Czytaj książkę: «Господь, мы поднимаемся»

Хроника детского крестового похода

Допущено к распространению Издательским советом Белорусской Православной Церкви

© Гаврилов Н. П., 2016

© Оформление. ОДО «Издательство “Четыре четверти”», 2016

Близ Сардинии, в Средиземном море, затерялся островок Сан Пьетро. В пустынной скалистой бухте этого островка стоит одинокая часовня.

Часовня очень древняя. В щелях между потрескавшимися камнями виден сухой плющ. Стены поросли зелёным мхом. Люди уже не помнят, кто построил её здесь, среди камней, на самой границе моря, вдали от селений и дорог. Пусто и тихо вокруг, лишь тоскливо кричат чайки, кружась над водой.

Если подойти к часовне и заглянуть вовнутрь, то в полумраке каменного свода можно разглядеть присыпанную песком белую мраморную плиту, а на плите – чуть заметный, полустёртый рисунок корабля со сломанной мачтой и странные слова на латыни: «Господь, мы поднимаемся». Точь-в-точь такой же рисунок с такими же непонятными словами, как на наскальной надписи в пещере Гроба Господня в Иерусалиме, оставленный первыми христианскими паломниками.

Больше в часовне ничего нет.

Говорят, что когда-то там ещё лежали детские игрушки: незатейливые, вырезанные вручную деревянные фигурки зверей и птиц и сшитые тряпичные куклы. Их сюда приносили местные рыбаки и моряки, изредка высаживающиеся на пустынный скалистый берег.

А ещё говорят, что вблизи часовни по ночам можно услышать призрачные детские голоса: то ли детский смех, то ли плач. Голоса тихие, почти неуловимые за шумом моря, похожие на шёпот ветра.

Время стёрло из воспоминаний последующих поколений события, в память о которых здесь когда-то построили эту часовню. Ещё одним напоминанием о тех событиях служит Бесшумная улица в городке Гамельн, что в Германии. На этой улице до скончания времён запрещено шуметь и играть на музыкальных инструментах. Несколько раз в день городские часы на старинной булыжной площади начинают звенеть колокольчиками, створки часов открываются, и там появляются деревянные фигурки детей.

Заброшенная часовня на островке Сан Пьетро с таинственными словами: «Господь, мы поднимаемся», несколько древних летописей да часы Гамельна с уходящими детскими фигурками – вот и всё, что сохранилось на земле от трагических последствий одной идеи, чище, светлее и безумнее которой, по признанию летописцев, на свете ещё не было.

Память человеческая помнит только то, что ей хочется помнить. О крестовом походе детей есть подробный отчёт более чем в пятидесяти средневековых рукописях, но затем летописцы умолкают, как молчат и современные историки, словно людям до сих пор стыдно.

Предисловие

Эти необыкновенные события начались в 1212 году, ничем не примечательном с точки зрения переломных моментов истории.

Зима того года была особенно обильна снегом, все городки и селения северной Франции завалило сугробами. На крышах домов лежали тяжёлые белые шапки, блестя на зимнем солнце ледяной коркой. Дороги между городками как будто вымерли. Пусто было на дорогах. Лишь изредка покажется какая-нибудь согнутая старуха с вязанкой хвороста на спине или медленно пройдет, опираясь на посох, одинокий понурый пилигрим, возвращаясь из паломничества в Святую землю, облепленный хлопьями снега, как саваном.

Ещё тот год был богат слухами о разных чудесных явлениях. В готических соборах, визуально устремлённых в небо за счёт стрельчатой дуги, священники с амвона рассказывали прихожанам о кровоточащих иерусалимских иконах, о гипсовых статуэтках святых, которые сами по себе каждую ночь поворачивались лицом на восток, и о странном, покрытом шерстью существе с телом человека и козлиными ногами, пробежавшем в рождественскую полночь по залам замка в Руане.

Много о чём говорили. Люди передавали друг другу слухи о мёртвых птицах, лежащих стаями на заснеженных дорогах; о муке, которая, ссыпаясь с жернова на мельнице одного из крестьян, таинственным образом собралась на полу в каббалистический знак бесконечности, и о дожде из замёрзших жаб.

В те времена границ между земным и потусторонним миром почти не существовало. Люди во всем видели знаки вмешательства в их жизнь тёмных или светлых сил, и любые непонятные явления тут же трактовались как знамения о скором конце света. Ранней весной, когда глубокие снега в лесах обсели и почернели, а в оврагах зазвенели ручьи, в деревне под Амьеном какая-то незамужняя девица родила на свет младенца с седыми бровями. Тогда даже самые скептически настроенные крестьяне поверили, что именно в этом году произойдет что-то совершенно необыкновенное.

Ещё в тот год видели призраков. В селении Клуа одна из крестьянок разглядела в утреннем тумане одинокую фигуру всадника. Он беззвучно проехал по покрытой дымкой лощине, и конь под ним ступал, не касаясь земли. В руке призрак держал поднятое длинное копьё, голова была низко опущена, а на рваном плаще, заляпанном грязью далёких земель, виднелся вышитый красными нитками крест. Перепуганная крестьянка крестилась и клялась, что узнала в том призраке сына старого барона Випонта, ушедшего в крестовый поход много лет назад. Он ехал домой, но никак не мог вернуться, обречённый вечно блуждать в туманах за какие-то грехи.

Произошло в том году и вполне земное, неприметное на первый взгляд событие. В богословских кругах широкое распространение получил трактат монаха Алана Лильского о причинах неудач предыдущих крестовых походов. Соглашаясь с общим мнением, что основной задачей европейцев является завоевание Земли обетованной и возвращение христианскому миру его главной святыни, – гробницы Господней в Иерусалиме, – монах в своём труде красной нитью проводил мысль, которою можно выразить в четырех словах: «Святое доступно только святым».

Алан Лильский писал, что рыцари и простой народ закостенели в своей алчности, что крестоносцы залили Святую землю кровью, и поэтому она их отвергла. Он утверждал, что путь крестоносцев изначально искажён, изгажен человеческими пороками, что войскам тщетно штурмовать стены Иерусалима, ибо к святыне могут приблизиться только чистые, безгрешные люди.

Здесь в труде Алана Лильского таился нонсенс. Католическая церковь со времён апостола Петра считала небо своим наследием, ключи от рая находились у Папы. Именно он решал, кто грешен, а кто нет. Каждый из крестоносцев получал у него пожизненное прощение всех грехов и, следовательно, по определению уже был безгрешен, вот только небо так почему-то не считало.

– Пусто всё. И там, и тут… – приложив руку к сердцу и показав на небеса, мрачно признался один из рыцарей своему духовнику, вернувшись со священной войны. Что-то действительно было не так в самом учении церкви, что-то неправильное, искажённое, какая-то ловушка, словно человек всю жизнь шёл к Богу, а упирался в конце в зеркало со своим отражением.

Повсеместно строились храмы, возникали новые монастыри, усложнялись обряды, вера в Бога была обязательной; за неверие или отступничество карали огнём. А в храме Сен-Дени плакала кровавыми слезами на стене чудотворная икона Богородицы, как будто Матерь Божия жалела, что Сын её пошёл за людей на распятие, а те так ничего и не поняли.

Надо отдать должное осторожности Алана Лильского. В своём труде он не стал развивать эту мысль, полностью переключившись на корысть и кровожадность самих крестоносцев. По утверждению богослова, если бы нашлось всего несколько святых людей, сохранивших в своих душах живой огонёк веры, не погребённой под слоем внешних обрядов, им бы далось по их вере. Стены Иерусалима рухнули бы при их приближении, а неверные без всяких мечей сами бы встали на колени.

Но где найти таких святых, богослов Алан Лильский не сказал.

К весне 1212 года трактат Алана Лильского получил широкую известность. Его мысль о безгрешном воинстве подхватили с амвонов многие священники, к внутреннему недовольству Папы Иннокентия III, которому нужен был новый крестовый поход, а не демагогия.

Но собрать войска никак не получалось. И бароны, и простой народ выражали готовность отправиться на восток только на словах, на деле же никто больше не хотел идти умирать под небом Палестины.

В апреле во всех храмах и церквушках Франции состоялся ежегодный ход Чёрных крестов. Вечером на день святого Патрика по всей стране поминали погибших в Святой земле крестоносцев. Богослужения проходили во всех приходах одновременно. После службы из алтарей вынесли высокие деревянные кресты, обвитые чёрной материей, начиналось торжественное безмолвное шествие.

В те времена крестьянам разрешалось носить одежду только из некрашеных тканей. Но в ночь хода Чёрных крестов каждый из прихожан повязывал себе на руку или шею чёрный лоскут. Знатные вельможи полностью одевались во всё чёрное. В эпоху средневековья люди придавали большое значение символике цвета: чёрный цвет одежд означал или скорбь, или верность, или то и другое вместе, как это часто бывает в жизни. Эта ночь создавала иллюзию равенства. Бароны, спрятав лица под глубокими капюшонами, шли в одной процессии рядом со свинопасами, а знатные дамы шествовали вместе с крестьянками, ступая в свете факелов по мощённой булыжником дороге. Светились огоньками поднятые в руках свечи.

В монастыре кармелитов в Париже за плывущими над толпой крестами шли, негромко разговаривая, приор аббатства и его секретарь.

– Люди верят, что с освобождением Гроба Господня наступит век счастья и благоденствия по всем христианским странам, – вполголоса говорил секретарь главе монашеской общины.

– И я в это верю, – улыбнулся приор.

– Но как мы объясним народу неустройство мира, когда Иерусалим будет наш?

– Тогда что-нибудь и придумаем, – вновь улыбнулся приор.

В то же время за тысячу лье от Парижа, в затерянной среди полей и лесов деревеньке Клуа, в конце процессии сельской общины шел одиннадцатилетний мальчик-пастушок по имени Стефан.

Позже летописцы напишут, что ход Чёрных крестов был любимой церковной службой мальчишки, что у него на глаза накатывались слёзы, когда он думал о рыцарях, сложивших свои головы за веру в песках далекой Сирийской пустыни. Так это было или нет – нам уже не узнать.

Селение Клуа – обычная нищая деревушка с грязью на улицах, с соломенными крышами домов и старинной церквушкой, построенной в романском стиле. Мальчик Стефан до своих одиннадцати лет тоже был самым обычным крестьянским ребёнком, сельским пастушком с мечтательными светло-карими глазами.

Рядом с ним в свете факелов шли его родители и старшие братья.

Говорят, что люди, которым суждены великие дела, видны с раннего детства. Задним умом в каждом человеке легко найти что-то особенное. Но родители Стефана ничего необычного в своём ребёнке не замечали. Они были простыми, живущими от земли, крестьянами; сухая, потрескавшаяся кожа их рук с годами приобрела земляной оттенок, и мысли их тоже были приземлёнными, ограниченными только тем, что можно потрогать.

Они не предчувствовали будущую славу, позор и бессмертие своего младшего сына.

Ещё летописцы напишут, что с ночи апрельского хода Чёрных крестов мальчика начали мучить видения.

Видения были необыкновенно яркими, они приходили откуда-то извне, словно кто-то на небе всё перепутал и посылал ему чужие сны. Ворочаясь в своём доме на соломенной подстилке, мальчишка видел необозримые пространства из красноватых скал и бескрайнего синего неба, одинокое, умирающее на солнце дерево и высохшее каменистое русло реки, где среди песка и камней под ржавыми доспехами лежали чьи-то обызвествленные кости.

А под утро, когда Стефан засыпал, ему всегда снился один и тот же сон. Незнакомый, никогда ранее не виданный город.

* * *

Словно из солнечного марева вырастал посреди пустыни древний, как сама земля, город.

С рассвета, когда на горизонте появлялся огромный красный диск, а тьма полосой отступала по освещённым холмам к Средиземному морю, воздух над водоёмами и пыльными садами города начинал дрожать от жары. В утренней тишине над плоскими крышами домов с башен минаретов далеко разносились протяжные крики муэдзинов.

Первой яркие солнечные лучи освещали высокую Храмовую гору и наскальный купол мечети Омара на её вершине. По преданию, именно там Господь создал из праха земли первого человека. По склону горы гнездились целые кварталы домов с тесными внутренними двориками; там росли тёмные кипарисы и солнечный свет окрашивал их верхушки в красноватые тона.

Затем освещалась Масленичная гора. Там тоже слышались тоскливые призывы муэдзинов, словно они с каждым рассветом оплакивали когда-то потерянный рай. На самом верху горы, среди пыльных оливковых деревьев и желтоватого песчаника, который, казалось, за века впитал в себя цвет солнца, стояли развалины часовни Вознесения Господня, позже переделанной в мечеть. В древности там зажигали сигнальные огни, возвещающие о приходе полной луны. Поднимающийся над городом рассвет отводил ночную тень все дальше, к Кидронской долине, а затем и к горе Сион, где в вечном полумраке пещеры находилась могила царя Давида. На стене пещеры была выбита древняя звезда – два пересекающихся треугольника, один из которых означал разбросанный по всему свету еврейский народ, сходящийся в одной точке, в Боге; другой – бесконечного Бога, снисходящего к каждому из людей.

Сразу становилось жарко. Очарование предутренней тишины быстро заканчивалось, прохлада исчезала, у городских ворот становилось пыльно и шумно. На окраинах оживали ремесленные мастерские и мастерские по дублению кож, а с рынков доносился запах гниющих на жаре фруктов и рыбы.

В этом городе, как ни в одном другом городе мира, вечность смешивалась с повседневной реальностью. Здесь царь Соломон построил великолепный храм, чтобы спрятать в нем величайшую ценность еврейского народа – каменные скрижали, написанные рукой самого Бога. По этим узким улочкам две тысячи лет назад ходил старик Иеремия, пророчествуя, словно в пустоту, и плача от бессилия, что его никто не слышит.

Именно сюда ангелы принесли на крыльях пророка Мухаммеда, который успел посетить все девять небес, пока падал со стола уроненный кувшин с водой.

Всё, что связано с историей разбросанного по огромному миру человечества, почему-то происходило именно здесь, в этом городе, окружённом красноватой каменистой пустыней и синим, как море, небом. И именно здесь люди распяли пришедшего к ним Господа.

Иерусалим, Иерусалим… Три мировые культуры, три религии соединил в себе великий город, раскинувшийся на освещённых солнцем холмах. Здесь тайна ревности, заложенная в самой человеческой природе. То, что являлось святыней для одних, было нечистым для других. Христиане превращали в конюшни мечети и синагоги, а мусульмане сжигали закрывшихся в церквях христиан.

Камнем преткновения для многих народов стоял и жил, разрушался и восставал из руин древний город. Каждый в нём видел только своё. Проходящий мимо минарета иудей морщился и ускорял шаг, заслышав сверху крик муэдзина. А в Верхнем городе, на потрескавшихся ступеньках каменной лестницы, спиной к разрушенному Храму Гроба Господня, жуя травинку, равнодушно сидел на солнцепёке старый араб, выставив возле своих ног лоток с инжиром и финиками. Он не понимал, как можно веками воевать за веру, – за то, что нельзя положить в карман.

В далекой Франции, ворочаясь во сне под писк и возню крыс в углу, маленький пастушок Стефан шёл сейчас по этому городу. Он видел затушёванную дымкой сновидений древнюю триумфальную арку с тремя порталами, куда Пилат вывел к народу босого, исхлёстанного плетьми Господа и крикнул в толпу: «Се, Человек».

Сон мальчику снился необыкновенный, один из тех, которые запоминаешь на всю жизнь. Сохраненные в памяти рассказы пилигримов словно ожили. Он ясно видел голый, выжженный солнцем холм Голгофы, а под ним пещеру, видел внутри наскальный рисунок корабля со сломанной мачтой и странные слова на латыни: «Господь, мы поднимаемся», оставленные первыми христианскими паломниками. Ещё он видел крест и небо в чёрно-белом цвете.

Там, внутри сна, земная жизнь не казалась ему важной, он больше никого не боялся. Зато хотел свить бич из веревок и погнать из святых мест всех неверных – торговцев в чалмах, которые, посмеиваясь над верой христиан, продают паломникам пыль и песок, волоски и кусочки дерева, выдавая их за древние реликвии, издеваются над ними и крадут в рабство.

Земля трех заветов звала, манила его к себе. Так напишут летописцы. Некоторые из них, настроенные менее мистично, зато ищущие во всем заговоры, изначально свяжут имя мальчика с именем Папы Иннокентия. Но это неправда. Необыкновенный мальчик ворочался сейчас во сне на соломенной подстилке, укрытый овечьей шкурой, и никто, кроме родителей и жителей деревеньки Клуа, пока не знал о его существовании. Он сам ещё ничего не знал о своей судьбе.

Давно минувшая эпоха оставила для нас фреску Рафаэля. На ней изображено выцветшее от времени лицо Папы Иннокентия. Уже зная будущее, Папа мрачно смотрит куда-то вдаль, туда, откуда вскоре явится людям вихрастый одиннадцатилетний мальчишка с залатанной пастушьей сумкой на плече.

Позже люди зашифруют начавшиеся в мае 1212 года события в легенду о гамельнском крысолове, рассказывая, как он, играя на свирели, увел из городов всех детей, подразумевая под свирелью пастуший рожок Стефана.

Часть первая

Пророк

В мае, на праздник святого Дионисия, в городке Сен-Дени открывалась ежегодная ярмарка, самая большая и оживлённая во всей Франции.

За несколько дней до начала праздника все дороги, ведущие в город, заполнились бесконечными обозами с людьми и товарами.

Купцы везли на ярмарку сукно, парчу и бархат, связки кож и глиняную посуду, изготовленную руками подневольных ремесленников. На запряжённых волами повозках целыми семьями ехали загорелые крестьяне в некрашеной домотканой одежде. Они везли на ярмарку ячмень, чечевицу и горох, сушёную рыбу и мед, везли даже высушенный болотный аронник, который горожане клали в воду, чтобы она не протухала. Дети сидели на мешках с мукой. За повозками следовали бродячие трубадуры и мимы, готовые за мелкую медную монету тотчас на пыльной дороге дать короткое весёлое представление.

По обочинам толпами тянулись нищие.

Вся эта масса людей направлялась на рыночную площадь Сен-Дени.

В те времена все города Франции выглядели примерно одинаково, копируя в своей архитектуре представление о круге земли, в центре которого находился далёкий Иерусалим. На рыночной площади, куда вели все дороги, располагались церковь и городская ратуша. За пределами площади сплошной стеной стояли дома. Земля была очень дорогая, дома тесно лепились друг к другу, соприкасаясь черепичными крышами. Надстроенные мансарды образовывали выступы и нависали над мостовыми, делая улицы темными и мрачными. Солнечные лучи туда почти не попадали и не сушили грязь и вечные лужи.

Дальше от центра простирались купеческие и ремесленные кварталы. Там находились постоялые дворы, бойни, красильни и кожевенные мастерские. Ещё дальше, за городскими воротами, начинались улочки бедноты, с деревянными заборами и домами из ивняка, густо обмазанными глиной. Заходить туда человеку с деньгами в кошельке было нежелательно. Могли зарезать. За лачугами проституток стражники находили целые захоронения с телами новорожденных младенцев. В крайней нищете, как и в чрезмерном богатстве, трудно найти что-нибудь светлое.

В грязные переулки бедноты лучше не ходить, а вот на храм Сен-Дени посмотреть стоило. Особенно тем, кто впервые попал на шумную ярмарку. Шедевр готического зодчества, будущая усыпальница французских королей, где каждый элемент архитектуры прятал в себе тайный теологический смысл, нависал над рыночной площадью серой каменной громадой. Серебристый крест на куполе устремлялся в далекое весеннее небо; на фоне белых бегущих облаков казалось, что купол постоянно падает вниз, прямо на толпу.

Собор стоял на месте древнего галло-римского кладбища, но об этом мало кто помнил. Время, как воды реки, огибало его массивные стены, изменяя лицо земли, но храм оставался всегда на своем месте, и каждое из поколений считало его своим.

Сразу после службы открылась ярмарка. Основные торги проходили на улочках за пределами площади. Там сплошными рядами стояли обозы, загруженные зерном и мешками с мукой. Купцы и их подручные с уверенностью опытных покупателей обходили телеги крестьян, но ничего не покупали. Каждый из них знал, что пройдут первые дни ярмарки и цены полетят вниз вместе с радужными надеждами продавцов. На самой рыночной площади торговали дорогими заморскими товарами. На прилавках яркими оранжевыми и жёлто-зелёными горками лежали апельсины и лимоны из Малой Азии, терпко пах мускатный орех, срезанный вместе с увядшей листвой.

В те времена европейцы ещё не знали никаких сладостей, кроме ягод и мёда, поэтому возле смуглых перекупщиков из приморского Марселя, продающих арабскую золотистую рассыпчатую халву и шербет почти на вес серебра, постоянно толпились дети.

Один из богатых горожан, одетый в длинный разноцветный плащ с застежкой-фибулой на плече, с ленивой снисходительностью человека знающего цену всему на свете, купил у одного из торговцев диковинками сразу несколько красных гранатов и огромный кусок ореховой халвы. Он передал это богатство своей жене, молоденькой скромной девушке с румянцем на щеках. Чувствуя всеобщее внимание, девушка покраснела ещё больше, а знатный мужчина, наоборот, казалось, упивался возможностью получить за свои деньги ещё и зависть толпы, в полном молчании наблюдавшей сцену покупки.

Если праздничная церковная служба объединяла людей, делая их равными перед небом, то сразу с крыльца храма их ждал привычный мир, где барон остаётся бароном, а пастух пастухом, и им никогда не поменяться местами.

Только в крестовых походах, на войне во имя Бога, происхождение почти не имело значения. Главными оставались личные качества человека. Известно немало случаев, когда тот, кто дома опускал глаза и целовал руку хозяина, в Палестине становился влиятелен и богат, а какой-нибудь знатный дворянин со звонким именем опускался до уровня нищих и, забыв о чести предков, как собака ловил брошенный ему с лошади кусок хлеба.

После полудня, когда тёплое майское солнце, удлиняя тени, перешло на запад, народ начал стекаться к тавернам. Бедные покупали себе за мелкую монету миску горячей лапши из полбы, рубленных в салате скворцов и праздничные пироги с запечёнными ласточками. Жареная свинина стоила дорого, ее могли позволить себе только состоятельные горожане или те, кто продал свой товар перекупщикам и, почувствовав деньги в кошельке, на день поверил в призрачное изменение своей судьбы.

Народ густел возле бочек с вином, там часто мелькали коричневые сутаны и лысины монахов.

Перед одной из таверн пекарь выставил на улицу на лотке круглые пышные пшеничные пироги. Золотясь корочкой, пироги источали аромат только что вынутого из печи горячего хлеба. В двух шагах от выставленной выпечки неподвижно стояла худощавая девочка лет двенадцати, одетая в выцветшие лохмотья, с покрытыми грязью босыми ногами. Кожа на ее лице была сероватого цвета, без всякого румянца. Глаза чёрные, блестящие. Рядом, держа её за руку, стоял мальчик лет семи в таких же лохмотьях. Глядя на них, сразу можно было понять, что это брат и сестра.

Дети во все глаза уставились на пироги, не замечая, что их толкают со всех сторон проходящие мимо люди.

– Нет монеты – проходите мимо. Давайте, проваливайте отсюда. Всех покупателей мне распугаете, побирушки! – прикрикнул на них краснощёкий пекарь.

Но отойти было не так-то легко. Запах хлеба не отпускал. Так и представлялось, как хрустит на зубах зарумяненная корочка. Дети были голодны, от одного вида пирогов во рту непрерывно выделялась слюна. У сестры и брата был выбор: или отойти в сторону, продолжая издали насыщаться глазами, или как-то отвлечь пекаря, схватить верхний пирог и бежать без оглядки, стараясь затеряться в толпе.

Но украсть хлеб девочке не представлялось возможным. Воров на ярмарке били нещадно, несмотря на возраст. Как и все нищие, дети рассчитывали на чужое милосердие, на разовую подачку, на которую способны даже самые равнодушные горожане. Но нищих на ярмарке было слишком много. Калеки, сироты, убогие, монахи с глубокими медными кружками – все взывали к совести, все утверждали, что только добро и есть смысл пребывания человека на земле, но сами при этом друг с другом не делились.

Какая-то женщина в длинном, шнурованном по талии платье с закрытым воротом остановилась возле лотка с пшеничной выпечкой, внимательно посмотрела на стоящих неподалеку детей, о чём-то подумала и, купив один из хлебов, с улыбкой протянула его девочке в лохмотьях. Это тоже была разовая доброта, но она пришла как раз вовремя и поэтому походила на чудо.

– Спасибо, – тихо поблагодарила девочка, и на её щеках проступил румянец.

Странно все-таки устроена наша память, – подобные разовые милости оставляют в ней светлый след, но если добро постоянно, оно воспринимается как обязанность, и благодарности от него не жди.

Разломив подаренный незнакомой женщиной каравай на две части, причем мальчику достался наиболее румяный кусок, девочка с братом пошли по рядам дальше смотреть на диковинные товары и на потоки людей.

* * *

Девочку звали Мария-Луиза, её младшего брата – Патрик. Говорили, что Мария очень походила на мать, и девочка тоже так считала, хотя видела своё лицо лишь в отражении воды. Они жили в лачуге на окраине Сен-Дени, в том самом районе бедноты за сточной канавой.

В самом конце улочки, возле заброшенного сада с дикими яблонями, стоит хижина с почерневшей соломой на крыше. Вокруг – плетёный из веток забор. В самой хижине полумрак, солнце светит только в щель над дверью и в маленькую отдушину под крышей. Стены обмазаны глиной. По центру комнаты длинный стол и лавка из обструганных досок. Открытый очаг из камней. Общая постель в углу – несколько потёртых овечьих шкур и набитый сухой травой тюфяк.

Ровно семь лет назад, серым дождливым днём, когда капли дождя пузырились в луже прямо возле входа в хижину, мама Марии, молодая светловолосая женщина с несчастными глазами и выпирающим животом, принеся со двора охапку дров, вдруг побелела и схватилась рукой за край стола. Дрова посыпались на пол. На подоле домотканого платья расплывалось и ширилось мокрое пятно. Лицо женщины приняло страдальческое выражение, на лбу проступили мелкие капельки пота. Неимоверная тяжесть перемещалась в низ живота.

По хижине плыл дым от разгорающегося очага. Взгляд непроизвольно упал на белеющую в углу дешёвую гипсовую фигурку Богородицы.

– Муж мой… – простонала женщина, словно надеясь, что звук её слабого голоса проникнет сквозь щель над дверью, пересечёт пространство двора, пройдёт по улице и сквозь монотонный шелест дождя достигнет городского кладбища, где в просевшей могиле уже два месяца лежал ее молодой муж.

Память раннего детства спрятана где-то в глубине, она как бы теряется в тёмной воде, но некоторые моменты запоминаются с необыкновенной яркостью. Этот дождливый день запомнился пятилетней Марии до самых незначительных мелочей, вплоть до каждой пережитой эмоции.

– Нагрей воды, – почти шёпотом, сдерживая стоны, чтобы не пугать дочь, цепляясь за край стола, попросила мама. Пока шли схватки, девочка кое-как притащила из колодца полведра воды, вылила её в закопченный котёл над очагом и замерла там, блестя испуганными глазами.

– Да не смотри ты на меня. Отвернись, – просила мама, и пятилетняя Мария послушно отвернулась к стене, вздрагивая от ее стонов. Схватки длились долго. Некого было позвать, нечем заплатить повитухе. Женщина зажмуривалась, до неузнаваемости искажая блестящее от пота лицо, затем её глаза широко раскрывались, она хватала ртом воздух и начинала стонать так глухо и мучительно, что лучше бы кричала. Монотонно шуршал по соломенной крыше дождь. Вода попадала в дом, собираясь в лужицы на земляном полу. Навсегда отложилось в памяти дикое желание, чтобы всё это закончилось как можно скорее.

Когда вода закипела, Мария, спеша, расплескивая, обжигаясь, потащила к тюфяку тяжелый котел. А затем ей стало дурно, к горлу подступил комок тошноты, и она спешно выбежала на воздух.

В их лачуге рождался человек. Пронзительным воспоминанием остались холодные капли дождя, стекающие по щекам и подбородку. Во дворе грязь и пузыри на лужах. Небо затянуто серой пеленой. Сколько она простояла во дворе, девочка не помнила. А через какое-то время услышала, как за дверью что-то шлёпнуло, как ладошкой по телу, и в хижине прорезался новый голос, звонкий, пронзительный, с какими-то квакающими интонациями.

– Брат у тебя, – донесся слабый голос матери.

Запомнились глаза мамы, уже не кричащие, а огромные, наполненные какой-то внутренней гордостью, понятной только матерям. Она держала в руках нечто маленькое, сморщенное, багровое с фиолетовым оттенком, покрытое слизью. Марии запомнилось первое прикосновение к брату: страх, что она его уронит, какое-то непонятное ощущение единой крови, текущей по разным сосудам. Накормленный, спящий, крохотный, сморщенный старичок с пушком на голове.

Девочка осторожно прижала брата к себе. Мама, лежа на тюфяке, говорила: «Хватит, давай его мне», но Мария не хотела отдавать, с безмерным любопытством рассматривая багровое сморщенное личико, крохотные ноздри, реснички, припухшие веки.

Старичок во сне кряхтел, зевал, широко открывая беззубый рот. Ему явно что-то снилось. Он то улыбался, то морщился, словно собирался заплакать, и для Марии это было загадкой: что может сниться человеку, только родившемуся на свет? К вечеру мама привязала к балке заранее сделанную деревянную люльку. В хижине было уже темно, светились красным дотлевающие угли в очаге, а любопытная Мария всё не отходила от колыбели, испытывая какое-то щемящее чувство нежности, которое останется у неё к брату навсегда.

Мама, где ты? Невысокая светловолосая женщина с несчастными глазами. Мама много рассказывала о своей родине, о какой-то деревушке на севере, где и люди добрее, и вода в родниках чище, и солнечного света больше, и хлеб вкуснее, и даже луна в небе чётче и красивее. Отец привёз маму в городок Сен-Дени незадолго до рождения Марии. Уже потом, когда девочка подросла, она поняла, что местные не приняли её мать; обсуждали так, что у той постоянно пылали уши, и при каждом удобном случае показывали молодой женщине, что она здесь чужая.

Облик отца, умершего за два месяца до рождения Патрика, в памяти девочки не сохранился. Какая-то туманная фигура с размытым пятном вместо лица. Мама говорила, что он был самым лучшим, самым добрым человеком на свете, и ещё она всё время повторяла, что отец и сейчас жив, просто он ушёл на небо и ждёт их там, в новом доме.

Маленькая Мария после таких рассказов часами сидела во дворе и, задрав голову, смотрела на небо, надеясь увидеть там дома из облаков, где умершие ждут своих близких.

После смерти отца и рождения Патрика бедность их семьи дошла до крайней нищеты. Молодая женщина билась с жизнью в кровь, бралась за любую подённую работу: стирала бельё, обдирала в лесу орешник, работала на монастырских полях. Молоко пропало, кормить младенца было нечем, крохотный Патрик сосал пустую грудь, плакал, злился. Нанять кормилицу было не за что. Тогда она варила на козьем молоке полбу, заворачивала кашицу в тряпочку и давала сыну.

Когда пришла зима и снег покрыл первозданной белизной поля, подённой работы вообще не стало. Двери соседских домов были перед вдовой закрыты. Дети плакали, просили есть. Молодая женщина рубила на дрова забор, тайком искала на чужих огородах неубранную под снегом замерзшую брюкву. А затем она сдалась. Что-то с ней произошло. Она могла целый день не вставать с постели, отвернувшись лицом к стене и неподвижно глядя в какую-то точку.

Память запечатлела картину. Патрик – в подвешенной деревянной люльке, в очаге догорают сучья, мама лежит в углу на тюфяке, спиной к детям, на ней старенькое платье из домотканой серой ткани. Платка нет, коса распущена, в полумраке виден лишь её неподвижный силуэт. Мария прижимается к ней, прячет лицо в ложбинку между плечом и затылком, и лишь по дыханию, по мокрой щеке понимает, что мама не спит, а плачет.

И Мария плакала вместе с ней, не потому, что понимала, что происходит, а потому, что мама плакала.

Как-то белым туманным утром женщина пошла по снегу к городскому собору. Села на ступенях, опустив глаза и протянув руку. Со стен огромного собора смотрели на женщину пустыми глазницами высеченные из камня херувимы, которые ждали её в раю, обещали вечное счастье. Но вот что странно, – за всю историю человечества не появилось на земле ни одной книги с описанием рая. Нет у нас в сознании доступных образов рая. Зато описаний ада сколько хочешь. Молодой женщине не дали посидеть на ступенях и несколько минут. Её прогнали от храма местные нищие, и она, сутулясь, пошла по заметённым снегом улицам обратно к детям с пустыми руками.

Тогда же Мария заметила, что мама начала заговариваться.

– Видишь, сынок, что у нас есть, – говорила молодая женщина, беря Патрика на руки. – Смотри, какой кувшин. А вон какая лавка. Мы с вами богатые, тебе повезло родиться здесь, у нас все есть, не то что у других.

В её туманных фантазиях, порождённых ускользающей реальностью, их нищий дом превращался чуть ли не в сказочный дворец, в погребах несуществующей кухни было сколько хочешь еды, столы накрыты, а покрытый снегом огород становился прекрасным садом.

Как-то под вечер Мария увидела, что мама сидит на полу и, не замечая ничего вокруг, играет с ее тряпичной куклой.

А затем молодая женщина ушла, просто исчезла, пока дети спали, накрытые старыми овечьими шкурами.

Кто-то говорил, что она ушла подальше в лес, – наложить на себя руки, кто-то говорил, что видел её на ярмарке в Орлеане вместе с солдатами герцога Анжуйского, – она ехала в их обозе, пьяная, смеющаяся, с неприкрытой головой и растрёпанными волосами. Разное говорили. Два дня просидела в пустом доме пятилетняя Мария, качая на руках заходящегося в крике Патрика, не отрывая глаз от входной двери. А на третий встала и пошла искать дрова, еду и маму.

Детская память яркая, свежая, не загружена хламом ненужных воспоминаний, как у взрослых.

Мария до мельчайших подробностей помнила, как бродила по покрытым снегом и лужами улицам, не зная, куда ей идти. Дошла до самой окраины городка, до дороги, ведущей на Орлеан: почему-то ей казалось, что мама ушла по ней. Долго стояла там, на обочине. Мимо неё по грязи проезжали телеги, изредка брели какие-то люди, а девочке все казалось, что вот-вот, через минуту, она увидит светловолосую женщину, идущую обратно.

Они с братом как-то выжили. Помог местный кюре, падре Николас. На следующий день в их лачуге горел очаг, отсвечивая на замазанных глиной стенах красными и черными тенями. Накормленный козьим молоком, Патрик сосал завернутый в тряпочку жёлтый кусочек меда, а Мария носила его на руках по комнате и клялась себе, что никогда его не бросит. С тех пор она заменила брату мать.

Но каждый день, каждую минуту она продолжала ждать маму, черпая в этом ожидании силы для следующего дня.

– Всё маму ждешь? – весело и безжалостно издевались над Марией мальчишки с их улицы. – А она никогда не вернётся! Давно сдохла твоя мама! Висит где-нибудь в лесу на осине, одни кости остались. Или в омуте.

– Не, – подхватывали другие. – Люди говорят, что она пьяница, с солдатами живёт. Таскают её по шатрам. Бросила она вас и думать забыла. Ты даже матери своей не нужна, уродина, дочь шлюхи.

Большинство мальчишек не были злыми, но дети часто живут подражанием. Каждый, словно соревнуясь в жестокости, старался крикнуть ей что-нибудь самое обидное, чтобы она заплакала. При таких высказываниях маленькая Мария сжималась, как камень, и смотрела на небо, туда, где её жалели. С самых ранних лет девочка, а затем и её брат поняли одно: жизнь безжалостна, мир лжив, здесь много говорят о добре, но добры только к себе, находки здесь призрачны, а потери навсегда, и временная радость приходит лишь для того, чтобы острее почувствовать новую боль.

Был ещё Господь на небе, который их любил, но Его образ, как и туманный образ мамы, пока оставался лишь неким понятием, ничем не проявляющим себя во внешнем мире. Наслушавшись странных проповедей падре Николаса, маленький Патрик утверждал, что это оттого, что люди Его убили, когда Он появился среди них.

Патрик не разделял терпеливого ожидания сестры, ему надоели рассказы, что мама вернётся. Он не помнил светловолосую женщину, для него мамой была сама Мария. Поэтому ходил за ней хвостиком и радовался тому, что дарила ему судьба в настоящем. А девочка продолжала ждать. Она ждала маму любой – пьяной, пропащей, неважно какой. Лишь бы вернулась. Она ждала её всегда: когда просыпалась, штопала Патрику рубаху, искала еду и даже когда спала. Ждала, что мама вернётся и порадуется, что дочь сумела сохранить себя, брата и очаг.

Так они и прожили более шести лет до знаменитой майской ярмарки в честь святого Дионисия.

Будущее сокрыто от нас, людей. Уже потом, когда всё происходит, когда события падают одно на другое, как выстроенные в определенном порядке костяшки домино, нам кажется, что мы изначально предчувствовали нечто такое, вспоминая случайно сказанные слова или обрывки снов. Но это задним умом. Мы стоим перед будущим с повязкой на глазах и ничего не знаем о том, что будет дальше. Во всяком случае, ни Мария, ни ее шестилетний брат Патрик не почувствовали тихий зов судьбы, когда в этот солнечный майский день услышали на ярмарке незнакомое имя «Стефан».

Слухи о каком-то необычном мальчике по имени Стефан запрыгали по тавернам и торговым рядам, разом вытеснив все остальные новости, стекающиеся на рыночную площадь, вытеснив даже слухи о колдунье из Лиля, которая по ночам превращалась в летучую мышь, чтобы пить кровь из своего спящего мужа.

Это потом, Мария придумала себе, что она сразу возненавидела это имя, как только услышала его впервые.

* * *

Ярмарка шумела, пела, танцевала, просила милостыню, гудела сотнями голосов.

– Я сам видел этого Стефана, – с воодушевлением рассказывал толпе слушателей какой-то крестьянин с коричневым от загара лицом. – Он идёт сюда по дороге на Орлеан. Через день-два будет в Сен-Дени. С виду обыкновенный ребёнок, ему всего одиннадцать лет, но вы бы послушали, как он говорит. Раньше он пас овец, но недавно ему явился ангел и послал его проповедовать по всем городам. Такого я ещё не слышал. Мальчишка говорит так, что даже камни плачут. Он говорит о том, что наша вера искажена, что пришёл час очистить грехи церкви. Он утверждает, что ангел приказал ему возглавить какой-то необыкновенный крестовый поход, о котором ещё не слышали в веках. А чтобы люди не сомневались, что его послало само небо, ангел передал мальчишке письмо для короля Франции, написанное рукой Господа. Я сам видел это письмо. Ребёнок показывал его, когда проповедовал на постоялом дворе по пути в Сен-Дени…

Жадные до чудесных слухов горожане толпились возле крестьянина, вытягивая шеи. Письмо особенно поражало. Каждый знал, что за всю историю земли Господь своей рукой написал людям лишь десять заповедей на двух каменных плитах, да ещё, будучи в человеческом обличии, начертил какие-то знаки на песке в притворе храма Соломона в Иерусалиме, но они, понятно, не сохранились.

Что-то действительно ожидалось в мире, раз потребовалось прямое письменное вмешательство Господа в дела людей, переданное не через Папу, а через неграмотного деревенского мальчишку.

– Скоро он сюда придёт. Сами всё увидите, – говорил слушателям загорелый крестьянин, довольный тем, что оказался в центре внимания.

Приблизительно то же самое о мальчишке говорили на разных концах ярмарки. О явившемся ему ангеле рассказывали по-разному. Кто-то говорил, что это был просто сгусток ослепительного света, без всяких форм, а кто-то утверждал, что ангел являлся точной копией самого мальчика, словно его зеркальным отражением. С такими же веснушками, с вихром нестриженых волос, с таким же голосом и жестами, одетым в залатанную тунику, вот только за его спиной были два мощных белоснежных крыла.

Из разговоров взрослых маленький Патрик понял только то, что завтра на ярмарке какой-то мальчик будет пророчествовать о походе на Иерусалим.

– Когда я вырасту, я тоже пойду освобождать гробницу Господню, – заявил он сестре, когда они подходили к своей лачуге.

Худощавая девочка искоса посмотрела на брата и вздохнула. Им, мужчинам, вечно всего мало. Им расскажи о дальних странствиях и приключениях, как они тут же готовы разрушить кропотливо созданный мир, где их по-настоящему любят, и отправиться гоняться за какими-то химерами лишь только для того, чтобы потом оценить, что они потеряли.

– А зачем её освобождать? Там ведь никого нет, – со взрослой рассудительностью произнесла она. – Бог на небе. Что там делать, на краю света?

– Там в реках вместо воды молоко и мёд, – хмуро ответил сестре семилетний Патрик и замолчал до самого дома, потому что нечего с ней разговаривать, раз она такая непонятливая.

Когда в щели над дверью загорелась пастушья звезда Венера, Мария уложила пребывающего в мечтах о молочных реках брата в постель из соломы. Сама пошла искать дрова. Рыночная площадь к тому времени опустела, на ступенях храма остались только нищие, не желающие покидать доходные места.

В этот момент со стороны слитых с темнотой пахотных полей к городку Сен-Дени в полном одиночестве приближался худощавый вихрастый мальчишка с пастушьей сумкой на плече. Мальчика звали Стефан из Клуа, а в сумке его вместе с луковицей и куском ячменной лепешки лежал захватанный грязными руками свиток с красной сургучной печатью – письмо королю Франции.

Слухи обгоняли его.

Позже по приказу короля Филиппа Августа в Парижском университете соберётся всеобщий учёный совет, чтобы понять сущность этого ребёнка, – кем он был изначально послан: небом или тьмой? Но для многих богословов это так и останется загадкой. В канонах христианской церкви нет учения об окончательном предопределении, зато есть понятие доброй воли: человек сам определяет, кому служить. Можно быть избранным для света, а выбрать тьму, и наоборот – правда, такое случается редко.

И сейчас, следуя за пастушьей вечерней звездой к городку Сен-Дени, мальчик не знал, кто он: будущий волк в овечьей шкуре или жертвенный ягнёнок, отданный на заклание пересечением интересов разных земных сил.

Как уже говорилось, до мая этого года Стефан оставался никому не известным крестьянским ребёнком, пока две недели назад ему не явился ангел.

Произошло это явление так:

Избранничество

Синева неба была бездонной. Высоко-высоко, выше слоя воздуха, где жужжали пчёлы и пахло травами, выше слоя, где летали ласточки, проплывали редкие белоснежные кучевые облака, похожие с земли на барашков. Ещё выше синева как будто выцветала, блекла от лучей сверкающего майского солнца.

В траве пели птицы, поблизости не было ни души. Вокруг открывались просторы лесов и полей. Деревня осталась за пастбищем, вдалеке за пологими холмами виднелось одинокое каменное здание церкви, возвышающееся над соломенными крышами.

Селение Клуа было известно в своем графстве тем, что здесь никогда ничего не происходит. Это где-то в большом мире люди постоянно спешили жить, что-то выдумывали и изобретали, искали истину, скрывали истину, вооружали армии и заключали перемирия, стараясь переделать данный им мир под себя. Но деревушка Клуа жила совсем другими ритмами. События обходили её стороной. И засыпая в своих домах, крестьяне из поколения в поколение знали, что завтрашний день будет такой же, как и вчера: тот же речной туман, солнце, привычная работа в поле, огород, соседи и алый закат.

Этот день тоже обещал выдаться самым обычным. С рассвета, когда высокая трава ещё была мокрой от росы, одиннадцатилетний пастушок Стефан выгнал на пастбище деревенских овец, а сам присел возле валуна, прислонившись спиной к прохладному камню.

Внешность у мальчика была самой обычной. Маленький, щуплый, с загорелым лицом и близко посаженными карими глазами, одетый в залатанную тунику. Выгоревшие брови, ссадина на коленке. Он отличался от своих сверстников лишь склонностью к одиночеству, чуть большей набожностью, да ещё слишком богатым для обычного крестьянского ребёнка воображением.

Припекало солнце. Овцы разбрелись по склону холма. Постепенно тишина и общее умиротворение жаркого дня сделали своё дело – веки отяжелели, и мальчишка задремал, вытянув в траве босые ноги. А когда вновь открыл глаза, стряхивая со щеки надоедливого муравья, то сразу увидел идущего к нему по холму человека.

Позже мальчик убедит себя, что человек соткался из солнечного света.

Путник имел вид странствующего монаха. Выцветшая от дождей и солнца ряса с потрепанными полами была подпоясана простой верёвкой. Капюшон лежал на плечах, обнажая стриженные по кругу волосы. В руке зажат свежесрезанный посох. Человек направлялся именно к Стефану.

Надо сказать, что мальчика с его приближением начало томить какое-то непонятное предчувствие.

– Есть ли у тебя какая-нибудь пища, добрый мальчик? – подойдя, поинтересовался странник низким хриплым голосом, присаживаясь рядом на валун.

Мальчишка сразу полез в пастушью сумку, достал оттуда ячменную лепёшку, переломил её, намереваясь отдать половину, но в последний момент передумал и передал мужчине обе части.

– Откуда вы идете, отче? – с почтением спросил он.

– Из Иерусалима, – хрипло ответил странник, хлопнув рукой по своей котомке, словно показывая, что там лежит горсть святой земли.

Пока он ел хлеб, Стефан исподтишка бросал на него заинтересованные взгляды. На вид монаху было лет сорок, загорелое лицо прорезали глубокие морщины, глаза серые, впавшие, усталые. Это был первый настоящий пилигрим, повстречавшийся мальчику в жизни.

Селение Клуа находилось в стороне от паломнических путей, а сами крестьяне дальше Орлеана никуда не ходили. Куда идти, зачем идти? К Богу ногами не дойдёшь. Он – на небе, а мы – на земле, от неё кормимся, в неё и ляжем. Зачем плестись куда-то по пыльной дороге в поисках святости, которой нет, или чудес, которых не бывает? Что там, на том конце пути? Такая же земля, только чужая. Это всё от мятущейся души, которая не нашла смирения. Так говорили крестьяне.

Но сам Стефан думал иначе.

Сидящий перед ним человек в потрёпанной рясе собственными глазами видел небо Палестины, море, древние гробницы и огромные города из камня. Он был сопричастен чему-то большему, чем их крестьяне, приросшие корнями к своим полям, не ждущие от жизни никаких изменений.

– А куда вы сейчас идёте? – поинтересовался мальчик.

Монах ел хлеб торопливо и жадно, запихивая куски лепёшки в рот и глотая их, почти не пережевывая. При вопросе мальчика он поднял палец вверх и невнятно произнес:

– Возвращаюсь домой. Туда, – и указал пальцем на небо.

Вначале Стефан решил, что ослышался. Но, похоже, мужчина сказал именно то, что хотел сказать. Его лицо оставалось совершенно серьёзным, казалось, он даже не заметил изумленного взгляда мальчишки.

– Каменные ступени поросли травой, – без всякой связи продолжил странник, покончив с лепешкой и стряхнув просыпавшиеся крошки с подола рясы. Очевидно, путешествие к гробнице Господней занимало все его мысли. – Я провел в пещере ночь. Внутри всё разрушено, осквернено. Мусульмане кидают в паломников камнями. Три поколения наших рыцарей погибли, чтобы вернуть святыню, но всё напрасно. Не принимает нашу жертву Господь.

– Почему, почему не принимает? – с живейшим интересом спросил мальчишка.

– Потому, что все грешны, – мрачно ответил странник. Он разговаривал с мальчиком на языке взрослых, совершенно не заботясь, понимает тот его или нет.

Монах говорил странные вещи, что люди давно забыли Бога и поклоняются Ему лишь внешне, а на самом деле место в их сердцах занял золотой телец, золотой зверь, предсказанный в апокалипсисе. Он говорил что суеверия, словно золой, покрыли живой свет веры, и нет уже огня, чуть тлеют угольки, погребенные под слоем пепла внешних обрядов. Он говорил о неутолимой гордыне и алчности людей, о том, что люди решили, что Бог такой же, как они, и украшают золотом и серебром иконы и распятия, словно Он тоже любит богатство, словно они надеются Его подкупить.

– Повсюду самообман, – с горечью говорил пилигрим. – Строят храмы, одни выше и богаче других, украшают парчой и золотом алтари, а главная святыня так и остаётся в запустении. Лицемеры. Протягивают руки к иконам в окладах из драгоценных камней, молятся, ждут Второго пришествия. И никто не подумает, что Сын Божий вновь явится на землю именно в том месте, где погребли Его тело. Появится в пещере как-нибудь на рассвете, а там – трава между камнями, мусор, осквернение. Некому Его там встретить. Все заняты украшением своих храмов. Слепцы. И даже двери наружу Ему никто не откроет, будет стучать в дверь, как сказано в Писании, а на стук придут мусульмане и снова Его убьют. Отложится наступление Царства Божьего еще на тысячи лет. Нет верных, некому приготовить Ему путь, некому встретить в земле обетованной Сына Божьего, принесшего в мир любовь.

– Если бы я был взрослым, я бы всё отдал, чтобы вернуть гробницу, – горячо и искренне воскликнул мальчишка.

Странник быстро взглянул на него и на мгновение прикрыл веки, как будто услышал то, что ждал.

– Я знаю, Стефан, – неожиданно подтвердил он.

Мальчик был готов поклясться, что не называл ему своего имени. Он снова подумал, что ослышался. Впоследствии, заново переживая их встречу, он до мельчайших подробностей воспроизводил в памяти этот миг. Монах смотрел ему прямо в глаза.

– Я всё о тебе знаю. Ведь я ангел, – спокойно и буднично произнес он.

Сказанное прозвучало столь нелепо, что мальчишка решил, что над ним шутят. Но странник и не думал улыбаться. Его усталые серые глаза смотрели проницательно и грустно. К уголку губы прилипла хлебная крошка. Возникла пауза, в которую мгновенно вторглось жужжание пчёл.

– Ангелы такими не бывают, – через несколько мгновений неуверенно произнёс мальчишка.

– Да? – усмехнулся монах. – А какими они бывают?

Стефан в полном изумлении не отрывал от него взгляд. Он видел, как по шее монаха стекает грязный пот, седые волоски на чёрной недельной щетине, его жилистые, загорелые, абсолютно земные руки, истощённый вид и потрёпанную запыленную рясу. В свои одиннадцать лет Стефан ещё верил взрослым, но слишком уж не вязались слова монаха с его внешним обликом.

– Я в человеческом теле, – пожав плечами, спокойно пояснил странник. – Тело хочет есть и спать, замерзает и страдает от ран. Или мне надо было соткаться из воздуха, чтобы ты мне поверил? Ели бы я пришёл к тебе в настоящем обличии, ты бы ослеп. Я искал тебя, Стефан, повсюду искал.

Мальчик открыл рот, но ничего не сказал.

– Скажи, почему ты не дружишь с соседскими детьми? – продолжал монах. – Почему не работаешь в поле вместе со всеми, а служишь пастухом, почему всегда ищешь уединения? Почему смотришь целыми днями на единственную дорогу? Не знаешь? Всё потому, что хоть ты и родился здесь, твоя судьба ждёт тебя совсем в другом месте. Ты избранный, Стефан.

Мальчишка находился в полном смятении. Он не знал, верить собственным ушам или нет. В какой-то момент его взгляд скользнул по рясе монаха, и на подоле с потрёпанными краями он вдруг увидел приставшее к ткани белое перышко. Обычное перышко, размером с полмизинца, но на грязном подоле оно показалось мальчишке неестественно белоснежным. Перышко было не свалявшимся, не мятым, с ровными пушинками, как будто появилось на рясе только что. Если бы монах подцепил его подолом где-нибудь в траве, оно бы имело совсем другой вид. Мальчишка непроизвольно заглянул за спину мужчины, словно ожидал увидеть два бугра скрытых за тканью мощных крыльев, но спина ангела оставалась обычной, человеческой, сутулой.

А затем произошло необъяснимое…

В ярком солнечном свете черты лица монаха как будто потекли, изменились, и в следующую секунду на Стефана смотрел его средний брат Гвидо, умерший год назад от кровохаркания. Может быть, в этом было виновато солнце, напёкшее мальчишке голову; может быть, здесь была игра теней, брошенных пробегавшим по небу облаком; может, это был просто плод разыгравшегося воображения, но мальчишка готов был поклясться, что рядом с ним сейчас сидел его умерший брат, которого он любил больше всех на свете. Произошло что-то невероятное, монах как бы оставался собой – та же щетина, тот же нос, губы, и в то же время его лицо было лицом Гвидо с его глазами, взглядом и характерной чуть грустной улыбкой. Это было настолько явственно, что мальчишка вскрикнул от страха. Видение длилось всего несколько мгновений, затем черты брата исчезли, и перед мальчиком на валуне остался всё тот же странник.

– Я пришёл на землю под видом монаха, чтобы найти тебя, Стефан, – хрипло продолжал он, по-прежнему смотря мальчишке прямо в глаза. – Ты избран, чтобы возглавить новый крестовый поход. Взрослые не смогли освободить гробницу Господню, за них это сделают дети. Ты соберешь детей со всех уголков Франции, и вы отправитесь в путь на Иерусалим – без оружия, без мечей, с одними хоругвями и иконами в руках. Мир вздрогнет от такого небывалого похода. Только вам, безгрешным детям, может открыться святыня. Вы пойдёте по дорогам с именем Господа на устах, и никто не в силах будет вас остановить. Стены Иерусалима падут при вашем приближении, неверные побросают мечи и встанут на колени, вы совершите неслыханное: освободите святыню одной верой, и ты, Стефан из Клуа, подготовишь путь Сыну Божьему, ибо время Второго пришествия близко.

Слова странника загорались и гасли в голове. Какая-то часть сознания запоминала их, но сам Стефан почти ничего не слышал. Замерев с приоткрытым ртом, он переводил взгляд то на прилипшее белое пёрышко, то на лицо монаха, словно ожидая, что оно снова станет другим. Страх, смешанный с благоговением, дарил необычные ощущения: вначале похолодел затылок, затем покрылась ознобом спина, началась внутренняя дрожь, кровь отхлынула от лица; несмотря на загар, оно стало бледным. Глаза мальчишки открылись так широко, как только возможно.

– Господь сказал: «Детей есть Царство Божие», и это поистине так, – продолжал негромко говорить то ли ангел, то ли монах.

Он говорил, что взрослые заражены многими грехами и поэтому не в силах верить так искренне, как дети. У взрослых где вера, там и сомнение, и как одна частичка грязи делает грязной всю воду в чашке, так и самое малейшее сомнение портит всю веру в чудо. Ни на что такая вода непригодна, вон выливают ее. Дети чисты и безгрешны, только им может открыться святыня, потому что лишь они способны верить безгранично. И ему, Стефану, всё дастся по его вере, надо только сделать первый шаг.

– Ничего и никого не бойся, – говорил ангел. – Не смотри на лица. Ты будешь говорить с богатыми и знатными, ты будешь проповедовать перед толпами народа, ты увидишь огромные города из камня, баронов, королей, но помни, что все они лишь пыль перед Богом, а ты – избранный. Над тобой будут смеяться, но и над Господом смеялись, они мертвецы, не обращай на них внимания. Говори так, чтобы тебя слышали только дети, они твое воинство; время взрослых прошло, наступило время детей. В теле или без тела, я всегда незримо буду с тобой, я могу находиться в любом обличии, буду стоять в двух шагах от тебя под видом слушателя, и ты меня не узнаешь: но помни, я всегда рядом и приду на помощь в нужную минуту.

– Но постойте, – очнулся мальчик. – Ведь я совсем не умею говорить. Мне всего одиннадцать лет. Кто меня послушает?

– То же самое и все пророки говорили. Моисей даже заикался, – усмехнулся неизвестный. – Язык – не от Господа ли? Сейчас ты пустой сосуд, а будешь полный. Главное, поверить, что ты избранный. Вот, возьми, – ангел полез в свою котомку и достал оттуда пергаментный свиток с красной сургучной печатью. – Это послание королю Франции. Передашь ему лично, – просто, словно речь шла о соседе по улице, произнёс он, кладя свиток на траву возле ног мальчишки. – Прочитав его, король тебе поможет. И ещё запомни: нет пророка в своём отечестве. Верят тому, кого не знают, кто появляется из ниоткуда. Не проповедуй в Клуа, иди в большие города, говори на площадях, рынках, и говори только детям. Взрослые не должны знать, что время Второго пришествия близко.

Помни, что я всегда рядом с тобой, во сне и наяву. Что бы ты ни делал, у тебя всё получится, потому что ты избранник неба. С утренней звездой уходи из Клуа. Тебя ждёт Земля обетованная.

Ангел поднялся с камня, перекрестил мальчишку, положил ему ладонь на голову, что-то прошептал и, вскинув на плечо пустую котомку, не прощаясь и не оглядываясь, пошёл по траве к вершине холма, в ту сторону, откуда появился. Просторная ряса делала его похожим на большого ворона. А затем вновь произошло чудо. Перед тем, как исчезнуть из вида, его одежды сделались белыми, блистающими, посох из рук куда-то исчез, а над головой засиял нимб.

Но, возможно, мальчишке это только почудилось.

Пастушок остался возле валуна. Солнце переместилось в зенит, нагретый воздух дрожал над холмами. Страх прошёл, но внутренняя дрожь, похожая на дрожь нетерпения, осталась. Ещё было ощущение какого-то пьяного восторга, безудержной радости, которую Стефан будет принимать за дары Святого духа. Около получаса он неподвижно сидел на месте, совершенно забыв о разбредшихся овцах, забыв обо всём на свете. В какой-то момент ему вдруг показалось, что это просто был сон, он вскочил на ноги, но тут же увидел лежащий на примятой траве свиток. Сел на землю, пытаясь совладать с сильнейшим волнением. Зачем-то потрогал свиток пальцами.

Позже многие умные люди, восстанавливая череду событий, так и не придут к единому мнению, кто же на самом деле был тот загадочный монах. Некоторые посчитают его одним из полусумасшедших нищих бродяг, наводнивших в те времена дороги Франции, другие – доверенным лицом Папы Иннокентия, сумевшим через мальчишку взбаламутить всю страну. Но не всё так просто. Навряд ли встреча с обычным человеком настолько потрясла бы мальчишку, чтобы он после этого полностью изменил свою жизнь и нашёл в себе силы изменить жизни и судьбы многих тысяч детей и взрослых.

С момента встречи все дальнейшие действия Стефана были чётко и мудро продуманы, будто им и вправду руководил кто-то невидимый.

В тот вечер он не сказал родителям ни слова. Письмо спрятал под туникой. За общим столом сидел вместе со своими братьями, ел луковую похлёбку, был бледен и сосредоточен. Ночью не сомкнул глаз, ворочался с боку на бок на соломенном тюфяке, а когда все в доме заснули, вышел во двор.

Над просторами полей раскинулось звёздное небо. Бесчисленные россыпи созвездий мерцали в черноте синим неземным светом. Деревня спала, в звёздном свете дома были видны как на ладони. Мальчик долго стоял во дворе и смотрел на звёзды, иногда ему казалось, что он видит в россыпях созвездий контуры раскинувшегося по всему небу лица своего ангела. Утром, на рассвете, когда звёзды поблекли и исчезли, а на горизонте поднялась заря, он отправился в церковь и, не вдаваясь ни в какие подробности, попросил у местного священника благословения на добрые дела. Пожилой священник с легкостью выполнил его просьбу. В дальнейшем мальчик очень умело использовал это формальное благословение, выдавая его за прямую поддержку церкви.

Из деревни он ушёл тайком, ничего не сказав своим родителям. Они были взрослыми, а значит, оставались слепы и глухи, его миссия предназначалась только детям. Дождавшись момента, когда отец с братьями ушли в поле, а мать завозилась по хозяйству, он быстро собрал котомку, спрятав туда свиток, и, никем не замеченный, вышел со двора. Ощущения были двойственными. С одной стороны, ему казалось, что он всегда знал, что достоин большего, чем до старости лет пасти овец в унылой скучной деревушке, на одних и тех же холмах, под одним и тем же небом; с другой стороны, он ещё не верил, что это происходит именно с ним.

Сразу за деревней дорога раздваивалась, жёлтый пыльный проселочный тракт поворачивал в сторону Орлеана, а вторая дорога, почти заросшая травой, уходила на восток, навстречу восходящему солнцу, на Париж. Этой дорогой крестьяне из Клуа давно не пользовались. Стефан, не колеблясь, повернул на восток, и это было второе, абсолютно продуманное решение. Он слышал, что в пригороде Парижа на днях начнётся большая ярмарка, многие крестьяне приедут туда с семьями, а значит, детей там будет больше, чем в любой другой точке страны. Кроме того, помня слова ангела, ему хотелось уйти как можно дальше от родных мест, туда, где его никто не знает, потому что новую жизнь надо начинать с чистого листа.

Как только дорога сузилась до тропинки и пошла через лес, он вырезал из ветки орешника посох. Нервное волнение не проходило, иногда сменяясь приливами необъяснимой безудержной радости, и тогда его губы сами по себе непроизвольно растягивались в улыбку.

В такие моменты он уже сам себе казался ангелом.

В сторону своей деревни мальчишка с посохом больше не оборачивался.

Разные обличия ангела

На шестой день ярмарки в Сен-Дени народу на площади прибавилось. Обозы с мешками загородили все прилегающие к площади улочки. В самом конце площади возникли скотные ряды с мычащими коровами и овцами.

Везде: возле винных бочек, между торговыми рядами, на ступенях храма толпами сидели калеки, тряся головами и выставляя прохожим свои язвы.

Закатывали глаза, показывая бельма, протягивали шелушащиеся культи. Ныли, причитали, выворачивали душу. Возле входа в ратушу на солнышке сидел слепой менестрель, и тоскливым, полным несбывшихся надежд, голосом пел песню о бескрайних просторах, вересковых пустошах и дали пыльных дорог, заставляя людей на миг поверить в призрачность золота и вечность страданий. Слушая его, рука сама тянулась к кошельку.

Акробаты в двухцветных красно-синих одеждах на маленьком пятачке истоптанной в грязь земли, вертели сальто и делали стойку на вытянутых руках. Их шапки были украшены бубенцами, а на губах играла нарисованная улыбка. Каждый хотел быть замеченным, глаза разбегались от выставленной напоказ ловкости и немощи.

В этот майский день прогуляться по ярмарочной площади вышли двое знатных мужчин. Один из них, пожилой, с аккуратно стриженной седой бородкой, с бледным лицом, в котором читалось что-то хищное, был одет в дорогой красный кафтан, отделанный у обшлагов серым беличьим мехом, с золотой цепью поверх высокого ворота. Он являлся представителем городского магистрата. Второй, в плаще с капюшоном из добротного фламандского сукна, с золотой пряжкой на мантии, был приором монастыря францисканцев в Париже.

Приезд приора в Сен-Дени можно было назвать случайностью. Он мог приехать сюда на месяц позже или раньше; дела, которые его сюда привели, не требовали срочности, это была обычная рутинная тяжба с местным монастырем по поводу одного спорного земляного надела с находящимся на нём замком, – старинной каменной башней с узкими окнами-бойницами. Бывший владелец составил на нее два разных завещания. Но судьбе было угодно, чтобы настоятель францисканской общины приехал в Сен-Дени именно в дни ярмарки.

Возникший совсем недавно орден францисканцев проповедовал нищету. Приор её тоже проповедовал. На его груди под рясой висела тяжёлая золотая цепь, мантия застёгивалась спереди золотой пряжкой, а кожа на великолепно сшитых сапогах была настолько мягкой, что её, казалось, перед этим полгода вымачивали в винном уксусе. На мизинце неярко играл светом перстень с кроваво-красным рубином. Это был холёный, властный пятидесятилетний мужчина с матовым лицом, бритой макушкой и неуловимыми глазами. В аббатстве поговаривали, что этот пастырь, призванный охранять стадо от волков, сам стал волком для своих овец.

Приор монастыря не верил в Бога. Вернее, почти не верил. Ему, сыну незнатных родителей, духовная карьера представлялась единственной возможностью попасть в мир сильных. Церковь воспринималась им как лестница, ведущая к власти.

Судьбе было угодно, чтобы они непременно встретились: вихрастый деревенский мальчишка и взрослый расчётливый мужчина, использующий веру людей в своих целях. Две нити разных судеб протянулись одна к другой, – оставался лишь один маленький стежок, чтобы они вместе составили единый узор на полотне будущих событий.

Негромко разговаривая, приор вместе с представителем магистрата прошли вдоль скотных рядов, а после свернули на прилегающую к площади узкую улочку. Здесь их внимание привлекла толпа крестьян, плотно окруживших какого-то мальчишку.

Очевидно, мальчишка только что закончил говорить, его глаза блестели, на щеках проступил румянец. В руке он сжимал пергаментный свиток. В толпе выделялась женщина, одетая в чёрное вдовье платье, держащая за руку своего малолетнего сына. Женщина с каким-то ужасом смотрела на стоящего в центре мальчишку. При приближении двух знатных мужчин толпа расступилась.

– Что здесь происходит? – спросил сразу у всех представитель магистрата.

– Да вот – проповедует, – ответил один крестьянин с рябым от оспы лицом. – Говорит, благословение у него. Ангела видел.

– О чём же ты проповедуешь, мальчик? – улыбнулся представитель магистрата.

Мальчишка молчал.

– Говорит, что призван собрать новый крестовый поход, – ответил за него рябой крестьянин. – Только вместо взрослых освободить Гроб Господень должны дети. Невесть что. Письмо у него какое-то к королю Франции.

– Дай-ка письмо, – недослушав крестьянина, подойдя к мальчишке вплотную, потребовал представитель магистрата.

Приор тоже подошел поближе. Толпа слушала.

– Подписано – королю Франции, – насмешливо произнёс представитель магистрата, быстро осмотрев грязный, захватанный пальцами свиток. – Без титулов, без имени, без соответствующего обращения. Просто – королю Франции. На сургуче никаких знаков. Какой-нибудь обученный грамоте сумасшедший ходит по деревням и раздаёт детям свои послания. Бред какой-то. Поход детей. Как вам это, ваша светлость?

Приор промолчал, задумчиво глядя на мальчишку.

– Говорит, зайдите в храм, посмотрите на мощи святого Дионисия, – вновь принялся рассказывать словоохотливый крестьянин. – Они все в золоте и драгоценных камнях. Посмотрите на нити из его одежды. Они тоже в золотом ларце. А такова ли судьба гробницы самого Господа? Пойдите за море и посмотрите. Вы, говорит, все лжецы. Идёте в крестовый поход, чтобы грабить, и верите так, как вам удобно. Мол, поэтому Господь и избрал детей. А если, говорит, меня никто из детей не услышит, пойду освобождать святыню один. Вот такие его слова, господин.

Мальчишка оставался внешне спокойным, словно речь шла не о нём. За время ухода из Клуа он похудел ещё больше, на лице, кроме веснушек, выделялись одни глаза, наполненные лихорадочным блеском. Пока всё шло не так, как ему предсказывал ангел. Он шёл в Сен-Дени долгих шесть дней, проповедуя на каждом постоялом дворе, но, казалось, его никто не слышит. Многие при словах о детском воинстве крутили пальцем у виска. Но мальчик не понимал, что идёт позади своей известности. Над ним смеялись, называли безумцем, но о нём говорили, рассказывали другим.

Ещё одна загадка для будущих исследователей. Ангел приказал мальчишке обращаться только к детям, а он начал свои выступления среди взрослых. В свои одиннадцать лет он как-то сумел понять, что завоевать авторитет пророка у детей будет слишком сложно, что вначале о нём должны заговорить взрослые. И тогда деревенскому мальчишке не будет нужды убеждать в своем избранничестве каждого встречного ребёнка, дети сами придут к нему, изначально зная о нем, как о вестнике неба.

– Разворачивайся и возвращайся в свою деревню, к родителям, крестоносец сопливый, – возвращая ему письмо, с насмешкой произнёс представитель магистрата. – Ещё раз услышу, что ты здесь смущаешь народ, я тебе уши надеру.

– А зачем вам меня прогонять? – вдруг бесстрашно ответил молчащий до этого мальчик. – Если моё дело от людей, оно рассыплется само собой. Надо мной только посмеются, вот и всё. А если от Бога – берегитесь, чтоб вам не стать Богопротивником!

– Ого, – выдохнул кто-то в толпе.

Знатный мужчина с аккуратно стриженной седой бородкой даже опешил, настолько дерзки и в то же время разумны были слова ребёнка.

– Гаманиил. Иудейский мудрец, – тихо произнёс приор, не отрывая от пастушка крайне внимательного взгляда. – Ты в какой книге прочёл это, мальчик?

– Ни в какой. Я не умею читать, – застенчиво признался мальчишка.

– Не умеешь читать? А как зовут тебя, чудесный ребёнок?

– Стефан. Стефан из Клуа, святой отец.

– И ты встречался с ангелом, Стефан из Клуа?

– Это истинно так, отче, – светло улыбаясь, подтвердил мальчишка. – Он сказал, что Гроб Господень можно освободить только верой. И что сделать это должны дети. Я передаю людям его слова. И если вы меня отсюда прогоните, я пойду в другой город. Прогонят оттуда – пойду в следующий. Я буду ходить по всей земле, пока не исполнится предначертанное.

Приор продолжал пристально изучать мальчика. Кто знает, как бы развивалась дальше судьба пастушка, если бы не эта встреча. Может, о необычном мальчишке поговорили бы, посудачили, и на этом всё и закончилось. Знамени нужны руки, чтобы поднять его вверх. За минуту их разговора священник понял главное: неважно, кого на самом деле повстречал ребёнок на пологих холмах Клуа; важно, что он сам поверил в свою избранность, а поверив, мог заставить поверить в неё других. Приор отвёл взгляд от босых ног мальчишки, рассеянно посмотрел на стоящих кругом крестьян, на скотные ряды, серую громаду готического собора. Затем зачем-то посмотрел на небо. Мальчишка продолжал светло улыбаться, заслоняясь рукой от солнца.

– Нечего тебе проповедовать здесь, на краю ярмарки, возле коров и свиней, – вдруг неожиданно ласково сказал ему священник. – Я поговорю с настоятелем храма, чтобы он разрешил тебе обращаться к народу со ступеней церкви. Будешь ночевать в соборе. Никто тебя отсюда не прогонит. Ты прав, Стефан из Клуа. Если это дело от Бога, то кто такие мы, грешные, чтобы ему мешать?

Ангел говорил: «Я всегда рядом, я могу принять любое обличье, я буду стоять под видом слушателя, и ты меня не узнаешь». И сейчас Стефан не сомневался, что этот добрый священник с золотой пряжкой на мантии и есть его ангел, вновь спустившийся с небес, чтобы ему помочь.

– Я знал, что сегодня встречусь с вами, – негромко сказал он священнику, когда тот с представителем магистрата уже выходил из толпы.

– Конечно. Ты же пророк, – не стал спорить приор.

Некоторое время знатные мужчины шли молча, не замечая толчеи и шума. Представитель магистрата с некоторым удивлением посматривал на своего попутчика. Но лицо приора было непроницаемым. Разрешение проповедовать со ступеней собора означало очень многое. Церковь как бы давала людям понять, что поддерживает этого мальчишку, а значит, он действительно встречался с ангелом, и его безумные речи на самом деле могли быть посланием с небес.

Лишь когда они пересекли площадь и вышли на выложенную булыжником улочку, ведущую к замку, в котором остановился приор, представитель магистрата не выдержал.

– Орден францисканцев берёт пастушка под опеку? Или это ваша личная помощь? – осторожно спросил он.

Но приор ничего не ответил, думая о чём-то своём.

Вернувшись в замок, он первым делом потребовал у келейника перья и чистый лист пергамента. Затем около двух часов при свете свечей писал письмо, но не магистру ордена, а напрямую Папе, в Рим. Закончив писать, приор дождался, когда высохнет тушь, лично растопил сургуч и запечатал свиток печатью братства францисканцев. Приказал отправить письмо с гонцом немедленно.

Затем позвал к себе особо доверенного монаха, брата Жерома.

Приор не зря считался умнейшим человеком. Он сразу понял, что судьба предоставляет ему шанс выделиться в глазах Папы, и упускать этот шанс настоятель не собирался.

Далеко-далеко отсюда, в Италии, в Ватикане, на резном троне из потемневшего дуба сидит старик с надменным горбоносым лицом и седой бородкой. Старик одет в красную рясу и красную шапочку, которую могут носить только наследники Петра. На спинке трона вырезан герб – два перекрещивающихся ключа: один от рая, второй от Рима. Этот старик спит и видит начало нового крестового похода.

Причин желать похода у старика множество.

Он знает, что ничего так не увеличивает влияние церкви, как война во имя веры. Раздоры и интриги на время будут забыты, центр тяжести событий из Европы переместится в Палестину, а в храмы и монастыри рекой потекут пожертвования от жён и матерей ушедших крестоносцев. Многие рыцари, отправляясь на войну, оставят свои земли аббатствам. Воистину, для Папы этот мальчик являлся находкой. Если ему оказать правильную поддержку, то своими безумными, но исполненными верой, речами чистый, безгрешный мальчишка может стать искрой, из которой разгорится пожар большой войны.

А то, что Папа сумеет обыграть инициативу этого ребёнка, приор не сомневался. Он даже представил страдальческие глаза Папы, его поднятый вверх палец, полный стыда за христиан голос, говорящий баронам и простому люду, что даже дети, дети! собираются сделать за них то, что не могут сделать они. Папа сделает из этого ребёнка знамя. Простой одиннадцатилетний неграмотный мальчик из народа так переживает за гробницу Господню, что готов отправиться в Иерусалим один. Правильно используя этот трогательный образ, можно поднять по всем христианским странам такую волну, что войска за неделю соберутся в Палестину.

Во всяком случае, сам приор именно так бы и поступил.

В полутёмный зал зашёл доверенный монах, брат Жером, используемый настоятелем в особых случаях. Подойдя, он замер в почтительной позе в нескольких шагах от приора.

– Значит, так. Сейчас отправишься в собор и передашь священнику вот эту записку, – приор быстро набросал несколько слов и передал записку монаху. – Речь идёт об одном мальчишке. Ему должны найти место для ночлега и разрешить говорить с народом со ступеней храма. С этого момента всё время будешь рядом с ним, но как бы в стороне, понимаешь? До ответа из Ватикана прямую поддержку ему оказывать не будем. Наблюдай, слушай, что говорит, как говорит, как воспринимает его речи народ, появляются ли у него сторонники. Он проповедует, что вместо взрослых в Иерусалим должны идти дети. Глупость, конечно. Дети есть дети, никуда они не пойдут, поиграют какое-то время в крестоносцев, а взрослые, глядя на них, умилятся. На этом всё и закончится. Но пока его речи нам на руку. Хорошо, если к концу ярмарки у него появится с десяток последователей детей. Чем младше, тем лучше.

Монах внимательно слушал. Невысокого роста, худощавый, с невыразительными чертами лица и опущенными вниз глазами, он обладал даром находиться рядом, но совершенно не привлекать к себе внимания. Настоятель ему полностью доверял, в монастыре он был его глазами и ушами.

– Всё. Иди, наблюдай, – закончил приор, не глядя на склонённого в поклоне монаха. – Но сам вмешивайся только в крайних случаях. И чтобы с мальчишки ни один волосок не упал! Теперь ты его незримый ангел–хранитель!

Монах молча поклонился и вышел из полутёмного зала.

* * *

В тот же день ангел проявил себя ещё в одном обличии. После разговора Стефана со знатными господами пастушка позвал какой-то крестьянин. Привёл к своей телеге, достал из вороха соломы огромный каравай пшеничного хлеба, отрезал толстый ломоть и сверху густо намазал его тёмным липовым мёдом из туеска.

– На, возьми, Божий ребёнок, – как-то очень хорошо, по-доброму произнёс он, отдавая в руки мальчишки пропитанный сладким мёдом ломоть. Остатки каравая крестьянин запихнул в котомку Стефана, и сверху положил туда завёрнутый в тряпку большой кусок белого козьего сыра.

Казалось бы, что здесь такого? Угостил человек, захотелось ему сделать что-то хорошее. Но для Стефана и это было чудом, подарком от ангела.

Те, кто верит, вообще во всём видят чудо. Их жизнь сплошная череда чудес. Выздоровел от простуды – чудо, по-доброму с ним поговорили – чудо, дали кусок хлеба – и это чудо, милость с небес. Всё хорошее, что с ними случается, всё, что другие люди воспринимают как данность, для верующих является ответом на их молитвы. Тем, кто верит, всегда есть за что благодарить Бога.

Ночь мальчишка провёл в храме. Его беспрекословно впустили за тяжелую кованую дверь, указали место на полу и даже постелили на холодный камень козью шкуру. В притворе на ночь остались несколько странников, пущенных внутрь по разрешению настоятеля собора. Один из них, монах из другого города, сидел на лавке и при свете свечей по слогам читал вслух книгу в кожаном переплёте – Священное Писание. Из полумрака таинственно смотрели с икон лики святых.

И когда монах дошёл до слов: «Вот Агнец Божий, который возьмёт на себя все грехи мира», – лежащий с открытыми глазами мальчик вздрогнул.