Czytaj książkę: «Наблюдатель»

НАБЛЮДАТЕЛЬ

научно-фантастический триллер

«Если тело, память и даже время можно заменить — что именно остаётся человеком?»

СОДЕРЖАНИЕ

Часть 1. УТЕЧКА

Глава 1. Последний вдох

Глава 2. Альберт

Глава 3. Четверо

Глава 4. Смех

Глава 5. Сигнал

Глава 6. Сорок секунд

Глава 7. Девочка и часы

Глава 8. Чужая память

Глава 9. Двое в машине

Часть 2. КОНТУР

Глава 10. Человек с корабля

Глава 11. База

Глава 12. Мысль без слов

Глава 13. Вышки

Глава 14. Домашний помощник

Глава 15. Контур

Глава 16. Допрос

Глава 17. 2224

Глава 18. Киллер

Глава 19. Особняк

Глава 20. Стирание

Часть 3. АНЖЕ

Глава 21. Анже Башер

Глава 22. Франция

Глава 23. Две чёрные собаки

Глава 24. Двое

Глава 25. Видение

Глава 26. Ножницы

Глава 27. Фотограф

Глава 28. Альберт

Глава 29. Прорыв

Глава 30. Наблюдатель

Часть 4. ЗАПИСИ

Глава 31. Лаборатория

Глава 32. Обмен

Глава 33. Сверхчеловек

Глава 34. Синхронизация

Глава 35. Интерфейс

Глава 36. Пауза

Глава 37. Запрещённая дата

Часть 5. 2224

Глава 38. Железное тело

Глава 39. Камера сна

Глава 40. Другие миры

Глава 41. Глаз

Глава 42. Чужими глазами

Глава 43. Последние растения

Глава 44. Вторжение

Глава 45. Сервер

Глава 46. Ветка

Глава 47. Повелитель

Глава 48. Корень

Глава 49. Каталог

Часть 6. ПЕРВЫЙ

Глава 50. Записи

Глава 51. Тысяча жизней

Глава 52. Узнавание

Глава 53. Миллиарды

Глава 54. Шаблон

Глава 55. Первый человек

Глава 56. Буква

Часть 7. НАБЛЮДАТЕЛЬ

Глава 57. Возвращение

Глава 58. Альберт-предатель

Глава 59. То, что видел Альберт

Глава 60. Контур ошибался

Глава 61. ИИ

Глава 62. Кто учится?

Глава 63. Снаружи

Глава 64. Точка

Глава 65. Кто меня создал?

Глава 66. Солнечное утро

ЧАСТЬ 1. УТЕЧКА
Глава 1

Последний вдох

Первый раз я умер в четверг. По крайней мере, тогда я был уверен, что это случилось впервые.

Будильник должен был сработать в 05:40, но я открыл глаза секунд за двадцать до сигнала. На вахте организм быстро учится жить без доверия к часам. Он запоминает смены, шум вентиляции, запах металлических переборок после ночной уборки и даже то, как меняется гул корпуса, когда ветер поворачивает с северо-запада. За несколько недель ты перестаёшь различать, где заканчивается собственный режим и начинается ритм платформы.

В комнате жилого модуля было полутемно. На соседней койке Миша Ковалёв спал лицом к стене, свесив руку так, будто ночью пытался выбраться из сна и передумал. На полу возле его кровати валялся один носок, второй он, судя по всему, снова потерял. На спинке стула сохла термокофта. Вентиляция гнала сухой тёплый воздух, но от металлической стены всё равно тянуло холодом Баренцева моря.

Я полежал несколько секунд, глядя в потолок. Что-то было не так. Не боль, не дурное предчувствие в привычном смысле. Скорее ощущение пропущенного разговора: будто вчера кто-то сказал мне очень важную фразу, а утром осталось только знание, что я обязан её вспомнить.

Телефон завибрировал на тумбочке. Мать написала из Петербурга: «Доброе утро. Ты там опять работаешь как ненормальный? Позвони вечером». Я улыбнулся. Эта фраза повторялась на каждой вахте и давно стала семейным ритуалом. Мать прекрасно знала, что во время смены я не отвечу, и всё равно писала, словно короткое сообщение могло удерживать меня ближе к дому.

Я представил её кухню в Петербурге: свет над плитой, старую сахарницу, окно во двор, в котором по утрам шумел мусоровоз. Нормальная человеческая жизнь казалась отсюда не далёкой, а почти вымышленной. Там люди спорили из-за парковки и выбирали продукты. Здесь перед завтраком проверяли давление в дыхательной системе и обсуждали ветер так, будто он был ещё одним начальником смены.

Я ответил матери: «Всё нормально. Вечером наберу». Добавил смайлик, чтобы она не решила, что я устал сильнее обычного. Потом увидел сообщение от Альберта. Оно пришло в 02:13.

На фотографии Альберт стоял в баре между двумя незнакомыми девушками, держал бокал и выглядел так, будто жизнь — длинная вечеринка, которую он каким-то образом совмещает с переговорами, командировками и работой по двадцать часов в сутки. Под снимком было написано: «Если завтра не отвечу — выгодно продал себя корпорации. Ноутбук забери». Я тихо усмехнулся.

Альберт был из тех людей, рядом с которыми всегда казалось, что у суток есть запасные часы. Он мог ночью пить с клиентом, утром подписывать договор, днём ехать кататься на сноуборде, вечером помочь знакомому переехать и ещё успеть позвонить мне с вопросом, почему я «опять добровольно живу там, где морю проще тебя убить, чем согреть». Иногда его энергия раздражала. Чаще — спасала.

Будильник зазвонил. Я выключил его на первом сигнале. Миша приоткрыл один глаз.

— Уже? — хрипло спросил Миша.

— Уже, — ответил я.

Миша натянул одеяло на голову. — Скажи морю, что я заболел, — попросил Миша.

— Сам скажи. Оно за дверью, — ответил я.

— Море меня не уважает, — пробормотал Миша. — Ты у нас дипломат.

— Поэтому ты вчера съел мою шоколадку? — спросил я.

Миша высунул голову. — Это была компенсация за моральный вред от совместного проживания, — объяснил Миша.

Обычная перепалка вернула ощущение реальности. Я встал, натянул рабочие брюки и на несколько секунд задержался у маленького зеркала над раковиной. Лицо выглядело как всегда: короткие волосы, щетина, тень усталости под глазами. Я поймал себя на нелепой мысли, что проверяю именно это — своё ли лицо смотрит на меня из стекла.

В коридоре уже хлопали двери. Мужчины из ночной смены возвращались в комнаты, люди нашей смены шли к столовой. Кто-то ругался из-за пропавшей зарядки. Из душевой тянуло паром и дешёвым гелем. Платформа просыпалась не разом, а слоями, как большой механизм, которому требовалось несколько минут, чтобы начать работать в полную силу.

Я работал водолазом-сварщиком. В паспорте профессия выглядела почти романтично только для тех, кто никогда не видел подготовку к спуску. На «Северном-4» наша бригада ремонтировала технологический трубопровод, уходивший под воду к оборудованию на глубине около двадцати семи метров. Работа становилась привычной лишь до тех пор, пока не начинал перечислять условия, при которых она остаётся безопасной: герметичность подачи, связь, страховочный конец, давление, исправность оборудования, дисциплина наверху и отсутствие одной-единственной случайной ошибки в неправильный момент.

В столовой пахло овсяной кашей, кофе и мокрой рабочей одеждой. За узким окном небо и море были почти одного цвета — тяжёлого серого, в котором горизонт угадывался только по движению волн. Миша уселся напротив меня и сразу взял два яйца, будто опасался, что кто-то передумает его кормить.

— Ты домой когда? — спросил Миша.

— Через четыре дня, если погода не задержит вертолёт, — ответил я.

— В Питер?

— А куда ещё?

Миша пожал плечами. — Ты после прошлой вахты говорил, что можешь сорваться куда-нибудь на неделю. Франция, Испания, где тепло и никто не заставляет варить трубу под водой.

Слово «Франция» неприятно задело. Я даже перестал жевать.

— Не говорил, — ответил я.

Миша поднял брови. — Говорил. В баре в Мурманске. Ещё рассказывал, что где-то во Франции есть место, куда тебе почему-то хочется вернуться, хотя ты там вроде не был.

— Ты тогда был пьян, — сказал я.

— А ты нет, — заметил Миша.

Я хотел пошутить, но не получилось. Вместо этого снова появилось странное чувство под рёбрами — будто слово коснулось памяти, которая находилась слишком глубоко, чтобы её увидеть.

Миша отложил вилку. — Николай, ты чего такой?

— Какой? — спросил я.

— Будто ночью не спал, — сказал Миша.

— Спал.

— Тогда будто тебе приснилась зарплата начальника, а утром выяснилось, что это всё-таки не твоя.

Я улыбнулся из вежливости.

Миша перестал шутить. — Только перед спуском не начинай про предчувствия, — попросил Миша. — У нас и без мистики хватает способов испортить день.

Я кивнул. Люди, работающие с риском, не любят беспричинных тревог. Не потому, что считают их глупостью. Потому что если каждый раз прислушиваться к страху, можно вообще перестать выходить на смену. На нашей работе страх должен был превращаться в проверку: клапан, карабин, связь, шланг, крепление. Всё остальное оставляли наверху.

Перед выходом я снова посмотрел на телефон. От матери пришла фотография: на подоконнике в её квартире распустился цветок, который она пыталась оживить с весны. «Смотри, дождалась», — написала она. Я почему-то сохранил фотографию отдельно.

На рабочей площадке ветер бил сильнее, чем казалось изнутри модуля. Запах моря смешивался с дизелем, холодным металлом и сварочной гарью. За трубными эстакадами возвышалась мачта связи. Я видел её каждый день и раньше почти не разглядывал: серые секции, антенны, сигнальные огни, герметичные шкафы у основания.

В документах оборудование числилось резервным спутниковым комплексом и системой промышленного мониторинга. Обслуживали его не наши связисты, а подрядчики, которые прилетали отдельными рейсами и работали по своим допускам. Даже начальник связи ругался, что не имеет ключей от двух шкафов в собственном секторе.

В то утро возле мачты стояли двое незнакомых мужчин. Один выглядел инженером: защитные очки, планшет, кейс с измерительными щупами. Второй ничего не держал. На нём была обычная тёмная куртка без логотипов. Он не смотрел на антенны. Он смотрел на людей.

Когда я проходил к водолазному посту, его взгляд задержался на мне на секунду дольше, чем требовалось случайному человеку. Я прошёл ещё несколько шагов и обернулся. Мужчина уже разговаривал с инженером, но тот держал планшет так, чтобы мне не было видно экран.

— Новые? — спросил я у Сергея Нестерова, который проверял связь.

Сергей посмотрел в сторону мачты. — Подрядчики, — ответил Сергей. — Вчера прилетели. Начальство сказало не мешать.

— Что делают? — спросил я.

— Спутниковый резерв, вроде бы, — сказал Сергей. Потом Сергей усмехнулся. — Или открывают портал в ад. По бумагам одно и то же количество подписей.

На мачте мигнул красный огонь. В моей гарнитуре коротко треснуло. Звук был похож на помеху, но под ним будто существовал второй слой — очень тихий низкий тон. Я снял гарнитуру и снова надел.

— Проверка канала, — сказал Сергей. — Николай, слышишь меня?

— Слышу нормально, — ответил я.

— Дыхание? — спросил Сергей.

— Норма, — ответил я.

Сергей сверился с монитором. — Сегодня без геройства, — сказал Сергей. — Шов заканчиваешь и сразу наверх.

— Ты каждый раз так говоришь, — ответил я.

— Потому что каждый раз ты думаешь, что это шутка, — сказал Сергей.

Подготовка заняла почти сорок минут. Я проверил клапаны, крепления, кабель, инструмент. Миша помог затянуть последний ремень и дважды хлопнул меня ладонью по плечу.

— Вернёшься — шоколадку куплю, — пообещал Миша.

— Две, — потребовал я.

— Уже шантаж, — сказал Миша.

Я натянул маску. Мир стал громче изнутри и тише снаружи.

Спуск всегда начинался одинаково. Сначала холод — он проходил через костюм раньше, чем успевала включиться привычка. Потом давление. Потом поверхность закрывалась над головой, и мир сужался до света фонаря, металлической конструкции и голоса в наушнике. На двадцати семи метрах трубопровод лежал в зеленоватой полутьме. Взвесь медленно двигалась в луче, как снег в ночном свете.

Я закрепился у стыка, проверил подготовленные кромки и провёл перчаткой по металлу. Работа требовала спокойствия. Под водой нельзя было злиться на инструмент, торопиться из-за холода или думать о сообщениях с берега. Всё лишнее превращалось в риск.

— Положение вижу, — сказал Сергей. — Давление стабильное. Начинай, Николай.

— Принял, — ответил я.

Дуга вспыхнула бело-голубым светом. В воде она выглядела почти невозможной — маленькое искусственное солнце, которое не должно существовать там, где человек сам не может сделать ни одного свободного вдоха. Искры вырывались короткими вспышками и исчезали в мутной воде.

Я работал спокойно. Рука двигалась привычно: угол, скорость, расстояние. Через несколько минут сознание перешло в то особое состояние, когда ты не думаешь о движениях — просто знаешь следующее.

Именно поэтому первое нарушение я заметил сразу.

На внутреннем индикаторе времени появилось 10:43. Секундная отметка дёрнулась назад.

Я моргнул. Посмотрел ещё раз. 10:43:17. Потом 10:43:16.

— Сергей, у меня часы дурят.

Ответ пришёл с задержкой. — Повтори, Николай, — попросил Сергей.

За помехой возник тот самый низкий тон, который я слышал у мачты. Он усилился. На несколько секунд мне показалось, что я слышу не звук, а давление внутри головы.

На «Северном-4» в этот момент инженер у мачты подключил кабель к герметичному шкафу. Второй мужчина смотрел на экран планшета. На нём одна за другой появились строки: «ПОИСК». «КАНДИДАТЫ: 17». Затем число остановилось.

Я этого не видел.

Но почувствовал, будто кто-то нашёл меня.

В гарнитуре возник чужой голос. Не Сергея. Не Миши. Он звучал очень близко, будто человек говорил не через километры кабеля и толщу воды, а прямо за моим плечом.

— Не заканчивай шов, — произнёс незнакомый голос.

Я замер. Электрод остался в нескольких сантиметрах от металла.

— Сергей, повтори последнее, — попросил я.

— Я ничего не говорил, — ответил Сергей. — Николай, что у тебя?

В этот момент перед глазами на долю секунды возникло окно. Не иллюминатор. Обычное окно квартиры. За ним шёл дождь, по стеклу текли тонкие струйки, а за спиной кто-то по-французски спросил, буду ли я вечером дома.

Я резко вдохнул — и маска напомнила, где нахожусь.

— Николай? — позвал Сергей.

— Норма, — соврал я.

Второй импульс оказался сильнее. Я увидел руку — свою и не свою одновременно. На пальце был шрам, которого у меня не было. В памяти всплыло имя: Анже.

Я не успел понять, откуда его знаю.

Давление в линии дёрнулось. Сварочная дуга погасла. Свет фонаря качнулся. Что-то с силой потянуло кабель в сторону. Я ударился плечом о трубу.

— Стоп работа! — крикнул Сергей. — Николай, от трубы!

Я попытался оттолкнуться, но страховочный конец зацепился за выступ. В обычной ситуации на освобождение ушло бы несколько секунд. В тот момент каждая секунда стала отдельной жизнью.

Мир ударил в меня водой и шумом. Я увидел трубопровод совсем близко, белую полоску металла и собственную перчатку. Потом воздух исчез.

Паника под водой отличается от обычного страха. Она приходит телом. Каждая клетка требует вдоха, даже если разум знает, что вдох сейчас убьёт. Горло сжимается. Сердце бьёт так сильно, будто пытается само вырваться наружу. Ты можешь знать все процедуры наизусть и всё равно в какой-то момент превращаешься в животное, которому нужен воздух.

— Николай! Не дёргайся! Мы поднимаем! — крикнул Сергей.

Я не ответил. Лёгкие сделали движение сами.

Холодная вода оказалась внутри.

Последняя мысль была не о смерти. Я почему-то вспомнил мать и фотографию цветка на подоконнике. Потом Нину — хотя в тот момент я не смог бы объяснить, почему именно это имя возникло в голове. Затем Альберта, смеющегося в каком-то летнем кафе. Всё произошло настолько быстро, что я не успел удивиться.

Потом не стало воды.

Не стало боли.

Не стало тела.

Я ожидал темноту, но темнота тоже требует глаз. Вместо неё существовала странная ясность — ощущение, что я вижу не место, а возможность мест. Они не сменяли друг друга, как кадры. Они будто находились рядом, хотя между ними должны были лежать годы, страны и разные человеческие жизни.

Я был в квартире во Франции. Не смотрел на неё — жил в ней. Знал, какая половица скрипит возле кухни. Знал, где лежат запасные ключи. Знал, что мужчину, чьими глазами я смотрю, зовут Анже Башер. За окном шёл серый дождь. В холодильнике стояло пиво определённой марки. В телефоне было непрочитанное сообщение от матери, и лицо этой незнакомой женщины вызвало во мне такое чувство близости, что я почти сказал вслух: «мама».

Мир изменился без перехода. Две чёрные собаки шли за мной по мокрой улице. Я знал их и не знал. Затем — женское лицо, обожжённая кожа, ножницы на столе, запах мокрого асфальта и страх, который принадлежал не Николаю.

Следующая жизнь вспыхнула серебром. Прозрачная камера. Город, уходящий одновременно вверх и вниз. Человеческая рука покрывалась металлической оболочкой, будто тело само выращивало броню. На стене стояла дата, которую я не успел прочитать целиком. Затем появились часы. Стрелка шла назад.

И в каждой сцене существовало одно и то же невозможное ощущение: слово «я» никуда не исчезало.

Я вернулся в тело ударом.

Сначала услышал кашель. Потом понял, что кашляю сам. Горло горело. Грудь резало изнутри. Надо мной были лампы медблока, лицо врача Романа Кравцова и Сергей, мокрый от пота сильнее, чем я был от моря.

— Николай, смотри на меня, — приказал Кравцов. — Как тебя зовут?

— Николай, — выдавил я.

Кравцов посветил мне в глаза. — Где ты?

— «Северный-4», — ответил я.

— Какой сегодня день? — спросил Кравцов.

Я назвал дату. Голова работала пугающе ясно. Внутри по-прежнему существовали запах французской квартиры, голос чужой матери и знание о ключах, которых я никогда не держал.

Сергей стоял у стены. Он выглядел так, будто увидел мертвеца, который нарушил правила и вернулся без разрешения.

— Сколько? — спросил я.

Кравцов нахмурился. — Что сколько? — переспросил Кравцов.

— Меня не было, — сказал я. — Сколько?

Врач замолчал.

Сергей ответил первым. — Тридцать семь секунд.

В другом помещении мужчина у мачты отключил кабель. На экране исчезла строка «СИГНАТУРА 04. СОВПАДЕНИЕ 93,7%». Последним остался статус: «СЕАНС М-17 ЗАВЕРШЁН». Второй мужчина закрыл шкаф и спросил инженера, успел ли субъект вернуться.

Инженер ответил, что это покажет медицинский журнал.

Я ничего этого не знал.

Телефон на тумбочке завибрировал.

Сообщение от Альберта состояло из четырёх слов:

«ТЫ ОПЯТЬ УМЕР?»

Глава 2

Альберт

Я перечитал сообщение три раза. Больше всего пугало не слово «умер». Пугало «опять».

Кравцов велел мне лежать ещё минимум час, подключил датчик насыщения крови кислородом и вышел разговаривать с начальником смены. Сергей ушёл позже. Перед дверью он остановился, словно хотел что-то сказать, но в итоге только посмотрел на меня и произнёс, что вернётся после оформления аварийного журнала.

Оставшись один, я снова открыл сообщение Альберта. Он отправил его через одиннадцать минут после того, как меня вытащили из воды. Слишком быстро для случайной шутки. Слишком точно для человека, который находился где-то далеко и, по моим представлениям, не должен был знать даже о происшествии.

Я нажал вызов.

Альберт ответил после первого гудка. На фоне играла музыка, звякало стекло, кто-то громко смеялся. Через секунду шум стих: Альберт, видимо, вышел из помещения.

— Только не говори, что ты действительно умер, — сказал Альберт с привычной веселостью. — У меня сегодня и так бухгалтерия.

— Сколько? — спросил я.

На том конце возникла пауза. Альберт не переспросил.

— Тридцать семь? — тихо спросил Альберт.

Внутри стало холодно.

— Откуда ты знаешь? — спросил я.

Веселье исчезло из его голоса мгновенно. Я много лет знал Альберта и давно заметил одну вещь: он шутил, когда раздражался, когда злился, когда уставал и даже когда ему было больно. По-настоящему страшно становилось только тогда, когда Альберт переставал шутить.

— Ты где? — спросил Альберт.

— В медблоке, — ответил я.

— Один? — спросил Альберт.

Я посмотрел на стекло двери. За ним прошёл санитар. — Сейчас да.

— Закрой дверь, — сказал Альберт.

Я встал. После клинической смерти ноги оказались на удивление обычными: слабость, дрожь, ватные мышцы. Никакого мистического величия. Я повернул замок и вернулся к койке.

— Закрыл. Теперь объясняй, — сказал я.

Альберт выдохнул. — Сначала скажи, что ты видел, — попросил Альберт.

— Сначала ты скажешь, почему знал про тридцать семь секунд, — ответил я.

Он молчал слишком долго.

— Анже Башер, — наконец сказал Альберт.

Имя ударило сильнее дефибриллятора. Я сел на край койки.

— Повтори, — потребовал я.

— Не надо, — ответил Альберт.

— Повтори имя, — сказал я.

— Анже Башер, — произнёс Альберт.

На секунду я снова почувствовал французскую квартиру. Не изображение — вес ключей в кармане. Запах кофе. Неприязнь к соседу снизу, который слишком громко закрывал подъездную дверь. Я знал, что Анже предпочитает холодное пиво из определённого бара и что отца у него нет уже семь лет.

— Кто он? — спросил я.

— Сначала расскажи, что видел, — повторил Альберт.

Я рассказал про Францию, серый дождь, квартиру, бар, две чёрные собаки и женщину, которую в той чужой жизни знал как мать. Потом — про серебристое тело, город и часы, идущие назад. Альберт не перебивал. Когда я закончил, он стал задавать вопросы, которые показались бессмысленными.

— Где лежали ключи? — спросил Альберт.

— На полке справа от двери, — ответил я.

— Какой рукой Анже открывал бутылку? — спросил Альберт.

— Левой, — ответил я. И тут же понял, что не видел этого.

— Чем пахло в квартире? — спросил Альберт.

— Старым деревом, кофе и каким-то средством для пола с лимоном, — ответил я.

— Шрам?

— На подбородке справа, небольшой.

Я остановился.

— Я не смотрел чужую жизнь, — сказал я. — Я в ней был.

— Я понял, — ответил Альберт.

— Тогда кто он? — спросил я.

Альберт снова сделал паузу. — Живой человек.

Я рассмеялся коротко и зло. — Значит, я умер на тридцать семь секунд и оказался в голове живого француза?

— Не делай вывод раньше данных, — ответил Альберт.

— Это ты сейчас серьёзно? — спросил я. — Ты знаешь имя человека, которого я увидел после остановки сердца, знаешь длительность остановки и советуешь мне не делать вывод?

— Именно поэтому, — сказал Альберт. — Николай, я видел, как ты три года назад построил идеальную теорию из трёх фактов. Через месяц от неё пришлось спасать тебя же.

— Что я построил? — спросил я.

— Не по телефону, — ответил Альберт.

За дверью кто-то дёрнул ручку. Я замолчал.

— Николай? — спросил Кравцов из коридора. — Почему заперто?

— Переодеваюсь, — соврал я.

Альберт тихо сказал в телефоне: — Молодец. Уже врёшь врачу. Значит, функционируешь.

— Где ты? — спросил я.

— Скоро буду, — ответил Альберт.

— Здесь? На платформе? — спросил я.

— Не на самой платформе, — уточнил Альберт. — Но достаточно близко.

— Ты знал, что это случится? — спросил я.

Альберт замолчал.

— Альберт, — повторил я. — Ты знал?

— Я знал, что существует окно в тридцать семь секунд, — ответил Альберт. — Я не знал, что оно откроется сегодня.

— Что за окно? — спросил я.

— Николай, закрой медицинский отчёт от всех, кроме Кравцова, если сможешь. И не говори никому про Анже. Особенно людям, которые обслуживают мачту связи, — сказал Альберт.

Я посмотрел на дверь. — Ты знаешь про подрядчиков?

— Теперь знаю, — ответил Альберт.

— Что значит «теперь»? — спросил я.

Связь на секунду зашипела. Под помехой возник тот же низкий тон.

— Альберт? — позвал я.

— Я здесь, — ответил Альберт. — И ещё, Николай. Если услышишь собственный голос, который будет знать больше тебя, не делай то, что он просит сразу.

— Это должно меня успокоить? — спросил я.

— Нет, — сказал Альберт. — Я давно перестал ставить перед собой недостижимые цели.

Разговор оборвался.

Кравцов всё-таки заставил меня провести ещё сорок минут в медблоке. Он проверял давление, зрачки, координацию и задавал одни и те же вопросы разными словами. Я отвечал правильно. Это беспокоило меня сильнее возможной спутанности: после остановки сердца память о собственной жизни была ясной, но рядом с ней теперь существовала ещё одна, столь же убедительная.

— Что-нибудь необычное помнишь? — спросил Кравцов, записывая показатели.

Я посмотрел на него. — Например?

— Галлюцинации, свет, голоса, умерших родственников, — перечислил Кравцов. — Мозг при гипоксии способен на очень яркие вещи.

Я почти рассказал про Анже. Вместо этого спросил: — Если человек знает детали места, где никогда не был, это тоже гипоксия?

Кравцов перестал писать. — Какие детали? — спросил врач.

— Теоретически, — сказал я.

Кравцов посмотрел на меня дольше обычного. — Теоретически сначала надо убедиться, что он действительно нигде не был и нигде не мог получить информацию, — ответил Кравцов. — Мозг отлично подделывает чувство достоверности. Поэтому любые выводы — после проверки.

Фраза почти дословно совпала с тем, что говорил Альберт. Я решил пока молчать.

Перед переводом Кравцов оставил меня на кислороде, снял повторную ЭКГ, проверил лёгкие и сверил профиль подъёма с журналом водолазной станции. Дежурную барокамеру держали готовой до конца наблюдения; признаков декомпрессионного поражения не было, но на берег меня отправляли не как выписанного, а как пациента на дальнейшее обследование.

К обеду меня перевезли на берег. Официально — для обследования. Альберт встретил меня уже в Мурманске, в небольшом терминале, куда обычные пассажиры не заходили. Он вошёл быстро, с мокрыми от дождя волосами, ноутбуком под мышкой и двумя стаканами кофе в руках. По телефону спорил с кем-то о процентах.

— Нет, двенадцать процентов — это не «почти пятнадцать», — сказал Альберт в телефон. — Если им нужны пятнадцать, пусть пришлют предложение, за которое не стыдно. Перезвоню через час.

Он отключился, посмотрел на меня с ног до головы и протянул стакан.

— Пей, — сказал Альберт.

— Я только что умер, — сказал я.

— Поэтому тебе нужен нормальный кофе, — ответил Альберт.

Я взял стакан. Его пальцы дрогнули. Совсем немного, но я заметил.

— Ты боялся.

— Я и сейчас боюсь, — ответил Альберт. — Просто у меня лицо дорогое, я на нём экономлю эмоции.

— Где ты был сорок минут назад? — спросил я.

— В аэропорту, — ответил Альберт.

— Ночью ты прислал фото из бара, — напомнил я.

— Бар был рядом с аэропортом, — пояснил Альберт. — Я умею планировать развлечения.

— Частный самолёт? — спросил я.

— Не мой, если тебя это успокоит, — сказал Альберт.

Он умел оказаться где угодно, договориться с кем угодно и превратить невозможную логистику в бытовую деталь. За это его любили люди и ненавидели бухгалтеры. Но впервые я увидел, что даже его привычная суета может быть маскировкой.

Мы ехали молча почти десять минут. Мурманск был мокрым, тёмным и низким. Дождь размазывал огни по стеклу машины. Альберт несколько раз проверил зеркало заднего вида, хотя водил обычно так, будто остальные участники движения существовали только для красоты.

— За нами? — спросил я.

— Пока нет, — ответил Альберт.

— Очень обнадёживает слово «пока», — заметил я.

— Я работаю над позитивной подачей, — сказал Альберт.

Через час мы сидели в квартире, которую он снял «на пару дней». Она была похожа на все временные жилища Альберта: ноутбук, второй монитор, зарядки, спортивная сумка, документы, две рубашки на стуле и холодильник, в котором почти ничего не было. Домом он называл место, где работал интернет.

На подоконнике стояла женская чашка с тонкой золотой полосой. Я поднял её.

— Ты уже успел привести сюда кого-то? — спросил я.

— Я здесь с четырёх утра, — ответил Альберт.

— Это не ответ, — сказал я.

— Это статистически достаточный ответ, — сказал Альберт и забрал чашку.

За шуткой снова мелькнула закрытость. Я вспомнил, что Альберт жил один, никогда не называл отношения отношениями и умел исчезать из жизни человека ровно в тот момент, когда тот начинал задавать вопросы о будущем.

Он выслушал мой рассказ ещё раз. На этот раз записывал отдельные детали в таблицу. В одном столбце стояло «НИКОЛАЙ», в другом — «АНЖЕ». Мне не понравилось, как легко экран разделил меня на две колонки.

— Ты сказал «вспомнил», — напомнил я. — Не «увидел». Почему?

Альберт подошёл к окну. По мокрой улице медленно проехал чёрный седан.

— Потому что оговорился.

— Ты плохо врёшь, когда боишься, — сказал я.

Альберт усмехнулся без радости. — Это неправда. Я прекрасно вру, когда боюсь. Просто тебе врать сложнее.

Он достал из папки фотографию старой железнодорожной станции и металлических шкафчиков.

— Нам нужно к шкафчику двести двадцать семь, — сказал Альберт.

— Почему? — спросил я.

— Потому что три года назад ты приказал мне отвезти тебя туда, если снова появится имя Анже.

— Я там никогда не был.

— Был, — ответил Альберт.

— Я не помню, — сказал я.

Альберт посмотрел на улицу. Чёрный седан остановился у дома. Двигатель не заглушили.

— В этом и проблема.

Он выключил свет.

— Куртку. Сейчас, — приказал Альберт.

— Кто там? — спросил я.

Альберт уже складывал ноутбук. — Люди, которые очень не хотят, чтобы ты вспомнил, зачем сам попросил себя забыть.