Czytaj książkę: «ХОЗЯЙКА ЧЕРНОГО БОРА»
ПРОЛОГ. ЧЕРНЫЙ ОМУТ
Сумерки опускались на Верхние Ветлы медленно, словно нехотя. Воздух в исходе июля стоял густой, липкий от пыли и смолистого духа сосновой стружки. На гумне дотемна гремели молотила, бабы таскали в подолах опавшие яблоки, а мачехин голос — скрипучий, как немазаное тележное колесо — не смолкал ни на минуту:
— Агашка! Где тебя лешие носят? Опять холсты не катаны, а у корыта помои скисли! Шевелись, пустодомка, кому говорят!
Агафья стояла у плетня, вцепившись пальцами в шершавые ивовые прутья. Руки ее гудели от стирки, на ладонях от щелока полопалась кожа. В деревне ее жизнь была расписана на двадцать лет вперед: крик мачехи, побои захмелевшего к праздникам отца, тяжелая работа от первых петухов до полуночи, а по осени — свадьба с каким-нибудь вдовым бобылем, которому в избу нужна дармовая работница.
Она сдернула с головы полинялый ситцевый платок, встряхнула тяжелой, темной косой и, не оглядываясь на оклики, скользнула в заросли крапивы за огородами. Ноги сами несли ее вниз по оврагу, где кончались деревенские межи и начиналась глухая, вековая стена Черного бора. Там текла речушка Вьюница, сворачивая в тихий глубокий омут под старыми ветлами. Там не было запаха навоза и кислой капусты. Там пахло влажной мятой, речным илом и свободой.
Он ждал ее у Черного ручья.
Она так и не узнала его настоящего имени. Он появлялся без звука — только ветви папоротника раздвигались в тишине. Был он высок, худ и строен, а лицо его казалось высеченным из гладкого речного камня. В сумерках глаза незнакомца отливали тяжелым, глубоким золотом, как застывшая на коре смола. От него пахло прелой листвой, первым инеем и чем-то древним, от чего у Агафьи замирало сердце — то ли в сладком восторге, то ли в слепом, первобытном ужасе.
— Опять прячешься от своих? — не оборачиваясь, спросил он. Голос его звучал как шелест молодых листьев на ветру — мягко, обволакивающе, отбирая всякую волю к сопротивлению.
— Они мне не свои, — выдохнула Агафья, медленно подходя ближе. Вся ее робость перед чужаком таяла, стоило лишь вдохнуть этот странный дурман — смесь горькой полыни, талой воды и первого снега. — Тошнит меня от них. От избы, от речей пустых, от работы бесконечной. Кажется, кабы птицей была — в небо бы ушла и не вернулась.
