Czytaj książkę: «Гвардии Камчатка»

© Манвелов Н. В., 2019

© Издательство «Пятый Рим»™, 2019

© ООО «Бестселлер», 2019

Предисловие автора

К идее написания этой книги автора привели две причины.

Первая – работа над фильмом «Гвардии Камчатка» в качестве исторического консультанта. Через мои руки прошло огромное количество архивной, мемуарной и визуальной информации, запирать которую в ящиках стола, на полках шкафов и в папках компьютера было бы крайне расточительно. И я очень благодарен продюсерам фильма – Валдису Пельшу и Елене Потаниной – за то, что они таким образом способствовали написанию этого труда, а позже поддерживали меня в работе.

Вторая причина – интерес к этой теме главного редактора издательства «Пятый Рим» Григория Пернавского, который еще в самом начале работы над фильмом сказал, что издательство готово напечатать такую книгу. Григорий был крайне настойчив, пришлось смириться.

Почему же книга посвящена именно обороне Петропавловска-Камчатского (на тот момент – просто Петропавловска) в августе 1854 года? Дело в том, что этот эпизод Восточной (Крымской) войны 1853–1856 годов является, по сути, единственной победой русского оружия против иностранных держав на Дальнем Востоке за всю историю Российской империи. Что же касается соотношения сил, то сравниться с Петропавловском 1854 года может только подвиг прапорщика полевой пешей артиллерии Александра Щеголева, способствовавшего отражению от Одессы союзной англо-французской эскадры десятого апреля 1854 года.

Нельзя сказать, что про оборону Петропавловска написано мало. Другое дело, что различные авторы опираются на различные источники, не всегда соотнося их друг с другом.

Отдельно стоит сказать о большом количестве легенд, которые связаны с нашим событием. Часть из них не выдерживает никакой критики, часть требует изучения, часть базируется на реальных фактах. На страницах книги сделана попытка проанализировать некоторые из этих преданий.

Автору хотелось бы выразить искреннюю благодарность еще двум моим коллегам, без которых написание книги было бы невозможно.

Прежде всего это начальник отдела информационного обслуживания и выставочной деятельности РГА ВМФ России Алексей Емелин, который оказал мне неоценимую помощь в поиске необходимых материалов, включая иллюстративные.

Отдельная благодарность блогеру Сергею Сигачеву, известному под ником Перископ. Благодаря Сергею я смог лучше разобраться в географии Петропавловска, менявшейся от столетия к столетию, а также получил немало интересных зарисовок, касающихся исторической памяти на Камчатке. Часть фотографий в этой книге также принадлежит ему.

Все даты, касающиеся Российской империи, даны по старому стилю.

При цитировании старых документов и воспоминаний, особенности орфографии, пунктуации и стиля оставлены без изменений.

Задворки империи

К середине XIX века российский Дальний Восток представлял собой довольно пустынное пространство с относительно небольшим количеством населенных пунктов. Городами и городками считались небольшие поселения Петропавловск (о нем мы подробно поговорим в следующей главе), Аян (950 жителей на 1855 год), Большерецк (447 человек на 1854 год), Охотск (957 жителей на 1855 год), Гижига, Тигиль и Нижнекамчатск (242 жителя на 1852 год), которые больше смахивали на крупные села.

Вот, например, как выглядела в начале XIX века крепость Тигиль, которую в 1810 году посетил русский кругосветный мореплаватель Василий Головнин:

«В крепости есть старинная деревянная церковь, дом начальника, во всем подобный находящемуся в Петропавловской гавани, несколько амбаров и казармы, а около крепости рассеяны кое-где несколько десятков обывательских домиков и избушек. Жители же здешние состоят из мещан, отставных унтер-офицеров, солдат и казаков».

Василий Головнин

Впрочем, крепостью данное сооружение назвать было уже довольно сложно. Деревоземляное укрепление было возведено в начале 1750-х годов и с тех пор только «поновлялось». Вместо стен оно имело так называемый палисад¹, окружавший территорию около 2,5 тысяч квадратных метров. По углам стояли пушки. Внутри стен располагалась церковь, присутственные места, казармы, а также склады для пушнины, которую местные власти собирали в качестве натурального налога-ясака с местных жителей.

По сути, власть в огромном регионе опиралась на небольшое количество гарнизонов, практически не связанных между собой. Вся система укреплений и их качество напоминали Белогорскую крепость, описанную в повести А.С. Пушкина «Капитанская дочка». Образно говоря, это был некий чемодан без ручки, который, как известно, нести тяжело, а бросить – жалко. Контролировать огромные пространства Русского Дальнего Востока было невероятно сложно, а зачастую – невозможно.

Флота в северной части Тихого океана у России также практически не было. Сообщение между различными пунктами поддерживалось немногочисленными парусными транспортами, которые часто терпели кораблекрушения из-за неточности карт².

Так, в первой половине XIX века все шесть построенных в Охотском адмиралтействе бригов («Михаил», «Елисавета», «Екатерина», «Александр», «Николай» и «Камчатка») погибли в результате навигационных ошибок либо штормов. Кроме того, были потеряны два бота («Кадьяк» и «Ангара»), два галиота («Святой Николай» и «Охотск») и два транспорта («Охотск» и «Гижига»).

Даже Охотское море за Курильской грядой было настолько плохо описано гидрографами, что проход крупных кораблей в эти места был чреват катастрофическими последствиями. И это несмотря на то, что русские плавали в Охотском море уже более 150 лет…

Судостроительная база на востоке Российской империи была весьма слабой. Представлена она была уже знакомым нам Охотским адмиралтейством, действовавшим с 1732 по 1849 год и строившим только малые суда. Располагалось оно на реке Охота в городе Охотске.

Дело дошло до того, что в 1840-х годах император Николай Первый принял решение направлять в высокие широты Тихого океана по фрегату, задачей которого было бы утверждение российской власти в собственных владениях…

Вполне естественно, что такая ситуация привлекала в Северную часть Тихого океана множество охотников за деньгами и приключениями. Тем более что недостатка не было ни в одном, ни в другом. Один только промысел китов в северной части Тихого океана позволил в 1848–1861 годах добыть жира на 130 миллионов долларов. И эти цифры отражают деятельность лишь американских китобоев, причем являются сугубо оценочными.

Для сравнения – в 1867 году правительство Российской империи продаст Северо-Американским Соединенным Штатам свои владения в Северной Америке за гораздо меньшую сумму – 7,2 миллиона долларов золотом…

Известно, что ежегодно в российских водах китов били не менее 250 иностранных судов, бороться с бесчинством которых крайне немногочисленные русские военно-морские силы были неспособны. Только в 1842 году, по явно неполным официальным данным и только под флагом США, в этих местах промышляли до 200 китобойцев.

Пользуясь практически полным отсутствием контроля со стороны правительств держав, которым принадлежали данные земли, китобои вели себя подобно викингам времен «темных веков» Средневековья.

Об отношении коренного населения к иностранным китобоям и промышленникам хорошо говорит рапорт мичмана 46-го флотского экипажа Николая Бошняка с острова Сахалин:

«Относительно посещения этих мест иностранцами, то западные берега посещаются китоловами, и страх жителей к судам так велик, что где я не проезжал, везде меня спрашивали с заметным беспокойством, не придет ли на будущий год судно. Это, вероятно, происходит от бесчинств, производимых на этих берегах экипажами китоловных судов».

А кроме китов в тех местах добывали моржей и морских котиков, тюленей и каланов, соболей. И сколько их добыли за десятки лет бесконтрольной охоты – одному Богу известно. До описанных Редьярдом Киплингом времен было еще очень далеко:

 
Свинцом и сталью подтвержден, закон Сибири скор.
Не смейте котиков стрелять у русских Командор!..
(Ибо русский закон суров – лучше пуле подставить грудь,
Чем заживо кости сгноить в рудниках, где роют свинец и ртуть.)
 

В течение года в одной только Камчатской области добывали свыше 9 тысяч шкурок соболя, норки, росомахи, горностая, ласки… Пушной промысел обеспечивал стабильное пополнение государственной казны и делал Империю монополистом.

Неслучайно, начиная с Крузенштерна, все кругосветные экспедиции заходили в Петропавловск, и коммерческий груз, который они принимали на борт, позволял не только окупить все путешествие, но сделать его прибыльным.

Официальный Санкт-Петербург между тем прекрасно понимал, насколько доходными были его владения. Простой пример. Шкурка калана, проданная в Европе, позволяла содержать двух-трех солдат в течение года.

Вот только на Камчатке это сказывалось мало.

Так, в 1823 году доходы империи от Камчатки составили 31 341 рубль 13 с половиной копеек, а расходы – 67 218 рублей 42 с половиной копейки. Ясака в год собирали 2766 рублей 16 с четвертью копеек. Как видим, экономическое значение огромного региона было весьма сомнительным.

Сельское хозяйство на Камчатке было на довольно низком уровне.

«Хлебопашество даже в обширной долине по реке Камчатке неблагонадежно, и главное затруднение составляет иней, падающий внезапно во время лета. При Великой Императрице Екатерине II отправлено было сюда несколько крестьянских семей с рогатым скотом, лошадьми и разными необходимыми потребностями. Этих крестьян поселили в двух деревнях по реке Камчатке; у ее устья – Минькова, а другая, Ключевская, у подошвы Сопки (того-же названия). Хлеб сначала у них родился довольно хорошо, но впоследствии эти переселенцы, приняв обычаи страны, нашли более выгодным пушной промысел.

Огородные овощи здесь родятся в изобилии и замечательны по своей величине; к ним нужно присоединить разные питательные травы и коренья.

Равнины по берегам рек изобилуют травою выше роста человеческого; случается, что в одно лето косят по три раза. По известиям 1850 года на полуострове было до 800 лошадей и 1,900 голов рогатого скота», – отмечал автор книги о Камчатке, написанной в середине 1850-х годов.

Поскольку желающих ехать на Камчатку по своей воле было немного, правительство старалось заинтересовать офицеров и чиновников различными льготами. Так, очень часто практиковалось досрочное производство в следующий чин, а также установление более высоких, чем «на материке», окладов жалования.

Любопытная деталь – доставка грузов из России на Дальний Восток обходилась гораздо дешевле морем вокруг света, нежели сухопутными путями по территории Российской империи. Причина была в том, что товары не требовалось перегружать и отсутствовала зависимость от бездорожья.

Геннадий Невельской

Впрочем, чиновники часто старались отправлять на Восток товары не лучшего качества, ссылаясь на то, что иного там все равно нет. И если офицер, командовавший транспортом, вступал в споры и требовал проверки состояния груза, то это очень часто приводило к тому, что выход корабля из Кронштадта по назначению задерживался на неопределенный срок.

Вот что писал об этом будущий адмирал Геннадий Невельской, назначенный командовать транспортом «Байкал»:

«Я твердо, во что бы то ни стало, положил себе устроить так, чтобы приемщики мои сами за все отвечали, несмотря на желание начальства отправить в столь отдаленный край самое лучшее, держать вскоренившейся пословицы: «Ведь все это на Камчатку и в Охотск, за 10 тысяч верст, и тем будьте довольны, что привезут, да и куда же нам, дескать, и сбыть худое – здесь на глазок не примут, и попадешься!»

А Иван Крузенштерн отмечает, что после каждого прихода судна снабжения цены на ряд товаров в Петропавловске падали в разы:

«По прибытии нашем в Петропавловск скоро приметили мы великую перемену в одеянии тамошних жителей, а особливо женского пола. Камчатку можно было бы удобно снабжать всем с изобилием, если бы посылать туда ежегодно один корабль из какого-либо Европейского Российского порта. Цены всех нужных вещей понизились бы многими сотнями процентов. По прибытии нашем вдруг упала цена кизлярской³ водки с почти на 6 рублей за штоф, сахара с 7 на 1½ рубля за фунт.

Места северо-восточной Сибири могли бы в таком случае получать из Петропавловска некоторые товары, а особливо иностранные, гораздо удобнее и дешевле, нежели как-то производится ныне доставлением оных столь дальним и трудным сухим путем».

Вот что пишет еще мореплаватель о наличествовавшем в городе продовольствии и ценах на него:

«Я намерен означить здесь цены товаров, привозимых в Камчатку из Охотска, которых, однако и за великие деньги получить иногда невозможно. Ведро весьма худой фруктовой водки стоило до прибытия нашего 160, следовательно, штоф 20 рублей⁴. Сия цена недавно была утверждена, прежде продавалось ведро горячего вина свыше 300 рублей как то показано в донесении губернатора генерала Кошелева к государю императору. Фунт сахару стоит обыкновенно от 4 до 5, но часто платили и по 7 рублей. Фунт коровьего масла 1½ рубля, мыла и свеч редко ниже 2-х рублей; а табак до 5 рублей; прочие необходимые в хозяйстве потребности продаются в соразмерной дороговизне⁵; но при всем том самонужнейшие потребности и с деньгами редко достать можно. Ром, французская водка⁶, виноградное вино, кофе, пряности, уксус, горчица, деревянное масло⁷, сарачинское пшено⁸, хорошая пшеничная мука, коровье масло и другие сим подобные вещи, которые и в самобеднейшем городке России продаются, не привозятся никогда в Камчатку для продажи; сукна и других материй для платья, выключая толстый холст, шелковые платки и синюю китайку, нет вовсе. Офицеры выписывают обыкновенно для себя сукно и все прочее, принадлежащее к мундиру, из Иркутска, что обходится им весьма дорого.

Черной хлеб и рыба без всякой приправы, без уксусу, хрену, перцу и даже без соли составляют все, что как офицер, так и солдат ставят на стол свой. О перемене в пищи и помышлять не можно!»

Стоит сказать, что климат Камчатки для европейца был достаточно суровым. Вот что писал французский морской офицер в середине 1850-х годов об условиях плавания в районе полуострова:

«По мере приближения эскадры к Северу с каждым днем плавание становилось труднее по причине быстрого перехода от теплой температуры тропиков к холоду этих негостеприимных морей. Постоянные густые туманы заставляли нас бояться разлучения. Случалось судам по отдельным дням не видеть друг друга, как бы близко не держались они между собою. Барабаны, рожки и звон колокола возвещали об опасности столкновения, а также и пушечные выстрелы своим порядком и в известные промежутки времени определяли места судов… Трудно было поверить, что мы находились на параллели, южнее парижской…

Взглянув на карту всего света и сравнивая полуостров Камчатку с Британскими островами, не без удивления видишь между этими странами сходство в географическом положении и даже в наружном виде; но во всех других отношениях нет никакого сходства. С одной стороны бесчисленные корабли богатейшей на земном шаре морской торговли и 25 000 000 жителей, питающихся произведениями плодородной почвы; с другой – земля бесплодная, покрытая снегом в продолжении 8 месяцев и немогущая удовлетворить нуждам нескольких тысяч обитателей, которые ведут здесь бедную жизнь. Обе страны находятся в одной широте; достаточно западного ветра, который так благодетелен у нас в Западной Европе, чтобы произвести плодородие там, где он дует, напитанный парами Атлантического океана, или напротив, постоянное бесплодие там, куда он достигает, лишенный влажности во время своего прохода по Сибирским равнинам».

Региональный центр и база снабжения

Петропавловск – столица и крупнейший город Камчатки – был не только центром области. Это был один из крупнейших перевалочных пунктов и баз снабжения Российско-Американской компании, управлявшей так называемой «Русской Америкой», которую у нас часто принято называть просто Аляской.

Российско-Американская компания⁹, основанная в 1799 году императором Павлом Первым, представляла собой институт, автономный от российских властей на Дальнем Востоке. Формально территория, подконтрольная Компании, не входила в состав Российской империи, что в годы Восточной войны сыграло положительную роль. Боевые действия на территории Русской Америки не велись, хотя захватить ее владения противнику не составило бы особого труда.

Но вернемся несколько назад.

Флаг Российско-Американской компании

Главной задачей компании была монопольная эксплуатация природных богатств Аляски¹⁰, для чего строились фактории, основывались населенные пункты, число которых к началу 1820-х годов выросло до пятнадцати. Столицей Русской Америки был город Новоархангельск (на языке местных жителей – Ситха, современная Ситка), где имелись театр, библиотека и астрономическая обсерватория.

Русский шлюп «Нева» в Новоархангельске (Ситхе)

На территории, подконтрольной Компании, колонисты и местные индейцы занимались сельским хозяйством (хотя и без особого успеха), вели добычу в скромных количествах угля, меди, золота, слюды, железной руды. Работали небольшие промышленные предприятия и судостроительные верфи. В целом же благополучие огромной территории целиком и полностью зависело от материковой части империи, откуда поступало продовольствие и основная часть необходимых для жизни вещей. В ответ в Россию шли меха и иные богатства Аляски, за которыми из Кронштадта снаряжали кругосветные экспедиции.

Постепенно одним из главных центров снабжения владений компании стал Петропавловск, на тот момент небольшой городок на побережье Авачинской губы. С 1804 года в поселении существовал склад Российско-Американской компании, деятельность которого контролировал особый комиссионер.

Надо сказать, что собственно Камчатка компанию интересовала совсем мало – все попытки обязать ее менеджмент хоть как-то заботиться о своем главном перевалочном пункте чаще всего оканчивались крахом.

Приведем лишь один пример.

В 1807 году в Иркутске были закуплены 500 пудов¹¹ различных семян, которые предполагалось использовать для развития хлебопашества. Посевной материал упаковали в 198 деревянных ящиков, из которых на Камчатку были доставлены… восемь! Остальные же попросту бросили «на якутской дороге» – началась распутица, и дальнейшая перевозка стала невозможной. Вот и путешествовали 190 ящиков с семенами аж до 1810 года, когда последние места груза добрались до полуострова.

«Хлеб от сырости воздуха морского, от коего и деревянные ящики защищать его не могли, приходил в порчу и на посев делался неспособным», – горестно рапортовали местные власти.

Кончилось дело тем, что правительство империи в 1828 году разрешило сроком на десять лет иностранцам торговать на Камчатке всем, кроме алкоголя. Впоследствии разрешение было продлено, однако эпоха расцвета торговли на полуострове так и не наступила. Заезжие коммерсанты не видели особой выгоды от торговли в малонаселенном и бедном регионе на отшибе Российской империи.

Вот как описывал Авачинскую бухту начала 1850-х годов геолог и географ Карл фон Дитмар, назначенный в 1850 году чиновником по особым поручениям при военном губернаторе Камчатской области:

«В четыре часа утра мы увидали уже вдали огонек маяка¹², на который прямо и держали. Слева показался острый конус Вилючинской сопки и остров Старичков, а справа – великолепный вулканический трезубец: Коряка¹³, Авача¹⁴ и Козел¹⁵. Вскоре появился и тесный, окруженный высокими, отвесными скалами вход в Авачинскую бухту. Здесь приветствовал нас кит со своим брызжущим фонтаном. Затем мы вошли в своего рода Дарданеллы, образуемые входом в бухту, имея по бокам выступающие из воды, отделившиеся от берега каменные колоссы – слева Бабушкин камень, справа – Три Брата. Наконец, в семь часов мы вошли в прекрасный, обширный Авачинский залив и в 8 часов утра бросили якорь в маленькой бухте Св. Петра и Павла».

Петропавловск получил статус города только в 1812 году, а до того числился селением. Это совпало с выходом «Нового положения о Камчатке», по которому полуостров получил особый статус и отдельного начальника. Столицей региона и стал Петропавловск.

Второго декабря 1849 года Петропавловск был объявлен центром вновь образованной Камчатской области. Официальное население города было между тем невелико и менялось от десятилетия к десятилетию – в 1825 году оно составляло 938 человек, в 1840 году – 641 человека, 1852 году – 1594 жителя, включая 1178 мужчин и 416 женщин. Город лежал на одной широте с Бременом, Орлом, Ливерпулем и Иркутском.

С высоты птичьего полета, по словам Дитмара, город выглядел следующим образом:

«Дно упомянутой небольшой долины начинается прямо у подошвы Меженной горы¹⁶ таким сильным вдавлением, что здесь образовалось небольшое озеро; затем это дно поднимается, образуя умеренно высокое плато, на котором выстроена официальная часть города, и наконец в самой южной своей части быстро и круто падает под уровень моря, покрываясь небольшой бухтой Петропавловского порта. На упомянутом плато, между бухтой и озером, расположены, окаймляя улицы и площади, почти исключительно казенные дома, стоящие очень просторно; число этих домов, по сведениям канцелярии губернатора, простиралось до 40. Посередине, на свободной площади, помещается православная церковь; далее – большой губернаторский дом, окруженный садом, канцелярия, госпиталь, аптека, несколько казарм для команды, некоторое число жилых зданий для офицеров и чиновников, квартиры духовенства и здания Российско-Американской Компании. К этой лучше выстроенной казенной части города непосредственно примыкает неофициальная, расположенная вдоль всего восточного берега маленькой губы и образующая пять параллельных с ним вытянутых рядов. Начиная от самой воды и распространяясь на одну треть высоты Шестаковской пади¹⁷, постепенно поднимаются дома с их небольшими огородами; домов здесь всего 116. Весь Петропавловск построен исключительно из дерева, причем все частные дома крыты тростником и длинной травой, казенные же – железом. В самом конце бухты, непосредственно на берегу, стоят строения морского ведомства: гауптвахта, несколько магазинов¹⁸, пекарня и несколько небольших мастерских. Девять маленьких ключевых ручьев текут по небольшим ущельям и рвам с горы и протекают через городок, доставляя обывателям прекрасную ключевую воду для питья».

Вот что писал другой современник:

«Город выстроен почти в долине, на пологих подошвах двух огромных гор, с правой Березовой, а с левой Никольской, в виду вечно курящейся сопки Авача, у самой Петропавловской бухты. Он состоит с небольшим [из] около трехсот одноэтажных деревянных домов, так как здесь частые землетрясения, церковь почти в средине, дом начальника, а ныне Губернатора Камчатки, на правой возвышенности; от него по косогору тянется сад, около некоторых домов частоколом обнесены огороды, все пространство между домами поросло густою муравою, тропинки тянутся по разным направлениям, езды в экипажах нет никакой; местами, подле домов, протекают горные ключи.

В летнее время этот маленькой городок, подымаясь из зелени, представляет живописный вид, окруженный горами, некоторые из них покрыты сплошным цветом диких роз, рододендум¹⁹, жимолости и лилий».

Несмотря на то что Петропавловск являлся основной базой снабжения Русской Америки, житье в нем, как мы помним, трудно было назвать в буквальном смысле хлебным.

«Булки²⁰ подаются лишь изредка как величайшее лакомство; сахар к чаю дается вприкуску, почти внаглядку», – писала позже жена камчатского губернатора Юлия Завойко. Главным продовольственным ресурсом была рыба, хотя ее улов разнился год от года.

Поскольку Петропавловск был самым восточным городом Российской империи, почта и курьеры добирались до него, мягко говоря, небыстро. И всякий раз по-разному. Вот, к примеру, сколько требовалось гонцам из различных точек Восточной Сибири, чтобы попасть, как говорится, из пункта «А» в пункт «Б» в первой половине 1850-х годов:

Петропавловск – Санкт-Петербург. 27 мая – 28 сентября.

Якутск – Санкт-Петербург. 28 сентября – 16 ноября.

Иркутск – Санкт Петербург. 28 апреля – 29 мая.

Иркутск – Николаевск-на-Амуре. 11 мая – 28 июня.

Иркутск – Николаевск-на-Амуре. 25 октября – 14 февраля.

«По местным обстоятельствам Камчатки почта отходит оттуда два раза в год, именно в Мае и Декабре месяцах, а потому не получающие долго известий из этого отдаленного края не должны безпокоиться», – предупреждал читателей в 1854 году официальный орган Морского министерства Российской империи журнал «Морской сборник».

Современники отмечали, что сроки получения почты зависели не только от работы почтарей и курьеров, но и от действий… камчатского начальства, пусть даже и не имевшего отношения к почтовому ведомству империи:

Юлия Завойко

«Давно, очень давно, когда в Камчатке еще и не думали о губернаторах, а довольствовались обыкновенным областным управлением, начальник этого отдаленного края выкидывал для препровождения времени следующую штуку: по приходе почты он отбирал все казенные бумаги и частную корреспонденцию, последнюю раздавал по рукам, по первой делал соответствующие и зависящие от него распоряжения и потом, собрав и отложив в сторону все журналы и газеты, он раздавал их не вдруг, а в обыкновенные петербургские сроки, т. е. газеты ежедневно, журналы помесячно, чем без сомнения желанные результаты были им вполне достигнуты».

А как прикажете относиться к такой, как утверждают, вполне правдоподобной истории, также по почтовой линии:

«Рассказывают довольно правдоподобный анекдот: Почта в Камчатку ходила прежде раз летом из Охотска – морем, и раз зимою – берегом, чрез Ижигу²¹; в этих редких сообщениях, может-быть, и забыли о Камчатке во время нашествия иноплеменников, и вдруг, спустя долгое время, когда Наполеон был уже заключен на остров Эльбу, жители Камчатки читают в журналах: о ужас! Что это? Наполеон собирается на Россию. Слушайте!.. Слушайте! Ведь супостаты перешли Неман. Общее изумление оковало всех, так как читать новости собирались обществом. Возможно-ли? что дальше?.. продолжайте. Смоленск взят… что, что?.. Да, Смоленск взят… Видно, Господь Бог наказует нас по грехам, проговорило небольшое общество и отправилось в церковь, молиться за спасение отечества от нашествия врага. Потом снова принялись читать и не могли окончить – Москва взята!.. Взята первопрестольная! Златоглавая! Белокаменная! И кто даже не видал Москвы, не слыхал о чудесах ее архитектуры, плакал о ней, как о своей матери, безутешными рыданиями малолетнего сына, опускающего в могилу родную мать. Где-то этот антихрист, этот огненный аполион²², и скоро ли он сюда явится?

Опасения были страшные; но одно еще утешало, что привезший почту из Охотска ничего еще не слыхал такого сумнительного и, наверное, узнал бы от своих, если бы Французы, или какая-нибудь басурманщина завелась поблизости в Якутске. Долго ли горевали в Камчатке о взятии Москвы не знаем; но можно сказать достоверно, что быстр был переход от горя к радости: веселыми криками провожали они разбитого неприятеля и оставляли его только тогда в покое, когда шумная радость требовала шумного подкрепления вином, выпитым по этому случаю без счета и без меры».

А вот как перепугались петропавловские обыватели в 1805 году, когда к городу подошел шлюп Ивана Крузенштерна «Надежда», ожидавшийся в другое время:

«Приближение наше в сей раз к Петропавловску произвело в жителях оного немалой страх. Они знали, что отсутствие наше долженствовало продолжаться два месяца; однако им казалось невероятным, чтоб могло то последовать с такою точностию. Почему, увидев наш корабль, не верили, чтоб это был он действительно; другого же одинаковой с ним величины Российского судна не могли они ожидать никакого: и так заключив, что идет к ним корабль неприятельский, начали многие уже из них уходить с имуществом своим на близлежащие горы. Со страхом несовместен хладнокровный рассудок, Петропавловцам казалось вероятнее, что неприятельской фрегат обошел полсвета для того, чтоб овладеть их местечком, коего все богатство состоит только в некотором количестве сушеной рыбы и где фрегат найдет провизии едва ли на полмесяца, нежели думать, что мы возвращаемся к ним в назначенное время и невзирая на то, что по последним за полгода назад известиям знали они, что Россия ни с кем не воевала; однако не прежде успокоились, пока не пришел к ним солдат, занимавший пост свой на горе близ входа в порт, и не уверил их, что наводящий страх корабль должен быть точно “Надежда”, как по всему своему виду, так особенно по весьма короткой в сравнении с другими кораблями бизань мачте. Сей опытный солдат, бывший в Экспедиции Биллингса²³, почитался разумеющим таковые вещи, почему и поверили ему с радостию».

Как и любой плохо снабжаемый отдаленный регион, Камчатка отличалась изрядной дороговизной. Постройка уже упоминавшегося нами склада обошлась Российско-Американской компании десять тысяч рублей, «хотя в самом Петербурге не стало бы оное никак больше нескольких сотен».

Или другой пример. Пуд соли, производимой в порту Охотск (одном из основных пунктов снабжения самого Петропавловска), обходился казне в 28 рублей, поэтому гораздо дешевле было возить ее с Гавайев. Для справки – расстояние от Петропавловска до гавайской столицы Гонолулу составляет приблизительно пять тысяч километров. До Охотска – около тысячи двухсот.

Правительство, впрочем, предпринимало меры для того, чтобы сделать перевозки на Дальнем Востоке выгодными как для мореплавателей, так и для владельцев груза. С 1846 года были установлены новые расценки на доставку пассажиров и разного рода багажа между сибирскими²⁴ портами. Перевозка пассажира стала обходиться в 1,7 рубля, пуда груза – в 30 копеек. За шкурку меха следовало заплатить от 3 до 30 копеек, а за спиртное – 14,5 копейки с каждого ведра²⁵ (с 1851 года тариф в этом случае вырос до 30 копеек).

Что же касается Петропавловска, то за перевозку пуда груза между ним и поселениями Аян и Охотск была установлена плата в размере 60 копеек с пуда. 35 % из этих сумм шли экипажу судна, а остальное – Морскому министерству.

В первой половине 1850-х годов в Петропавловске уже имелась (благодаря деятельности нового начальника Камчатки Василия Завойко, о котором пойдет разговор несколько ниже) оборудованная эстакадная пристань. Согласно штатам порта, утвержденным в марте 1851 года, в нем должен был быть капитан (он же помощник губернатора Камчатской области) с помощником, секретарь, бухгалтер с помощником, 2 кондуктора²⁶, 14 вахтеров²⁷, 8 подшкиперов²⁸, 8 баталеров²⁹, 23 унтер-офицера и 20 писарей-делопроизводителей. Впрочем, судоремонтные мощности порта были более чем скромными.

Причины войны

Хотя темой этой книги является оборона Петропавловска, все, имевшее место на Русском Дальнем Востоке, было лишь отголоском событий, происходивших в Европе.

«Война есть не что иное, как продолжение государственной политики иными средствами», – писал в своем знаменитом труде «О войне», вышедшем уже после смерти автора, прусский генерал-майор, директор Прусской военной академии и военный теоретик Карл Филипп Готтлиб фон Клаузевиц.

Эта фраза знакома, пожалуй, всем профессионально занимающимся и просто интересующимся военной историей. Мы же позволим себе напомнить еще несколько фрагментов из этого труда, возможно – менее известных, поскольку они, по нашему мнению, целиком и полностью относятся и к Восточной (Крымской) войне. Как, впрочем, и к любой другой.

«Итак, война – это акт насилия, имеющий целью заставить противника выполнить нашу волю…

Таким образом, всякие изменения, вызываемые продолжением военных действий, должны ввести противника в еще более невыгодное положение; по меньшей мере таково должно быть представление противника о создавшейся обстановке. Самое плохое положение, в какое может попасть воюющая сторона, это – полная невозможность сопротивляться. Поэтому, чтобы принудить противника военными действиями выполнить нашу волю, мы должны фактически обезоружить его или поставить в положение, очевидно угрожающее потерей всякой возможности сопротивляться. Отсюда следует, что цель военных действий должна заключаться в том, чтобы обезоружить противника, лишить его возможности продолжать борьбу, то есть сокрушить его…

Война – не только политический акт, но и подлинное орудие политики, продолжение политических отношений, проведение их другими средствами…

Война не всегда является свободным решением политики, и менее всего она бывает такою там, где силы крайне неравны; следовательно, на войне мыслимо всякое соотношение сил, и странной была бы теория войны, которая ретировалась бы как раз там, где в ней нужда будет наибольшая…»

Но вернемся к Восточной (Крымской) войне, начавшейся спустя 22 года после смерти генерала фон Клаузевица.

Основной из главных причин начала войны было нежелание Великобритании допустить Россию к контролю так называемых Черноморских проливов (или просто проливов) – Босфора и Дарданелл. Вплотную к этому правительство императора Николая Первого подошло после мятежа египетского властителя Мохаммеда Али в 1831–1833 годах. Тогда Российская империя оказалась единственной великой державой, поддержавшей военной силой правительство турецкого султана Махмуда Второго.

Залив Золотой Рог в Константинополе. С картины Алексея Боголюбова

Восьмого февраля 1833 года на берегах Босфора появилась русская эскадра в составе четырех линейных кораблей и пяти фрегатов под флагом начальника штаба Черноморского флота контр-адмирала Михаила Лазарева, героя Наваринского морского сражения и кругосветного мореплавателя. Силы эскадры подкреплялись 30-тысячным десантом. Этот поход позже получил название Босфорской экспедиции.

Последовавший затем Ункяр-Искелесийский договор 1833 года предусматривал не только и не просто военный союз. Дополнительная, секретная, статья договора декларировала в случае открытия военных действий закрытие пролива Босфор для флотов любых стран (кроме, естественно, кораблей Турции и Российской империи).

Англичане предприняли все возможные меры для изменения status quo и, как обычно, добились своего. В 1841 году, после истечения срока договора, он был заменен на новую конвенцию, Лондонскую, в которой пункта о преимущественных правах Российской империи уже, естественно, не было.

В целом в период между Наполеоновскими войнами и началом 1850-х годов Санкт-Петербург представлялся официальному Лондону (да и британскому общественному мнению в основной своей массе) главным политическим противником. Как на Ближнем Востоке и на Кавказе, где англичане активно поддерживали (в том числе и оружием) воинственные горские племена, так и в Средней Азии. Туманный Альбион опасался любых действий, которые могли бы поставить под сомнение гегемонию Лондона в Южной Азии. Особенно после провала британской экспедиции по подчинению Афганистана в 1838–1842 годах. Кто знает, вдруг властный Николай Первый решит присоединить к своим владениям и Индию, считавшуюся жемчужиной в короне британских монархов?

Император Наполеон Третий

Но одной из главных прямых предпосылок для начала Восточной войны стало унизительное послание Николая Первого новому французскому императору Наполеону Третьему. Помня, что на Венском конгрессе 1815 года династия Бонапартов была признана нелегитимной, российский император обратился к своему новому коллеге «Monsieur mon ami» («дорогой друг») вместо единственно допустимого по протоколу «Monsieur mon frère» («дорогой брат»). Это было особенно неприятно свежеиспеченному монарху, учитывая то, что к власти Наполеон пришел в результате военного переворота и его титул признавался многими довольно условно – родственные связи Наполеона Первого и Наполеона Третьего (иронично названного в 1852 году писателем Виктором Гюго «Наполеоном Малым»³⁰) были, мягко говоря, довольно сомнительны.

Император Николай Первый. С картины Франца Крюгера

Была и другая причина – религиозная.

Россия издавна соперничала с Францией за право покровительствовать христианам, проживавшим на территории Османской империи, а к 1840-м годам споры разгорелись вокруг контроля над Вифлеемской церковью Рождества Христова. Париж напоминал про договор со Стамбулом 1740 года – по нему Франция получала право контроля над христианскими Святыми местами в Палестине. Россия, в свою очередь, обращала внимание на султанский фирман³¹ 1757 года, восстановивший права Православной церкви в Палестине, а также Кючук-Кайнарджийский мирный договор 1774 года, дававший России право защищать интересы христиан в Османской империи.

Как результат, обе стороны требовали передать ключи от церкви «своим» – соответственно, католикам и православным (у последних, впрочем, они и так исторически были в руках). Поскольку турки не хотели ссориться с Россией и ключи не отбирали, Франция прислала в Стамбул – откровенно нарушив Лондонскую конвенцию – боевые корабли. Ключи пришлось передать католикам.

Русский канцлер Карл Нессельроде в ответ заявил, что Санкт-Петербург не потерпит оскорбления, после чего началась переброска русских войск на границу вассальных Турции княжеств Валахия и Молдавия.

В феврале 1853 года в Стамбул (в России его называли исключительно по-старому – Константинополем) направляется дипломатическая миссия светлейшего князя адмирала Александра Меншикова, начальника Главного Морского штаба и прямого потомка «полудержавного властелина». В ответ Франция усиливает эскадру в Средиземном море, а британский посол делает все, чтобы убедить султана Абдул-Меджида Первого в необходимости удовлетворения русских требований. «Удовлетворение», правда, было весьма своеобразным – очередной фирман владыки правоверных декларировал нерушимость прав «греческой церкви» на Святые места. Но – без каких-либо преференций для Российской империи.

Князь Александр Меншиков. С картины Франца Крюгера

21 мая 1853 года разгневанный Меншиков отбыл из Константинополя, а 1 июня Россия разорвала дипломатические отношения с Турцией. В конце июня русские войска стали входить в Молдавию и Валахию, ставшие залогом, «доколе Турция не удовлетворит справедливым требованиям России». Англичане в ответ усилили свою Средиземноморскую эскадру.

Обстановка стала накаляться.

Впрочем, войны можно было еще избежать – спешно собравшаяся в Вене конференция великих держав в составе представителей Великобритании, Франции, Пруссии и Австрии выработала компромиссную ноту. России предлагалось вывести войска в обмен на признание (пусть и чисто номинальное) права на защиту православных и контроль над святынями в Святой Земле. Николай Первый, со своей стороны, был согласен, но тут против Венской ноты выступил султан – как утверждают, не без усилий британского посла. Как результат, дипломатический документ подвергся серьезному редактированию, и это была уже новая нота, на которую щепетильный в таких вопросах российский император уже не согласился.

Лунный вечер в Константинополе. С картины Алексея Боголюбова

27 сентября Турция ультимативно потребовала в двухнедельный срок вывести войска из Дунайских княжеств, а 4 октября объявила Российской империи войну. 20 октября ответный шаг сделал и Санкт-Петербург.

Теперь самое время сказать, что у будущих союзников – Великобритании, Франции и Турции – взаимоотношения были также весьма непростыми.

Отношение французов к России, например, было более чем двойственным. С одной стороны, в стране живы были идеи реванша после разгрома «первой» наполеоновской Франции, но они равно относились и к другим странам, включая Великобританию, Австрию и Пруссию. С другой стороны, все прекрасно помнили и понимали, что извечным врагом Французской империи является исторически Великобритания. Что же касается открытой войны с Россией, то Наполеон Третий был готов принять в ней участие в одном лишь только случае – при условии полноценного военного союза с Лондоном.

Кроме того, французский император вовсе не собирался ни усиливать Англию, ни излишне ослаблять Россию. Он хотел добиться того, чтобы Францию снова начали считать гегемоном Европы. То есть – ослабить обоих противников, обеспечив лидерство собственной державы. Забегая вперед, скажем, что в какой-то мере Наполеону Третьему это удалось – мирная конференция 1856 года пройдет именно в Париже.

Если же говорить о Великобритании, то здесь во главу угла была, как обычно, поставлена торгово-промышленная проблематика. Традиционно свысока относившаяся к французам британская пресса только с начала 1853 года резко сменила тон. Достаточно сказать, что окружение императора французов перестали называть сборищем «паразитов, сводников и проституток».

Даже не слишком жалуемым в Европе туркам на Туманном Альбионе быстро привесили ярлык сторонников «цивилизационных преобразований». Причина была проста – через Черное море проходил основной торговый путь в Иран и далее в глубины Азии, а англичане не хотели ставить под удар свои внешнеэкономические интересы. Тем более если что-то можно было сделать чужими руками. Говоря иначе, правы, возможно, были историки и политики, видевшие одной из главных причин войны борьбу Великобритании против русского торгового протекционизма и экономики в целом.

Долгой войны в Лондоне не хотели и не ждали.

Британский министр внутренних дел и будущий премьер Джон Генри Пальмерстон был уверен в том, что с Российской империей будет быстро покончено (падения Севастополя он ожидал уже через неделю после начала осады³²). Его программа раздела империи выглядела следующим образом:

«Аландские острова и Финляндия возвращаются Швеции³³; Прибалтийский край отходит к Пруссии; королевство Польское должно быть восстановлено как барьер между Россией и Германией; Молдавия и Валахия и все устье Дуная отходят Австрии, а Ломбардия и Венеция – от Австрии к Сардинскому королевству; Крым и Кавказ отбираются у России и отходят к Турции, причем на Кавказе Черкессия образует отдельное государство, находящееся в вассальных отношениях к Турции».

Сливовый пудинг в опасности. С карикатуры Гилроя

Надо сказать, что с начала XIX века Великобритания, казалось, думала только о том, как бы прирастить свою территорию и сферу влияния – если не официально, то экономически. В 1805 году британский карикатурист Гилрой опубликует свою знаменитую карикатуру – «Сливовый пудинг в опасности». На картинке английский король Георг Третий и французский император Наполеон Первый делят земной шар. Французу достается Европа, а англичанину – океан.

Хотя к середине XIX века император Наполеон Первый канул в небытие, аппетиты Британии остались прежними. Так что у нее были причины опасаться влияния России – заслуженно и потенциально. Как-никак это была крупнейшая держава Евразии, с мощной армией и флотом.

«Рука Российской империи» искалась и всегда находилась в любой точке, где гегемония Великобритании могла быть поставлена под минимальное сомнение. Всем в Уайтхолле постоянно слышалось мрачное дыхание русского медведя, принюхивавшегося к той или иной территории, которая нужна была Британской империи.

На Дальневосточном театре Санкт-Петербург, например, подозревали в желании захватить часть территории Канады – даже при том условии, что Российско-Американская компания не всегда контролировала даже собственную, русскую Аляску.

Любая попытка русских войск или купцов проникнуть на просторы Средней Азии рассматривалась как потенциальный бросок в сторону Индии и Афганистана, который в Лондоне считали как бы естественными границами Индостана. И это после крайне неудачной войны с афганцами в 1838–1842 годах, в ходе которой британские войска потерпели несколько серьезных поражений.

Не случайно британские эмиссары всецело поддерживали против Российской империи как горцев Кавказа (патрульные корабли Черноморского флота чуть ли не каждый год перехватывали суда, следовавшие под британским или иным флагом с грузом оружия и боеприпасов к побережью Кавказа), так и властителей Хивинского и Кокандского ханства, а также Бухарского эмирата.

Среди дипломатов того времени даже ходила шутка о том, что какое бы из государств ни участвовало в войне, одним из победителей всегда окажется Британия. Ибо трудно вести внешнюю политику, никак не затронув ее интересы.

Не случайно же местом окончательной ссылки Наполеона Бонапарта оказалась именно британская заморская территория – остров Святой Елены.

Армия и флот

Российская армия середины XIX века поражала своим списочным составом, однако в реальности все обстояло несколько иначе. Всего под знаменами числились около 1 миллиона 400 тысяч человек, из которых собственно регулярная армия насчитывала около 954 тысяч человек, а без корпуса внутренней стражи, объединявшего гарнизонные и вспомогательные части, – вообще около 800 тысяч человек. Что же касается так называемой действующей армии, то в ней значились около 700 тысяч человек.

Но здесь необходимо учитывать то, что эта огромная сила была рассредоточена по необъятной территории Российской империи, главным образом – в европейской ее части и на Кавказе, где шла непрекращающаяся война с горцами. Кроме того, следовало несколько корпусов держать на границах с Австрией, Пруссией и Швецией, вступление которых в войну считалось более чем вероятным.

На Дальнем Востоке русская армия была представлена только несколькими батальонами из состава Сибирской линейной пехоты, небольшим количеством артиллерии да городовыми казаками. Возможно, это было вызвано уверенностью в том, что никакой враг в столь отдаленных местах никогда не появится.

Что же такое линейный батальон применительно к Сибири середины XIX века?

Линейные батальоны были сформированы в начале XIX века для охраны границ империи в отдаленных от центра районах. В середине века их было 84: 18 грузинских, 16 черноморских, 13 кавказских, 10 оренбургских, 12 финских. В Сибири было 15 линейных батальонов. Отметим, что в 1811 году был сформирован Камчатский линейный батальон, однако уже на следующий год он был упразднен.

По штатам 1833 года линейный батальон насчитывал 920 рядовых. Этот род войск отличало крайне небольшое количество унтер-офицеров и офицеров – 20 унтеров и четыре офицера. Между тем в обычном пехотном батальоне, входившем в полк (при одинаковой численности рядовых солдат), унтер-офицеров было 96 человек, а офицеров – 16.

Казаки Камчатки в значительной мере отличались от тех, что входили в широко известные казачьи войска – например, Донское, Кубанское и так далее.

Дело в том, что городовые казаки издавна состояли на жаловании, которое они получали деньгами и (или) земельными наделами за свою службу. Согласно «Уставу о Сибирских городовых казаках» от 22 июля 1822 года было образовано Сибирское линейное казачье войско; камчатские казаки относились то к нему, то к числу тех, кто служил на пограничных линиях, хотя Камчатка граничила только с морем и другими территориями империи.

Как ни странно, но такая же ситуация в значительной мере повторится на Дальнем Востоке в 1904–1905 годах. Русское командование будет вынуждено держать на западных границах значительные силы, включая элитную императорскую гвардию – позиция Германии, Австро-Венгрии, да и вроде как нейтральной Швеции будет до конца неясна, в связи с чем необходимо будет прикрыть границы империи и на этом направлении. В Маньчжурии же станет воевать армия, которую удастся значительно усилить только в 1905 году, когда исход боевых действий будет уже ясен.

Похожей будет и транспортная составляющая. Да, к 1904 году уже появится Великая Сибирская железнодорожная магистраль, но она будет еще недостроена, а пропускная способность ее будет невелика. Впрочем, в 1853–1855 годах отсутствовало и это.

В отличие от положения на начало Русско-японской войны, численность отечественного флота на Дальнем Востоке не шла с силами противника ни в какое сравнение. До начала 1850-х годов Российская империя не имела на Дальнем Востоке ни одного боевого корабля – решение государя императора Николая Павловича о регулярной посылке фрегатов в северную часть Тихого океана аккуратно «спускалось на тормозах».

Что же касается наличных сил, то говорить о них как о серьезной боевой силе не приходилось. В лучшем случае речь шла о небольших транспортах, шхунах и палубных ботах, которые в случае боевого столкновения не смогли бы оказать практически никакого сопротивления противнику. Максимум – геройски погибнуть либо выброситься на берег.

Силы союзников, тоже в глобальном масштабе, при этом были больше – около миллиона человек. И они легко могли позволить себе концентрировать необходимое количество войск на необходимых направлениях, заставляя противника держать дополнительные силы на участках, которые по каким-то причинам считались опасными. В этом им помогал большой флот боевых и транспортных судов, плававших под британским и французским флагами.

Смотр Балтийского флота императором Николаем Первым на пароходе «Невка» в 1848 году. С картины Алексея Боголюбова

Примечательно, что наибольший контингент выставили французы (309 тысяч человек), за ними шли турки (165 тысяч человек), а Британская империя оказалась лишь на третьем месте с контингентом, приблизительно равным 98 тысячам солдат и офицеров. Было еще и Сардинское королевство, также участвовавшее в войне, но оно ограничилось 21 тысячей человек. Впрочем, под стать были и потери сардинцев – 12 человек убитыми.

Численность союзного флота также значительно превышала списочный состав российского. Хотя Россия и была на третьем месте после Великобритании и Франции по мощи флота, она располагала крайне ограниченным количеством паровых судов – так, паровых линейных кораблей не было вообще, а те парусники, что перестраивались в парусно-винтовые боевые суда, находились исключительно на Балтике.

Немного статистики. На середину 1854 года на театрах боевых действий у России не было ни одного винтового линейного корабля, а у союзников их было 19. Паровых фрегатов (колесных и винтовых) – 18 против 43. Прочих паровых судов – 27 против 50.

Как мы видим, на морских просторах британский и французский флот имел подавляющее преимущество над российским. Кроме того, уже с конца 1853 года Черноморский флот и Балтийский флот были, по сути, заперты в акватории своих морей. Ждать помощи русским кораблям на Дальнем Востоке было неоткуда.

На стороне союзников были и военно-морские базы, которыми Россия похвастаться не могла. Помимо нейтральных портов, типа Шанхая в Китае и Гонолулу на Гавайях, они располагали портами в Британской Колумбии. Причем, в отличие от русского Петропавловска, Охотска и Аяна, портами незамерзающими.

Военно-морская база Эскуаймолт, 28 июня 1851 год. Рисунок с натуры

Главной базой англичан в северной части Тихого океана был канадский порт Эскуаймолт в Британской Колумбии (штаб-квартира Тихоокеанской станции Royal Navy находилась в чилийском Вальпараисо). Обустраивать базу начали в 1848 году, в 1854 году в ней начали строить госпиталь и бараки для офицеров и нижних чинов. Впрочем, сухим доком англичане не располагали.

Надо также учитывать, что к силам Тихоокеанской станции в любой момент могли присоединиться корабли, которые входили в состав Ост-Индской и Китайской станции. Она базировалась на Гонконг.

Гонконг, 1850 год

Какими же кораблями располагали союзники в Тихом океане?

Силы англичан были представлены парусными фрегатами President (52 орудия, командир – кэптейн Ричард Барридж), Pique³⁴ (46 орудий, командир – кэптейн баронет Фредерик Уильям Эрскайн Николсон), корветом³⁵ Trincomalee (24 орудия, командир – кэптейн Уэллэйс Хаустаун), однотипным корветом Amphitrite (24 орудия, командир – кэптейн Чарльз Фредерик) и колесным шлюпом³⁶ Virago (шесть орудий, командир – коммандер Эдвард Маршалл).

Особый интерес для российского читателя может вызвать фрегат President, спущенный на воду в Портсмуте в 1829 году. Он представлял собой точную копию взятого англичанами в качестве трофея в 1815 году одноименного американского фрегата, считавшегося превосходным ходоком. В 1840–1850-х годах на основе его чертежей в Санкт-Петербурге и Архангельске были построены фрегаты «Паллада», «Аврора» и «Диана».

Фрегат President. Чертеж

При водоизмещении в полном грузу 1534 тонны корабль имел длину 52,9 метра, ширину 13,7 метра и осадку 4,3 метра. Вооружение составляли 30 24-фунтовых гладкоствольных орудий на верхней палубе и шесть на квартердеке³⁷, баке³⁸ и полубаке³⁹. Кроме того, на квартердеке, баке и полубаке стояли 16 24-фунтовых гладкоствольных карронад⁴⁰.

President служил главным образом в Индийском и Тихом океане, а в 1853 году прошел капитальный ремонт в Чатаме и ушел на Тихоокеанскую станцию.

Фрегат Pique на якоре на Спитхэдском рейде, 1836 год

Pique был спущен на воду в Девонпорте спустя пять лет. Его водоизмещение было немного больше, чем у President, – 1633 тонны при длине 49 метров и ширине 15 метров. Вооружение фрегата составляли 32-фунтовые гладкоствольные орудия.

Он служил в Средиземном море, а также на Североамериканской и Вест-Индской станциях. В 1845 году фрегат использовался в качестве экспериментального кабельного судна в Портсмуте; в 1853 году его перевели на Тихоокеанскую станцию.

Trincomalee был спущен на воду как 38-орудийный фрегат⁴¹ в индийском Бомбее в 1817 году, а после вступления в строй он служил в водах метрополии.

Фрегат, кстати, сохранившийся до наших дней, имел водоизмещение 1365 тонн, длину 45,8 метра⁴², ширину 12,1 метра и осадку 3,9 метра. Экипаж – 315 офицеров и матросов. Trincomalee нес 28 18-фунтовых гладкоствольных орудий в батарейной палубе, 14 32-фунтовых карронад на квартердеке, а также 2 9-фунтовых гладкоствольных орудия и 2 32-фунтовые карронады на полубаке.

Затем он довольно долго числился в резерве флота, в 1845 году был перевооружен и переквалифицирован в корвет, а с 1847 года по 1852 год служил в Северной Атлантике. С 1852 года корабль состоял в списках Тихоокеанской станции.

Фрегат La Belle Poule, однотипный с фрегатом La Fort

Шестиорудийный паровой колесный шлюп Virago был спущен на воду в 1842 году в Чатамском адмиралтействе. При водоизмещении 1100 тонн он имел длину 55 метров, ширину 11 метров и осадку 6,4 метра. Какое-то время пароход находился в резерве, а в 1851 году был послан на Тихоокеанскую станцию, где его и застала война.

Французский флаг несли фрегаты La Forte (60 орудий) и L’Euridice⁴³ (30 орудий), корвет Artemise (28 орудий), бриг Obligado (12 орудий).

Юнга французского флота

Про французские корабли автору, увы, известно мало, за исключением того, что флагманский La Forte был однотипен с фрегатом Surveillante. Он был спущен на воду в Шербуре в 1841 году. Водоизмещение его составляло 2500 тонн, длина – 54 метра, ширина 14,1 метра, осадка 3,8 метра, а экипаж – 300 человек. На вооружении La Forte стояли 30 32-фунтовых «длинных», четыре 80-фунтовых бомбических⁴⁴ гладкоствольных орудия системы Анри-Жозефа Пексана, а также 24 30-фунтовые гладкоствольные карронады.

Генерал Муравьев и генерал Завойко

Генерал-губернатором Восточной Сибири в 1847–1861 годах был крайне неординарный и крайне противоречивый человек. Должность его некоторые современники приравнивали к должности вице-короля, чему были серьезные причины – в силу удаленности региона от центра империи от генерал-губернатора часто требовались самостоятельные и подчас неожиданные решения.

Николай Николаевич Муравьев родился в Санкт-Петербурге в 1809 году. В 1827 году он окончил с золотой медалью закрытый привилегированный Пажеский корпус, «выйдя», как тогда говорили, прапорщиком в Лейб-гвардии Финляндский полк. Участвовал в Русско-турецкой войне 1828–1829 годов⁴⁵ (награжден орденом Святой Анны 3-й степени с бантом) и подавлении восстания в Польше в 1830–1831 годах (заслужил орден Святого Владимира 4-й степени с бантом, золотую шпагу с надписью «За храбрость», а также польский знак отличия «За военное достоинство» 4-й степени⁴⁶). В 1833–1838 годах, будучи в отставке, занимался хозяйством в имении своего отца.

С 1838 года Муравьев снова в армии, на Кавказе. В 1840–1844 годах он служит начальником отделения Черноморской береговой линии, «усмиряя» племя убыхов. В 32 года Муравьев становится генерал-майором, однако уже в 1844 году молодой генерал будет вынужден покинуть армию по болезни – необходимо было долечивать лихорадку и ранения⁴⁷. С 1846 году он находится на гражданской государственной службе.

Генерал Николай Муравьев

Вот что вспоминал о Муравьеве его сослуживец по Кавказу:

«Господствующими страстями Н. Н. Муравьева были – честолюбие и самолюбие. Для их удовлетворения он был не всегда разборчив на средства. Малого роста, юркий и живой, с чертами лица некрасивыми, но оригинальными, он имел большие умственные способности, хорошо владел пером и был хорошо светски образован. У него были какие-то кошачьи манеры, который быстро исчезали, когда нужно было показать когти. Под влиянием огорчения он не умел сдерживать своего раздражения и легко решался на крайние меры. В беседе, особливо за бутылкой вина, он высказывал довольно резко либеральные убеждения, но на деле легко от них отступался. Он умел узнавать и выбирать людей, стоял за своих подчиненных и особенно любил приближать к себе молодежь, выдающуюся над невысоким уровнем общего образования. Со всеми разжалованными он был очень ласков и внимателен; но, как сам он говорил, это не помешало бы ему каждого из них повесить или расстрелять, если б это было нужно. Вообще с своими подчиненными он был склонен к крайнему деспотизму и нередко ни во что не ставил закон и справедливость. К делам своего управления он был очень усерден; работал скоро, хорошо и с какой-то лихорадочною деятельностию. Он был хороший администратор, особливо для края нового, в котором личные качества начальника ничем незаменимы».

В 1846–1847 годах Муравьев служит Тульским военным и гражданским губернатором, заслужив у консервативного императора Николая Первого характеристику «либерала и демократа». Губернатор, писал русский географ и путешественник Михаил Венюков, «поднял вопрос об освобождении крепостных. Девять помещиков, в том числе князь Голицын и один из Норовых, подписали приготовленный по внушению Муравьева адрес Государю об освобождении крестьян. Император был очень доволен, но повелел продолжать дело с крайнею осторожностью и прежде всего добиться большего числа помещичьих подписей под адресом; а как таковых собрать не удалось, то дело кануло в воду. Только Государь не забыл “либерала и демократа”, т. е. попросту “благородного, человеколюбивого губернатора”».

Впрочем, решение императора было более чем неожиданным. Пятого сентября 1847 года на почтовой станции Сергиевская в Тульской губернии губернатору была объявлена монаршая воля – он назначался генерал-губернатором Восточной Сибири⁴⁸. Это было явное повышение, попахивавшее, впрочем, одновременно и почетной ссылкой. Все обращали внимание и на совершенно не соответствующую должности молодость нового генерал-губернатора.

«Назначение такого молодого генерал-губернатора Восточной Сибири, каким был Николай Николаевич Муравьев, было своего рода событие. Разные gros bonnets⁴⁹ в Петербурге находили, что это скандал. В Омске, когда генерал-губернатор Западной Сибири князь Горчаков⁵⁰ узнал, что у него соседом будет молодой человек 38 лет, то пришел в азарт. Увидав явившегося на дежурство чиновника Б-ва, он закричал ему: “Поздравляю тебя, Б-в, – ты министр”. А когда Б-в, молодой человек, вытаращил от удивления глаза, то прибавил: “Ты не веришь? Вот тебе доказательство: Муравьев, такой же мальчишка, как ты, сделан генерал-губернатором”», – писал Венюков.

Сдав Тульскую губернию в сентябре, Муравьев четыре месяца будет изучать документы и книги по Восточной Сибири; 28 февраля следующего года из Красноярска уйдет его рапорт – правитель Востока империи вступил в должность.

Поскольку отдаленность Сибири требовала быстрого принятия решений, Николай Первый 11 января 1854 года разрешил генерал-губернатору вести необходимые переговоры с Китаем. Речь шла о демаркации границы, а также о возможности «сплавлять» (заметим, что это не блатной жаргон, а официальный термин тех времен) по Амуру и рекам его бассейна войска и необходимые грузы. Первый сплав прошел уже в июне 1854 года; речь шла не только о солдатах и офицерах, но и о первых поселенцах в низовьях Амура…

Но мы сильно забежали вперед. А новый генерал-губернатор тем временем объезжает свои владения.

Муравьев прибыл в Петропавловск уже 25 июля 1849 года на транспорте «Иртыш» и сразу оценил стратегическое значение порта.

В письме министру внутренних дел Российской империи Льву Перовскому⁵¹ Муравьев писал:

«Авачинскую губу укрепить, а без того она будет игралищем самой незначительной враждебной эскадры; там ныне уже были два английских военных судна в одно время; на них было более 200 человек экипажа (шлюп и шкуна, путешествующие под видом отыскивания Франклина⁵²).

Лучшая карта этой губы составлена Англичанином Бичем, я ею руководствовался в моих обозрениях и поверял ее; у меня же сделаны при этом инструментальные съемки тех пунктов, которые должно укрепить.

Я много видел портов в России и Европе, но ничего подобного Авачинской губе не встречал; Англии стоит сделать умышленно двухнедельный разрыв с Россиею, чтобы завладеть ею и потом заключить мир, но Авачинской губы она нам не отдаст…

Мне остается только присовокупить, по личному моему удостоверению, что, если правительство дорожит людьми и денежными средствами, там употребляемыми, то должно… сосредоточить все наши морские силы и средства Охотского моря в Авачинской губе, которая при малейшей перемене отношений наших с морскими державами может быть безвозвратно у нас отнята – одним шлюпом или шкуною».

Отметим, что еще в конце 1820-х годов посетивший Петропавловск британский мореплаватель Фредерик Уильям Бичи – тот самый, кого упоминал Муравьев, – говорил приблизительно то же самое:

«Много было уже сказано об отрицательных сторонах поселения, были написаны тома об управлении, жителях, продукции и о современном, и о перспективном развитии Камчатки; но до сих пор со стороны правительства не делаются усилия, чтобы улучшить или снабдить порт. Это пренебрежение к нуждам порта, возможно, сейчас не имеет особого значения; но, когда Северная часть Тихого океана станет ареной активных операций, Петропавловск, несомненно, станет исключительно важным».

Генерал-губернатор предложил построить три батареи: на Сигнальном мысе, на косе Кошка и у Култушного озера. Все они внесут большой вклад в будущую Петропавловскую оборону.

Кстати, именно генерал-губернатор Восточной Сибири был инициатором назначения в Петропавловск Василия Завойко, занимавшего с 1846 года пост командира Аянского порта.

Были у генерал-губернатора и недостатки. Вот, например, как описывал приезд начальства в отдаленный район подведомственного региона очевидец:

«Править всем начали не рассудок и резоны, а страсти. Утром никто не знал, останется ли еще он на службе к вечеру. Каждый час безграничная милость сменялась диким, внезапным гневом. Перемены, преобразования, перемещения следовали одни за другими».

Теперь самое время рассказать о камчатском губернаторе – Василии Степановиче Завойко⁵³. Он родился в 15 июля 1810 года⁵⁴ в селе Прохоровка Полтавской губернии⁵⁵ в семье морского штаб-лекаря. В Российском государственном архиве военно-морского флота (РГА ВМФ) в Санкт-Петербурге сохранился «формулярный список о службе и достоинстве» штаб-лекаря «Николаевской Морской госпитали» статского советника Степана Осиповича Завойки, составленный в 1837 году.

В соответствии с документом, родился отец будущего руководителя обороны Петропавловска в 1761 году, жалования получал 1500 рублей в год, а также имел пенсию в размере 900 рублей за 30-летнюю выслугу. Имел Знак отличия беспорочной службы за 30 лет, а в 1833 году был награжден деньгами – единовременной выдачей 1200 рублей «за труды и усердие к службе».

«Родитель мой был очень сурово-строг, а мать нежно-кроткая, они имели ограниченное состояние, и потому я с малых лет знаю, что значит нужда. Родитель мой сам обучал меня грамоте до 7 лет, но с которого года начали обучать меня, того не запомнил», – писал позже Завойко в автобиографии, предназначенной для детей и частично сохранившейся в РГА ВМФ.

Отдать мальчика в моряки было решено после случая, который мог легко окончиться для него катастрофой:

«Как течение реки подхватило и понесло, и я очутился далеко в низу реки – и дома спохватились меня, и узнали, что я шалил в челне, челна нет, то и начали оплакивать меня как погибшего; меня привез мужик из низовой деревни, куда меня принесло. Отец… присудил быть мне моряком».

В 1819 году мальчик после обучения в монастырской семинарии поступил в Николаевское штурманское училище. Обучение протекало нелегко:

«Тут началась страдальческая моя жизнь – ибо, как теперь соображаю и припоминаю, то обучали меня безо всякого толку, колотили, принуждали просиживать за книгой не только целый день, но и ночью».

В 1821⁵⁶ году Завойко стал по экзамену гардемарином, а в 1827 году – мичманом Балтийского флота. Офицером линейного корабля «Александр Невский» принял участие в Наваринском сражении, за которое был награжден орденом Святой Анны 3-й степени с бантом.

В 1834–1836 годах на транспорте «Америка» и в 1837–1839 годах (на судне Российско-Американской компании «Николай») совершил два кругосветных плавания. В 1840 году был переведен в Российско-Американскую компанию начальником Охотской фактории и правителем конторы компании. В 1844 году Завойко основал в бухте Аян порт, куда был перенесен порт из Охотска.

В 1840 году моряк женился на 19-летней баронессе Юлии Егоровне Врангель фон Лудендорф, дочери профессора права и племяннице известного русского кругосветного мореплавателя барона Фердинанда Петровича фон Врангеля⁵⁷. У них родится 13 детей, главным образом – на Дальнем Востоке.

В 1846–1850 годах капитан 2-го ранга Завойко служит командиром порта Аян, а затем, уже в чине капитана 1-го ранга, 15 февраля 1850 года назначается исполняющим должность⁵⁸ Камчатского военного губернатора и командира Петропавловского порта. В должность он вступил через полгода, в июне 1853 года, после производства в генерал-майоры по Адмиралтейству⁵⁹, был в ней утвержден.

Отметим, что на Завойко имела свои виды и Российско-Американская компания. Его предлагалось назначить «главным правителем Американских владений», произвести в контр-адмиралы и назначить оклад в размере 10 тысяч рублей серебром в год – более чем значительные по тем временам деньги.

Вновь назначенный губернатор⁶⁰ сразу же развил активную деятельность.

На Камчатке был наведен порядок в торговле с камчадалами, не знавшими цены пушнине. Губернатор разослал 300 коров местным жителям, построил дом и карантин для прокаженных, пытался развить огородничество и картофелеводство среди туземцев.

Любопытен приказ Завойко от 11 ноября 1853 года – губернатор категорически запрещает продажу или передачу за долги крестьянского скота: «А кто свой скот отдаст за долги, то тот для примеру протчим будет строго наказан».

Недовольных было немало, в связи с чем в 1853 году была даже создана комиссия для проверки его управления казенным имуществом.

Очень интересную оценку Завойко и его деятельности дает его сотрудник, уже знакомый нам Карл фон Дитмар:

«Камчатка стала титуловаться губернией лишь с 1850 г., т. е. со времени назначения на губернаторский пост Завойко. Это громкое название было придумано в Иркутске, у генерал-губернатора, и впоследствии получило утверждение. За зеленым столом, по шаблону великорусских губерний, назначили в Камчатку целую армию чиновников и офицеров, не имея ни малейшего представления об этой безлюдной стране, ее особенностях и обусловливаемых этим насущных потребностях. Имелось в виду поднять край, сделать его во всех отношениях полезным для империи. Надеялись этим повышением в ранге и этими бесполезными внешними мерами, да еще выкроенными по самому общему шаблону, цивилизовать страну и довести ее до процветания; на самом же деле чиновники различных ведомств и министерств, одинаково подчиненные губернатору, все предъявляли различные требования и, вместо взаимной помощи для совместной работы, напротив часто противодействовали друг другу. В то же время были ассигнованы немалые денежные средства, но и они, по образцам Европейской России, не были предоставлены в бесконтрольное распоряжение местных властей. Сама Камчатка ничего еще не производила, поэтому нельзя было делать на месте никаких закупок. Напротив, все и вся из бесчисленных предметов ежедневного потребления, съестные припасы и всякого рода материалы, все приходилось привозить из очень далеких мест, выписывая и заказывая это нередко за много месяцев вперед.

На губернатора возложено было по возможности развить в стране земледелие и скотоводство, создать пути сообщения, как посредством устройства сухопутных дорог, так и постройкой новых транспортных и береговых судов, чтобы этими мерами сделать доступными отдаленные части края. Петропавловск должен был сделаться полезной станцией для военного флота, равно как для торговых судов и китобоев. Для этого, однако, недоставало рабочих и ремесленников, равно как мастерских и складов корабельных принадлежностей, да и самые строительные материалы для домов доставались с большим трудом, так как во всей южной части полуострова растет только лиственный лес.

С повышением Камчатки в ранг губернии в ней значительно возросло число военных и чиновников; но все это были господа, взятые непосредственно от зеленого стола и фронта, не имевшие ни малейшего понятия о потребностях практической, созидающей деятельности и потому неспособные оказывать Завойко никакой помощи. А между тем на нем лежала обязанность заготовлять для всех этих новых пришельцев дома, казармы, амбары, мастерские и пр., а в особенности же немалое количество всевозможного провианта. Это была нелегкая задача, и справиться с нею мог только такой умелый человек, каким был Завойко. В течение немногих лет возник небольшой городок на том месте, где до того стояло только несколько жалких домишек. Правда, губернатор требовал за то от всех своих чиновников и офицеров строжайшей исполнительности в работе и усиленных трудов, хотя бы даже и вне сферы специальных занятий, что в свою очередь порождало взаимное неудовольствие и натянутость отношений».

Стоит сказать, что Завойко был глубоко верующим человеком. Настолько верующим, что это зачастую раздражало Муравьева.

У генерал-губернатора Восточной Сибири изначально были два кандидата на пост начальника Камчатки. Вторым был морской офицер Иван Вонлярлярский, занимавший с 1843 года пост командира Охотского флотского экипажа. В качестве арбитра был привлечен епископ Камчатский и Алеутский (с 1850 года – архиепископ), а с 1868 года – митрополит московский Иннокентий, прекрасно знавший регион и власть там придержавших.

Дадим слово историку Ивану Барсукову, автору интереснейшей монографии о жизни и деятельности Муравьева:

«Муравьев колебался между И.В. Вонлярлярским и В.С. Завойко. Обоих преосвященный Иннокентий хорошо знал. Высказывать свое мнение о лицах этот архипастырь не любил; он с осторожностью уклонялся от этого не по скрытности характера и не из опасения каких-либо неприятных последствий, а по присущей ему скромности: он не доверял своему суждению, боялся ошибиться. Долго пытал его Муравьев, чтобы узнать его мнение о двух имевшихся у него в виду кандидатах на должность Камчатского военного губернатора. Наконец преосвященный Иннокентий, вскакивая со своего кресла, выпрямился во весь рост и с казавшимся в его голосе нетерпением сказал: “почто вызываете: за Лярскаго я руки не подставлю, а за Завойко я постою обеими руками, всем телом и всею душою“. Этот решительный отзыв со стороны лица вообще уклончивого, но несомненно в высшей степени опытного тут же указал Муравьеву, на кого должен пасть его выбор».

Добавим, что конкурент Завойко в качестве потенциального Камчатского губернатора Вонлярлярский умер в сентябре 1853 года на посту капитана над Астраханским портом.

Корабли идут на восток

В 1852 году из Кронштадта на фрегате «Паллада» отправилось посольство в Японию во главе с вице-адмиралом Евфимием Путятиным. Задача посольства состояла в установлении равноправных торговых отношений между двумя странами. А так как японцы известны своей неуступчивостью, на Восток вслед за «Палладой» отправилась целая эскадра, включая фрегаты «Аврора» и «Диана» и шхуну «Восток». На тот момент в северной части Тихого океана уже находился корвет «Оливуца» и транспорт «Двина».

Некоторым из них спустя совсем немного времени придется принять участие уже не в дипломатических, а во вполне боевых баталиях. Давайте познакомимся с этими кораблями более подробно.

«Паллада» на момент ухода в плавание была уже, прямо скажем, не первой молодости. Спущенная в 1832-м на Охтенской верфи в Санкт-Петербурге, она к моменту выхода из Кронштадта 7 октября 1852 года успела совершить много плаваний по Балтике. Ходила в Северное море, в Лондон, на Мадейру. 1847–1848 годах фрегатом командовал (под контролем опытных офицеров) генерал-адмирал Российского Императорское флота, будущий «главный начальник флота и Морского ведомства» Великий князь Константин Николаевич.

Адмирал Евфимий Путятин в последние годы жизни

Водоизмещение фрегата составляло 2090 тонн при длине 54,9 метра, ширине 13,6 метра и осадке 4,3 метра. Скорость на полном ходу была около 12 узлов, а вооружение было представлено 30 24-фунтовыми гладкоствольными пушками и 22 гладкоствольными карронадами такого же калибра. Экипаж составляли 426 человек. В 1846 году фрегат был «тимберован» – капитально отремонтирован.

Самое интересное для нашего рассказа в том, что «Паллада», как мы помним, строилась по доработанным чертежам того самого британского фрегата President, который волею судеб станет флагманским кораблем британской эскадры в Петропавловском сражении.

Шхуна «Восток»

Сразу скажем, что «Паллада» в сражении при Петропавловске участия не принимала и в порт его никогда не заходила. Фрегат находился в не лучшем состоянии и 22 мая 1854 года был переведен в Императорскую⁶¹ Гавань. 31 января 1856 года он был затоплен во избежание захвата союзным флотом. К тому моменту корпус корабля получил серьезные повреждения от льдов, сильно тек и был полон водой практически по батарейную палубу. В настоящее время его корпус является предметом интереса дайверов.

В Великобритании для экспедиции Путятина была приобретена железная винтовая шхуна Fearless, спущенная на воду в 1851 году и ранее использовавшаяся для перевозки фруктов в Средиземном море. Водоизмещение судна, переименованного после перехода в казну в «Восток», составляло 210 тонн, длина 33,4 метра, ширина 7 метров, осадка – 2,7 метра. Мощность паровой машины, по одним данным, равнялась 40 индикаторным лошадиным силам, а по другим – 20 нарицательным лошадиным силам и 120 лошадиным силам. Под парами шхуна развивала до пяти узлов скорости (под парусами – восемь узлов), а запас угля составлял 20 тонн. На вооружении стояли 4 восьмифунтовых гладкоствольных орудия. Экипаж – 37 человек.

После переоборудования в военное судно (общая стоимость работ вместе с покупкой составила 33 547 рублей 65 копеек, или 5380 фунтов стерлингов) шхуна ушла 6 января 1853 года вместе с «Палладой» из Портсмута на Дальний Восток, куда прибыла осенью того же года. Она использовалась для связи Путятина из Японии с внешним миром, а зиму 1854/55 года провела в заливе Счастья Охотского моря. Прямого участия в событиях обороны Петропавловска «Восток» не принимал, однако сам факт его существования как единственного мореходного парового судна Российского Императорского флота учитывался обеими сторонами.

Но вернемся в Кронштадт, где ускоренными темпами происходит снаряжение двух других фрегатов.

21 августа 1853 года на Дальний Восток ушла «Аврора», близкая по типу к «Палладе» и также построенная на Охтенской верфи в 1835 году. Водоизмещение фрегата составляло 1840 тонн при длине 48,6 метра, ширине 12,8 метра и осадке 3,9 метра. На вооружении стояли 34 24-фунтовых гладкоствольных орудия и 24 гладкоствольные карронады того же калибра⁶². Экипаж состоял из 300 человек.

К 1853 году фрегат успел совершить много балтийских и дальних походов, включая плавание в Великобританию. В 1837–1843 годах корабль ходил под флагом высочайшего практиканта – генерал-адмирала Константина Николаевича. В 1851 году фрегат был тимберован.

Более подробно о дальнейшем плавании «Авроры» мы расскажем ниже.

Последней из фрегатов Российского Императорского флота на Восток из Кронштадта ушла «Диана», построенная по несколько измененным чертежам «Паллады». В отличие от двух предыдущих кораблей, она строилась в Соломбале – в наши дни районе Архангельска, в те времена – отдельного, как тогда говорили, «адмиралтейского селения».

Построечная модель фрегата «Диана». Архангельский краеведческий музей

Спущенная на воду в 1852 году, «Диана» ушла из России 4 октября 1853 года, но на Дальнем Востоке оказалась несколько раньше «Авроры» из-за того, что ей не нужно было ремонтировать корпус – фрегат был свежепостроенный. Водоизмещение корабля составляло 2050 тонн при длине 54,9 метра, ширине 13,6 м и осадке 4,3 метра. Вооружение составляли 30 24-фунтовых гладкоствольных пушек и 22 гладкоствольные карронады того же калибра. Экипаж – 443 человека.

В сентябре 1854 года «Диана» заменила обветшавшую «Палладу» в качестве корабля Российского посольства в Японии. Но фрегату не суждена была длительная служба под Андреевским флагом – 22 ноября корабль пришел в японский порт Симода, где 7 января 1855 года погиб в результате цунами, вызванного землетрясением.

Корвет «Оливуца» и шхуна «Восток» на рейде Нагасаки, 1853 год. С японского рисунка

Стоит добавить, что «Диана» стала последним чисто парусным фрегатом Российского Императорского флота. А в краеведческом музее города Архангельска сохранилась (недавно отлично отреставрированная) построечная модель корабля, которую обязательно стоит осмотреть при посещении города.

Еще до прихода на Дальний Восток «Паллады», в мае 1851 года, в Петропавловске появился корвет «Оливуца», история которого также заслуживает небольшого рассказа. Хотя бы потому, что это был первый корабль черноморской постройки, совершивший кругосветное плавание. Корвет был спущен на воду в Севастополе в 1841 году, имел длину 39,3 метра, ширину 10,3 метра при осадке 5 метров. В списках русского флота он тогда числился как «Менелай»; на вооружении стояли 20 24-фунтовых гладкоствольных карронад.

В 1843 году предполагалось отправить корвет на Восток, однако император Николай Первый изменил решение – необходим был корабль в Средиземном море, у берегов Сицилии, где в селении Оливуца (Olivuzza) близ Палермо отдыхала императорская фамилия. В 1844 году «Менелай», в том же году и переименованный, навсегда покинул Черное море, а в 1846 году прибыл в Кронштадт.

23 сентября 1850 года корвет ушел в Петропавловск, куда прибыл 29 июня следующего года, став первым крупным кораблем, отряженным специально для службы в северной части Тихого океана⁶³. С 1851 года «Оливуца» занималась охраной владений Российско-Американской компании от браконьеров, а в апреле 1854 года соединилась в Гонолулу с эскадрой Путятина.

В сентябре 1851 года на «Оливуце» произошла трагедия – в результате несчастного случая погиб командир, капитан-лейтенант Иван Сущов⁶⁴.

«23 сентября я должен был еще провести в нашей маленькой резиденции, так как капитан Сущов пригласил всех на корвет для празднования годовщины отплытия этого судна из Кронштадта. Многочисленное общество собралось к роскошному завтраку. Тосты следовали за тостами под гром пушечных выстрелов. Наконец мы разошлись, чтобы приготовиться к балу, по приглашению губернатора.

Вечером на корвете и на берегу внезапно началась зловещая суета. Сущов вздумал проехаться под парусом по заливу в небольшой шлюпке, как вдруг неожиданным и сильным порывом ветра опрокинуло его маленькую лодку, и на наших глазах она затонула со всеми пассажирами. Тотчас же все лодки были на месте несчастия; два американских китобоя также отправили свои быстроходные вельботы; но, к несчастью, удалось спасти только двух матросов. Капитан Сущов с тремя матросами пошли ко дну, и их невозможно было отыскать, несмотря на поиски всякими способами, длившимися до поздней ночи. Лодку удалось вытащить, но пустую. Все усилия и труды, все старания найти утонувших остались тщетны. Таким образом день радости неожиданно обратился в день печали. Достойнейший человек, прекрасный моряк лежал теперь в холодной, сырой могиле со своими тремя спутниками.

И в следующие дни не прекращались поиски, чтобы, по крайней мере, найти и похоронить трупы, но также безуспешно. Наконец 26 сентября, когда окончательно пришлось отказаться от всякой надежды, вдоль берега потянулась длинная траурная процессия с духовенством во главе и остановилась против места ужасной катастрофы, чтобы хоть отсюда отдать последний долг погибшим», – вспоминал фон Дитмар.

Первоначально на Дальний Восток планировалось направить еще один корвет – «Наварин», однако он дошел только до Великобритании. Бывший египетский «Нессабих Сабах» был взят в плен русским фрегатом «Кастор» и линейным кораблем «Иезекииль» у крепости Модон⁶⁵ 21 апреля 1828 года, после чего с 1830 года служил уже на Балтике. Длина корабля составляла 39 метров, ширина – 9,8 метра, осадка – 3 метра. Вооружение было представлено 16 18-фунтовыми гладкоствольными карронадами и 4 12-фунтовыми гладкоствольными пушками. Экипаж – 160 человек.

Кстати, первым командиром «Наварина» был будущий адмирал Павел Нахимов.

Уйдя из Кронштадта 21 августа 1853 года, в один день с фрегатом «Аврора», корвет получил серьезные повреждения во время шторма в Северном море. 14 сентября был сорван планширь⁶⁶ от бака⁶⁷ до грот-мачты⁶⁸, сломан румпель⁶⁹, серьезно побит волнами барказ, а один из якорей – сорван с крепления и заброшен на палубу. После нескольких дней ремонта в норвежском Христанзанде корабль все-таки дошел до Портсмута, где простоял, чинясь, еще почти месяц. После выхода в море «Наварин» попал в новый жесточайший шторм, результатом которого стала открывшаяся очередная сильная течь.

Последовал спешный ремонт в Портсмуте, после которого судно попало в Атлантике в «противный» ветер такой силы, что пришлось уйти отстаиваться в голландский Флиссинген⁷⁰. Там в 1854 году невезучий корвет наконец был продан за 36 161 гульден 15 центов «из-за неблагонадежности к дальнему плаванию», а экипаж пешим порядком вернулся в Ригу.

«При подробном осмотре корвета, у которого местами была вскрыта обшивка, я был совершенно поражен его ужасным положением. Гниль оказалась во всех местах; можно сказать, что ни одного шпангоута не было вполне здорового. Все держалось на наружной обшивке, которая прикреплялась вместо цельных медных болтов только головками их снаружи, а с внутренней стороны также коротенькими концами болтов с расклепками. Обман преступный!» – писал в дневнике командированный для осмотра корвета флигель-адъютант императора капитан 2-го ранга Николай Аркас.

Стоит сказать, что союзники не знали о том, где находится каждый конкретный русский фрегат и корвет, что вынуждало их действовать по возможности осторожно – наткнуться на эскадру из четырех боевых судов с совокупным вооружением около 180 орудий было опасно.

Теперь перейдем к другим судам, которые будут упоминаться в этой книге.

«Старожилом» среди судов Российского Императорского флота на Дальнем Востоке был транспорт «Иртыш», покинувший Кронштадт 14 октября 1843 года. Он был куплен в Великобритании в том же 1843 году для Охотской военной флотилии и имел водоизмещение 310 тонн, длину 27,4 метра и ширину 7,1 метра. Экипаж состоял из 63 человек.

В мае следующего года, избитый штормами, «Иртыш» прибыл в Петропавловск, после чего до самой войны перевозил пассажиров и грузы. Именно на «Иртыше», как мы помним, посетил в 1847 году Петропавловск генерал-губернатор Восточной Сибири Николай Муравьев.

В 1848 году в Гельсингфорсе⁷¹ был спущен на воду транспорт Охотской военной флотилии «Байкал», имевший водоизмещение 250 тонн, длину 28,7 метра, ширину 7,5 метра и осадку 5,1 метра при двух гладкоствольных орудиях. Экипаж состоял из 30 человек, а первым командиром корабля стал будущий адмирал, известный исследователь Дальнего Востока Геннадий Невельской.

21 августа 1848 года транспорт ушел из Кронштадта в Петропавловск, куда прибыл 12 мая следующего, 1849 года. Сдав груз, Невельской приступил к съемке берегов Сахалина, открыв пролив, названный впоследствии его именем. Стоит сказать, что на тот момент особых сомнений в том, что Сахалин – полуостров, ни у кого в мире не было. Поэтому капитан-лейтенант Невельской нарушил приказ, требовавший у него вести съемку в другом районе побережья острова.

Впрочем, именно открытие командира «Байкала» в дальнейшем окажет русским морякам такую услугу, на которую союзный англо-французский флот даже и не мог рассчитывать. Но об этом – позже.

В 1849–1854 годах корабль также перевозил грузы и крейсировал у берегов Охотского моря.

Положение осложнялось и тем, что оба вышеназванных транспорта имели не лучшую репутацию у моряков. Как отмечал современник: «…транспорты “Иртыш” и “Байкал” – суда небольшие, старые, давно отслужившие свой срок и несмотря на то, что обошли вокруг света, – самых дурных морских качеств, в особенности “Иртыш”, который не только бросался в глаза уродливым и допотопным видом, но еще был замечателен по скверному ходу. Вообще, смотря на эти два судна, нельзя не подивиться, как решились отравить их в дальнее плавание, каким образом были доверены им жизнь людей и честь флага, значительные и ценные грузы, а также нельзя не отдать должной справедливости офицерам, благополучно плавающим с ними по настоящее время!»