никак
не найти сухого места,
чтоб жить,
не найти святого места,
чтоб спать.
Ищешь глазами почки души,
чтобы их поцеловать,
а солнце не считает свои лучи,
готовое жаждущим раздавать.
Ну и что, что я грязный снег,
А ты – солнечное тепло,
Мы сливаемся, и нам хорошо.
 

Держись

 
Время мое ушло.
Что значит еще один час.
Время мое ушло.
Сегодня исчезло, сейчас.
Время мое ушло,
Прозрачен и легок мир,
Я в нем сквозное стекло —
Прямая дорога в быль.
Время мое ушло,
Сухою листвой шурша.
Там, где было тепло,
Напрасно бродит душа.
Время мое ушло
Отныне и навсегда.
 
 
Стану-ка я водой,
Буду я как вода,
Та, что взлетает вверх.
Та, что спадает вниз.
Вечный круговорот:
Стала большой – держись.
Белые облака,
Черные пруды,
Знаю наверняка,
Миллион лиц у воды.
Время мое пришло
Быть в воплощеньях собой —
Падать с небес водой,
В небо взлетать стрелой.
 

III. «Как мне снова полюбить тебя, эпоха?»

Эпоха

 
Как мне снова полюбить тебя, эпоха?
Эпоха, которая прошла так, что сами следы ее стараются изничтожить.
Следы, лишенные любви и веры, трескаются, ломаются, рушатся.
Эпоха, от достижений которой пытаются откреститься,
как от долгого мучительного кошмара.
 
 
Я росла в тебе, во мне твой вкус – кольца, надетые на самую мою сердцевину.
Я не принадлежала тебе. Я принадлежала звездам.
Тем звездам, что смотрели в южные окна, зависая над горой,
покрытой розовым налетом легких лепестков миндаля.
Я принадлежала камням и небу,
подсыхающим на корню бессмертникам и пушащимся на жаре стрелкам ковыля.
Я принадлежала земле,
и она капала в мой рот гранатовым соком из мелких полудиких плодов.
Ее кислота оставляла оскомину на зубах
и непреходящее ощущение свежести от раскушенной твердой алычи.
 
 
А ты была вокруг меня:
я помню твои приметы, мелкие и крупные, характерные черты, родинки и пятна, блеск и тусклость.
Ты прошла, и кольца внутри не болят. Но они есть.
Я – павлин, забредший в московское метро,
заблудившаяся в долгом полете бабочка-бражник,
я проросла сквозь тебя.
Я погрузилась в почву, впитала ее соки и выросла.
Хотя звезды больно кололи горячечный лоб – опомнись,
этот мир не так уж и пригоден для раскрытого сердца, —
я переносила все, что ты мне посылала.
 
 
Так как же мне не любить тебя,
как мне выбросить кольца из моей сердцевины,
вытащить изнутри корни, как нитки из затянувшейся раны.
Ты приходишь ко мне как испытание.
Заглядываешь в сердцевину и говоришь, что я должна дать тебе слова.
Ты проводишь меня через темные тоннели несовпадений и утрат, через смерть.
Потому что ты не хочешь умереть поруганной, не хочешь уйти бесследно.
Ну что ж, я не твой ребенок. Тут ты смиряешься.
 
 
Я ребенок, родившийся от объятий желто-зеленой реки и темно-зеленых платанов,
от объятий неба и гор, под звуки песен и детского пианино.
Я ребенок жизни, что пролилась на меня терпким вином любви и ласки.
Я ребенок мечты, мечты о цветущем саде, залитом светом луны.
Но я твой свидетель.
И я закрываю глаза, чтобы восстановить твой образ на ощупь, как делают слепцы.
Потому что мне больно сейчас смотреть на тебя, состарившуюся и забытую.
Теперь ты играешь роль умирающей старухи.
Но ты хочешь, чтобы тебя запомнили молодой и полной сил.
Так как же мне снова полюбить тебя?
Озеро любви, в котором я привыкла жить, ушло в каменные щели, испарилось, скрылось.
И только мои мокрые пальцы прикасаются к твоему лицу.
Может быть, мне не задавать тебе этот вопрос,
а просто отдаться прикосновениям, легким, прерывистым?
Тело дано, чтобы быть проводником любви.
Если не встречаются руки и губы, не сталкиваются тела, разве любовь реальна?
 
 
Я тянусь к тебе сквозь кольца, сжимающие мою душу.
Я дотянусь до тебя, и сквозь опущенные веки пробьется свет.
Я тебе не судья, я тебе не дочь.
Я тебе свидетель. Свидетель с памятью. Свидетель с руками.
А значит, нет больше вопросов. Появятся ответы.