Czytaj książkę: «Коронация в сумерках»

Name: Коронация в сумерках
Author: Николай Николаевич Мурзин

Николай Николаевич Мурзин

Czcionka:

Враг

В краю непевчих птиц весна сера,

И все ж – весна. Но я гляжу суровей:

Обманна эта краткая пора;

Я кашляю – и хорошо, не с кровью.

Обманщица? Обманутая? Как

Мне быть с моей несбывшейся надеждой?

Недобро ухмыляется мне враг.

А хрен ли – добро? Ненависть, как прежде,

Нас гложет, заставляя ямы рыть

Друг другу (это просто выраженье),

И ножики тихонечко точить

На разрешенье застарелых прений…

И я молюсь ужасным образам,

Которые пишу, не испросивши

На это благодати – сам, все сам,

В забвенье, затемненье и затишье.

Что Врубель? Переставленный Рублев.

Когда же ты, марака, перестанешь

Плодить свои кошмары? Ведь ты слег –

Но и тогда ты грезил о восстанье.

И если бы ты выжал дни свои,

Из них бы натекло немало яда…

Но что-то сушно, душно; что-то стих

Не удается у певца-собрата.

Исчерпано содружество теней.

Товарищество темное – на грани.

Мой Гекльберри выросший сильней,

Чем вы и я; он молодой, да ранний.

Мой голос в наступлении пустынь

Иссяк, иссох, охрип и надломился.

Я был так плох, что хуже – только стыд.

Я ложно обольщался и стремился.

Ну что ж, не обессудь. Осталось лишь

Последний взять оплот. Угрюмы стены,

И кадки со смолой, и тьма бойниц –

Все это нам. И холодок по венам.

Мне кажется… Там явствен хруст песка

Под чьим-то тихим, осторожным шагом.

Лазутчик щель нашел. Она узка,

Но есть. И нагоняет шорох страху.

Пойду, проверю. Новости плохи.

Рука дрожит. Язык во рту – как вата.

Найдут меня – изрублен на куски,

Но времени не будет и оплакать.

Кто это? Не слезились бы глаза,

Ослепшие в сплошных ночных дозорах –

Я понял бы, кому так задолжал,

Что пал из поднебесья, островзорый,

Он в средоточье загрубевших войск

И ищет здесь меня – как раньше, помню,

Он находил рукой, шептал: ты мой,

И гладил так легко и благосклонно.

Я знаю все. И все, и все забыл.

Вот, развернусь, меч занося привычно

На шорох за спиной. Кто б там ни был,

Молю… О чем? Об озверелой стычке?

О встрече с другом? О лице врага?

О ясности, просвете, озаренье?

Но все нейдет на след ноги нога,

И беспросветно сумрачное бденье.

Меланхолия

Век подбирает корки с моих столов.

Все ужасное я открываю первым.

Век никогда не готов. Чей плач и чей зов

С кровью подшит к моему непотребному делу?

Что-то прекрасное тянет маечку к горлу

И открывает свой страстотерпкий живот.

Песня, я тебя слышу. Соскучилась Сольвейг.

Был твой возлюбленный радость, а ныне стал скот.

Все мы соскотились, все закручены прядкою –

Локон в альбом маньяка, в гербарий тоски.

Колотит меня суматранская лихорадка.

Маечка задрана так, что видно соски.

Мне не хватило млека смурной волчицы –

Брат все досуха вылакал. Вон он спит.

Знамение в небе двоится, как наши лица.

Но он – основатель, а я – лягу костьми.

Видишь – рука у горла, рассказ в глазах.

Римский колышется лес. Ласки прохладны.

Лес, где-то здесь проляжет дорога к аду.

И спустя столетья поэт в слезах

Будет бродить по ней, звать истлевшую деву –

Но из-под стоп будут только строфы звенеть.

Песня, я слышу тебя. Здесь, у брода – налево,

К нашей поляне. Заметь нас там, вечность, заметь.

Смотри, как причудлив изгиб коронующей шеи

И светел убор коронованной головы!

Задешево все достается тебе. Ну так бей! И

Не думай, что мы не готовы. Знаменья мертвы.

Буря

Ветер холодно дышит

За дверью домика Элли.

Ветер свивает кольца

Вокруг домика Элли.

Ветер скребет черепицу

На крыше домика Элли.

Ветер здесь неотлучно

Уже с неделю.

Сер и спокоен Канзас,

Привычная жизнь у Элли.

Не бойся, малыш, не сдует нас,

Все повторяет Элли.

Песик скулит, запрыгивает

На коленочки к Элли.

Ветер вырвал с корнями

Уже две ели.

Кто-то видел фигуру,

Сложившуюся из железок;

Кто-то рапортует о льве,

Сбежавшем из зоопарка.

Остерегайтесь чучела

В старой фетровой шляпе,

Сошедшего со штырей,

Наслышавшись об Иисусе!

Нет, ничего не знает

О слухах в народе Элли.

Сидит себе, слушает радио

На кухне прибранной Элли.

Если стучится кто в двери –

К ним не подходит Элли.

Нет у нее никого ни в душе,

Ни в постели.

Такой была и до ветра

Милая девочка Элли –

Дичилась, всех сторонилась,

Глаз не поднимала.

Сад поливала, полола,

Счастлива быть при деле.

Вся-то в хлопотах Элли.

А жить так мало.

Элли, о Элли, Элли!

Кто-то к тебе приходит.

Элли, о Элли, Элли!

Кто-то вокруг нас бродит.

Разве для канители

Созданы мы, о Элли,

Разве одни мы в черных

Ночей постели?

Ветер снаружи – воет,

Осерчал – не на шутку!

Рифмы – в полном разброде,

Песик – забился в угол.

Элли, о Элли, Элли!

Американский эпос

Взял тебя в менестрели

И в бурь поэты.

Стены трещат, бьются стекла.

О Элли, Элли!

Гаснет огонь в очаге твоем.

Мрак и холод.

Элли, о Элли – зачем этот свет

Так молод!

Элли, смелее…

Вперед, ma belle…

Полетели.

Во времена пророков

Ангелы здешних небес пронизаны нами.

Сумраком околдован весь край дремучий.

Если не пал – не заслуга, а только случай.

Курится воздух холодный парным дыханьем.

Агнцы, курчавясь, толкутся в проходе хлева.

Что там пастух, не торопится их в загоны;

Что там овчарка скулит, если время – оно…

Тусклого света крыло – обвисает слева.

Вон, за углом, он лежит. В кошеле заветном

Было всего ничего. Раздраженно хмыкнув,

Вор обтирает нож об одежду жертвы.

Агнцы растерянно блеют. О них забыли.

Глупую псину походя прирезая,

Вор до дому идет, пригасив светильник.

Двери жена открывает – полунагая,

Заспанная… И враз оседает, притихнув.

Так не годится. Он хочет ее в сознанье.

Должен же он получить в этот раз хоть что-то.

Бьет по щекам. С влажным звуком входит в тесноты.

Блеск закатившихся глаз пустотою манит.

Кончив, пускает под нож. Туда и дорога.

Что ей без мужа мыкаться. Жизнь – не шутка.

Только вон там, в углу – колыбелька будто…

Вор выдыхает проклятие в адрес Бога.

Разве все это так уж необходимо?

Шел бы и шел, не прельстившись, сегодня мимо!

Ладно. Неважно. Наверно, судьба такая…

Только и сам оседает, за грудь хватаясь.

Агнцы совсем разбрелись. А над кроваткой

Ангел стоит с сердцем в руке железной.

Смотрит ребенок в лицо его – сонно, нежно.

Он не кричит. И заплачет лишь раз, украдкой.

Ведь ангелы здешних небес пронизаны нами,

И сумраком коронован Адам ползучий.

Луна и Солнце

А р т е м и д а:

Брат, что печалишься ты?

Хватит со старшими время

Тратить в собраньях унылых,

Что и Дионис не скрасит.

Вот я – бродила по лесу…

Помнишь, как много играли

В нем мы? За мною ходил ты

Всюду, за старшей сестрою.

Я олененка добыть –

Ты же его отпускаешь;

Только намечу я цель –

Сразу навзрыд ты заплачешь!

В пору голодную мы

Думали: смерть наша близко.

Вдруг нестерпимым кругом

Светом исполнился Делос;

Заколосились поля;

Сладостный плод нам деревья

Сами роняли с ветвей;

Нимфы явились, и нектар

Влили в иссохшие губы;

И объявил наш отец:

Что ж, ты прошел испытанье.

Ты. Но мы были с тобой.

Нам за послушность награда

Тоже была – но иная…

Труден твой путь, и один ты

Часто на нем остаешься.

Все же я с грустью смотрю,

Жду у костра на опушке:

Вдруг ты придешь, улыбнешься,

Сядешь, как водится, рядом,

Голову склонишь устало,

С жизнью простою в согласье,

В сладком и полном покое,

В неге и тихом смиренье…

А п о л л о н:

Я и точу эту негу

Миру вечерней порою.

Гелиос возненавидел

Путь свой сверкающий после

Гибели сына несчастной –

Отдал он мне колесницу.

Радостно мне быть возницей.

Там я один. Только небо,

Путь – роковой, но привольный.

Запад меня принимает:

Там я схожу к тихим водам,

Там приучаю я снова

Землю – огня не бояться,

Пламя же – гаснуть без страха,

Сон мирозданью даруя.

Там я один наконец-то,

На берегу на последнем,

Мира на самом краю.

Там только рокот прилива,

Однообразный и нежный,

Как колыбельная Лето.

Там хорошо и пустынно –

На берегу на последнем.

Разгоряченные кони

Там остывают в прохладных

Волнах, и, пышущих паром,

Их омывает прибой…

Повторение пройденного

Над нами – долгий ветер

И сумрачные дни,

Как будто бы на свете

Остались мы одни.

Струится в наших пальцах

Забывчивый песок,

И кто-то, улыбаясь,

Манит дитя в лесок.

Но памятливы ночи,

И в их жестоких снах

К нам лица многих прочих

Обращены, как знак.

Зачем пустую пропись

Нам повторять сто раз,

Как будто снова осень,

И небо все в слезах,

Как будто снова школа,

И старые друзья

Посмотрят без укора,

Но так, что жить нельзя:

Мол, ты – и мы с тобою –

Застряли здесь навек,

А шанс ведь был – да где он

Теперь, мил человек?

Но кончен дождь, и ветер

Горяч и свысока;

Он на веревке летней

Развесил облака.

И все. Раздолье – в травах,

И счет идет – до ста,

Ну а потом – забавы,

И новые места,

И прежние знакомцы

Не красок и чернил,

А плоти, крови, пота

Возьмут от вышних сил,

Чтоб воскресать им чаще,

И проще улетать,

И молчаливый праздник

За звездами играть.

Пропавший без вести

Белая ночь зимой норма –

Жутко подсвечено все.

Знают давно тебя норны,

Имя бормочут твое.

Только не вздумай при свете

К людям ты, правды искать:

Там, при твоем-то завете,

Ты наипервый всем тать.

Злобная архивражина,

Мерзкий растлитель-паук,

Чем приманил ты невинных

Есть с твоих проклятых рук?

Там тебя, братец, заждались:

Вилы, дреколье, топор…

Добрые люди собрались

Свиньям тебя на прокорм.

Лучше уж ты оставайся

С лешим и с жутью ночной.

Коли пропал – не вертайся,

Мимо иди, стороной.

Кто-то, наверно, молился,

Нитке истлеть не давал;

Был ты кому-то родимый,

Милый… Да вышел. Не стал.

Пусть. Оборви. Ну их к черту.

Много на свете чертей.

Тот, кто побрал тебя – черный.

Их, видно, чуть посветлей.

Толку-то. Радости мало.

Нету тебя. Обвыкай.

Был и у нас папа-мама…

Поздно, мой маленький Кай.

Клятва

Я никогда не предам

тебя.

Даже если мне в дар –

ничто,

даже если отве-

та нет,

мною не оклеве-

тан ты.

Мерзко мне слышать их го-

лоса,

что повторяют одну и ту

же ложь:

мол, ты слабак, и мерзавец, и му-

желож,

мол, то и се – и давай на костях

плясать…

Мерзко читать мне стихи и хоро-

шие:

мало ли было поэтов, да ка-

ждый – пал.

Может, и доблесть на свете – слома-

ться так,

чтоб из обломков слепи-

лся крест.

Только мне слепит глаз от суса-

льных врак,

я ненавижу бахвальство страны

чудес:

брось-ка нам золото, глупенький Бу-

ратин;

злобу помянешь – вались к черту в ста-

рый лаз.

Я никогда не предам

тебя.

Я никогда не прощу

их всех.

Все понимаю: не жизнь, а позор,

тоска…

Только не выпрет и пеньем из го-

рла ком.

Я никогда не предам

тебя.

Мне никогда не предпи-

шут мир.

Шут депутату депешу с наро-

чным шлет:

цирк закрывается – но не от нас

приказ.

Ох, продышаться бы сладостью бо-

евой!

С детства осела в легких пыльца-

летун.

Сосланным облаком, болью-ка

над землей

да полетай! Еве яблоко в ру-

ку сунь.

Я никогда – слышишь ты! – ни-

когда.

Это – во мне, и не вырубить то-

пором.

Табор уходит в небо. Ну, кто –

куда.

Я – всем известно. Взрывается ти-

хий тромб.

Хитрые деточки – знают, как по-

дкатить.

Аэродром в голове, и гудят

винты.

Васенька: жрем! Алексеюшка: во-

дку пить!

…Я забываю народ. Мой род – э-

то ты.

Рот, и язык, и гортань, и что там

еще,

что анатом лишь знает, а всем –

молчок.

Я собираю манатки. Моне-

ту – в щель:

пусть на прощанье мурлычет мне кисс-

кисс-кисс.

Но все равно, и в плену

земли,

я никогда не предам

тебя.

Даже если оста-

ток дней

строчки не напишу –

клянусь.

Знаю – заносчиво кля-

твы класть,

лбом об пол бить, рубаху до пу-

па рвать…

Но я клянусь. Не оставь меня, ма-

терь злость.

Ненависть-небо, пролей свою бла-

годать.

Петля

В сумбуре сновидений

Мне, как огонь, мелькнул

Простой и ясный гений,

Что жизнь в меня вдохнул.

Мелькнул – и тотчас скрылся,

Мазнув легко крылом,

И снова я укрылся,

Как дно волною, сном.

И катят надо мною

Валы свои слова,

Как будто грекам Трою

Решать брать сызнова,

Как будто дальних комнат

Доходит праздный гул

К тому, кто видит, что он

Встает уже на стул.

И тщится сновиденье

Ужасное прервать –

Но чует, что в петле он,

И той петли не снять.

И думает: да нет же,

Я сплю – не страшно спать…

Но глянет – нет надежды:

Пуста его кровать.

Мудрость

Разум, вечный ученик,

Вечное дитя!

Над страницей ты поник,

Хмурясь и пыхтя.

Жалко, ты не во дворе,

Не гоняешь мяч…

Но тебя тревожит смерть,

Понукает плач.

Над задачей из задач

Ты теперь корпишь,

И не первый карандаш

В пальчиках скрипит.

Аккуратной головы

Четок силуэт.

Прочитал все главы ты –

Но ответа нет.

Книги – грудами в углах,

Записи – горой.

Смотрит на тебя в слезах

Старый ментор твой.

Он уже не рад совсем,

Что заданье дал…

Бросил как бы между дел –

И поджег запал.

Он теперь отводит взгляд,

Он забыл вопрос;

Хочет бедное дитя

Он вернуть для роз.

Но ничтожны лепестки

Тем, кто зрел шипы.

И израненной руки

Наспех залепив

Все саднящие места,

Мальчик, ты опять,

Словно вовсе не устал,

Сядешь за тетрадь.

Знай, умрет учитель твой,

Знай – умрешь и ты.

Но останутся, герой,

Нам твои листы.

И на них – как знать, как знать –

Будет тот итог,

Ради коего нас знать

Побуждает бог.

И оденешься тогда

Ты листвой иной:

Зелена и молода,

Встанет над страной

Жизнь с исчерканных страниц;

Примечанье – шмыг

В поле с поля зайцем… Ниц,

Дьявол! Пей свой стыд!

Ты твердил: она суха,

Мысль – а то ли жизнь.

Видишь, видишь – все не так,

Видишь – мы спаслись.

И тогда вернется все…

Только вот старик,

И ребенок – не найдешь,

Не отыщешь их.

Парад алкашей

Я и сам не в восторге от этих людей –

Не сыщу между ними и малого в милость –

Отчего ж недоволен строкою своей

(Гениальной), коль по чести их в хвост и в гриву?

Я и сам про себя ведь вчера все шипел,

Оползая змеиной петлей их шатанье:

Ах вы, мукины дети! И, белый как мел,

День шел мимо, стараясь другими дворами.

А они все снега, все снега попирали,

Да глаза продирали, да тельняшку стирали,

Да на двести последние грамм наскребали

Золотую ту пыль милосердья с людей.

А над ними горело, а над ними сияло,

И земля бога-сына на крест провожала,

И уже волокло Фаэтона-нахала

В третьей четверти неба позади лошадей.

Но я знаю, наверно, в чем странность, секрет.

Мне их жалко, конечно, но дело не в этом.

Неотлучно в любви пребывает поэт.

Непрестанно величье, которого нету.

Ирод

Я взойду на жестокий трон,

На последний из черных тронов.

Кто еще мне сулил, как он,

Легионы и полигоны?

Я, быть может, и ждал волхвов,

Или фей хоть с каким подарком,

Но пришло ко мне только зло

И товарищем, и товаркой.

Протянуло мне цепь, и кнут,

И к кресту не забыло гвозди…

Не забудут – так проклянут,

Да при всем при честном народе.

Бетховен

Прекрасен был демон – бегущий, ночной,

Как тень быстрых крыльев под бледной луной!

Прекрасен был ангел – святой, золотой,

Сияющий солнцем, манящий звездой!

А я помешался на черном несчастье,

А я поминался в мерзейших синклитах,

И ненависть даль мне заткала ненастьем,

Все время – обиды, обиды, обиды…

Безумно далек я от божьего лика.

Неверной рукою намечен прелюд,

И скрипка дрожит, как от нервного тика,

Несыгранной нотой блудливых причуд.

В твоих закоулках безлюдно совсем.

Оглохший, как есть, от громаднейших тем,

Хватаюсь за память. Молчит и она.

Проклятое время, глухая стена!

А книги, а чьи-то чужие слова…

Они, все они! Как болит голова.

И память, как Брут, отвернувшись, молчит.

Кинжал. Злые иды восходят в ночи.

Одни. Мы одни в этой страшной ночи.

Откликнись хоть ты.

Хотя нет.

Замолчи.

Удивительный артист

Выйдет и просто покажет, как ходят,

Тот человек. И ты сразу, весь строгий:

Скучно-то как! Но лишь кажется нам,

Что, коль не прыгает он – не талант.

Здесь все бывалые – и небывалые,

Все – акробаты и славные малые…

Только один просто ходит. И все.

Зря мы на нем. Так уйдем. Так уснем.

Номер, меж тем, необычен весьма.

С умыслом кем-то включен он в программу.

С утра до вечера в сводках – туман.

Все мы – чужие. Все выглядим странно.

Празднество алым прыщом на носу.

Грохнут литаврами бойкие черти.

Мальчик, мне сахарной ваты… – Несу.

Мальчик… – Я знаю. Смотрите и верьте.

Мальчик, ты мне сохрани мой билет,

Место мое придержи – опоздаю…

Выйдет ко мне, не спеша, человек,

И я пойму: ничего я не знаю.

Это останется только со мной,

А не фиглярство, трах-бах, буффонада.

Вот я стою и курю под стеной,

Что отделяет земное от ада.

Что хорохорьство, пустая бравада,

Юная наглость? Нет жиже винца.

В стропы, как в троны, профессионалы

Яро вцепились. Играть – до конца.

Там, где кончаются ваши слова,

Где и шажок – величайшая радость,

Там ощутимее дух рождества,

Там допустимей спокойная святость.

Выйдет и просто покажет, как ходят,

Тот удивительный тихий артист.

Ангел так ходит – греха и свободы

Между, затем, что единый он чист.

Экая невидаль, ткнет меня в бок

Добрый товарищ. Все вышло в свисток.

Тихонько к выходу. Наше движенье –

Номер вполне: от стыда – к облегченью.

Зря обладателем горькой улыбки

Смотрит он вслед нам: смотреть его – пытка…

Только с годами все смерклись огни.

Память о нем же сияет, как нимб.

В чем тут секрет? Разве хуже – прыжки?

Разве бессмысленна – доблесть гимнастов?

…Вот белизной и мазнуло виски,

И никому нет дороги обратной.

Вечность и слава

(посвящение Вознесенскому)

Куда ты заваливаешься?

Куда ты проваливаешься?

Все время тебя

Поднимаю из грязи –

Со ртом окровавленным,

С черной прогалины…

Наверно, себя

Я считал большей мразью.

Наверно, любя.

И, тобой заарканенный,

Тобой заадамленный,

Евой был на сносях –

И толкался внутрях

Каин, бредящий Авелем,

Кто-то, метящий Каина,

Третий в ипостасях.

Так куда мы наярились –

Без билета, без права?

Может быть, нашим стоном

Это небо полно –

Будто конница издали,

Словно вечность и слава,

Нам грохочет, сияет

Неземное кино.

Это поздний сеанс.

Это черная метка.

Это мертвые с нами –

Нам на плечи кладут

Леденящие мантии

Как бы поэтов

И венцом награждают

По разбитому лбу.

Будто сбитые кегли,

Нам рокочут обвалы

Наших гоноров, сшибленных

Чьей-то молнией вниз.

И теперь только свистни нам –

Мы забьемся затравленно

И уже не полюбим

Никогда тебя, жизнь.

Не дано, друг, нам вырваться

К клинку в первом ряде,

Не дано, друг, нам смертью

Необдуманной пасть –

Но бывает, что принцы,

Что с собою в разладе,

Засверкают, заблещут,

Стоит в бой им попасть.

И неважно, что нету

Ни билета, ни права,

И ни ростом, ни торсом

Ты не вышел в цари –

Шепнут по секрету

Тебе вечность и слава,

Что не нужен ты – больше:

Эдак мир не вместит.

Так беги, деньги вымучив

У скряг и процентщиц,

На последний сеанс,

В неприметную дверь!

Ты опять стих не выучил –

Но слава и вечность

Призывают тебя

Прямо здесь и теперь.

И оно вдруг восходит,

Словно яркий прожектор,

Чей-то круглый затылок,

Как для снайпера, высветив.

Внимание, космос!

Это наша планета.

И невиданный зритель

Ищет лучшие виды.

Перед ним, как артист

В полуфрачии звездном,

Выступает Вселенная

Многих чудес.

Так смотри вместе с ним!

Не меняет он позы.

Но всегда что-то следующее

Даруется здесь.

Но опять ты заваливаешься,

И грехи все замаливаешь,

И какой-то вдруг страх

Проступает на расе,

И углы загибаешь

Ты, уже не вникая,

И все чаще заглядываешь

К попу в сальной рясе.

Ну куда ты заваливаешься,

Не снявши вериги,

Кто тебя просил

Извлекать из забвенья

Телефонный мой номер?

Да, я жив. Нет, не помер.

Снято. Стоп. Затемненье.

Я тебя погасил.

Но куда же, бездетному,

Мне деть тебя, боль моя,

В какой сплавить класс,

Заотдать зоопарк?

Страницей последнею

Я обезглавлен:

Ребенком в запасе –

Взрослый-бастард.

Зачем надрываешься

В спортзалах, закаливаешься,

Зачем так сопишь,

Видя ягодицы и груди,

Зачем чьей-то шпилькой,

В меру острой, закалываешься,

Как Цезарь, решивший

Не дожидаться Брута?

Наверно, есть смысл

В беготне, в пертурбациях,

Во всей этой глупости –

Ну, знаешь – поэзии…

Но ты только дышишь,

Рвано и счастливо –

И мне вдруг над трупами

Делается весело.

Новый гимн Аполлону

Аполлон, оседлавший Пегаса,

Величайший из вечных героев!

Не встречал тебя в иконостасе,

Не снимал терн с кудрей твоих в крови.

Аполлон, возвращаются пчелы

Из зимовья, и жалят медведя.

Долго пьян он был медом веселым,

Пусть помучает вора похмелье.

Аполлон, оседлавший Пегаса,

Бумеранг золотистого роя!

Переписчик-Гермес твои сказки

Претворяет в мораль и эннойю –

Но лишь энною толикой знанья

Жизнь разбавлена, будто водою.

Ты налей мне вина и нектара.

Будь со мною. Будь, милый, со мною.

И где брызжет безумия лава,

И вулканов грядой санторинских

Мозжечок вдруг взбухает – о, дай нам

Оказаться к опасности близко!

В наши тихие, милые дворни

Вдруг вбегает поджога орава,

И зовет всех играться с собою,

Брезжа в гибели, вечная слава.

И совсем не весной святоримской

Веет вдруг в базиликах каморных.

Распахнутся, как пологи, выси,

И мы образы видим мраморны.

Запахнешься от холода – глуп ты!

Это лето его ледяное

Дразнит гиперборейские губы

Поцелуем, улыбкой, сестрою.

Аполлон, оседлавший Пегаса,

Предводитель всех облачных строев!

Я не жрец, совершающий пассы,

Не потливый заемщик у кассы,

Не помещик, что матом всех кроет,

Чуя, что обреченный он класс –

Я is gay из породы изгоев,

Не поющий цветущих левкоев,

Но желающий быть лишь собою,

Но тебя возлюбивший сильнее,

И не знающий – верящий – sehe?

И не верящий в то, что он слышит,

Как в окно Адриатикой дышит:

Komm zu mir. Ну, смелее же. Gehe.

Бредословь, прекословья не зная,

Мою речь, поскучневшую резво

За прошедшие месяцы – с мая,

Да с того, как вернул ты мне детство.

Ну а я – задевал его сразу,

Не пойму сам, куда. Это грустно.

И на стенку я лез. Только лаза

Не нашел я обратно. Не тут-то.

Аполлон, оседлавший Пегаса,

Я не знал, что придет все не сразу.

Обращенные мной – возвращали

Мне удачу, и песни, и дали,

А я полз, оглушен и контужен,

Весь срамными кишками наружу.

Боже мой, если я возвращаюсь –

Это счастье. Я верю. Я знаю.

Остужая восторги Отридой,

Неостриженный, золотокудрый,

Ты предел Геликону копытом

Колокольным Пегаса умудрил!

Дионис во хмелю на Парнасе –

Но бегут и менады, и иды,

Как менялы из храма, как Крассы,

Лишь персидское войско завидев,

Звуков лиры и муз ясногласых,

И останков Орфея, как сглаза.

Но пугаешься только сначала.

А потом тебе этого мало.

Извергаясь бессонным потоком,

Хлынет золото в мир и над миром.

Не Мидас осенил эти строки,

Не Танталы поели-попили.

Осиянный, божественный мальчик,

Ты коня своего где купаешь?

Наблюдает ли кто, новобрачный,

За тобой, не страшась наказанья?

Аполлон, оседлавший Пегаса,

Ты явился опасной игрою!

Подойду ли к тебе без кирасы?

Чем рискну, чем отвечу, покрою ль?

А зачем. Это проигрыш верный.

Быть с богами не выйдет на равных.

Но не боги соперники всем нам.

А лишь мы. А раз так – я играю.

Цена, которую мы платим

Малыш Луи,

Что тебе небо,

Если ты

Отца не нашел?

Вино тонкой струйкой,

Крошки от хлеба,

Наивные мечты,

Что «все хорошо»…

Что тебе небо,

Где тебя не было,

Где рань страшная

Почти всегда,

Где бог только

Разлепил веки,

И убежала, хохоча,

Разбудившая его звезда?

Что тебе небо

Широкого сева?

Зачем ждать

Урожая невзгод?

Во время обеда

Насмешник слева

Сплевывал тебе косточки

Прямо в компот.

Где твой отец?

Его нет… Он врет!

Ладно, он есть.

Но ученый крот.

Вот я – я дневальный роты.

А ты – убираешь блевоту.

Вещаешь тут… Закрой свой рот,

Маленький идиот.

В караул, шкет!

Назад!

Вперед!

В ад,

Сброд!

Никого

Нет!

Ты, обормот!

Реку – вброд!

Не оберешься

Хлопот и бед

От вас, интеллиге…

…Речью рты пересекают пустоты

Между телами, любят – словами.

Слышишь?

Дышишь…

Ближе?

Ниже.

Тыщи

Лягут.

Выше

Стяги!

Ночью

В очи

Войскового задрота

Собирается синтезом,

От отца в наследство

Доставшимся (оптика

души работает),

Мировая тоска, мировая забота,

Бессознательный блик от неведомого чего-то,

Будущих поколений наркокреза.

Наливается, как яблоко, на реснице слеза.

Это яблоко срывали уже. И на вкус

Оно такое же, как тогда – в первородный искус.

Вот вам и вся война.

Вот.

Даже если картечь картонная

И нарисован живот –

Знали бы вы, какая огромная

Боль! Кровь с картинки течет.

Учебник жизни весь в таких картинках.

Ты – иллюстрация,

Малыш Луи. Драконова линька.

Эпоха тобой заканчивается.

На бис

Бич божий

Порет

Народы.

Где личность,

Я спрашиваю,

Права,

Свободы?

Лупит,

Лупцует –

Дух вон!

Какой моветон

И какой урон!

Лицом в холодную стену зарылся,

В сон отвернулся, жаром укрылся;

Как поднятый флаг – взмах белой руки:

Мне не нужны адвокаты таки…

Обуй калоши – простынут ноги.

Тонка истины простыня.

Что же ты из дому да в непогоду,

В дождь? Скулит. Как его унять?

Прочь. Болит. Раздирает мясо.

Здесь, в груди. Так убийцу ищет,

Не точа с дилетантом лясы,

Пробирая трущобы, сыщик.

Ты спроси его: взял он след?

Но только эхо шагов далеких

За Нарцисса схватилось с роком.

Размыты, смазаны скупые строки,

Будто слезами, сальцой манжет.

Раздирает материки. Тянется рвань мысов.

Все течет и пенится, как пинта рейнского.

Нас разделяют мили, разъединяют мысли.

Начинается континентальный дрейф.

Не дрейфь, малыш Луи! Ведь, бывало, Гете

Тебя усаживал к себе на колени…

Дым времени. Свечками гаснут годы,

Прихваченные пальцами слюнявыми из тени.

Черное небо

Божьего гнева,

Яркое небо

Божьей любви…

Что тебе левый

Берег, что правый,

Почести, слава,

Малыш Луи?

Где твоя мама?

Оставлен, брошен.

Жутко тебе

От судьбы мужчины.

Тихо по озеру

Лебедь-лодочка.

Вагнеру скоро

Писать «Лоэнгрина».

Пусто. Голо.

Грубей гарроты,

Что-то

Стискивает малышу горло.

Играй соло,

Малыш Луи!

Если оркестр

Куда-то сгинул,

Если папа

Не той присунул…

Прости, пресвятая.

Ныне и присно.

Что портянки, что лихолетье,

Что мне свирелька твоей печали,

Если век – это вепрь, и поэту

Нужно перо несгибаемей стали,

Нужно иго свирепей перса,

Словно греку, что нежен сердцем,

Нужно все, чего нет? И страшно,

Что – не сможем, что жизнь – не наша.

Мы падучи на лихорадки –

Золотые, да и не очень…

Расшаталась в потомстве кладка

Отцова – крепкая, прочная.

Лист осенний, ветр невечерний!

Лорелея мелькнет рыбешкой.

Сердце перемещается в печень.

Менее больно. Много пьешь ты.

Дремой горячей охвачен твой дом.

Слезы – бессильною нотою дыму.

Все мы за пиршественным столом

Косточки сплевываем неисчислимые,

Все мы к пришествию вирши строчим.

Бог недоволен своим бедным Лазарем.

Если уж ты не воскрес перед ним,

Так хоть взопрей, землю засаживая.

Мир не для слабых. Мир не для плачущих.

Боговы батальоны – лучшие.

Нет идеи, тебе оправдывающей,

Нет порядка, где ты был бы нужен.

Луи, Луи! Когда ты умрешь,

Не раньше – осядет провалом в расчетах

Земля на могиле, и дикая дрожь

Пройдет по хребту жестковыйных зелотов,

И древний Нагльфар пакетботом придет…

Но лиц, пожелтевших, как старые письма,

Никто не читал и уже не прочтет,

Надумав работать и стол свой очистив.

Все в мусорку! Скомкана правды простынь

С сургучною кляксою девственной крови.

Но разве гордятся теперь тем, что ты

Был первым у той, что дается любовью?

Так лживо величествен дож в чугуне.

Цветок на колене манит прикоснуться.

Где шип твой, о роза? Что пишут ко мне?

С тобой поделись – и уже не проснуться.

Но что-то откроется, верно, тогда –

Что-то, чего мы учесть не в силах,

Раз Иордана святая вода

Тех покрестила, а тех утопила.

Уточка, уточка, кря-кря…

Лишние суточки в увольнительной.

Все так волнительно! А зря, зря.

Странный недуг развивался стремительно.

Луи, Луи, когда ты играешь,

Меркнет свет, и от слез я слепну.

Мир снегурочкою растает.

Над огнем не натянешь сетку.

Разрушенье. Взрослеть не надо.

Раскурочены болью мысли.

Сто диагнозов. Все – неправда.

Это было самоубийство.

Тут до нас до всех дошло

Наше положение.

И мы встали – засветло,

И пошли в сражение.

Уточка, уточка, кря-кря.

Мир, получай своего короля!

Аллилуйя!

Да славится Луи!

Да здравствует Луи –

Смерть победивший,

Смертью умерший,

Смертью убивший

То, что более

Не неминуемо!

Смилуйся, Луи,

Ты над собою;

Сливы в садах

В твои руки просятся!

На свойские круги

Влекомый судьбою,

Раздавши в судах

Страшных все возрасты,

Скажи:

Отец.

Скажи:

Я здесь.

Слышишь?

Дышишь…

Любишь?

Будешь.

Очки на переносице чуть-чуть перекошены,

Как будто, качаясь на них, как на качелях,

Два мира глядят в глаз один и в другой его

По очереди, сливаясь в движении цельном.

Синтез,

Кудряшки,

Желанная ноша.

Нота – Шопена.

И Вагнера – тоже.

Рота, подъем!

Рота, стройсь! И – марш!

Где-то там будет он.

Может быть, наш.

Лоб, изборожденный морщинами,

Засевает любовь поцелуями –

Благодуростью неисправимой,

Язычеством, ребячеством… Ты сын мой, Луи.

Эдемская трагедия

1

Было так:

Посмотрела Ева

На Адама

Печально и строго.

Захотела,

Наверно, Ева,

Стать женой не Адама –

Бога.

Что Адам?

Он ребенок малый.

Вот Иегова,

Громовержец –

Подходящая

Самая оправа

Для такой драгоценности –

Женщины!

Змей шептал: Он к тебе неровен,

Я Его лучше всех ведь знаю.

А Адам – ты права – не ровня,

Он ступень к тебе черновая.

Разве он, тяжеляк, сравнится

С грациозной природой женской?

Да убоится – не будь я денница –

Он просто приблизиться без разрешенья!

Бог тебя для себя создал.

Верь мне, деточка. Я сказал.

Может, не сразу. Но влюбила

Ты в себя Его, страшная сила!

Ты из него веревку свила.

Вот мы на ней Адама вздернем!

В шутку, конечно. Смысл темен.

Но и… немножечко всерьез.

Станет Адам тебе в небо слез.

Будет у вас не Эдем – Бедлам,

Если твой муж – Адам!

Он – неумеха! Он – ротозей!

Клятвопреступник! Кощей! Бармалей!

Он солдафон и домашний тиран.

Все это будет. Решай тут сама,

Хочешь остаться ты с ним – или с Богом?

Думай, конечно. Но только немного.

Помни, дама – я тьма.

Ладно, а ты? – на проверку Ева

Идет, возгордясь. – Не хочешь меня?

И бесстыдно пред ним завертелась,

Став сама парная ему змея.

Змею того и надо было.

Какой у тебя, милая, язычок!

К дереву тому подберемся с тыла:

Манит вон яблочный бочок.

Стань моей королевой чардаша,

Прекрасная драма, звезда для всех!

Не хватает немного шабаша…

Ну а первенца мы назовем – Грех.

Тут Адам,

По жене скучая,

Змейку пеструю

В траве углядел.

И улыбнулся:

А ты кто такая?

Я имени тебе

Дать не успел!

Иди, на руки возьму, не бойся…

Ева заходится в неслышном крике.

Ева, Ева я! Жена, жена твоя,

Простофиля полоумный, дикий!

Разве суженый ты мой от века,

Если глух вот к моему шипенью?

Что мне матерью быть человеков?

Змеемудрых я врата рожденья!

Жалит.

Падает Адам подкошено,

Как трава

Перед жнецом разящим.

Каин – Авеля,

Ужаленный презрительным

Женским «слабо тебе»,

Бьет головней палящей.

Мир плашмя

В долины ликом падает.

Те долины

Будут – Смертной Тени.

Ах, как сладостно

Мир змея радует!

Много раз

В нем будет повторенье.

Это – Падуя, а там – Верона,

Там – славянские луга заливные,

Кровью с самого утра залитые…

Первенец, Грех мой – будь как дома.

Встали сумерки.

И крылья черные

Все обстали

Тишиною плотной.

Бог пришел

Забрать Адама мертвого.

Змейка радуется:

Здесь я, родный!

Ты – признаешь! Ты – от чар избавишь!

А Адам… Зачем он нам? Растет пусть

Здесь цветочками, небесной дочери

В украшение. Да хоть капустой!

Вышел слаб он, если я – убила.

Красота – это страшная сила!

Бог молчит,

Озираясь странно.

И вдруг становятся

Равнодушными

Глаза его. Тихо,

Смотря сквозь тварное,

Он уходит, забирая

Тело с опушкой.

Ева смотрит – далеко, холодно.

С губ раздвоенные проклятия

Мечет. Ей вторят, зелены, молоды,

Подрастающие Каина братия.

2

Ева молится

Пред образами:

Боже, виновна я…

Боже, греховна я…

Храмы холятся

И лелеются.

Слава Еве,

Пречистой девице!

Хмурится только сразу,

Как мысль об Адаме закрадывается.

– Не перед ним!

Как отрезала.

Перед тобой лишь,

Святый Иегова!

Мерзкое хихиканье

Портит всю молитву.

– Змей, не смейся! Змей, не смей!

Ты – обманщик и злодей!

Лжец ты и прелюбодей!

Дьявол, я тебя сильней!

Бог – со мной! Изыди!

– Черт с тобою. Сыт я.

Выйдет из церкви,

Оправит платочек.

Змеи-сынки

Окольцовывают дочек.

Золотом кольца

Горят, купола…

Ай, знать, неплохи

У змея дела!

Буцефал

О, как ты вымахал, коняшка,

В ордынской конницы флагман!

Твой всадник алчет злата, яшмы,

Шелков, перин и дальних стран.

Он на последний берег рвется –

Жечь поселенья, дев – в гарем…

Но смерть давно над ним смеется

С неотразимым острием.

Что с нами, если восхищает

Он, весь волнуя организм,

Едва мы детство оставляем?

Похожи ль мы, едины ль с ним?

Зачем нам дикости зарядка?

Какой повинности калым,

И юных щек пунцовых взятка

Какая и богам каким?

Но прерывается дыханье,

И свищет степь, шуршит трава,

И скачет гордый, страшный всадник,

И шлемоблещет голова.

Кто на Восток шел, кто – на Запад.

Не совпадавшие в веках,

Они теснили то арабов,

То крестоносцев в башлыках.

Но тис какого Робин Гуда

Пошлет разящую стрелу,

И остановит скак твой судный,

И мир удержит на плаву?

Ответ на силу – только сила?

А может быть, Троянский Конь,

Как к водопою, к крови Ила

Припал, лакая плач и стон?

Лаокоон в змеиных кольцах,

Адам и Ева – пали все.

Копыта бешеного солнца

Взрывают небо самое.

Третий – лишний

Гляжу в твое небритое лицо

И думаю: наверно, Бога нету.

Детали опускаю. Кухня. Цой.

Скорей бы в Землю врезалась комета.

Я думаю: вчера я пил с Кацо –

Но что меняет смутный фактор этот?

Достань, приятель, жинкино винцо.

И растрезвонь все то, что по секрету.

Я думаю. И будто ключ (без нот)

Пробился в голове моей – и холод

Подземных вод мне затопляет рот,

Совсем как слюни означают голод.

Он пропотел мне кумпол весь насквозь,

И выступил – ох, видели б артисты! –

В разломе глаз – месторожденьем слез,

В провале рта – месторожденьем крика.

Я праздную: родился метеор!

В каморке затхлой, от конфорки синей,

От разговоров – мечен розгой вор! –

От Сатаны и бишки Михаила.

Вот так-то. Богохульствовать умей,

А не садись за стол бухать и драться.

Я думаю: мне ключ тебя нужней,

О мой небритый повод, Санчо Панса!

Мне дан тот ключ. Он задан голове,

Парит над ней вихорьей закорючкой,

Как крюк подпотолочный дан петле,

Как ствол – виску, как счастью – миг и случай.

Махорка. Эмпирей. Бубнит прогноз.

Цой кончился. Но нам уже до фени.

Я Уицилопочтли. Только нос

Во мне напоминает дядю Беню.

Смотрю в твое небритое лицо

И думаю: мы пьем, пока мир зыбок.

Но если станет ядерно светло

На улице от смеха и улыбок?

Епитрахиль. Товит. Швея. Змея.

Я чувствую, ты бредишь драйвом шмона.

Аллилуйя, мог бог! А тут ли я?

Не папироской выжжена икона.

Вино идет неплохо. Мы молчим.

Ты помнишь кистеней дуэт вечерний?

Все топорами прирастает дым.

В бычки срыгнул – и снова есть консервы.

Люблю тебя. Но только после двух

Стаканов. Я не верю в наши души.

Как глупо, взяв за жопу, видеть дух

Святой в своей сварливой старой клуше.

Я помню, как в фойе она дала

Какому-то, простите, другу детства…

А, это ты был. Точно. Ну дела.

Как странно все и тонко в мире секса.

Мне жизнь давала фору. После – в глаз.

Потом – шел протокол за протоколом.

И вот, сижу и думаю о нас

За двадцать первой – все еще не колом.

Как выпью, о спасении молю.

Для всех. Ну вашу ж мать, какие люди!

Ведь все при них! Воистину люблю.

Пока наутро злоба не пробудит.

Смотрю на вас. Ты спишь. Твоя жена

Тихонечко под бок к тебе прибилась.

Я слышал, час назад она вина

Остатком воровато похмелилась.

А чья вина? Моя, твоя, вождя?

А что страна? Лежит, стоит, гуляет?

А вера… Тут летит дракон-сушняк

И все внутри огнем испепеляет.

Я думаю: а если встать, уйти.

Я думаю: лежи. Останься с ними.

Могилы наши, боже, не найти.

Да и вообще, не Лазарем единым.

Смотрю в твое небритое лицо.

Ведь были мы, дружок, с тобою дети.

А стали Гоги. Но, в конце концов…

Вот именно… Сик транзит все на свете.

Плюю в тебя. Не попадаю. Ты

Сопишь и жинку лапой подгребаешь.

О господи, благослови мечты,

Их огнь, ненасытим и поядающ.

Ключ дан. Оркестр к палочке готов.

Вселенная венчает огнь и розу.

И «мяу» четырех твоих котов

Вступает, как аллегро фуриозо.

И бьет Гефестов молот, как часы.

Час пополудни. После олимпийцев

Двенадцати – рождается в мир мысль,

Чтоб водку квасить лет так через тридцать.

Ох, головная боль! Несет хлеб-соль

На каменных руках твоя кремль-баба.

А по шкафам беспафосная моль

Жрет бренд. Хрипит задушенная жаба.

И долго впрямь стоит твоя жена –

Как Лотов столб в светящейся пустыне,

Где гонит прах ударная волна,

Чтоб верили сильнее в Палестине.

В новостях

К нам движется айсберг

В один триллион –

Не долларов, нет –

Полновеснейших тонн!

Он с хрустом покинул

Ледовый союз.

Танцуют пингвины

Безбашенный блюз.

Колись, туша белая,

На части, херь связь!

Он движется резвенько,

Счастьем лучась:

Ведь столько «Титаников»

В водах плывет,

Не зная про айсберг,

Не зная, что – все.

Илиада

Приам пришел в шатер Ахилла.

В углу – какие-то лари.

В сторонку глядя, вышли хмуро

Совет державшие цари.

Старик и молодой мужчина

Застыли – каждый о своем.

Казалось, не наступит утро

В стану измученных племен.

Текли минуты. Боги тихо

Толпились в воздухе самом.

В дым обращалась гекатомба.

Был обречен Приамов дом.

Стекало градом с них безмолвье,

И тень у ног их разлило,

Как будто шли по водам Стикса,

Сгущенным в черное стекло.

Прильнув, легли на глади души –

Патрокл и Гектор – и сплели

Они израненные руки,

И их к любимым простерли.

«Отец». «И ты, что был отцом мне».

«Скажи, Приам». «Ахилл, внемли».

Пусть говорит сегодня сердце.

Одно лишь сердце. Сердце ли?

Пускай тела вернутся к тем, кто

Их породил и их любил.

Немало новых тел в палестрах

С тобой – тебя – как ты, Ахилл.

Мигали свечи. Им в отместку

Стояли на своем костры:

Мы ведь мужчины, а не девки,

Мы до конца идти должны!

А моря шум самими снами,

Теченьем мысли управлял,

И корабли скреблись боками

О наспех скроенный причал.

Молчал хозяин. Гость решался.

И оба знали, в чем тут суть.

Ведь в них сегодня завершался

Весь многотрудный древний путь.

А вдалеке шумели люди,

Творились игрища, призы

Вручались… В ту одну минуту

Вмещалась вся земная жизнь.

Что на кону? Обида, гордость,

Судьба великих городов.

То не Елены малой ножка,

То поступь рока армий в сто.

«Придам тебе святого блеска…» -

Сулил Приам. «Нет, не отдам

Тебе я тело сына близко,

Пока любезен так, Приам.

Я, как Патрокл умер, бился

В падучей, землю грыз, стенал.

Ты не цепляйся за величье –

Истощена давно казна,

Источен ствол, подрыли козни

Нам души до самих корней.

Ори, Приам. Катайся. Ползай.

Не потому, что я злодей.

Не потому, что мне приятно.

Ну хочешь, я с тобой. Давай.

Апофеоз минует ратный.

Мы только корм для хищных стай.

Но не сейчас. Не здесь. Ах, старче,

Что я могу, что можешь ты?

Мы страждем все, и снова алчем

Обмана этой красоты…

Ты понял. Я не о Елене.

Елена маска, шутка, блажь.

Поплачь со мной. Нетленно тело.

Теперь не твой, не мой, не наш,

Он охраняем кем-то свыше.

И утихает злость во мне.

Дыши со мной, раз он не дышит.

Нас кто-то слышит в тишине.

И будет утро. Сила хлынет

И позовет нас убивать…

Но не сейчас. И чую, ныне

Ты отче мне, а ночь мне – мать».

Струится мутно «Илиада»,

Впадая в совесть наконец.

Тебе, друг, славы – или ада?

Ты сам – любовник иль отец?

Пускай любовь, любовь до гроба –

Здесь нет гробов и нет могил!

Раз бог свирепый, низколобый

Уже на всех нас затаил.

И пламя, вставши гостем светлым,

Откроет нам, как Одиссей,

Что здесь оно – хозяин. Этим

И завершится эпос сей.

Витгенштейн

Ты зайдешь в минимаркет на обратном пути

И прорвешься, запальчив, к вечно занятым кассам,

Декламируя ценники, точно стихи

Высочайшего термоядреного кваса.

Ты жесток в рассужденьях о господстве сырков

В этом базово неподкрепленном сегменте.

Ты продукт проверяешь: а вдруг он браков-,

Твой фольксваген гниет на бесплатной парков-,

Твой любимый поэт не А. С., а Барков,

И ублюдки в френд-ленте.

Проревись, бедный мальчик, на милашки груди.

Что еще унесет от нас шквалистым ветром

Перемен, что нас ждет, что нас ждет впереди,

И где это?

Твой пассат невиновен – он попал под муссон.

Апокалипсис явствен. Клипичен музон.

Анемон занемог. Цикламен утомлен.

Этим летом нас радует нон-стоп циклон.

Твой надутый баллон

Устремляется ввысь,

Где балкон –

А с него

Виден Аустерлиц.

Наполеон –

Леннон Джон,

Только без Йоко Оно.

Он меняет треуголку на стетсон у масона.

Он сексот, это точно. Помилуйте, плиз…

Это бред. Это русская хрень. На карниз

Выбирается, крадучись, полдневная кысь.

И ты броское «брысь!» произносишь так мягко,

Что становится ясно: провалена явка,

И пассаж подан с кровью, без особых затей

Старым мастером мертвых кистей,

И разбитый рот черно-белых клавиш

Под рукой зуботычащей бога славит.

Так писала Ахматова о соре и сюре.

С этих улиц выстрелы Веры Засулич

Разнеслись по империи, как Эхо, Нарцисса

Оплакав, неожиданно прибавила в «бисах».

Я хочу Винни-Пуха.

Я хочу пира духа.

Дыр в подушках и перьев.

Нам везет. Для сравненья.

Я боюсь мира с пушкой –

Это вам не игрушки.

Пусть торчат дыбом патлы –

Все равно мы крылаты.

Пусть молчат наши иннер

Голоса, пусть я длинный,

Как верста, но я – в розах,

И пойду осторожно.

…И ты идешь в минимаркет на обратном пути,

Горделиво игноря ихний месседж «вход рядом»,

И ты слышишь, как, очередь тираня, кассир-

Ша командует хрипло: выкладываем!

И ты выложишь. Чек твой рванет, как чека,

Разнося все в клочки на семейном скандале…

Кысь ухватит с ухмылкой два бонус-сырка

И сожрет их позднее в подвале.

Это рэп от блондинки из шестого окна.

Это трэш от любимца всего интерната.

Это лучшие в мире стихи. И я зна-,

Что взрывается не чека.

А граната.

Кривой эфир

Передают:

Открыли поэта

В энтропийном разбеге.

Передают:

Открыли художника

За планетарной коррозией.

Передают:

Открыли актера,

Начинавшего с роли вора.

Передают:

Разоблачили бога

После двадцать восьмого поджога.

В неоплаченный отпуск

Мы рвемся, как в бой.

Неоплечившийся отпрыск,

Сила с тобой!

Неоплаканный мир

Восстает из могилы,

Отвалив камни с глаз

Коллективного Вия.

Констелляции.

Смерти пляс.

Светит нам

Чистый радий глаз.

Радиация –

Это миф.

Это просто

Кривой эфир.

Мы когда-нибудь будем в прямом эфире –

Если только возьмем телеграф и мосты…

Оправляйся же, брат. В твоем похмельном кефире

Что-то бродит. А тело – это лишний костыль.

Передают:

Вы окружены.

Передают:

Предлагаем сдаться.

Но открыты мы для страны,

Хоть в аду ты нас схорони!

А страна нас отроет, братцы.

Так откройте! Откройте поэта –

И более не закрывайте!

Вы отройте, отройте поэта –

И более не зарывайте!

Золушкиной карете

В тыкву усохнуть – не дайте!

К черту картели эти –

Размести меня на своем сайте!

Постели мне рядом с собою.

Сдвинем койки, запремся в палате

И прошепчемся все ночное.

Я сегодня нашел брата.

Не оставляйте поэтов!

Носитесь, пылинки сдувайте!

Присутствуйте!

Не исчезайте!

И вас не забудут за это.

Кони Клодта

Клодтовы кони, вы в толкотне,

Будто на тронах, выситесь вне.

Вас обтекает шумный поток.

Был бы породы в нем хоть кусок.

Хоть завалящий… Где ты, рука,

Что укротит три ваших рывка?

Радость одних узнавания сил,

Вас не Горгоною окаменил

Мастер, а в боги движенья возвел.

Что же теперь мы движеньем зовем?

Те, кто считают, что живы вполне,

Смотрят на вас. А вы – мчите вовне,

Вместе с планетой взойдя в абсолют,

В принципе ненаблюдаемый тут.

Мир роковой и державный – избыт.

Церковь – оглохла от звона копыт!

Ветер и удаль, усилье и пот

В круг испытания воли зовет.

Клодтовы кони, вас покорит

Только нагой, только сбросивший стыд.

Только его вы не сбросите в грязь,

Над Диомедом зубасто смеясь.

Вынь, человек, из футляра себя!

Что ж ты забыл, что лепила тебя

Та же рука, что природы красу?

Клодтовы кони нагого несут.

Мир – это сказка с хорошим концом.

Вон он шагает с открытым лицом,

Вон он идет, ничего не боясь,

Вечной любви навсегда покорясь.

Там, где сгноил нас неправедный суд,

Там, где к победе не рвутся – ползут,

К нам! в четырех ипостасях един,

Конь и его молодой господин.

Вечность, ты снова и снова даешь

Времени строгий урок: оно ложь.

Высшею доблестью входит к богам

Тот, кто в прекрасном мгновении сам.

Жар жизни

У зеленых костров в бело-розовых искрах

Не согреться и голода не утолить –

Если только не сыт ты дыханием чистым,

Если только не станешь ты воздух сам пить.

У зеленых костров в повесенних становьях

Мало людям тепла, чтоб прибиться к нему

И смотреть, как летят пчелы рыжего роя,

Прочь гоня, словно Ио, ревущую тьму.

Вон зеленый костер в центре сада пылает.

Ты рукой своей плотной поводишь над ним.

И на миг гипотетика мозг твой пронзает,

И ожог метой Каина в мысли храним.

Не зажаришь на нем ты добычи исконной,

Но и сам не сгоришь. Наши желты костры.

Мы душою еще в подземельях паленых,

Нам до зелени этой – расти и расти.

Мы в чесотке азарта сдираем приличье,

Прорываясь с пожаром ружей в мир лесов.

Это нежность с нас сходит, как пух ангеличий.

Обрастает дракон чешуею костров.

Если есть в мире феникс, то он – изумрудный,

А оставшийся пепел его снежно-бел.

Мы же носим в нас тлеющий уголь загрудный,

Как естественный двигатель танковых тел.

Мы из ада. Ведь он – в наших лицах горячих,

В бледной женщине, с нашей едящей руки,

Отдающейся нам, исступленья не пряча,

Потому что в нас пламя подземной реки.

Но зеленый костер, над которым трепещет

Воздух, сладко дрожа от блаженства любви –

Не из черных, обугленных адовых трещин

Его пламя взвилось. Но о том ты ни-ни.

Кто спешается возле него, кто в молчанье

Его искр полет и узор все ж следит?

Если здесь наше царство, оно же – изгнанье,

Как назвать нам владенье миров посреди?

Как назвать нам владенье куста, и травы, и

Еще лепестков, и летучих семян,

Если дышит на нас чем-то злым, ядовитым

Из скромнейшего сада – не буйных лиан?

Это тонкий огонь, это жар самой жизни,

Это знак, что неполно твое торжество,

Человек. И ты рыщешь по саду садистом

И нещадно, за ночь, вырубаешь его.

Но останется что-то. И воздух жжет горло,

И слезятся, как будто от дыма, глаза

Этим утром свежайшим. Придет аллерголог

И сочувственно скажет: природа, растак…

Но ребенок больной не в оранжевом рое

Будет яркого рая знаменье искать.

Подожжет он твой мир насаждением новым,

И роса по щекам его будет стекать.

Шаманы всеединства прострут свои ветви;

Исходящая семенем, мыслью, смолой,

Их кора станет грамотой нового века.

Шевельни же губами, великий немой.

Это знает лишь мертвый. Он долго восходит

От подземного тлена – к небесным корням.

И вступает, взойдя, под зеленые своды

Высочайшего мира – из гибельных ям.

Благовеянье вдруг нас коснется, как память

О каких-то эльфийских, воздушных пирах…

Но суды и сады происходят над нами,

Лишь когда обратились мы в пепел и прах.

Ахилл. Молитва воина

Не прячь меня от битвы.

Как Лето не скрывала

Свет доблестного сына

От злой и темной твари

С разинутою пастью,

Что поглотить искала

Плод долгожданный чресел,

И мир подслеповато

И страшно озирала –

Не прячь меня от битвы.

Ты слышишь, мама, слышишь?

Сегодня, лишь сегодня

Я истинно рождаюсь.

Не убирай оружья,

Не преклоняй колени,

Не обряжай в одежды

Постыдные девичьи.

Ведь если хочешь счастья

Ты моего, позволь мне

Жить как, как захочу – я.

И не трави слезами.

Новое слово о тьме

Я – твой Полоний, но хороший,

И дам тебе совет, мой принц:

Жизнь не прощает этой дрожи

И слез над ворохом страниц.

Жизнь – для людей простых, довольных

Собою и набором благ,

Добру чужих, злу подневольных…

Кто не мудрец и не дурак,

Тот к ним вписался идеально.

А остальное – смех и грех.

Не плачь, мой принц. Я уступаю

Жестокой смерти наконец.

Ты повторишь все то, что было,

И путь предшественников в ад

Пройдешь – быть может, с большей силой –

И будешь там, иль станешь свят.

Но то, о чем тоскуют очи,

Недостижимая страна –

Как не встречается день с ночью,

Не дастся поискам она.

И пусть все сон. Великий грешник

Там со святым грызет порог.

Довольно врать. Довольно песен.

Одной лишь тьмой владеет бог,

И лишь ее он нам вручает,

Как ночи зеркало – душе.

Иду. Не знаю, кто встречает.

Не надо, принц. Довольно же.

Как был бессмысленный наставник

Сестре и брату, что ты знал –

Я лишь Полоний. Дух державный

Меня навеки оковал.

Что вижу я поверх пределов?

Одну лишь тьму. Ее зрачок

Вперился в мой. Лепечет перлы

Безумный дочкин язычок.

Но я с пугающею силой

Вцепился в сумрачный покой

Руки кровавой и немилой

Своей хладеющей рукой.

Ну, ближе, принц! До дна, до сердца,

Чтоб по эфес вошел клинок!

Жизнь, как трагедия, бессмертна,

Иначе б автор не был бог.

О чем задумаюсь, что вспомню…

Я был вообще – или не был?

Но надвигается огромный

На душу мрак в сто тысяч крыл.

Несите, ангелы, несите

Нас в небеса, где пуст престол,

Где вы вниз головой висите,

И упразднен злосчастный пол!

Ну что ж, ну что ж. Где ставят подпись?

Я признаюсь. Я сознаюсь.

Не надо, принц. Ты должен мощью

Облечься. К черту эту грусть.

Я вижу: скоро присягнут все.

И будут изгнаны друзья,

И на круги свои вернутся

Пророк и ложь, огонь и я.

Эвридика в аду

Зачем пришел сюда? Ведь не за мной ты

Спустился в сумрак злой и неминучий,

А за любовью нашей ускользнувшей,

За лаской той, что некогда дарила.

Меня отсюда вывести – ты можешь.

Ее – не воскресить уж никогда.

Недосонет

Моя печаль охватит ли тебя,

Не знаю. Если скажешь: будь смелее,

Сильнее будь! Что сделаешь, любя?

Руками разведу я: как умею.

Мне ничего не стоит стать своим

На три минуты у любого сброда –

Но разве я за этим, серафим,

Бегу к тебе в пустыню от природы?

Моя печаль растрогает ли твердь,

Где корчатся уже тысячелетья

В несчастьях столь ужасных, что и смерть

Им кажется прекрасной девой света?

Так чья печать клеймит мое крыло,

И пригвождает дух к Голгофе бреда,

Как башня вавилонская, назло

Тревожа мир, скореженный и бедный?

Однажды все закончится. Поверь.

И кто-то из могилы сей восстанет,

И, безразличный к скорби всех потерь,

Уйдет и ничего нам не оставит.

Моя любовь отпустит ли тебя…

Трагедия Марло

1

Сойдут ледяные ночи

На никнущие цветы.

Вертепы не мироточат

Поэзией красоты.

Взлелеянные лилеи

Фантазий – падут за час.

Свободой уже не веет

Из жарких лугов на нас.

И пряди твои льняные

Не будут уж означать

Родства с горделивым сыном,

Родившимся мир зачать.

Ты знаешь, что тело тлеет.

Ты видишь себя в аду.

И делаешься все злее,

Чем больше смертей в саду.

Ты плачешь над каждой розой.

Зачем, если правит смерть,

Господь оделил подобьем

Всех тех, кого сгложет червь?

Не лучше ли быть уродом,

Но с яркой душой внутри,

Не лучше ли на свободу

Спокойно уйти с земли?

Иной и в вертепе пишет,

Иной и в бедламе свят.

Но только не ты – мальчишка,

В огне с головы до пят.

2

На выселках ада мысли

Рождается никому

Не нужный ребенок крысий,

Ощерившийся на тьму.

Его ты прими. Прокусит

Он острым клычком сосок –

И с тянущей болью гнусный

Испьет наслажденья сок.

Прижми его, как Мадонна,

Чтоб лапкой корявой в пах

Уперся он в твой – до стона,

До мутной тоски в глазах.

И, ласкою распаленный

Младенца, что жутче всех,

Ты принцевой распашонкой

Оденешь безродный грех.

Отдашь ты ему все соки.

Возьмет он язык, глаза,

И голос, и рост высокий,

И все твои образа.

А ты – ты его заменишь,

И, шкуркой его одет,

Ты спрячешься в щель, за стену,

Ты юркнешь туда, где нет

Ни света, ни наслажденья.

И там загрызет тебя

Последнее сожаленье,

Когда ты сказать мог: «я».

3

Ты очнешься от кошмара

И ощупаешь себя.

Все на месте – кроме дара,

Погубившего тебя.

Кто пришел и бросил выкуп

На подземные столы?

Не нужны ему ни свита,

Ни надежные тылы.

Да и что он предлагает?

Что не жалко? Лишь он сам.

Ты не в ту игру играешь.

Мне – отмщенье. Аз – воздам.

Ты метнешься из кровати,

Обнаженный, и к ногам

Проповедника услады,

Неизвестной и богам,

В ожидании объятья

Приникая, скажешь «да».

И тебя небесным платьем

Он оденет сам тогда.

Может, этого ты хочешь,

Может, этих сильных рук

Ты прождал свои все ночи

За надменность и испуг?

Чтоб тебя за плечи взяли,

И к губам, что скажут: «брат»,

Твердо, ласково подняли –

Лишь такой тебе бог свят?

Есть одна любовь на свете.

Ты лежишь – или встаешь.

Но, с улыбкой, на примете

Держишь ты одну лишь ложь.

Мальчик, брось ты этот нож.

4

Но если от природы ты таков,

И ангел твой – лукавый, черный гений,

То, все круги пройдя без изменений,

Ты к нам вернешься под горящий кров.

Пусть плещут шутовских империй стяги,

И сводит нас потешная дуэль –

Мы с двух сторон в одну, дружище, дверь

Стучимся, только чья она, кто скажет?

Вокруг той сцены будет шар земной

Вращаться, где твое заблещет солнце –

И, красноречье выплеснув в оконце

Помоем, вспыхнет мокрой мостовой.

Заря. И мы в обнимку где-то спим,

Невиданная пара. Руки, кудри –

Сплелись в два мира, ах, шальных и мудрых

Голов, и монологов, и любви.

А что в конце? Погаснет этот взгляд,

И хлынет кровь, топя зрачок, светивший

Всем континентам, а теперь погибший

И одного оставивший меня.

Не понарошку нанесен удар.

И, заалевший горизонт заката,

Мне жуток окровавленный глаз брата

И ненавистен нас связавший дар.

Но если вдруг угаснет тот пожар –

Что в наступившей ночи нас согреет?

Слова? Дела? Тела? Но кто посмеет

В свет твоего зрачка взлететь, Икар?

И я целую мертвых губ печаль,

И в памяти держу нетленным облик,

И ухожу от смерти и от гроба

В лучом последним вспыхнувшую даль.

Образ

Какая горечь под твоим резцом

Охватывает немощную душу!

Хотелось бы и мне блеснуть словцом:

Меня, мол, брат, не запугать свинцом,

Я выйду в брюках к морю, я не трушу!

Хотелось бы и мне… Но вдруг гремит

Над небом что-то страшное на взлете.

Я был. О том никто не говорит.

Ты пощадил. Мне не сравняться в счете.

Зачем щадить? Срази, размажь, ударь!

Но сам себе не верю, говорящий.

Ползи назад, в нору. Ты червь – он царь.

И не футляр тебе в конце, а ящик.

Но отменен последний приговор,

И ждет меня иное наказанье.

Я сам себя обкрадывавший вор,

Поставивший на темное познанье.

Безумный мастер требует меня

К бессрочному шершавому смиренью.

Застыну я, всю дрожь свою уняв,

Пока он мне гадает выраженье.

Я не творец – изделие его:

Я повод к творчеству, залог, уловка.

Я не жилец. Я смерти торжество.

Я манекен. Так где моя обновка?

Не явь, а сон – страдания мои.

Но вдруг, во мне прозревшая Давида,

Меня возводит в сонм великих сих

Его наотмашь бьющая обида.

Исходник – груб. Работодатель – скуп.

Но Микеланджело не унывает.

Он пробивает скальную тоску,

Он Голиафа рубит по куску;

Мечты, грешки и боги – помогают.

Он в крошеве по мощное колено,

Он трудится, не покладая рук –

Чтоб высвободить юношу из плена,

Чтоб дрогнула рука, ища свой лук.

Во тьму небытия

Во тьму небытия протягивались нити

Предчувствий и надежд, испуга и любви,

И Эросом неслись к порогу жизни дети,

И души уносил Танатос до зари.

Мы делим этот мир со всем, что ненавистно,

И не пойми зачем приходится прощать,

И черный страшный враг вдруг делается близок,

Но никогда не так, как тот, с кем лег в кровать.

Во тьму небытия протягивались нити,

И не смолкал в огне и ужасе призыв

Ко всем, кто не был здесь еще: сюда! Придите!

Впишите имена в готовые листы.

Как радостно любить! Как пустота постыла!

Лети, душа, лети! И, здравствуй ли, прощай,

Но двери в этот мир и злоба не закрыла,

И прочь свободен путь, чтоб в следующий рай.

И тот, кто уходил, тот тоже долго слышал,

Как вслед, струясь, как свет из прошлых добрых дней,

Бессмертья шепоток неуловимой мышью

Проскальзывал заслон церберовых когтей

И шел, как то ли он за нею, то ли вместе,

В том коридоре тьмы, где кончились слова,

И приносил обет несокрушимой вести,

Что было хорошо, где реки и трава.

Ах, этот жуткий мир, он так хотел, но смог ли

Зашторить вечным сном нам синеву в окне…

Он ждет – но не дождется, что в ответ он проклят,

И памяти следы не заметет нам снег.

Монолог современного Гамлета

Ради какого призрака

Я говорю все это

Теперь?

Галилей

Не галилеянин я – Галилей.

Что-то воистину в мире разбилось.

Ты надвигалась. В размывах морей,

Вся неподвижная – все же крутилась.

Весть о вращении мне вручена

Этой планетищей. В обруч орбиты

Втиснута, в талии зело полна –

Как же ты вертишься так, Риорита?

Танго, до коего минут века,

Мне не увидеть уже, не услышать.

Мир охладеет – ты станешь легка,

Золушкин бал сменят плавные лыжи.

И, отряхнувшись от снега со звезд,

Ты продолжаешь свой путь, недотрога.

Где-то круглится прямая дорога –

Да не видать ничего из-за слез.

Смерзлись ресницы. Встает на пути

Сумрачный лес – горизонт и примета.

В затхлый, застывший покой тот войти

Будет отрадно мне с белого света.

Кто в вас играет, лесные дворы?

Стража ветвей обдирает с порога.

Плотная строчка красавца-полога

Требует льда и тончайшей иглы.

Где мне огонь раздобыть для тебя,

Чтоб не коснела ты, не цепенела?

Книги – в растопку. Огня мне, огня!

Не Прометей разбазарил – для дела.

Пусть этот лес оживет, загудит,

Пусть по корням пустит долгое пламя

Глубже, повсюду. Мне нужен ифрит

В этой пустыне с седыми висками!

Ты оживаешь, принцесса моя.

Маска скорбна, но под нею – улыбка.

Благословляю сомнения яд

И отреченья палящую пытку.

Первый снег

Снег идет, снег идет.

Мы сегодня будем вместе.

День – для мести, ночи – в бездне:

Нам чудесней нету вести!

Так пускай же снег идет.

Снег идет, и всякий рад.

Только Алигьери – в ад.

Кто ему кричит вослед:

Может, обождешь, поэт?

Так ли ты уверен, друг,

Что откроет царство мук

Дверь в огне, и все секреты

Разгласит тебе, а, друг?

Все секреты, все секреты

С берегов и тех, и этих

Леты – вынесет строфа,

Как рабочий ослик смирный.

Меркнет путь во тьме долины.

Но отыщутся слова

И, как нужно, подойдут,

И весь смысл передадут.

Снег, да звон, да крестный ход.

Ледяные реки – вброд,

Птицу в хмуром небе – влет.

Алигьери в ад идет.

Снег идет, белый снег.

Тихо. Ветра вовсе нет.

Алигьери, успокой нас,

Улыбнись же нам в ответ!

Снега полные дворы,

Страны, небеса, миры.

Снег в раю, и древо стынет,

И в лугах, где нагота

Радовалась первой силе –

Белизна и пустота.

Все заброшено. Жестокость

Хочет снегу возразить.

Но все сглажено. И строки

Не дерут – ласкают лист.

Мир наш свят и бестревожен.

Что бряцаешь ты клинком,

Заточитель всеострожный,

Дуболом и костолом?

Все углы исчезли. Гамлет

Успокоился: не быть.

Как легко в том лабиринте

Бросить нить.

Первый снег, первый грех,

Белый плед, тихий смех,

Мертвый плод на ветвях.

Новый год уж в сенях.

Милый друг, ты ли здесь?

Да. Я твой. Знаешь. Весь.

Верный друг, ты за мной?

Да. Пойдем. Плачь и пой.

А лиги в аду немеряны,

Алигьери.

А дети?

Неужто и дети…

Не верь им.

Не верь.

Рычащие звери у бронзовой двери,

Двуглавый орел, трехголовая псина,

Все что-то из адских дичайших пародий,

Недобро глазами тебя провожают.

Так темные люди кричали задирам:

Вас, умных, и так слишком много, засилье…

Так умные люди молчали в толпе

И думали: выправим после сей век –

Когда поутихнут, улягутся страсти,

Когда разойдется народ по домам…

Мы все освятили. Мы дали им счастье.

Мы дети. И все дозволяется нам.

…Снег идет, снег идет.

Нету больше ничего.

Разве что, разве что –

Будем мы с тобою жить.

Будем жить и не тужить,

Свет – любить, тьмы – не бояться,

Будем плакать и смеяться

И свободой дорожить.

Что потом, что потом?

Я не знаю, я не знаю.

Снег идет. Собака лает.

Снег молчит. И мы вдвоем.

Кто разбудит, если ты

Только крепче засыпаешь,

И меня к себе во сне

Приковав, не отпускаешь?

Это снег, только снег,

Только черные кусты,

Это комнат боль пустых

В доме, снегом осажденном,

В доме, ночью удрученном,

В томе с черною закладкой

Знак, оставленный украдкой.

Это глаз, моей строкой

В плен захвачен, все блуждает,

Ночи напролет, покой

Потеряв, не понимает.

Ну а ты? Ты понимаешь?

Кто откроет, если ты,

Даже ты – меня не знаешь?

Пощади, сеньор! Семье

Прикажи отсыпать злата –

Если выпаду, как снег,

Пеплом я над полем ратным.

Если подвиг совершу,

Будет память и потомкам.

Слов поярче, песен звонких…

Набивай мою мошну.

Снег идет, снег идет.

Ничего на свете нету.

Все секрет. Все секрет.

Так скажи мне по секрету:

Кай спасен – или замерз?

Галилей – открыл законы?

Нам владыки черных тронов

Заказали горя воз.

Не иначе нам у темных –

Исторгать потоки слез,

Добиваться роста роз,

И сдавать шутов крапленых.

Беатриче, Эвридика –

Бог раздал ключи к сердцам.

Кто откроет их, тот сам

Станет, может быть, великим.

Все-то лучше у него

Получается, ведь правда?

Снег идет. И ничего.

Снег идет. Смотри, и ладно.

Снег идет. Глаза закрой –

И под веками все бело.

Снег пошел, закрыл собой

Нас от божьего прицела.

Снег, единственный ты ангел,

Что остался о крылах.

Рядом с Богом – шалуны все,

Рядом с Богом – можно злу!

Вот что Данте не сказал нам:

Что, дойдя до центра ада,

Он увидел не страшилу,

А прекрасный лик небесный,

Что пытался всею силой

Удержаться от распада.

В этом был весь смысл восстанья.

Но никто его не понял.

…Снег идет, снег идет.

Невозможное – возможно.

А бесснежное – не нужно,

А бесслезное – так ложно!

Мерзнет постовой всей кожей,

Но, брат, держится, не пьет –

Лишь в сердцах тревогу бьет:

Снег идет, снег идет!

И с плеча винтовку рвет.

Где наш враг? Кто наш друг?

Пусто, пусто все вокруг.

Снег идет, снег идет.

Разве замысел то Божий,

Что, груженый иль порожний,

То сложнее, то попроще,

Стих из ада в ад идет?

Шорох, шепот. Снег идет.

Так шуршат, шуршат страницы.

Переходятся границы.

Полночь издалека бьет.

Красная дата

А я не пишу,

А я обмелел,

А я анашу

Забил в свой кисет,

А я лег на дно,

А я распустил

Все войско – назло

Пустыне светил.

Ведь это тупик.

Ведь черная ночь

Черна не моим

Бессмертным пером,

А чьим-то клопом

В чужом коньяке

И черта хвостом

В Балдовой руке.

Какая тоска

В мой рваный армяк

Оделась – идти

На грохнутый бал.

Какая звезда

Взошла – но не так,

Не там, и ни зги

Не видно, капрал.

Здоровье мое –

На зависть врагам,

Которых никто

В помине… Забудь.

Я где-то еще.

Я мед по устам.

Я смерть в тишине.

Но только не тут.

Пусть рифмочек крен

Ломает асфальт,

И стон сигарет

Над нами стоит,

Как Бородино

На саблях цветов,

Что Пьер облевал

В разбитых очках.

Бросай якоря!

Мы рушимся здесь.

Сверли черепа,

Заглядывай в мозг.

Зачем это все?

Мой Свердлов, толпа

Кричит: улю-лю-у..!

Хватай револьвер.

Осыпь их стеклом

Из окон твоих,

Отшлепай невест

С кирзовых колен.

Здесь нету пути,

И вечная мель.

Крути колесом

По мутным волнам.

Я помню твои

Штыки в киселе,

Декреты, сургуч,

Веселую дрянь.

Да здравствует, да?

Наверное. Нет.

Совсем. Ну, прощай.

Тик-так корабли.

А я обмелел.

Скребу по камням.

Ты слышишь? Вот так.

Убийца, уйди.

Недолго я цвел,

Недолго я пел,

Коням изменял

С железной метлой.

Прощай, крокодил.

Под брюхом твоим

Нет больше реки,

И мусор блестит.

Пускай в твою честь

Поднимут приют

Сорвавшихся гнезд,

Чтоб ты не достал.

Наследнику тирана

Мою хрестоматию черных основ

Исследи. На полях

Пори чушь до крови, не жалей никого,

Мастер плах,

Беобахтер всех будущих казней, станков

Инженер-чародей,

Женераль мертвых душ, бесчеловеколов,

Дегенератор идей.

Ты подрос за века, и немало побед

Загодя одержал,

Насмехаясь над тем, что Христос смертью смерть,

Недовыдернув жал.

И когда, позабыв про второе лицо,

Аваддоном стал Бог

И четверке лепил все шестнадцать подков,

Ты учил свой урок.

Но минули учебы года. Выпускной.

Скоро будет здесь кровь.

Скоро будем лежать под великой стеной,

Растерявши все вновь.

Скоро будем стонать под кровавой звездой,

Потому что конец.

Злые кормчие наши несыты войной.

Горя хватит на всех.

Скоро скромник отнимет у брата жену

И сгноит пасынка.

Скоро мы отойдем ко крепчайшему сну

На века, на века.

И последняя вспыхнет над нами заря,

А потом – только грусть.

Ты заветы мои поверяй, повторяй,

Заучив наизусть.

А потом на пустынной земле вечеряй

До синеющих уст.

А еще ты мою биографию…

А еще ты мою апологию…

Прочитай. Напиши. Окрести в мою честь

Города и детей.

А потом – прибивай на врата щит и месть.

А потом – всех убей.

Анти-манифест

Надоело катать простыни.

Манифесты пусты.

Лучше выпей, товарищ, усни…

Мы сжигаем мосты.

Лучше я, чем они. Лучше все, чем не все.

Лучше мертвый, да бог.

Лучше здесь, чем нигде. Лучше где-то, чем здесь.

Ковыляй поперек.

Бесполезен наркоз. Покажи мне раскроенный череп души.

Покажи мне расстроенный орган гармонии, ты, ампутант.

Если врезался вдруг в террориста, дави, чтоб резиной до гланд,

Чтобы слезы его впились в сердце аллаха, как в стену ножи.

Надоело терпеть маскарад, где не лапают нас.

Надоело ублюдку втолковывать, кто он такой.

Я хочу, чтобы нас осенил бесконечный покой,

И поперло в кайфы от возросшего качества масс.

Что к чему, я потом. Я пойду.

Это темная ночь.

Я люблю тебя, сын. Я ищу и найду.

Я спасу тебя, дочь.

Я когда-нибудь встречу того,

С кем никто не гу-гу.

Я пробью этот лед. Может, я и не свой.

Но ему помогу.

Девочка со спичками

Мне ясен замысел вселенский,

Наверно, только зимней ночью –

Когда застыли арабески,

Нас вдоволь летом наморочив,

Когда луна блестит монетой,

И белый дым скульптурно плотен…

Художник благодарно бедный

Не наживается с полотен.

Когда оправдан вклад поленьев

В огня мгновенное богатство,

И по углам добреют тени,

И превращают детство в братство,

И ни к чему уже стремиться,

И только хочется уюта,

И книжки про любовь сторицей,

И чтоб нас всех настигло чудо.

Но рождество – снаружи, в блеске

Прозрачном и неотразимом,

И стекла будто бы исчезли

Между тобой и снова зимним.

И вот ты на крыльцо выходишь –

И тишиной судим хрустальной,

Как камертон души хорошей,

Стыдящейся быть идеальной.

Так жизнь ведут, краснея, в спальню;

Она заплаканно прекрасна.

И кажется, что с правдой дальней

Ты слился наконец безгласно.

И встретят там тебя фигуры

Из дежавю, воспоминаний,

И мир отбросит облик хмурый,

И вдруг родным до боли станет.

Как будто трогательно ближе,

Повеет от огней и окон

Детьми – Сережей, Ваней, Мишей…

И подберется сразу нота

Ко всей стране необозримой.

Как сладко небу вдруг молиться!

И белая фигура дыма

Через забор ко мне клонится.

Между нами

То, что встает между нами –

Страхом расширенных глаз,

Тяжестью на сердце ранней,

Демоном, прячущим нас –

Все это было когда-то

Шалостью, мулькой, игрой…

Мальчик, ты тоже в солдата

Вырастешь. Будет и бой.

Будут могила и слава,

Будут стихи и цветы.

Будут неправы и правы

Все, кто не думал – как ты.

Время мое иссякает.

Кончилась в сердце любовь.

Радостно дети играют

В старые игрища вновь.

Иго навалится мраком,

Страшной подступит ордой.

Преобразись, задавака.

Голос ломается твой.

Что это там, что ты пишешь,

Что завещал наперед?

Темная, чуткая близость

Руки нам плавно сплетет.

Если ты здесь, если с нами –

В блеске расширенных глаз,

В нежности крыл за плечами –

Страсть наша, выдумай нас!

Не подпускай к нам ни старость,

Ни пустоту черствых слов!

Вечно пребудь ты над нами,

Вечно веди нас, любовь.

Призраки

Мы дети тех, кто допивал свое,

Когда снаружи с криками «осанна!»

Толпился люд, презрев житье-бытье,

И за небесным устремлялся рьяно.

Мы дети тех, кто жил, не торопясь,

И на других поглядывал с усмешкой,

Мы дети тех, кого любила власть

За воздержанье от возни и спешки.

Мы дети тех, кто всюду видел смысл

В материальном лишь эквиваленте,

Кого отвергли равно глубь и высь

В своей борьбе извечной на планете.

Мы дети тех, кто ставни запирал,

Когда снаружи били слишком громко,

Когда Ромео Тибальту кричал,

И Лир взывал, тряся пустой котомкой.

Кто в полутемных комнатах скрипит

И в зеркалах покойницких мелькает –

Тот, с тенью слившись, навсегда забыт,

Но у живых мурашки вызывает.

Да, мы от них. Не рыцарь наш отец,

Не сватовство свело его младое

С той, сердце чье пречище всех сердец,

Чтоб понести под ним дитя святое.

Не смельчаки в нас влили кровь свою,

Чтоб передать нам дерзость и удачу…

Но что же делать, если нам поют

Те ж голоса, что светлым нашим братьям?

Зачем тревожит ветхий, пыльный дом

Их баловство, их ветреная муза,

Зачем манит нас то же волшебство,

Зачем на нас наложены их узы?

Ответа нет. Но тихо так стоит

У изголовья собственный наш призрак.

Он очень скоро вслед им улетит.

И не оставит на столе записок.

Расставание

Когда все дьявольское схлынет,

Когда притворство надоест,

Когда нас темное покинет,

Не выдаст Бог, свинья не съест –

Тогда и мы метнемся к свету,

И полетим, рука в руке,

Навстречу новому завету

В прекрасном звездном далеке.

Ведь я держал в своей ладони

Твою судьбу – а ты давал;

Я возводил тебя на троны,

И наряжал, и обнажал.

И вот теперь, чем холоднее

Вокруг, чем гибельнее жар,

Чем тяжелей жернов на шее –

На млечной шее звезды в дар

Сплетутся светлым ожерельем,

Издельем странных мастеров –

Немых, но радующих пеньем

Металла в сполохах костров.

И где клинок еще бряцает

Совсем не гордый и не злой –

Там посвящение настанет,

Там будешь принят ты, герой.

А я лечу куда-то дальше,

И где-то ждет мой новый дом,

Но случай правит мной, как раньше,

И я недолго буду в нем.

Ромео

Ромео – соблазнительное имя,

Отринутая сущность красоты,

Играющей цветами неживыми

В пустых картинах девичьей мечты.

Горюющая похоть, отблеск дива,

Жеманство «е», добросердечность «о»…

Влюбиться можно только в это имя,

Не зная больше в мире ничего.

Ромео – романтическое имя,

И боги, что склоняют к нам сердца,

Ведь как-то отличают меж другими

Тот блеск неповторимого лица.

Как страшно безошибочен прицел их,

И пышен род, и рок неодолим,

И век трагичен, и не вправлен вывих…

Что в имени твоем, Ромео, им?

Они читают душу, что стремится

К давным-давно угаданной судьбе.

И действие поэту только мнится,

И тонут звезды в черной тишине.

Что в имени, в отчаянье, в театре?

Подсчитан ли урон от глупых слов?

Единственно, зачем любить приятно –

Та дрожь в бою полуночных часов,

Предчувствие, что обрывает схватку

И заставляет встретить нежно сталь,

Чтоб показать, что жить, конечно, сладко,

Но слаще умирать, хотя и жаль.

И ты ползешь, хрипя, в пыли кровавой,

За чем-то белым, что важней всего –

Фатой невесты ль, шлейфом вечной славы

Там вьется что-то, чисто и светло.

Как непорочным знаменьем от Бога,

Оно взлетит, чтоб реять в небесах…

Но хлещет кровь – и спереди, и сбоку –

И стынут в синем холоде глаза.

Раскрылись створки губ, и жемчуг правды

Блеснул в них робко именем твоим,

А старый мир вокруг дышал на ладан

И отпускал тебя к мирам другим.

Ромео, бито все в твоей колоде.

Уж коли Бог управил, так на смерть.

Так тонут звезды в черном половодье:

Не вытянет их ангельская сеть.

В затмении прилежный живописец;

Он чувства тонкой кисточкой писал –

Но и к нему вдруг подступила близость,

Какую черт в огне не наплясал.

Искус, зачатье, жизнь. И ты, чье имя –

Святое млеко страждущим губам,

В морях гремящих, иль в горящем Риме –

Сними венец с измученного лба.

Пиши конец, невыдуманный нами.

Пронзенные сердца в тиши могил

Весною в буйстве роз встают, как пламя,

В дар жертвенный эфирности светил.

Не лучше ль безалаберное имя,

Подразниванья брата, кутежи…

Но слышно только шепоты глухие

Из-под земли: пиши, поэт, пиши.

В полях счастливых бегай, жеребенок,

Секи кремень копытом, как отец

Сечет ремнем родную плоть. Ребенок

Кричит. Помилуй нас. Аминь. Конец.

Улисс

Если бы скалы

Были воздвигнуты

В честь наших мертвых!

Если бы море

Было сплошным

Плещущим горем!

Если бы светоч,

В небе горящий,

Был чьим-то плачем!

Если бы сердце

Было способно

Стать вровень с миром!

Где ты, моя Лорелея, кому ты поешь

Нынче, когда облетели сады и земля холодна,

Где ты, печальный и призрачный мир, нагота у окна,

Вечно несмелая – пища фантазии, почва для грез?

Где ты? (Чьи стрелы коснутся оленей моих?).

Где ты? (Чьи руки удержат, когда я забьюсь

В черной падучей?). О, где ты в светлейший из дней моих, грусть –

День, что совсем без опаски я мог бы тебе посвятить?

Знаю, ответ этот – я, потому и пишу

Небу и морю, глубинам земли, возвращаясь к себе.

Знаю, что тьма разрушает – но, видишь, и тьму

Я полюбил. Разве ты возразишь? Ты сама ведь во тьме.

Ты уже можешь позволить себе отвернуться, застыть.

Я же, подняв паруса, устремляюсь все прочь –

К родине, где-то затерянной, мертвых почтить;

К родине, ярким огнем озарить эту ночь.

Знаю ответ – потому и грущу я в порту,

В столпотворенье, родном с вавилонских времен;

Рушатся башенки, речь холодеет во рту.

Так же земля холодна, и я в ней погребен.

Вырван язык, и бросается судно на мель,

Как фантастический самоубийственный кит…

Верно ли, о златокудрый нагой Габриэль,

Я понимаю, что книга твоя и о том говорит?

Может, хоть в ней обрету я священный покой,

Руки дрожат, и чернеет медлительный Нил,

Десять египетских казней с еврейской тоской

Поданы мне, с остановкой надменных светил.

Мечтатели

Когда-то нам казались волшебством

Снежинки в ветре, темень за окном

И взгляд, что растворяется в дали

Охваченной молчанием земли.

И мы искали неоткрытый ход,

Который нас отсюда уведет,

И мы увидим блеск иных светил,

И нам дарован будет космос сил.

А в снежной мгле мерцали фонари,

Предвестники и сменщики зари,

И мы бродили снегом до утра,

И бредили, что скажут нам «пора»

Однажды эти улицы, и вдруг

Свернув, и разомкнув постылый круг,

Пронзят собой иные города,

Угаданные робко иногда

В повторах, в одинаковых чертах…

В знакомых лицах проступал чужак,

Но был и он прекрасен и любим;

И на угли вступал наш рай босым,

И по углам чужим не пропадал.

Благословен, кто не отнял, а дал!

Мы посвящали каждый стук сердец

Ему, от нас отведшему конец,

Ему, кто обращал все вещи в знак.

И мы влюблялись: до рассвета – в мрак,

А на рассвете – в ясный новый день,

А после – снова в сумрачную тень.

И так легко нам было принимать

В залог бессмертья – временную стать,

А общий жар в крови – за доброту,

А многих – за единственную ту,

Которая – лишь обольщенье, миг,

Пробитый бок и вырванный язык,

Лишь пустота, которая придет,

Когда весь мир устанет и уснет.

Но смена дней, сезонов оборот

Уж никого на этот пост ни шлет.

И ты молчишь, мой бог, едва дыша.

О, оживи! Сойдет в тебя душа.

О снисхожденье странное со звезд,

О возвращенье, исполненье грез,

О демон зла, о вестница добра –

Зачем так темен час мой до утра?

Виновен в чутком сне ли твой горох?

Я верю: ни один из нас не плох

Настолько, чтобы дверь не открывать,

Когда стучит, не целовать, не спать.

Пускай же снова будят волшебством

Прогулки затемно и засветло,

Засахаренный ледяной рассвет

И сладость губ, не выучивших «нет».

Праздник

Я ухожу в себя, как в лес иной уходит.

Все потому, что белка скачет по ветвям,

И я не знаю, где – она, а где – я сам,

С какой мы оба стороны одной природы?

И где туман клубится, где мерцает грань

Зерцал волшебных, все кругом соединивших,

Все разделивших – я ищу усильем лишним

И заклинаю дух: скорей же странным стань!

Я ухожу в себя – в немое, в колдовское,

И верховодит снова хвоя в хороводе

Лесных народов. Сколько, брат, тебе покоя?

Не многовато ли? Весь мир – твоя свобода.

Так уходи в себя. Там встретишь ты все больше;

И с каждым прожитым, оплаканным, ушедшим –

Ты расстаешься, ты принадлежишь все меньше

Тому, что здесь. Оно уходит. Дальше – горше.

Но не горюй. Внутри тебя – леса, пустыни,

Моря и горы, свет в лице, узорный пояс…

Там все теперь – в подарок юным и невинным –

В чулке, под елкой, под кроватью: бархат с кровью.

Поезд

Тот поезд черною ракетой,

Не покидающей земли,

Уж не одну ее планету

Обезобразил и спалил.

Он пулей, пущенною метко,

Колол тарелки городов,

И сыпались осколки детства

В траву, к шумерам, в глубь веков.

Те черепки отроет ангел,

От Бога посланный смущать

Пласты земли и воды Ганга,

И мертвым славу возвращать.

Так пусть он взглядом сребролуким

Пронзит нас в истине тех дней,

Когда изведали мы муку,

Не зная главного о ней.

И вновь поднимется, так страшно

Для нас, но вряд ли – для него,

Тот гул времен паденья башен,

Крушенья века моего.

О, где ты, соглядатай судный

Меня и робкой той толпы,

Которой жизнь дается трудно,

Когда она не от судьбы?

О ангел, ангел! Чутким пальцем

Обводишь острые края,

Снимая прах налипший, плачешь…

Меня ты видишь, не меня?

Ты, время пролистав, коснешься

Моих обугленных страниц,

Ко мне в провалы и проемы

Сойдешь, и скарб моих гробниц

Покинет затхлость подземелий,

И станет смыслом новых дней,

И мне найдется в мире место

Хотя бы в россыпи камней.

Так невозможно, друг, так странно

Любить и верить не в ничто.

Но мне с тобой, наверно, рано;

Я все еще не там, не то,

Я все еще в кругу чистилищ,

С огнем в обугленной руке,

Бреду наощупь по картине

Ко взмахам кисти вдалеке.

Ты – в бликах радости предзимней;

Ты в ледяном первораю

Ведешь рождественские гимны,

Но я с тобою не пою.

Я стиснут, сжат в тиски другими,

И узнаю свою семью,

И с чередою третьих римлян

Все ближе двигаюсь к огню.

Мы все с небес однажды пали.

И, с переломанным хребтом,

Мы нашу казнь благословляли

И были счастливы на том.

Так в вечном поиске причины,

Что их свела, идут, смеясь,

Ночных сомнений разночинец,

Дневной уверенности князь.

И эта сказка повторится,

И будет радостен в ночи

Мне поезд, рвущийся к столице,

И ярких глаз его лучи.

Так надвигался враг когда-то,

И мы не спали до утра;

По нищим, попранным фасадам

Все шарили прожектора.

Свет бил, слепил, сменялся мраком;

Растерянный, метался взгляд,

Как заяц, полумертв от страха,

В насквозь простреленных полях.

Спасенья не было, казалось;

Враг жаждал крови и войны.

Но исподволь уже менялось

Значенье редкой тишины.

В ней все торжественно молилось,

Вели драконы песнь свою,

И что в миру из рук валилось,

Крушеньем ладилось в уют.

И накануне расставанья

Мы были добры и легки,

Как в первый час, когда не знали

Еще ни друга, ни тоски.

Как если б плод тот не был сорван,

И вовсе не было плода,

А то и древа; град наш стольный

Не осияла кровь-звезда.

Но возвращенье невозможно,

И жребий зла неотменим:

Огни, небес сигнал тревожный,

Лучи крестом и черный дым.

Убей судьба меня хоть завтра,

Возьми пучина, пуля срежь –

Я не предам простую правду

И не расширю смерти брешь.

Ценней подарка мне обертка;

В ней есть грошовый, грустный блеск –

Наивные мечты ребенка,

Судьбой убитого за всех.

Но отомстит жестоко поезд –

Бесчеловечный мой герой,

И как ни пыжься ты, не скроешь:

Проигран бой и рухнет строй.

Он, зло на зло, последним штурмом

Возьмет проклятый бастион.

Здесь столько лжи, что духу дурно,

И слепнет глаз, и глохнет стон.

Здесь никогда не дрогнет мерзость,

И трон рабы не предадут…

Но приближается возмездье,

Проложен путь и прост маршрут.

И в алых отсветах картинных,

Что пляшут вдоль его дорог –

Судьба иудиной осины,

Пошедшей в топку черных дрог.

Мы знаем эти угли ада.

Мы угадали тот костер.

Но мы согласны, и не надо

Нам ни одной из трех сестер.

Вот это будет встреча, встреча –

Кто б ни катил на нем сюда,

С отрепетированной речью

В испепеленных городах.

Бродский в ссылке

Конец всему. Всей нашей милой лжи.

Прочь, городской туман и миражи!

Пейзажики крестьянские кругом.

Всему конец. И только в горле ком.

Конец всему. Зачем, зачем, зачем

Ты говорил, что – мой, а был – ничей:

Век, гений, ангел, дьявол, человек?

А поезд ускоряет мерный бег,

А дни идут не впрок, не про меня.

В глазах заката плещет кровь огня.

Не надо, друг, читать плохих стихов

И вслед писать такие же, ей-бог.

Злодей или спаситель спесь собьет

С твоих ледовых шапок? Кто стряхнет

Твой снег, как колдовскую седину,

И вечно юной воскресит страну?

Кто б ни был ты, прошу: благослови

Меня не для твоей святой любви,

А, ныне отпущаеши, иной.

И смерть свою не посылай за мной.

Молчит, но намекает адресат:

Чудесен май, и звонкий смех ребят

Внезапен и сияющ, как в кино.

И вдруг Ему не все, не все равно.

Жизнь с чистого листа. Разбит кристалл,

И я, еще не начавши, устал…

Ты начал уж давно, шипит в ответ

Змея с плеча носильщика планет.

Бушлат оправлен, и блестит булат,

Бедовая шапчонка на парад

Надета залихватски набекрень.

И тень не покидает мой плетень.

Я груб, я несуразен, я пошлю,

И без толку об этом говорю.

Сокрытие великим лишь легко.

А я стреляю дрогнувшей рукой.

Ты слышишь, отражение? Конец.

С руки цыганской содранных колец

Я золото напрасно вопрошал,

И треснувший крутил и тряс кристалл.

Разгадка нам загаданной судьбы –

В рассыпанных по снегу и немых

Следах, незнамо чьих, незнамо где.

Конец всему. Конец, конец, конец!

Я лгущего люблю, не веря лжи.

Прощай, мой сон. Прощайте, миражи.

Лишь город нашей боли и любви

Воздвигнут нами так, что устоит.

В нем роз благоуханье, легкий звон.

Томленье юных лон ему закон.

Простую тайну сердца сохрани

И над строкой не хмурься, а кивни.

Уроборос

Когда поднимают со дна, достают из-под льда

Все то, что уже поглотили забвенье и смерть,

Клокочет густая волна в моем горле, и весь

Я холоден, бел, сохранен: ни вестей, ни стыда.

Рассматривать мертвых как лучших из учителей

Мешает нам только почтение ложное к ним.

Воистину, все рассказали уже их глаза.

Воистину, время пришло научиться давно.

Но Хронос уносит едва возведенную крепь,

И может быть, лишь возвращенье, преграда преград,

Препятствует миру мгновенно уйти в никуда

Всему целиком. Мы на мертвых воздвигнем его.

Основа основ. Окликает тебя грустный дух.

Он тоже теперь образован погибельным сном.

На разных потоках живые и мертвые в школе одной.

И чувствую, волны несут меня те же из тьмы.

Где сшибка их? Где иссеченный, бесчувственный брег,

Встречающий натиски все повелительный вал?

Кольцо океана замкнулось, но двойственен мир.

И мы поступаем, разбредшись, на жизнь кто, на смерть.

И вот, ты бежишь от меня в неразлучность любви,

И вот, я бегу от тебя – по песку, по камням,

До самых сверкающих звезд, чтобы с ужасом там

Найти свою мудрость, и мудрость увидеть твою.

Какое урочище скрыто от странных дорог,

Покинет ли ум неотличная подлая тень,

И мы отвлечемся, и будем свободой полны

Всегда, наконец, ненавистное детство убив?

Я знаю теперь, что хотел тот несчастный сказать.

Мистик

Прекрасны стены, где ютимся мы,

Прекрасен ветра плач вне их протяжный.

Прекрасен час до наступленья тьмы,

Прекрасен после час, глухой и страшный.

Прекрасна кража наших тел у сна,

И наших душ – у тел, с их жалким тленом.

И даже стража оповещена

Не замечать Париса и Елену.

Прекрасны вены, в коих жизнь видна

То голубой, то алой (в откровенье),

Прекрасна истина, когда одна,

Прекрасен гомон тысяч разных мнений.

Прекрасны света блеск – и круг теней,

Прекрасна тишина, прекрасна песня…

Ах, эта точка – чуть помедли в ней,

Пока возможно, в чутком равновесье!

Пусть выбор ждет небесконечный дух,

Он до поры пока еще отложен.

Срывай дички в нетронутом саду,

Будь прост и прям, блистательно несложен.

И рок не зол – щедрей чужой сумы,

Сильней тюрьмы и милосердней пули…

Прекрасны стены, где не спали мы;

Прекрасны те, в которых мы уснули.

Блажен сей мир, дающий нам приют!

Но есть пустые области иные,

Где умолкает, что сказать хочу,

И мутны дали, и бесплодны сны их.

Сны о войне

1. Слово.

Сила сжимала весь мир в кулаке,

Сила крошила скалы.

Сто тысяч трупов зарыты в песке.

Силе этого мало.

Распространяя заоблачный страх,

Выли ее машины.

Корчились на погребальных кострах

Павшие исполины.

За передышкой, короткой, как вдох,

Следовал выдох взрыва.

Неотвратимый, безжалостный рок

Опустошал заливы.

Сила могла отступить и убрать

Руку от горла жизни –

Но, подразнив, налагала опять,

Как ни борись, ни висни.

Тень наползала, и вдруг прозревал

Глупый взгляд человечий:

В себя обращаясь, он застывал

В точке последней встречи

Шквала и тела, огня и любви,

Вечности и мгновенья.

Сила шла дальше в дыму и в крови

Непрозреваемой тенью.

Голос ли, хор небеса озарял

Ледяным переливом

Ангельских труб, никому не вторя,

Светом ничьим и лживым?

Мертвые, мертвые. Мало речей.

Кто-то, читавший сводку,

Выслушан был в гробовой тишине.

Следом шел сон короткий,

Будто урезанный киносеанс

В зале чернее неба.

Занавес содранный еле скрывал

То, что покажут всем нам.

Здесь вереницей мы ждали судьбы –

Кто уцелел, кто в клочья,

Здесь примеряли мы смерти, гробы

Походя и так точно.

Сила сжимала весь мир в кулаке,

Сила крошила скалы.

Ей оставалось еще много дней.

Только и сила пала.

Следом фанфары, и радость, и ложь –

Только бы не молчанье,

Кто был похуже, а кто – хорош,

Глупое различанье.

Жребий. Никто не вернется. И сон

Не возвратит былого.

Разве художник. Неверен и он.

Имеющий, возьми слово.

2. Отступление.

Тебя я выволок куда-то,

Где жизнь на время дышит вольно.

И мы забыли, что солдаты,

И вдруг узнали, что нам больно.

Мы говорим не очень много –

Но бьется мысль в едином сердце

Души и тела, зная бога

И в каждом чтя единоверца.

Нам оставалось лишь спасенье.

Но и не грезя о победе,

Мы не застыли на коленях,

Чтоб стать последними на свете.

Нас оболгут потом, наверно,

Сказав бессмысленную правду,

Припомнив каждый шаг неверный,

Но умолчав о самом главном –

О том, как мы не дали тени

Нас поглотить, прорвались, вышли

На берег, к свежим подкрепленьям,

К их голосам и лодкам быстрым.

Вот до воды совсем уж близко,

Остались считанные метры…

И океан взорвался в брызгах,

Как в ледяных аплодисментах.

3. Сводка.

День сегодняшний будет страшный,

Это во всем сквозит.

Взойдут на костры из книг тысяч Фаустов

Тысячи Маргарит.

Отправятся тысячи юных Ромео

Подальше от милых Джульетт

Туда, где не птичьи разбудят напевы.

И скроют, что их уже нет.

Конец так конец. Я иду спокойно.

Это ли пустота,

Что с собою приносят войны

Знающему, что там?

Глупые будут искать в культуре

Тайну расцвета зла.

Что мне ответить салонной дуре

О том, откуда стрела?

День сегодняшний будет страшный.

Первыми сожжены

Те, о ком стихи и кантаты,

Те, кто лучше войны.

Невыносимо фальшивы будут

Будущие стихи

О тех, кто выживет. Но Бог рассудит.

Наши бы счесть грехи.

Слава пуста. Только бьется сердце,

Словно бы телом всем

Стало, и жизнью самой, и смерти

Словно бы нет совсем.

Люцифер

Если провожу тебя до рая –

Вдруг с тобой остаться пожелаю?

Спрячусь за деревьями в саду,

Утаю в груди свою звезду.

Как мне сделать вид, что я со всеми,

Принятым в крылатое быть племя,

Если светит мне одна всегда

Утренняя яркая звезда?

Если даже плод приносит хитрость –

Сорван будет он рукой быстрой,

И вручен Адаму до зари,

Чтоб заплакал горько сын земли.

Бог с тобою, скажет мне невеста,

Вырванная мной из душ небесных.

Я прошу, вернемся до зари.

Не смотри так, демон, не смотри!

Но могу еще не так я, дева.

Ночью ты всегда со мною, Ева.

Я тебя до рая проводил,

Бременем холодным наградил.

Ты в глаза Адаму лги и смейся,

Золотым дождем ко мне пролейся.

Я тебя своею нареку

Перед каждым, кто со мной в полку.

Слово дам. Не все слова – у Бога!

Провожу до райского чертога

Снова, всласть насытившись ночной

Радостью своей – чужой женой!

Я большой романтик был когда-то.

А убийца – пастушонку – братом.

Только та любовь прошла навек.

От нее остался человек.

Бродит он, дитя огня и праха,

От желаний слеп и глух от страха.

Верит он в одну мою звезду,

И горит со мной и с ней в аду.

Фауст умирает

Полночь. В доме тишина.

Скрипнет половица.

В небе – бледная луна,

Как тут утаиться.

Всхлипывая, взвоет пес

И умолкнет тут же,

Будто есть и с твари спрос

Гробовой и жуткий.

Все заброшено рукой,

Мыслью, злом и телом.

Поманил меня покой,

Будто мальчик смелый.

Чтоб я прыгнул наконец

В омуты и дрязги,

И невестой под венец

Был сведен согласно.

Но оборван фолиант

Строчкою последней.

Все обман, сплошной обман.

Снова жар и бредни.

Я выдумывать устал

Жизнь, которой нету,

Делать порченный металл

Чистою монетой.

Разве только мне мила

Ложь далекой песни.

В ней Икаровы крыла

Ангельских прелестней.

Но очнувшись, знаю я

Ясно и спокойно:

Тишина – моя семья,

Темнота мне воля.

Тем, кто и сейчас со мной,

Кто не оставляет

Даже в мертвый час ночной –

Как друзьям, киваю.

И, как принятый в ваш круг,

Мастера и боги,

В одиночестве умру,

Отказав свободе.

Ведь ничтожен смутный мир,

Мной не посещенный,

И болтает о любви

Только не влюбленный.

Помолись о сей душе,

Плакальщица, путник.

Мальчик-дева, хорошей

С каждою минутой.

На могилу приходи

Днем, мне неподвластным.

Там недолго посиди –

И ступай в мир ясный.

Я по-прежнему в ночи

Буду преставляться.

Кто тебя заполучил –

Пусть меня боятся.

Эра Водолея

Я выпотрошен. Нет сопротивленья.

Орудующий в глубине меня

Чужак не терпит с демоном сравненья –

Он вряд ли сын жестокого огня.

Но образы, которыми он мучит

Мой разум, безошибочны темны.

И гаснет детских лет последний лучик,

И я вступаю в зрелость сатаны.

Я свергнут с неба. Нет сопоставленья.

В безликого убийцу воплощен,

Я рыскаю за сестринскою тенью,

Тревожа взгляд пустой и черный сон.

Ужасная, тупая неотступность

Охватывает душу, если зла.

Кровавый путь топчу ежеминутно.

Горят вокруг в огне ночном тела.

Я радуюсь, сестры нащупав горло

И сжав до хруста шеи позвонки:

Она не ускользнет уже проворно,

Ей некуда теперь уже ползти.

Борись, сестра! Давай, сопротивляйся,

Плачь, судорожно корчись до конца –

Ведь схватки тел все наподобье вальса:

Вперед-назад, фигуры без лица.

И если прав подросток: все фальшивка,

И мир ничтожен в прелести своей –

Хочу, чтобы ужасная улыбка

На мне сияла ярче фонарей.

Неправота во мне – ошибка бога,

Который к свету воспарить не смог.

Вселенная полна миров-уродов,

Провал воображенья – их порок.

Они так отвратительно невинны

В растленности своей, в безбытной мгле.

Какой огонь в сердцах, какие силы

Потребны, чтобы выжить на земле?

Кто властен над погибелью несчастной,

Какие звезды в вышине встают,

Чтоб править нами, раз уж мы отказом

Ответили хранившему нас дню?

Разверзлось в нас ничто. Сентиментально

Мы смотрим, как герой стирает кровь

С лица, и бормоча, что все нормально,

Идет подохнуть снова за любовь.

И чью? Каких-то глупых новых бестий,

Которым мы воздвигли пьедестал.

Обман кричит, что нет его прелестней –

Но чем, скажи, он это доказал?

С иронией читая эти строки,

Ты помни, что написаны они

Совсем без смеха, друг мой. Будь как боги –

Расслабься, разожми кулак, усни.

Как плохо все, ей-ей, и подростково!

Но всяк певец знай жердочку свою.

Я музыку зову – и глохну снова,

И тишину высоко в звездах лью.

Последнее

Я не хочу видеть землю, когда умру,

Запертым в комнате быть, у окна лежать.

Кто бы нашелся, наружу вынес – тому

Буду я друг все последние минут пять.

Я не хочу быть со всеми, когда умру,

Старый матрасик вонюченький проминать.

Жизнь подбирает все время себе нору.

Смерть раскрывает объятья тому, что над.

Я не хочу видеть землю, когда умру:

То, как мы любим, сравнится ли с тем, как – нас?

Небо хочу чтобы было меня вокруг,

Блеск и природа могучая в светлый час.

Там, наверху, боги истинно, древний знал,

Там, наверху, не ущербен и я в конце.

Жил – и боялся я, но и мечтал, алкал.

Ненависть ясно читалась в моем лице.

Будет ли в сердце все то же, когда умру?

Я не хочу тосковать в четырех стенах,

Думать, что жребий мог быть и получше, друг

Преданней, и любовь ослепительна…

Плох, видно, был – не любил, не дружил, не знал.

Я не хочу отвернуться, застыть, простить

Всем и себе, я хочу, чтобы вместо сна

Яркость пришла, и ужасно б хотелось пить.

Антихрист

Воистину, спешим мы к разрушенью.

И там, где темен дух и час пустынен,

Я говорю: воистину, как будто

Кому-то доведется искупить нас.

Провал невыносимого сомненья

Нас окрыляет, как иных высоты.

Прощай, мой друг. Я счастлив был с тобою,

Но счастлив и теперь, тебя покинув.

Я в кровь макаю хлеб твоих причастий.

Он может стать опять животворящим –

Любовь моя не первая земная,

Печать на сатанинском первородстве.

Воистину, скажу я, и умолкну.

Коронация в сумерках

Николай Николаевич Мурзин

0,0

Oceń książkę

Zostaw recenzję

Czytaj

Gatunki i tagi

Początkujący autorzy

Wiersze dla dorosłych

Wiersze i poezja

Wiersze o wojnie

Wiersze o zimie

Ograniczenie wiekowe:

18+

Data wydania na Litres:

28 lutego 2018

Data napisania:

2017

Objętość:

60 str. 1 ilustracja

Właściciel praw:

Автор

Format pobierania:

epub, fb2, fb3, html, ios.epub, mobi, pdf, txt, zip

Czytaj książkę: «Коронация в сумерках»

Враг

Меланхолия

Буря

Во времена пророков

Луна и Солнце

А р т е м и д а:

А п о л л о н:

Повторение пройденного

Пропавший без вести

Клятва

Петля

Мудрость

Парад алкашей

Ирод

Бетховен

Удивительный артист

Вечность и слава

(посвящение Вознесенскому)

Новый гимн Аполлону

Цена, которую мы платим

Эдемская трагедия

1

2

Буцефал

Третий – лишний

В новостях

Илиада

Витгенштейн

Кривой эфир

Кони Клодта

Жар жизни

Ахилл. Молитва воина

Новое слово о тьме

Эвридика в аду

Недосонет

Трагедия Марло

1

2

3

4

Образ

Во тьму небытия

Монолог современного Гамлета

Галилей

Первый снег

Красная дата

Наследнику тирана

Анти-манифест

Девочка со спичками

Между нами

Призраки

Расставание

Ромео

Улисс

Мечтатели

Праздник

Поезд

Бродский в ссылке

Уроборос

Мистик

Сны о войне

1. Слово.

2. Отступление.

3. Сводка.

Люцифер

Фауст умирает

Эра Водолея

Последнее

Антихрист

Gatunki i tagi

Z tą książką czytają

Podobne książki

Inne książki autora