Курсив мой

Браво, да здравствуют предисловия!– Предпочитая читать мемуары как осмысленный через личные переживания автора ход истории, как свидетельства очевидцев описывающих в своих мемуарах события , крайне неодобрительно отношусь к вольному обращению с фактами. И вот в предисловии к «Курсиву…» вдруг обнаруживаю, что произведение на самом деле изобилует искаженными фактами и датами, являясь по сути лишь художественной литературой, биографией в стиле фэнтези. В общем – да здравствуют предисловия! Сберегающие время. И деньги

Эти мемуары погружали меня в состояние гнетущей безнадежности. И на это, конечно, были причины. Жизнь русских эмигрантов того времени легкой уж точно не назовешь. Но у Нины Берберовой получилось не сломаться и судьба её вознаградила. Ей удалось начать жизнь заново в Америке в возрасте 49 лет.

Больше всего мне понравилось начало и конец. Именно в этих частях Нина Берберова рассказывает больше о себе, а не о других людях. Конечно, когда "другие люди", которые тебя окружают, это Горький, Ходасевич, Цветаева, Ахматова, Набоков, Бунин и многие другие, странно о них не написать. Но портреты получились такими беспощадными, что мне было неловко. Такое же ощущение у меня вызвала переписка. Понимаю, что это бесценное свидетельство, своего рода документ, но все равно не люблю такое читать.

Несмотря на эти спорные моменты, книга мощная, понравился слог. Не могу тоже самое сказать о стихах Нины Берберовой, стихи меня оставили равнодушной, а вот с её прозой продолжу знакомство.

Давно я не получала такого почти животного удовольствия от прозы. То есть, сначала я просто качала головой "умна, ох, умна, Нина Николаевна". Потом стала наслаждаться прекрасным стилем, мягким и одновременно острым юмором (какой там английский юмор, наши таланты сто очков вперёд дадут какому-нибудь островитянину!). Особенность, которая всегда удивляла меня в Ходасевиче, продолжает удивлять и в его жене: как при такой проявленности, трезвости ума, отточенности слов можно сохранять такую тонкость восприятия. Эту прозу правильнее всего назвать густой. Концентрация страшная: мысли, деталей, картин. При этом читается легко и с удовольствием, и вот что удивительно: о какой-нибудь Марьиванне узнавать не менее интересно, чем о великих или просто известных писателях. Всех уравнивает личность самой Берберовой. Я читала прозу Берберовой и могу сказать, что воспоминания на три порядка лучше. Да, в прозе тот же летящий стиль, она литературна (то есть, невероятно профессионально сделана), но нет ощущения полёта. Похожий эффект с Амели Натомб (это, видимо, вообще бывает с писателями) – о себе много интереснее. «Курсив» – очень личная книга. Это иллюзия, что в воспоминаниях человек раскрывается. Многие прячутся, хотят казаться лучше, чем они есть, сводят старые счёты. У Берберовой не то. Это яркий и вызывающий случай обнажения, временами слегка шокирующий . Тут не в щёлочку подглядываешь: дверь нараспашку, только успевай переваривать информацию. Это своеобразный вызов читателю: готов ли ты постоянно думать, совершеть душевную работу, спорить, узнавать себя и принимать другого? Увлекательное, а в чём-то и душеспасительное чтение.

Автобиография, начинающаяся от начала века двадцатого в России и идущая дальше в эмиграцию- Германию, Францию,Америку. Нина Николаевна - потрясающий рассказчик, она сумела очень живо донести все чувства,испытываемые ею когда-либо так, что они находят отклик , как будто бы это и твои чувства- мысли.,думаешь- да, я думаю также.

Я пришла на готовое. Вокруг меня лежат сокровища - только успевай их xватать. Я свободна жить где хочу, как хочу, читать что хочу, думать обо всем, о чем хочу, так, как я хочу, и слушать кою хочу. Я свободна на улицах больших городов, где никто не видит меня, когда я иду под проливным дождем, не зная куда и откуда, бормоча стихи; и в лесу, и на берегу моря в благословенном одиночестве и музыке, звучащей во мне; и у себя в комнате, когда закрываю дверь. Я могу знать все, что хочу знать, и я могу забыть все, что мне не нужно. Я могу задать любой вопрос и получить на него ответ. Я выбираю своих друзей. Я счастлива, что все теоремы моих незрелых лет разрешены. Я никогда не притворяюсь - умнее, красивее, моложе, добрее, чем я есть на самом деле - с целью казаться иной, чем я есть, потому что в этой неправде нет для меня никакой нужды. Я живу в невероятной, в неописуемой роскоши вопросов и ответов моего времени, которые мне близки и которые я ощущаю, как свои собственные, в полной свободе делать свой выбор: любить то и тех, кого мне хочется. Я нахожусь в центре тысячи возможностей, тысячи ответственностей и тысячи неизвестностей. И если до конца сказать правду ужасы и бедствия моего века помогли мне: революция освободила меня, изгнание закалило, война протолкнула в иное измерение.

"Мисс Серебряный век" пишет портреты знакомых нам фигур - в первую очередь, мужа- Ходасевича, Горького (совсем с другой стороны, а не как правильного советского писателя),Бунина,нюхающего цыпленка перед обедом, Ахматову во всей красе ее старости. Ощущения без прикрас,пропущенные через себя- это ее искренность.

Я принадлежу к тем людям, для которых дом, в котором они родились и выросли, не только не стал символом защиты, прелести и прочности жизни, но разрушение которого принесло огромную радость. Ни "отеческих гробов", ни "родного пепелища" у меня нет, чтобы опереться на них в трудные минуты; родства по крови я никогда не признавала, и так как природа не дала мне ни панциря буйвола, ни когтей, ни зубов пантеры и так как я не искала способа, как нарастить себе двойную кожу и как отточить зубы, то я и живу - без опоры, без оружия, без тренировки для защиты и нападения, без собственного племени, родной земли, политической партии, без прадедовских богов и гробов.

Что я знала о Нине Берберовой? Что она поэт и жена В.Ходасевича. Что я теперь знаю о ней? Что она поэт, писатель, литературовед, автор биографических романов о Блоке, Чайковском и Закревской-Бенкендорф-Будберг, что она прожила XX век от 1901 до 1993 года, и что линия её судьбы неоднократно пересекалась с цветом культуры целой эпохи.

Перед нами пронзительный роман-воспоминание о русской эмиграции. И пусть мемуарность жанра позволяет допускать фактологические неточности (за это автора часто осуждали), но общее впечатление – совместное проживание – позволяет читателям пройти этот путь не сворачивая. Начинала я читать достаточно вдохновлённая самим фактом прикосновения к моему любимому периоду. Но после вступительной статьи Анны Кузнецовой, мой пыл поутих. Иногда, такие тексты действительно помогают сделать первый шаг в сторону понимания автора. В этот же раз сквозившее осуждение лишь отдалило меня, подпитывая предубеждения, но Берберовой по итогу удалось выправиться, встать во весь рост.

Я беру на себя одну всю ответственность за шестьсот написанных страниц и за шестьсот ненаписанных, за все признания, за все умолчания. За речь и за паузы. Все, что здесь пишется, пишется по двум законам, которые я признала и которым следую: первый – раскрой себя до конца, и второй – утаи свою жизнь для себя одной. Автор первого закона – мой современник, автор второго – Эпикур.

Огромная клетка моих ребер

На мой взгляд, сильная сторона этой автобиографии именно в воссоздании духа времени. Именной указатель занимает восемнадцать страниц. Больше тысячи имен, а так же связанных с искусством журналов и объединений. За этот почти полный век Нина Берберова совершила огромный путь: из России во Францию, из Франции в Америку («Один раз в четверть века я вылуплялась из яйца – сперва когда родилась, затем в 1925 году, затем в 1950-м. Много это или мало – я не знаю, но сила этих рождений была настолько большой, что количество их по сравнению с качеством мне кажется неважным»). Временами застревая на несколько месяцев в Германии, Италии («Быть в Риме. Иметь гидом Муратова. Сейчас это кажется чем-то фантастическим, словно сон, после которого три дня ходишь в дурмане» – вы представляете, МУРАТОВ ) или Швеции.

Они никогда не вернутся В момент описания ареста Гумилёва со мной случилась обычная для меня история: зацепило и утащило в поток перекрёстных ссылок, пульсирующий отпечаток дат не давал покоя «И я больше никогда не встретилась с ним, потому что на рассвете 3-го, в среду, его арестовали», «Сегодня, 7 августа, скончался Александр Александрович Блок». На прощание с Блоком Нина принесла белые лилии. Пришёл Ю.Анненков, сидел у гроба, рисовал портрет. Конечно же я отвлеклась на его воспоминания (у меня есть очень красивое иллюстрированное издание), в которых он говорил о поэме А.Блока «Двенадцать» и цитировал стихотворение Нины. Поэму я тоже перечитала, тем более, что в моем комментированном издании были иллюстрации Анненкова к первой публикации.

Что-то случается с нами со всеми, непоправимое

Наверное, самой страшной частью для меня стала «Черная тетрадь» и описанные чуть ранее трагический эпизод:

В июле, в страшный день 16-го числа 1942 года, их обеих взяли. Я случайно приехала в Париж накануне вечером и ночевала в одной пустой квартире, от которой у меня был ключ. Оля это знала. Утром в 8 часов телефон разбудил меня. Она звонила от соседей. – Рядом со мной, – сказала она по-французски, – стоит полицейский. Я не могу долго говорить. Нас берут. Постарайся найти меня.

Эмиграция (=бесприютность), сталинские репрессии и страшные годы второй мировой войны.

Вся автобиография соткана из жизней людей. О ком-то я знала лучше (Маяковский, Пастернак), о ком-то узнала теперь (Ходасевич, Бунин, Мережковский, Гиппиус), о ком-то хочу узнать ещё (Блок, Гумилёв, и очень неожиданно – Горький, у которого долгое время жили Нина и В.Х.).

И вот я не переменила профессию, но на основе одной начала другую, благодаря старой – вышла в новую. После трех рассказов, пьесы, стихов, написанных в Америке в первые годы, я постепенно передвинула мой основной интерес в новое направление, туда, где лежит все та же русская литература, в тесном единении с которой я прожила сорок пять лет, но где теперь для меня важны иные ее стороны: “художественное творчество” вот уже тридцать пять или сорок лет находится в России на ущербе, но за последние годы начала возрождаться к жизни, во всей ее новизне и сложности, критическая и аналитическая мысль. Что-то отсюда получить и передать другим мне кажется не только возможным, но и захватывающе важным.

После «Некрополя» и «Курсива... » мой путь лежит к двум томам Одоевцевой. Трогательно, поразительно и невероятно интересно!