Czytaj książkę: «Михаил Девятаев»

© Черкашин Н. А., 2023

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2023

Вступление

За всю историю войн ХХ века никому еще не удавалось сделать то, что сделал старший лейтенант Михаил Девятаев: поднять в воздух немецкий самолет и улететь на нем из-под носа противника. Всех, кто вникал в эту невероятную историю, завораживал узор счастливых случайностей, детективный ход подготовки к захвату самолета и самого полета. Но при этом за кадром оставалась важнейшая деталь: самолет Хе-111, на котором перелетела линию фронта группа Девятаева, был носителем многих военных секретов немецких ракетчиков. Ведь он был нашпигован аппаратурой для отслеживания полета ракет и управления ими с воздушного КП! Более того, старший лейтенант Девятаев сообщил командованию точные места расположения стартовых столов на полигоне, и по ним был нанесен уничтожающий удар с воздуха. Когда об этом доложили Герингу, он пришел в ярость и приказал отдать под трибунал начальство лагеря Пенемюнде с комендантом аэродрома во главе.

О военном летчике Михаиле Девятаеве, бежавшем с острова Узедом на немецком самолете с группой военнопленных, я узнал из публикаций моего коллеги по «Комсомольской правде» Василия Пескова. Его огромный очерк – во всю полосу – потряс не только меня, но и всех, кто его читал. Тем более что рассказ шел от первого лица: Девятаев сам рассказывал журналисту о всех подробностях перелета с острова Узедом.

Я никогда не думал, что судьба подарит мне встречу с этим легендарным человеком. В 1985 году в Манеже проходила большая выставка, посвященная 40-летию Победы. В одном из залов я увидел немолодого крепкого человека в темно-синей тужурке капитана речного флота, на груди его ярко горела «Золотая Звезда». Это был он, Михаил Девятаев. Не узнать его было нельзя. Я подошел, представился, мы обменялись рукопожатиями. Расспрашивать Девятаева, который уже устал рассказывать свою историю, я не стал. Из многочисленных публикаций знал ее во многих деталях. Договорились встретиться в Казани, где он жил, и там, не спеша, побеседовать. А вот сегодня жалею о несостоявшемся разговоре. В беседе с Михаилом Петровичем о его невероятном бегстве с секретного немецкого аэродрома Пенемюнде, быть может, открылась бы какая-нибудь новая подробность…

Дважды собирался я в Казань – по свежему знакомству, но общение ограничилось двумя короткими разговорами по телефону. Зато удалось побывать на Узедоме, в том самом Пенемюнде, с которого и началась эта история.

8 ноября 2016 года я стоял на той самой взлетной полосе, с которой мой герой начал свой полет в бессмертие. Конечно, это звучит пафосно. Но без пафоса, без изумления, без преклонения здесь не обойтись. По отношению к Девятаеву уместны все восторженные и высокие чувства. О нем, о Михаиле Петровиче Девятаеве, о его личности и подвиге, собственно, вся эта книга. А если без пафоса: я стоял на взлетной полосе бывшего военного аэродрома на острове Узедом в Пенемюнде, откуда взлетел на Хе-111 летчик-смертник, советский военнопленный старший лейтенант Михаил Девятаев. Идет мелкий осенний дождь. И далеко-далеко на старте взлетной полосы готовится к разбегу самолет с черно-желто-красными опознавательными знаками ФРГ. Я же стою там, где полоса обрывается перед урезом моря. Стоять здесь нельзя, потому что аэродром все еще действующий, с него по-прежнему взлетают самолеты. Но мне очень важно прикоснуться к этой земле, к этому асфальтобетону, который, похоже, остался с тех давних военных времен… Меня засекла местная охрана, и ко мне уже направился какой-то чин, чтобы выдворить нарушителя с территории аэродрома. И, не дожидаясь его, я «выдворяюсь» сам, то есть тихо скрываюсь в мокрых кустах, делая вид, что собираю грибы и созревший шиповник…

Зачем я сюда пробрался? Чтобы почувствовать то время, в котором мой герой совершил свой подвиг. Спустя восемь десятков лет это очень трудно, но возможно. Я уже приобрел некоторое умение проникать сквозь плотный туман ушедшего времени. Иногда для этого нужно совсем немногое: заглянуть в старый дворик и услышать нечаянную фортепьянную мелодию из полуоткрытого окна. Или сесть в допотопное купе старинного вагона и проехать под дыхание паровоза несколько километров… Нужна некая вибрация души. И здесь, глядя, как по мокрому летному полю ко мне направляется немецкий охранник, я эту вибрацию ощутил. Ведь я видел то, чего так не хотелось видеть моему герою, – приближение охраны в тот час, когда он готовился осуществить свой фантастический план…

Я потом подсчитал: чтобы у Девятаева получилось все, что он задумал – захват самолета, взлет, полет, посадка, – должны были соединиться в одну цепь девять счастливых случайностей (а может быть, и больше). И каждая из них могла стать роковой, последней в жизни. И чтобы этого не произошло, нужна была нечеловеческая воля. Впрочем, как раз человеческая, ибо Михаил Девятаев был именно человеком, настоящим человеком маресьевского склада.

И даже если бы он не совершил свой немыслимый полет с Панемюнде, его жизнь была бы не менее интересна как жизнь фронтового летчика-истребителя, сбившего в небе не одну вражескую машину… Наконец, как гражданина, совершившего еще один подвиг – чисто человеческий подвиг многолетнего «хождения по мукам».

Впрочем, все по порядку.

Часть первая
Судьба с голубыми петлицами

Глава первая
В небе скрылась точечка…

Если бы я снимал кинофильм о Михаиле Девятаеве, я начал бы вовсе не с неба и не с него, удалого летчика, начал бы с его матери, начал бы с такого вот вполне реального эпизода…

…Российская глухомань. Мордовские леса. Райцентр Торбеево. Кривые улочки. 1942 год… В рубленой избе – райвоенкомат. Два офицера-инвалида правят всеми делами. Майор с отхваченной по локоть левой рукой раскладывает на столе бумаги, придерживая их культей.

– Опять Девятайкиной похоронка. Рука не поднимается подписать – это уже восьмая… Опять сын погиб… На этот раз – Михаил, старший лейтенант. Летчик…

– А ты его жене пошли. Она сама ей потом скажет. По-семейному.

– Давай адрес жены.

– Пиши: Казань, улица… дом… Фаине…

А рядом, почти на той же улице, стоит изба Девятайкиных. Такая же, как и все, побуревшая от времени бревенчатая, рубленная «в лапу» хоромина. Окна в узорчатых белых занавесках. На подоконниках – герань. На стене ходики с гирями на цепях, черная тарелка репродуктора. В красном углу – иконы. Пожилая женщина Акулина Дмитриевна молится:

– Упокой, Господи, души убиенных на поле брани воинов: Ивана, Петра, Николая, Семена, Василия, Александра, Сергия… Спаси и сохрани последнего моего – Мишатку, раба Божьего Михаила. И ты, всеблагий архангел Михаил, укрой его от стрел демона…

Молится. Она еще ничего не знает…

Ничего еще не знают и летчики – боевые друзья-товарищи Девятаева¹. Они не молятся. Они укрылись в землянке от дождя – слава богу, погода нелетная – и поминают погибшего собрата. Перед их глазами мелькают настырные кадры недавнего воздушного боя… Вспухают, а потом озаряются красным пламенем клубки зенитных разрывов. Они хорошо видны сквозь лобовое стекло кабины истребителя. Их много. Взрыв за взрывом. В радиоэфире: треск пулеметных очередей, выкрики на немецком и русском, и громче всех – командирский вопль:

– «Мордвин», атакую! Прикрой!

Летчик с позывным «Мордвин» – старший лейтенант Девятаев – прикрывает хвост ведущего. Огненная трасса прошивает его фюзеляж, истребитель вспыхивает, круто уходит к земле с черным шлейфом дыма. Считаные секунды жизни… Девятаев это прекрасно осознает: все, конец… Его тоскливо-злое лицо уже отрешено от всего земного. Широкие скулы туго обтянуты загорелой кожей. Но руки, но обожженные ладони действуют сами по себе: открывают фонарь кабины, и тот, сорванный воздушным потоком, улетает далеко назад. До удара о землю остается секунд девять. Девятаев вываливается из кабины вместе с пристегнутым парашютом. Успеет ли раскрыть? Не успел… Летчик попадает под хвостовое оперение своего самолета… Сильный удар… Это смерть… Отвоевался.

А во фронтовой землянке на краю летного поля летчики поминают погибших товарищей. Капитан с тремя орденами Красного Знамени поднимает стакан:

– Помянем «Мордвина»! Лихой был пилот…

– Может, уцелел? – надеется желторотый лейтенант с одной лишь медалью «За отвагу» на груди. – Он же парашют раскрыл…

– Куда там! Его о стабилизатор шарахнуло. Сам видел. Мешок с костями приземлился на том парашюте… Царство ему небесное!

– Воздушное, – тихо поправляет капитан.

– А почему он себе такой позывной выбрал? – спрашивает лейтенант, запустив ложку в банку с тушенкой.

– «Мордвин»? Он мордвином был, есть такая древняя нация. Они вроде бы как по-фински говорят.

– Никогда от Мишки ни одного финского слова не слышал. Песни он пел только русские. И выражался крепко тоже по-русски.

– А откуда он родом-то?

– То ли из поселка, то ли из села. Из какого-то Торбеева…

Торбеево… Деревня Тарбеевка (от тюркского имени Тарбей) упоминается в исторических документах 1667 года. Со второй половины XVII века ею овладели служилые люди Тарбеевы. Почти два с половиной века исторические события обходили стороной это тихое селение, но после 1917 года в Торбеево, как и повсюду, жизнь пошла по новому руслу. В 1929 году в Торбеево были созданы колхоз «Комсомолец» и своя МТС – машинно-тракторная станция, а в 1980-е годы в районе уже работали восемь промышленных предприятий.

В городе чтут своего славного земляка Михаила Девятаева. В деревянном здании с кирпичной пристройкой, возведенном на месте дома, в котором он родился и жил, создан музей: в самом здании – мемориальная комната с обстановкой крестьянского быта 1920—1930-х годов, в пристройке – экспозиция, посвященная подвигу Девятаева. Среди экспонатов – подлинные одежда и обувь узника концлагеря Заксенхаузен, письма, награды, фотографии, документы…

Но вернемся в Торбеево 1944 года…

Мать Михаила Девятаева, Акулина Дмитриевна, пока ничего не знает о похоронке, которая лежит в военкомате… Ее еще не принесли. Акулина Дмитриевна молилась за своего единственного теперь, после погибших старших сыновей, пока что живого, как казалось ей, сына Михаила. Она даже не знала, где он сейчас, – Михаил писал редко и никогда не упоминал, в каких краях воюет. А может, и упоминал, да военная цензура вычеркивала…

Она все еще шепчет перед иконой:

– Спаси, Господи, раба твоего воина Михаила. Огради его силою животворящего креста твоего…

А где-то далеко-далеко, под городом Львовом (где Торбеево и где тот Львов?), лежал бездыханный ее Мишутка, Мишаня, Михаил, старший лейтенант Девятаев.

С каждым словом материнской молитвы мертвенное, в кровоподтеках лицо распростертого летчика оживает: вот дрогнули веки, приоткрылись глаза, шевельнулись запекшиеся губы.

Жив… Живой…

И никакого кино. Все так и было на самом деле.

А теперь на допрос!

Плен… Немецкий… Беспощадный…

Сотрудники абвера питали особый интерес к пленным летчикам. Каждый из них – носитель важной информации. Почти все они – офицеры, значит, знают куда больше, чем рядовые. И знают немало: сколько самолетов в том или ином полку, где они базируются, кто вышестоящие командиры, где запасные аэродромы и аэродромы подскока… Интересен львовскому отделению абвера был и пленный старший лейтенант, подобранный в поле без сознания.

Его допрашивали в полевом отделении пункта Абвер-2. Допрос вел немецкий офицер с погонами майора. Он вглядывался то в лицо стоявшего перед ним пилота, то в бумаги, лежавшие перед ним на столе. Коренастый темноволосый летчик с трудом держался на ногах: опирался на спинку стула, стоявшего перед ним. На его гимнастерке погоны старшего лейтенанта и четыре боевых ордена. Обычно на боевые задания советские пилоты вылетали без орденов и документов. Но некоторые надевали все свои награды. Считалось, что они обладают охранным свойством от вражеских пуль. Может быть, так оно и было…

Майор абвера заглядывает в бумаги:

– Вы есть старший лейтенант Девятаев Михаил Петрович?

– Я.

– Вы храбрый летчик. И мы оставим вам ордена и жизнь, если вы будете не только храбрым летчиком, но и, как это у вас говорится, бла… благо… благоразумным человеком. Вы служили в дивизии, которой командует полковник Покрышкин. Расскажите, что вы о нем знаете?

– Отличный летчик. Дважды Герой Советского Союза. Справедливый командир. Веселый человек.

– У него есть личные слабости?

– Слабости? Да нет. Сильный мужик.

– Я имею в виду: пьет неумеренно, женщинами увлекается…

– Ну какая же это слабость?! Женщины слабаков не любят. Нет у него слабостей. Кремень!

– Кре-мень? Кремль? Что есть кремень?

– Камень такой. Об него искры высекают.

– Вы сами камень. Штайнкопф! Каменная башка.

Девятаева уводят. Майор говорит помощнику:

– Он производит впечатление не очень умного человека. В лагерь его!

– В лагерь летчиков?

– Нет. В общий.

Глава вторая
В рубашке из красного флага

Михаил родился в 1917 году в бедной крестьянской семье села Торбеева (Мордовия) тринадцатым по счету ребенком. Его явление на белый свет было встречено без особой радости – еще один лишний рот…

Крестили его в сельской церкви, нарекли Михаилом в честь воина архистратига Михаила. Через два года Петр Девятаев, глава большого семейства, сложил голову на Гражданской войне. Большая семья и без того влачила жалкое существование, а тут еще и потеря кормильца…

Самым большим лакомством в семье Девятаевых (правильно Девятайкиных) был овсяный кисель с печеным луком. Жили, как могли, перебиваясь с хлеба на квас. Но жили, учились, мужали, мечтали…

М.П.Девятаев:

«Рос я оторвой, драчуном, заводилой среди ребят. В 1923 году пошел в школу, а в январе 1924-го был исключен за шалости на уроках и постоянные драки с одноклассниками.

„Подумаешь, важность какая!.. И без школы обойдусь“, – говорил я товарищам, а у самого сердце сжималось от обиды на самого себя: „Что я, хуже всех? Товарищи учатся, а я один теперь с тоски пропадаю, и поиграть не с кем… Зачем мне нужны были эти драки?“

Несколько дней я никуда не выходил из дому от стыда. От скуки места себе не находил. А тут еще мать журит без конца и плачет, что я у нее такой неудачный вышел – настоящий шалопай, которого даже из школы выгнали. Обидно было слушать такие слова, потому что я был о себе другого мнения: никакой я не шалопай, стоит только мне захотеть – и стану примерным учеником, даже лучше других. Пусть примут обратно, тогда увидят… Но учительница сказала, что не допустит меня на уроки, пока не попрошу прощения перед всем классом и не пообещаю всему классу исправиться. На это у меня не хватало духу. Перед одной учительницей, так уж и быть, готов покраснеть и попросить прощения, но перед классом… Нет, не могу…»

И все же попросил. Мать стало жалко. Она из сил выбивалась, чтобы поднять на ноги такую ораву. Преодолел гордыню – повинился перед классом. И вернулся за парту.

Обещание свое сдержал: стал вести себя хорошо и старательно учиться. Успешно переходил из класса в класс.

В детстве любил слушать рассказы старших, читать книги о войне. В душе завидовал взрослым и сожалел, что «опоздал родиться». Старшие всё сами сделали, а на его долю ничего не осталось. Знал бы он, что выпадет на его долю…

В 1929 году многодетная семья Девятаевых вступила в колхоз. Зимой, как и все, Миша учился в школе, а летом вместе с матерью работал на колхозном поле. После седьмого класса, когда получил на руки свой первый документ – свидетельство о семилетнем образовании, крепко задумался: «Кем же быть?» Документ позволял поступать в техникумы, профтехучилища, ремесленные школы…

Однажды за околицей Торбеева приземлился самолет. Это слетевшее с неба чудо потрясло все окрестные деревни. Ватага восхищенных деревенских ребятишек плотной стеной окружила диковинную железную птицу с острым винтом вместо клюва. Щупали крылья, трогали растяжки, пока летчик не скомандовал всем зычным голосом:

– От винта!

И все разом отхлынули.

М.П.Девятаев:

«Из самолета вышел пилот в кожаном пальто, в таком же шлеме, с огромными очками на лбу. Мы стояли как завороженные, не дыша, разглядывали летательную машину. Многие из нас с завистью посматривали на летчика. Он казался мне волшебником и чародеем. Человек, который летает!.. Что может быть интереснее такой профессии? Вот бы подняться с ним под облака, а еще лучше – самому научиться летать! Загорелось мое сердце. Теперь я знал, кем хочу быть. Во что бы то ни стало буду летчиком.

С этого дня, кроме самолета, я больше ни о чем не думал. Мое воображение рисовало захватывающие картины летной жизни. Даже во сне то парил в облаках, то с головокружительной быстротой проносился над родным селом, то прыгал с самолета с парашютом. И не один раз во время таких снов „пикировал“ с кровати на пол. И то полет!»

Кстати говоря, именно с таких случайных прилетов воздушных «инопланетян» – летчиков – начинали свой путь многие асы. В том числе и знаменитый Алексей Маресьев…

Желание стать летчиком крепло с каждым днем. Однажды Миша поделился своими планами с товарищами. Многие из них тоже хотели обрести крылья, «пойти в летчики». Вчетвером отправились в Казань поступать в авиационный техникум. Матери и друзьям Михаил сказал:

– Вернусь только летчиком, а пока им не стану, не ждите!..

Это был первый вызов судьбе. И тут же получил ответный удар: в спешке забыл захватить свидетельство об окончании семилетки, а без него к экзаменам не допустили. Пока по почте шло свидетельство из дома, прием закончился. Возвращаться домой было стыдно: засмеют товарищи, девчонки.

Что делать? Первое серьезное перепутье в жизни. И Девятаев с честью вышел из тупикового положения.

Вот как это описывает биограф отважного летчика Валерий Жмак:

– Айда в речной! – заявил товарищу Девятаев.

И они отправились поступать в Казанский речной техникум…

– А вы, собственно, кто такие? – директор техникума смерил мальчишек строгим взглядом.

Он намеревался спуститься в столовую, а тут вдруг под дверью незваные гости. Впрочем, помимо строгости, во взгляде пожилого директора присутствовали и удивление, и добрая усмешка. Ведь оба пацана стояли перед ним босые, да и одежка на них была простенькая и весьма потрепанная. В частности, Девятаев был одет в полинялую рубаху, сшитую из украденного красного флага.

– Мы… из рабочего поселка Торбеево, – пролепетали юнцы.

– Это который в Мордовии?

– Точно, в Мордовии.

– Почему же в Казань приехали? Неужто в Пензе или Тамбове подходящего заведения не нашлось?

– Мы в авиационный хотели, а там уже приема нет. Опоздали, – развел руками Девятаев. И хмуро добавил: – А я еще и аттестат дома позабыл.

– Экий ты растеряша… Как же я тебя допущу до экзаменов без аттестата?

Сашка Учватов молчал и только изредка шмыгал носом. А Мишка вдруг подбоченился и мальчишеским фальцетом нахально заявил:

– Так вы же все равно кого-нибудь отчислите из тех, кто с аттестатом! А я буду хорошо учиться – обещаю! И аттестат по почте затребую из дома – мамка его обязательно вышлет!

Директор не сдержал улыбки:

– Как тебя зовут?

– Михаил Девятаев. А он – Сашка Учватов.

– Хорошо. Поверю, – сказал директор, потрепав Мишку по упрямым темным вихрам. – Бегите в учебный отдел к секретарю Анне Николаевне и запишитесь в группу на завтрашний экзамен. Скажите: я допустил.

Экзамены Девятаев сдал, а вскоре пришло и забытое дома свидетельство. Так Михаил поступил на судоводительское отделение Казанского речного техникума. Разумеется, это тоже был решительный поступок, и судьба смилостивилась… Оказывается, можно было учиться в техникуме и при этом ходить на занятия в аэроклуб!

С огромным душевным трепетом он подошел к «летающей парте» – биплану У-2, погладил крылья, заглянул в кабину.

Одновременно учиться на капитана и пилота было чрезвычайно трудно. Но Девятаев учился, что называется, стиснув зубы. Никаких поблажек, вечеринок, прогулок… Никаких девиц. «Первым делом, первым делом – самолеты». Вторым делом шли – пароходы. Ну а девушки… На них просто не оставалось ни часа…

М.П.Девятаев:

«…В то время советская авиация завоевала мировую славу, наши отважные летчики удивляли мир невиданными в истории перелетами. Слово „летчик“ произносилось в народе с особым уважением. Читая в газетах о героических подвигах и новых мировых рекордах советских авиаторов, я мысленно представлял себе, как буду летать сам и побивать рекорды…

В 1936 году партия бросила клич: „Комсомол, на самолеты!“ Вместе с другими студентами второго курса речного техникума я начал посещать занятия по летной подготовке при аэроклубе. Все свободное время отдавал любимому делу, стараясь до тонкости изучить самолет и его вождение. Трудно было. Отрывал время от сна. Часто всю ночь напролет просиживал за книгами в моторном или самолетном классе, а утром шел на занятия в речной техникум.

Наконец настал долгожданный день: вместе с инструктором Сашей Мухамеджановым я впервые поднялся в воздух. Почувствовал себя на вершине счастья. Будто крылья выросли у меня».

Первый полет, как и первый поцелуй, как и все самое первое в жизни, никогда не забывается. Пусть даже он не совсем твой полет, то есть не ты за штурвалом, а ты в задней кабине, и полет «вывозной», но и он рождал ощущение головокружительного счастья.

Есть нечто ликующе дерзкое в крыле, уходящим от земли, в крыле, набирающем высоту. Оторвались от бетонки, и тут же из-за вершин приаэродромной рощи открылся весь вид на дальний лес, а чуть выше – и невидимые с поля холмы, и далекий город, и синяя пелена размытого горизонта.

Горизонт медленно опускался – самолет набирал высоту.

А над головой – голубое сияние надпланетного воздуха. А под крыльями – открытые жилы рек. Квадраты огородов и садов – ровненькие – никому не обидно. Зеленые лоскутья лесов, как побитые молью меха. Избы, серые, как куры. Самолеты взлетали с ревом над самой деревенькой, пугая кур во дворах и летучих мышей на колокольне заброшенной церкви. А вот она и сама Казань-матушка, со всеми своими башнями, колокольнями, куполами мечетей, улочками и проспектами. Припала к Волге, будто охватывала ее в сестринских объятиях.

Пилот Мухамеджанов поднял У-2 выше облаков. И вот они – округло крученые, пышные – плыли под крыльями – величественно и неприступно, словно айсберги. При этом они на глазах меняли свои очертания: то размывались в легкую дымку, то, напротив, скучивались, сбивались в непроглядную белую массу. Отсюда земля открывалась уже не с высоты птичьего полета (птицы сюда не залетают), а с высоты всевидящего божьего ока.

Какое бездонное слово – «небо»…

М.П.Девятаев:

«Весной 1937 года меня допустили к самостоятельному полету. Получил последние указания и напутствия инструктора. С трепетом в сердце подошел к учебному самолету У-2, сел в кабину. Приятная дрожь пробежала по телу. Быстро взял себя в руки»…

И снова тревожный восторг отрыва от земли. Но теперь он уже сам творил это чудо – взлет! Тот самый радостный миг, когда сразу видишь две бесконечности: бескрайность зеленой земли и бездонный простор голубого неба.

И вдруг жутковатая воздушная яма у самой земли – оборвалось сердце! Запросто могло бы приложить о бетонку, но повезло: воздушные потоки мягко и сильно подхватили самолет под крылья. Набрал пятьсот метров, теперь, как учили, вираж вправо и по кругу… По кругу гоняют молодых коней на корде, по кругу учат летать молодых пилотов. По кругу, или «по коробочке».

Теперь Михаил – в передней кабине – уже не любовался занебесными красотами, надо было следить за стрелками приборов, авиагоризонтом, за наземными ориентирами… И он следил, и все делал как надо. Ну почти как надо… В одном месте он не рассчитал радиус виража и вместо круга получилось нечто бесформенное, антигеометрическое. Он сам это понял и тут же ужаснулся мысли: «Отстранят! Не успел вписаться… Конечно же отстранят от дальнейших полетов. Скажут: посиди в классе, поизучай аэродинамику!»

Но никто так не сказал. Для первого раза все было вполне нормально, о чем и сообщил ему инструктор и велел готовиться к очередному полету.

Следующий полет прошел безукоризненно, как говорили волжские бурлаки: «на ять с присыпкой!»

Клуб клубом, полеты полетами, а речной техникум требовал свое: надвигалась экзаменационная сессия. А еще была судовая практика, учебные плавания по Волге. Широкие просторы могучей русской реки – матушки Волги, живописные пейзажи по обе стороны русла; и слева, и справа – крутые лесистые берега и высокие каменные утесы сменялись бескрайними зелеными лугами, ласкали глаз нежно-малиновым маревом кипрея (иван-чая). Но ничто уже не могло изменить стремления в небесные дали. Девятаев твердо знал: кто-кто, а он будет летчиком!

Но наступал год, который мог обрушить все его заоблачные планы.

Глава третья
Год тысяча девятьсот тридцать седьмой

В начале 1937 года в Казани торжественно открывали Клуб речников.

Учебный корпус находился на окраине города – в Адмиралтейской слободе, рядом с Бишбалтой, у старого устья Казанки. Как раз там в ХVIII веке находилось одно из крупных адмиралтейств России и велось строительство военных кораблей для Азовской и Каспийской флотилий. Начинался Речной техникум как профессиональное училище для мальчиков, в том числе сирот и оставшихся без попечения родителей. Открыли учебное заведение в начале 1904 года в торжественной обстановке – в присутствии губернатора, ста первых учеников и многочисленной публики.

Казанское речное училище стало одним из первых в России, в нем готовили средний и младший состав экипажей для пассажирских и грузовых судов; готовили судоводителей, эксплуатационников, диспетчеров… Первый выпуск состоялся в 1906 году. Техникумом же учебное заведение стало с 1932-го. Своим возрождением оно обязано бурному развитию народного хозяйства в годы первых пятилеток, когда остро встал вопрос о кадрах на речном транспорте.

Но все это присказка к очень важному событию нашей повести: на торжественном открытии Дома культуры Речного техникума Михаил Девятаев увидел черноглазую ладную девушку с черной как смоль косой. Не долго думая он подошел к ней и представился:

– Михаил Девятаев, второй курс.

Девушка улыбнулась и тоже назвала свое имя:

– Фаузия. Можно проще – Фая.

– А что означает ваше имя? – Михаил всегда был любознательным.

– Фаузия по-татарски – «победительница».

– Прекрасное имя! Можете считать, что меня вы уже победили.

Слово за словом, шутка за шуткой, а они отделились от общей толпы и под звуки духового оркестра отправились гулять по старым улочкам Адмиралтейской слободы. Михаил в своей синей, почти морской, форме смотрелся очень выигрышно, да и Фая, тоже в синем, под стать девятаевской фланелевке, платье выглядело замечательно. Красивая пара составилась неожиданно и прочно. Как будто их притянуло невидимым магнитом.

Фая, Фаина, готовилась стать медиком, микробиологом, хотя всегда мечтала стать историком.

– Археологом-стахановцем! – улыбалась она. – Но пока работаю лаборанткой в Институте эпидемиологии.

– А я вот тоже: учусь на речника, а мечтаю быть летчиком!

Торжественные мелодии возле Дома культуры сменились плавным вальсом, и молодые люди отправились на только что открывшуюся танцплощадку.

Так началось это замечательное знакомство, а потом продолжилось в другие воскресные дни – в городском кинотеатре, парках, на танцплощадках. Фаина обладала прекрасным музыкальным слухом, великолепным голосом, чувством ритма и замечательно танцевала. Жаль, времени на общение выпадало не очень много: аэроклуб забирал почти все свободные часы студента Девятаева. А тут и вовсе выпала нешуточная разлука…

Казалось бы, что может быть проще и безопаснее, чем перепись населения? Бери опросные бланки, иди к людям, опрашивай да записывай… Но в трагическом 1937 году и это простое мероприятие таило немало опасностей для переписчиков всех уровней. Дело в том, что в канун переписи в стране прошли два громких процесса против «антисоветского объединенного троцкистско-зиновьевского центра», а в конце января 1937 года – против «параллельного антисоветского троцкистского центра». Среди врагов народа оказались и руководители статистической службы – начальник бюро переписи населения Олимпий Аристархович Квиткин, его заместитель Лазарь Соломонович Брандгендлер, а также заместитель начальника отдела учета транспорта и связи Иван Максимович Обломов.

Спустя восемь месяцев после переписи специальным постановлением Совнаркома она была объявлена проведенной «с грубейшим нарушением элементарных основ статистической науки, а также с нарушением утвержденных правительством инструкций», ее организация была признана неудовлетворительной, материалы – дефектными. Полученная в результате переписи численность населения страны оказалась гораздо меньше ожидавшейся и даже меньше публиковавшихся оценок для прошлых лет. Данные переписи в то время обнародованы не были, но теперь мы знаем, что она учла 162 миллиона человек. Между тем, согласно последней оглашенной с высоких трибун и опубликованной тогда оценке, население страны на начало 1934 года составляло 168 миллионов человек, а на начало 1937 года ожидалось не менее 170–172 миллионов человек. Если исходить из этих чисел, то при переписи «недосчитались» по крайней мере восьми миллионов человек.

Ну ладно высокое начальство, организаторы важного государственного дела, но пострадали также и рядовые переписчики, в том числе иМихаил Девятаев, который в числе студентов других учебных заведений был «мобилизован и брошен» на Всесоюзную перепись. Вчерашним школьникам, многим из которых не исполнилось и18лет, дело, к которому их привлекли, показалось простым, интересным и даже веселым. Они пробирались в глухоманные уголки Татарстана, расспрашивали тамошних жителей, заполняли графы в листах, а по вечерам сиживали у костров, пели под гитару, рассказывали разные истории, анекдоты и веселились от души. Естественно, подначивали друг друга. И дернуло Михаила подшутить над подружкой своего приятеля. Шутка вышла не очень складной и тут же забылась в общем шуме и гаме. Забылась всеми, кроме той, над которой посмеялись. И обидчивая девушка отомстила: тайком взяла у Девятаева его опросные листы и сожгла на костре. Михаил спохватился не сразу. Долго искал, расспрашивая всех, куда подевались его бумаги. Никто не знал. Расстроился: пропал кропотливый труд. Но это была половина, точнее – треть беды. Полная беда пришла, когда студенты-речники вернулись в родную Казань. Никто не знал, что тайная мстительница была осведомительницей НКВД.Вот она-то и «осведомила» грозную организацию о том, что студент Девятаев продал свои опросные листы немецкой разведке². Каким бы абсурдным в те времена ни было обвинение, его принимали в расчет, и раскручивалось дело. Напомним, что все это случилось в весьма опасный год – 1937-й… А перепись населения считалась важным политическим мероприятием. Ее лозунгом было: «Любой из заполненных переписных листов будет краткой и яркой повестью о жизни замечательных советских людей», «Долг каждого гражданина пройти перепись и дать правильные ответы на все вопросы переписного листа». И вдруг находится отщепенец, который за деньги продавал «краткую и яркую повесть о жизни советских людей» фашистской разведке! Это ли не ЧП в мирном учебном заведении? Михаил Девятаев в свои 20 лет даже не подозревал, какие небесные кары накликала на него утрата подписных листов…

Их разлучили на танцплощадке. Не успел Михаил повести Фаину в вальсе, как у него за спиной выросли три молодца одинаковых с лица:

– Пройдемте с нами!

Не чувствуя за собой никакой вины, он попытался протестовать:

– Куда? Зачем?

– Там разберемся.

Хватка у этих парней была железной, и он сразу понял, что это не казанские хулиганы.

– Я скоро вернусь! Подожди! – бросил он через плечо Фаине.

Ждать ей пришлось почти пять лет…

«Воронок» отвез его на «Черное озеро». Так издавна называлась казанская «лубянка», стоявшая на Чернозерской улице (ныне улица Дзержинского). Красивое здание в стиле модерн было построено для купца кондитерского дела Лопатина в 1912 году. Но в советские времена перешло в распоряжение НКВД. В нем была устроена внутренняя тюрьма. Сидеть в этом «кондитерском замке» было совсем не сладко. Но двадцатилетнему Михаилу пришлось провести в камере нескончаемо долгих семь месяцев. Почти каждый день его водили на допрос. Следователей интересовало все: кто родители, деды, прадеды; как он поступил в речной техникум, с кем дружил, общался, кому писал письма…

Он очень боялся, что привяжутся к Фае, поэтому ни разу нигде не упомянул ее имя.

Известный казанский ученый Булат Султанбеков много времени провел, изучая «дела» безвинно репрессированных в 1930-е годы и написал об этом не одну книгу. Приведем отрывок из его рассказа как раз о тех жертвах, которые сидели в одно время с Девятаевым, разумеется в камерах-одиночках:

«Доктора Сулеймана Еналеева, ректора Казанского медицинского института, убивали пять дней…

Опуская натуралистические, не для слабонервных, подробности того, во что превращается человек после почти непрерывного многочасового избиения, скажем только, что брошенное после этого в одиночку внутренней тюрьмы НКВД Татарстана тело (еще недавно он был блестящим врачом-офтальмологом, незадолго до этого вернувшимся после стажировки из Америки) дышало еще сутки.

Около агонизирующего профессора-медика не было даже санитара. Зарыли его ночью, тайком, где-то на задворках Архангельского кладбища, без принятого для казненных акта об исполнении приговора. Так же, как и забитого насмерть в ночь на 4 декабря 1937 года писателя Шамиля Усманова и некоторых других, не доживших до суда. Суда хотя и неправедного, но все же там можно было попытаться сказать облаченным в военную форму „жрецам Фемиды“ о том, как вырывались показания, и этим как-то облегчить душу перед смертным часом…

Убивали на допросах несговорчивых, не желавших подписать заранее заготовленные следователем „признания“: в шпионаже, диверсиях, попытках свергнуть советскую власть, или начинавших давать „признательные показания“ с опозданием. Но таких было очень мало. Большинство арестованных, доведенных до состояния полного отупения и безразличия, стремясь приблизить свой смертный час, казавшийся избавлением от невыносимых мук, „признавали“ и подписывали всё.»

В Старо-Татарской слободе до сих пор стоят мрачные кирпичные корпуса Плетеневской тюрьмы (теперь здесь исправительная колония). В одном из этих корпусов более полугода провел Михаил Девятаев. Трудно представить, что переживал там молодой человек, которому не исполнилось и двадцати лет. Наверняка полагал, что на всей его дальнейшей жизни, на карьере волжского капитана, на всех его мечтах о полетах в небо поставлен крест. Это был жестокий удар судьбы: после веселой студенческой вольницы – камера зловещей (в Казани она снискала себе дурную славу) Плетеневской тюрьмы.

Девятаев держался на допросах стойко, хотя обвинение ему было предъявлено более чем серьезное: «измена Родине», «шпионаж в пользу Германии».

Помимо всего прочего следователей интересовало и его увлечение авиацией. В голове лейтенанта госбезопасности рождались фантастические версии о замыслах курсанта аэроклуба перелететь в Республику Немцев Поволжья и там сотрудничать с агентами абвера. В конце концов этот бред стал настолько очевидным, что на «Черном озере» решили не калечить парню судьбу. Если что-то в нем не так, пусть армия исправит.

– Вот что, гражданин Девятаев, тебе сегодня стукнул двадцать один годок. А это призывной возраст. Иди-ка ты в армию. Там тебя научат Родину любить!

И в том же «воронке», на котором привезли на «Черное озеро», прямиком доставили его в горвоенкомат и передали, что называется, из рук в руки.

Военкоматский майор долго листал его личное дело. Девятаев смотрел на него с тоской: вот и еще один вершитель его судьбы. О речном техникуме придется позабыть. Сейчас зашлет в какую-нибудь тьмутаракань… Хмурый майор изучил все бумажки, потом поднял голову и, глядя в упор, спросил:

– В училище летное пойдешь?

Девятаев опешил: из его одежды еще не выветрился запах тюрьмы, камеры-одиночки, и вдруг такое предложение: из камеры в небо?! Он замешкался с ответом. Дыхание перехватило.

– Ну так что, пойдешь в летное? – еще раз повторил майор и обосновал свое предложение: – У тебя за плечами аэроклуб. Характеристики на тебя написали хорошие. Вот: «дисциплинирован, технически грамотен, в сложной обстановке принимает правильные решения, летает уверенно…» Не в пехоту же тебя оправлять?

Девятаев наконец справился с волнением:

– Товарищ майор, пойду! Согласен, товарищ майор!

– Ну, тогда смотри. Вот ближайшее к нам Оренбургское военное училище летчиков. Оно же имени Чкалова. Через час в Оренбург уходит поезд. Подброшу к вагону, и полный вперед! Или «от винта», как говорят авиаторы.

– Поеду! Согласен, товарищ майор!

– Ну, тогда посиди в коридоре, сейчас оформлю документы, и мой водитель подбросит тебя до вокзала.

Коварная фортуна выкинула невероятный фортель: из тюрьмы – да за облака! Потом она еще не раз будет удивлять и даже поражать Девятаева своими выкрутасами. Но тогда он думал только об одном: побыстрее из Казани с ее «Черным озером», побыстрее в Оренбург!

Он даже не сокрушался, что не успел повидаться-попрощаться с Фаей. Уже сидя в вагоне, он стал писать ей письмо с объяснением того, что с ним приключилось….

Глава четвертая
Оракул

Как легко это древнее слово превратилось в аббревиатуру: ОРАКУЛ – Оренбургское авиационное Краснознаменное училище летчиков. Впрочем, так оно называлось в то время, позднее это учебное заведение было переименовано в Оренбургское высшее военное авиационное Краснознаменное училище летчиков имени И.С.Полбина (ОВВАКУЛ)³.

Интересно, что во времена Российской империи в этом здании кузницы летчиков размещалась духовная семинария. Но ни о какой преемственности – даже духовной, поднебесной – в те времена и речи быть не могло. Все смотрели в будущее, а оно было голубым, как небо в летную погоду.

Однако будем верны истории: свое родословие училище ведет от Московской школы воздушного боя и бомбометания, формирование которой было начато 10 августа 1921 года. 9 августа 1922 года школу перевели в Серпухов, а 20 июня 1927 года перебазировали в Оренбург и разместили в здании бывшей духовной семинарии. Летчики-инструкторы перегнали в Оренбург самолеты.

Осенью 1928 года из Ленинграда в Оренбург была перебазирована и Высшая военная школа летчиков-наблюдателей, которая вошла в состав 3-й военной школы летчиков и летчиков-наблюдателей (ВАШЛ). В июне 1938 года 3-я ВАШЛ была преобразована в Военное авиационное училище летчиков (ВАУЛ) имени К. Е. Ворошилова.

Есть школа, есть техникум, институт, аэроклуб и есть у-чи-ли-ще. Военное училище. Звучит как чистилище. И в этом есть своя правда. Не в институте, не в клубе из курсанта «вычищают» все ненужное и вредное для дальнейшей службы – в авиации ли, на флоте или в сухопутных войсках; «вычищают» из будущего воина, командира, офицера – лень, необязательность, робость, своеволие, физическую слабость и многое другое, что никак не вяжется с понятием «военный человек». Процесс этот непрост и нескор, временами суров. Но в итоге выходит боец, «слуга царю, отец солдатам». В СССР, конечно, слуга не царю, а, как сказано в Присяге, «трудовому народу».

Вот и Девятаев стал служить трудовому народу с первых же дней КМБ – курса молодого бойца. Подъем! Койки заправить! С голым торсом на зарядку! Шагом марш в столовую! А потом учебные классы, тренажеры, строевой плац, самоподготовка… И конечно же: наряды, караулы, погрузки-разгрузки, уборка территории и все прочие училищные дела. Такой распорядок дня оставлял лишь полтора часа на «личную жизнь», на пару писем домой, на письмо любимой девушке. Любимая девушка у каждого была своя, одна и желанная вдвойне ввиду невозможности видеться не то что каждый день, но и не каждую неделю, а и иногда и не каждый месяц…

И все-таки, несмотря на расстояние в шестьсот верст, Фаина взяла однажды да приехала в Оренбург посмотреть на будущего летчика. Приехала не одна, приехала с мамой.

Воскресный день всегда радостный, а уж когда он еще по-летнему солнечный, теплый, щедрый – полный восторг!

Оренбургский городской парк культуры и отдыха раскинулся на берегу Яика. А в нем проходили праздничные гуляния, посвященные Дню Воздушного флота. Всюду плакаты, прославляющие советских летчиков, сталинских соколов. Духовой оркестр самозабвенно играл «Марш авиаторов»:

 
Все выше, и выше, и выше
Стремим мы полет наших птиц…
 

Курсанты авиаучилища Михаил Девятаев и его сотоварищ еще по казанскому аэроклубу Василий Максимов шагали по дорожкам парка в поисках интересных знакомств. Интересные знакомства волнуют лишь Василия. А у Михаила оно уже давно состоялось и переросло в предстоящую волнующую встречу…

 
И в каждом пропеллере дышит
Спокойствие наших границ!
 

Никакого спокойствия – только радостное сердцебиение.

Вон они – Фаина и ее мама – идут к нему, как и договорились в письме. Обе в легких ситцевых платьях с кружевными воротничками, в сандалиях и носочках.

Девятаев берет «под козырек» авиационной пилотки:

– Здравия желаю, дорогие женщины! Авиационный эскорт готов к сопровождению!

Обнялись. Обменялись новостями. Зашагали дальше… Мимо праздных горожан, мимо деда с деревянным силомером, мимо цветочниц, мимо киоска «Уральское мороженное»… Мимо этого киоска не прошли. Мороженщица, дородная жаркая тетя в белом переднике, извлекала мороженое круглыми щипцами из жестяного бидона, обложенного льдом с опилками, и укладывала в вафельные облатки.

– Четыре порции, пожалуйста!

Михаил протянул мороженое Фае.

– Спасибо. Но я не буду.

– Угощаю от чистого сердца! – просит он.

– И все же я не буду! – отказывается Фаина. – Мне нельзя!

– Горло болит?

– Нет. Мне сейчас выступать. Связки нельзя охлаждать.

– Ты поешь?

– Да. В художественной самодеятельности.

– Послушать можно?

– Если есть желание.

– Конечно, есть! Ну, тогда я и твою порцию съем.

– Ешь на здоровье!

Навстречу идет патруль. Капитан с голубыми авиационными петлицами строг:

– Товарищ курсант, подойдите ко мне!

Девятаев оставляет своих спутниц, подходит к патрулю, представляется как положено. В левой руке у него тающее мороженое. Начальник патруля тоже прикладывает руку к козырьку:

– Капитан Бобров. Товарищ курсант, делаю вам замечание. Если вы в форме, то с мороженным появляться в общественных местах не положено. Равно как и с папиросой в зубах. Ешьте и курите в отведенных местах.

– А я и не курю.

– Похвально. Ваши документы?

– Товарищ капитан, разрешите начать устранение замечания.

Это была безошибочная формула общения с грозным начальством. Ее придумали старшекурсники, и она сработала и в этот раз.

– Устраняйте.

Девятаев делает шаг к урне и бросает в нее мороженое. Но на сапоге остается потек от тающего мороженого. Фаина в стороне с тревогой наблюдала за общением Михаила с патрулем.

– Товарищ капитан, ваше замечание устранено! – докладывает Девятаев.

Начальник патруля чувствует в этих подчеркнуто уставных докладах скрытую издевку. Курсант явно играет роль бравого солдата Швейка. И похоже, переигрывает. Это психологический поединок, и начальник патруля не намерен отступать. Он внимательно проверяет увольнительную курсанта. Возвращает документы.

– А теперь приведите себя в порядок, – и капитан выразительно смотрит на сапог с потеком мороженого.

– Есть привести себя в порядок!

Девятаев достает из кармана носовой платок, вытирает сапог и отправляет платок вслед за мороженым в урну.

– Товарищ капитан, ваше приказание выполнено! – Глаза Девятаева зло сощурены, он невольно играет желваками.

Капитан отвечает ему таким же жестким взглядом:

– Не забудьте приобрести новый носовой платок.

– Есть приобрести новый носовой платок! – изображает из себя болвана Девятаев.

Капитан хмурится. Ему не нравится бравада курсанта. Он окидывает его цепким взглядом и заявляет:

– Вы нарушаете форму одежды!

– Не понял, товарищ капитан!

– Что за иконостас вы себе навесили? – Начальник патруля обвел придирчивым взглядом значки, украшавшие грудь курсанта. Не считая комсомольского значка на кумачовой подложке – для красоты, тут сияли и «Отличник ГТО» на цепочке, и «Ворошиловский стрелок», и «Парашютист», и еще какой-то непонятный с якорем и вензелем «КРУ».

– Все значки уставные, товарищ капитан.

– Красная розетка тоже уставная?

– Никак нет. – Девятаев сорвал кумачовую подложку.

– А этот – «КРУ»?

– Казанское речное училище. Я окончил его перед летной школой.

– И как это вы всюду успели, – несколько смягчается капитан. – Наш пострел везде поспел… Вопросы есть?

– Есть. А в форме с девушками можно гулять? – иронично спрашивает Девятаев.

– Можно. Но только с одной, а не с целым табуном.

– Вас понял!

– Всего хорошего! Свободны.

Девятаев возвращается к своим дамам. Фаина любопытствует:

– Что он тебе так долго говорил?

– Да так… Старого знакомого встретил. Позавидовал, что с такими красавицами иду.

Объяснение благосклонно принято. А потом они пришли на знакомую уже танцплощадку. Гарнизонный духовой оркестр играл вальс «Амурские волны». Вальс медленный, и потому Девятаев смело приглашает Фаю на тур.

Танцевать он умеет – и фокстрот, и танго… Танцы это не танцульки. Танцы это серьезно. Он не раз слышал от Фаины: «Выйду замуж за того, кто хорошо танцует». Судя по выражению лица девушки, Михаил танцует хорошо. Это его ободряет, и он что-то шепчет Фаине на ухо.

– Вы, летчики, народ ненадежный: сегодня здесь, завтра там! – отвечает, улыбаясь, девушка.

– А я всегда буду там, где ты! – отвечает Михаил. – И ты будешь там, где буду я. Вот увидишь!

Распорядитель танцплощадки объявляет в рупор:

– Начинаем наш конкурс на лучшее исполнение современной песни!

Первой вызывается бойкая Фая. Она тащит за собой маму, тормошит ее:

– Мам, выручай! Я слова плохо знаю. Давай на два голоса.

Мама Фаи, моложавая брюнетка в расписном платке, поднимается вместе с дочерью. Они поют дуэтом. Фая, многозначительно улыбаясь, поглядывает на Михаила:

 
Скрылась в небе точечка —
Самолета.
Буду ждать я летчика
Из полета…
 

А после аплодисментов, после концерта, удавшегося на славу, Михаил привел своих гостий в кафе-палатку и на все свое курсантское жалованье заказал слоеный торт. Это был первый торт в его жизни, который он пробовал. Это вам не овсяный кисель с печеным луком!

На последнем курсе полеты стали основной формой обучения. Курсанты почти не покидали учебный аэродром. Летали на истребителях – биплане И-15 и на более современном И-16, «ишачке».

В Оренбурге у них сложилось своего рода казанское братство: учлеты аэроклуба Валлиулин, Пигарев, Макушев, Максимов, Панушкин и Девятаев всегда держались вместе. Все вместе каждое утро летом и зимой бегали на речку купаться, усиленно занимались спортом. Прямо с речки бежали в спортивный городок и пробегали двенадцать кругов четырехсотметровки, потом переходили к штанге, турнику и другим снарядам. Вместе слушали и рассказы, похожие на былины, из жизни авиаторов времен Первой мировой войны, которые хранила память бывшего поручика Ипатова, летавшего на легендарных «Муромцах».

Преподаватель тактики майор Валентин Николаевич Ипатов был, пожалуй, самым пожилым из всего преподавательского состава летного училища. Совершенно седой, с рыжеватыми от беспрестанного курения усами, набравший вес к своим сорока семи годам, он воевал еще в Первую мировую, и воевал в авиации на Западном фронте, взлетая с летных полей под Минском, Лидой и Гродно… Он не был пилотом, он, тогда еще подпоручик, летал в качестве пулеметного офицера на легендарном четырехмоторном бомбардировщике «Илья Муромец».

О летчиках Первой мировой Ипатов рассказывал очень осторожно и только в курилке. «Сталинским соколам» не полагалось знать, что в царской невежественной, отсталой во всех отношениях России была создана первая в мире эскадра тяжелых бомбардировщиков «Илья Муромец». Да и сам самолет такого плана – четырехмоторный биплан – не состоял на вооружении ни в Англии, ни в Германии, ни во Франции. Его конструктор Игорь Сикорский Октябрьский переворот не принял и отбыл в эмиграцию, а потому его имя было вычеркнуто из истории отечественной авиации. Тем не менее Валентин Николаевич не раз его упоминал в своих рассказах, и Девятаев крепко запомнил это имя – Игорь Сикорский. А еще он запомнил фамилию летчика Башко.

Майор Ипатов рассказывал о нем в клубах табачного дыма неспешно и очень подробно. Чувствовалось, что это был кумир его офицерской молодости.

– Да, ребята, полковник Иосиф Станиславович Башко, то ли латыш, то ли белорус, то ли литовец. Ну, в общем, из «тутэйших», из местных. Тот еще пилотяга. Командовал он авиационным отрядом, по-нынешнему – эскадрильей, стоявшей в полусотне верст от Минска в деревне Станьково. Там было хорошее грунтовое поле. С него «Муромцы» взлетали и шли на бомбежку немецких позиций, а потом возвращались и отмечали боевой вылет в графском замке сестер Чапских. Собственно, в нем мы и квартировали, а летное поле начиналось сразу же от ворот усадьбы. Очень удобно было.

Надо сказать, что летали мы не слишком высоко – до трехсот метров, и нас сильно донимал обычный винтовочный огонь с земли. Немцы били по «Муромцам» залпами, а поскольку никакой броневой защиты у нас не было, то летчики подкладывали под сиденья чугунные сковороды, чтобы не лишиться ненароком детородных органов.

Это сообщение неизменно вызывало смех слушателей и всевозможные шуточки по поводу того, что после полетов на этих сковородах жарили яичницу.

Смех смехом… Ипатов давал время на потеху, а потом приступал к весьма серьезным, драматическим эпизодам…

– Однажды отряд в полном составе вылетел на бомбардировку позиций под Сморгонью. Но один из самолетов, «Муромец-16», которым командовал поручик Дмитрий Макшеев, вышел из строя и лег на обратный курс в Станьково. Раций у нас не было, но Башко догадался, что случилась техническая неисправность и Макшеев возвращается в базу. Ну пусть возвращается, и без него отбомбимся. А у «муромцев» была возможность выходить во время полета прямо на крыло. И механик добрался до неисправного мотора и исправил поломку. Садиться в Станьково с исправными моторами? Подумают, что струсил и вернулся в базу под фальшивым предлогом. И Макшеев ложится на боевой курс. А мы уже отбомбились и возвращаемся обратно. «Муромцу-16» пришлось бомбить в одиночку, без прикрытия своих машин. На него насели немецкие истребители и сбили его. Огромный самолет упал вблизи деревни Боруны. Виноват ли Макшеев? Как бы поступили вы?

Майор спрашивал курсантов будто на экзаменовке. И большинство, и Девятаев в том числе, ответили:

– Бомбить! Макшеев поступил правильно.

И только один сказал:

– Из-за своих амбиций загубил самолет и весь экипаж. В следующий раз взял бы двойную норму бомб, да и отработал…

Разгорелся спор. Спорили долго и жарко. Потом Ипатов подвел итоги:

– Дело не в личных амбициях. Дело в чести. Вышел из боевой линии, оставил товарищей, сел на свой аэродром с нерастраченным боезапасом – и докажи потом, что не трус? Ведь все моторы в строю… Патовая ситуация. Но дело чести; все пятна на ней смываются только кровью. Что на дуэли, что в бою…

– «Илья Муромец» – это же летающая крепость! Что у него, пулеметов не было, чтобы отбиться?

– Пулеметы были. Но перед групповым полетом их снимали, чтобы увеличить бомбовую нагрузку.

А самолет Макшеева действовал в одиночку. Вот и не отбился без пулеметов. Экипаж стрелял по истребителям из наганов…

Вот такие «внеклассные» уроки тактики и чести преподавал «сталинским соколам» старый авиатор. Его вскоре убрали из училища. Говорили: по возрасту и здоровью. Из всех его рассказов об отряде «муромцев» и его командире полковнике Башко Девятаеву запал в душу побег из плена на самолете. Дело было так.

Шла февральская революция. В феврале 1917 года немцы сильно продвинулись к Минску – солдаты бросали фронт – и создалась угроза захвата нашего аэродрома в Станьково. Тогда Башко поднял в воздух все, что оставалось от отряда – два корабля. За штурвалом головного сидел сам. Он взял курс на Смоленск, где был аэродром. А у второго «Муромца» забарахлил мотор, и он сел в Борисове и, чтобы самолет не достался немцам, сжег его там. Сам же Башко долетел до Бобруйска в надежде пополнить запас топлива до Смоленска. Но в Бобруйске стояли части Первого польского корпуса. Поляки не хотели, чтобы «муромец» летел в русский Смоленск, и арестовали экипаж во главе с командиром. Держали долго, но, слава богу, под домашним арестом. За это время Башко подговорил трех поляков бежать с ним на самолете. Те согласились. Но баки машины – и топливный, и масляный – были пусты. Для задуманного перелета надо было пудов тридцать бензина и несколько пудов масла. Где их взять, когда ты ежеминутно под надзором? Помогли те же поляки. Приносили в день по пуду и заливали в баки. Тайно, конечно.

Подготовка растянулась до мая 1918 года. В Москве уже возникло советское правительство. А немцы тем временем предъявили ультиматум Первому польскому корпусу о полном разоружении. Медлить уже было нельзя. И тогда рано утром Башко со своими друзьями-поляками поднял самолет в воздух. Но полет проходил в очень сложных метеоусловиях. Башко потом рассказывал:

«Все волнения да и три последние ночи без сна, риск бегства стали сказываться – я засыпал за штурвалом! И чтобы избежать катастрофы, приказал одному из компаньонов сесть рядом со мной и подбадривать меня. Так мы летели часа три, и я уже чувствовал, что больше не могу. А тут еще, как на зло, оба левых мотора чихнули и остановились. Корабль начал разворачиваться влево. С этим я уже не мог бороться и почти заглушил правые моторы. Это сразу же привело в чувство, понял, что посадка необходима, иначе разобью машину. Перевел корабль на планирование и, всматриваясь в землю, искал место для посадки. На мое счастье, недалеко увидел хороший лужок, а рядом пахота. Решил рискнуть, подвел корабль к земле, выключил правые моторы и на предельном режиме коснулся земли. Лужок оказался твердым, и мы, пробежав до самой пахоты, благополучно остановились».

Эта была деревня Желанья Смоленской губернии. Местные жители сразу арестовали экипаж и отобрали оружие – ведь на крыльях самолета были еще «царские» опознавательные знаки: трехцветные – бело-сине-красные – круги.

Этот рассказ запомнился Девятаеву в подробностях на всю жизнь. И не зря…

Историческая справка

Авиаконструктор Игорь Сикорский приезжал на фронт в район Молодечно, чтобы, учтя трагический опыт «Муромца-16», модернизировать бомбардировщик. После гибели Макшеева корабли отряда продолжали боевые вылеты вдоль всего фронта, отыскивали немецкие аэродромы разведывательной авиации и наносили им большие потери. Воздушные бои происходили почти в каждом полете, но немцы не решались открыто приближаться к аппаратам Сикорского. 5 ноября 1916 года корабль Башко после успешной бомбардировки немецкого аэродрома в районе Сморгони был атакован пятью истребителями. Три неприятельские машины русские летчики повредили, а сами благополучно приземлились на своем аэродроме. До самого 1917 года немецкие истребители не пытались атаковать корабли Сикорского. Недаром полковник германского генерального штаба фон Бек в то время писал: «Немцы имеют полное основание бояться гигантских аэропланов Сикорского, управляемых отчаянно смелыми русскими авиаторами, как достойных противников…»

Захоронение русских летчиков обнаружили на восстановленном уже в наше время немецком кладбище у деревни Боруны энтузиасты, изучающие историю Первой мировой войны на Сморгонском регионе. Перезахоронены авиаторы на этом кладбище были уже, видимо, в 1930-е годы, когда проводилось упорядочение немецких военных погребений. Этим занимались польские власти при участии германской стороны. Оно и сегодня сохранилось в облагороженном виде.

Обо всех этих историях курсанты толковали меж собой. А Ян Менай, белорус, родом из Сморгони, приглашал всех желающих к себе на каникулы и обещал свозить в Боруны на братскую могилу «муромцев»…

Учился Девятаев легко и охотно. Помогали и природная смекалка, и глубокий ум, но больше всего – летный опыт, приобретенный в казанском аэроклубе. В буквальном смысле слова схватывал все на лету!

Однако не все было так просто и лучезарно. На втором курсе Девятаева пригласил на беседу комиссар училища. Не вызвал, как это было принято, а пригласил на приватную беседу за своим рабочим столом. Комиссар был немолод, геройски сражался еще на Гражданской войне. Орденоносец. Был такой почетный титул в довоенные годы. Довольно было одного ордена, чтобы тебя уважительно называли «орденоносец». Комиссар надеялся расположить курсанта на откровенную беседу и потому сразу предложил раскрытый серебряный портсигар с дорогими ароматными папиросами. И хотя Михаил не курил, почтительно взял одну и прикурил от спички Михаила Матвеевича.

– А позволь мне, тезка, задать тебе один вопрос… У тебя родственники за границей есть?

– Никак нет! – Михаил поперхнулся дымом от столь неожиданного вопроса. – Торбеевские мы, и всегда в Торбеево жили, и мать, и отец, и дед…

– И отец… – повторил комиссар. – Ну а про город Копенгаген ты что-нибудь слышал?

– Так точно! Столица Дании.

– Королевства Дания, – уточнил Василий Матвеевич и пристально вгляделся в бесхитростное лицо курсанта.

– А что ты еще про Копенгаген слышал?

– Ну, отца моего Копенгагеном звали… За то, что слишком много знал, как говорила мама. Я-то отца не помню. Мне два года было, когда он умер… Чуть что – говорили: спроси у Копенгагена, или: он в этом деле «Копенгаген».

– А почему его так звали? Где Торбеевка, и где столица Дании…

– Так он учился там, в Копенгагене!

– Вот как?! А почему же ты в анкете это не указал?

– Так там и вопроса такого не было: где учился отец. Его наш помещик, который землями Торбеевского уезда владел, на свои деньги отправил в Данию учиться на механика по котлам. Его и еще несколько башковитых мужиков на учебу отправил. Отец год отучился, вернулся и был самым опытным в уезде мастером по котлам. Помещик даже дом ему построил, изба и сейчас стоит. В ней мать живет с братанами моими. Отец много рассказывал про этот самый Копенгаген. Вот в Торбеево его и прозвали Копенгагеном. А семья наша пополнялась почти каждый год. Я тринадцатым ребенком родился в 1917 году. А в 1919 году отец решил переселиться на вольные земли Сибири.

– Стоп, стоп, стоп! С этого места поподробнее. В Сибири в девятнадцатом году Колчак правил. Он что, к Колчаку поехал?

– Никак нет! Он до Сибири-то и не доехал. Поезд встал на станции Кинель, а это вовсе не Сибирь, это Самарская губерния. Там мост через Волгу был взорван, мама рассказывала. Командование Красной армии и направило отца как механика мост восстанавливать. Он и кузнечное дело знал, и токарное, и плотницкое, на все руки мастер был. Он на мосту работал, а с того, с белого берега, батареи били. Отец под обстрел попал, ранение получил. Положили его в госпиталь. А вокруг – тиф. Он там и помер. А мама на сносях была, четырнадцатого ребенка вынашивала. И нас мал мала меньше, целая куча. В теплушке не проживешь. В Самаре нас голодная смерть ждала. Да тут еще и я черной оспой заболел. Вот и вернулись мы в Торбеево. Старшие братья мои, Никифор и Алексей, они от отца успели кое-какую науку перенять, стали мастерами по машинам, а я пошел учиться в школу.

– Н-да… – сказал комиссар и с силой раздавил окурок в пепельнице. – Твоей мамке памятник надо ставить… Ну а ты про наш разговор забудь. И про то, что отец у тебя в Копенгагене учился, языком не трепи.

Девятаев ушел, а комиссар скомкал письмо от «доброжелателя», который сообщал о курсанте Девятаеве, что у него отец прошел спецподготовку в Копенгагене и служил в армии Колчака.

Такое было время. И такие случались комиссары…

И вот наступил долгожданный день. Плац Оренбургского училища. Торжественное построение по случаю выпуска. Летные планшеты и петлицы с лейтенантскими «кубиками» вручает командующий ВВС Уральского военного округа генерал-лейтенант авиации.

– Лейтенант Девятаев!

– Я!

Из строя выходит Михаил Девятаев. Получает планшет и знаки различия.

– Желаю успешной службы на благо Родины!

– Спасибо! Служу Советскому Союзу!

Спальное помещение курсантской казармы. Новоиспеченные лейтенанты собирают свои вещи, выгребая из тумбочек все, что накопилось за время учебы. Василий спрашивает Девятаева:

– Тебя куда?

– В Могилев. А тебя?

– В Кобрин. Жаль не вместе.

– Не потеряемся. Прилетай в гости!

– А как твоя красавица?

– Фая? Обещала приехать. Но что-то писать перестала.

– А она откуда?

– Из Уфы.

– Ничего себе! Поближе не мог найти?

– Не мог.

– Фото есть? Покажи!

Девятаев достает фотографию Фаины.

– Красивая… – уважительно вздыхает Василий. – На такой и жениться не жалко.

– Вот я и женюсь.

– Да брось ты?!

– Хоть брось, хоть подними, а она моя будет.

– Не забудь на свадьбу пригласить!

– Приглашу. Свидетелем будешь.

На подъемные деньги лейтенант Девятаев купил два пуховых оренбургских платка – один маме, другой Фаине.

Им повезло – их выпустили лейтенантами. Потом летчиков стали выпускать не офицерами, а сержантами. И в том был свой государственный резон. Офицерам полагалось служебное жилье, а сержантам – в казармах жить, рядом с аэродромом. И это было на злобу дня: по боевой тревоге летчики-сержанты прибывали на летное поле раньше тех, кто снимал жилье в округе.

Могилев-на-Днепре. Старинный белорусский город с давним российским прошлым.

В1938году в связи с проектом переноса столицы БССР изМинска вМогилев началась бурная реконструкция города. Были построены Дом советов, новый кинотеатр, здание НКВД БССР (будущий Белорусско-Российский университет), гостиница, многоэтажные дома… Но после воссоединения сЗападной Белоруссией польская граница отМинска отодвинулась на300километров, и столица осталась на своем старом месте⁴. Но Девятаев был приятно удивлен кипением жизни в этом провинциальном, как казалось ему до приезда, городе.

На вокзале новоиспеченный лейтенант примкнул к группе туристов, которую вела миловидная девушка в легком летнем платье и соломенной шляпке.

– Впервые человек появился на территории современного Могилева в эпоху позднего палеолита и в эпоху раннего мезолита, – уверенно сообщала она.

Девятаев слушал ее, благо чемоданчик был легким и не оттягивал руку. Его в первую очередь интересовали люди, которые появились в Могилеве совсем недавно, – авиаторы истребительного полка, но он внимательно слушал гида: надо же знать, куда тебя занесла военная судьба.

– О происхождении названия города достоверных сведений нет. Но есть предположение, что в основе названия может лежать личное имя Могила, о чем свидетельствует наличие притяжательного суффикса «-ев», обычно сочетающегося с личными именами. Однако конкретное лицо с таким именем в истории города не установлено. Во вступлении к «Могилевской хронике» говорится, что это название происходит от имени князя Льва Даниловича Могия (могучий лев), который в 1267 году построил Могилевский замок.

Версия насчет «могилы» Девятаеву не понравилась, и он поспешил найти попутку в сторону Луполово, где находился аэродром 43-й смешанной авиационной дивизии.

В Луполово шла полуторка, груженная маскировочными сетями, и Девятаев с удобством устроился на мягком грузе. Если бы еще июньское солнце не так палило…

А на аэродроме истребительного полка и вовсе пекло стояло. В жарком мареве дрожали и плыли силуэты боевых машин.

Девятаев в новенькой гимнастерке, перехлестнутой столь же новенькой скрипящей портупеей, шагал с чемоданчиком в руке к палатке командира эскадрильи. Решительно откинул брезентовый полог:

– Товарищ капитан, лейтенант Девятаев прибыл для дальнейшего прохождения службы!

– А, так это вы – любитель мороженого? И еще чего-то – погорячей.

Девятаев узнает в комэске начальника патруля – того самого, что воспитывал его в оренбургском городском саду. Такова она, непредсказуемая военная судьба! Но капитан приветлив и радушен:

– Располагайтесь. Вон ваша палатка. Завтра посмотрим вас в небе. Да, после ужина весь летный состав собирается у меня в палатке. Прошу не опаздывать. Вопросы есть?

– Есть. Машину можно свою посмотреть?

– Можно. В той палатке – механики. Спросите сержанта Апановича, он покажет.

Стоянка истребителей И-16. Они стоят в линию, крылом к крылу. Сержант Апанович похлопывает истребитель с бортовым номером «46» по капоту, будто коня по загривку.

– Вот ваш самолет. Машина проверенная. Сюрпризов не будет.

– Спасибо. – Девятаев забирается в кабину и пробует рычаги управления. Он закрывает глаза и на ощупь перебирает тумблеры и кнопки. Движения его пальцев напоминает аппликатуру пианиста. Запускает двигатель и тут же его глушит.

Ну вот и сбылась мечта пилота!

М.П.Девятаев:

«Я был зачислен в эскадрилью опытного и прославленного летчика Владимира Ивановича Боброва. Когда я только еще мечтал об авиации, в 1936 году Владимир Иванович дрался с гитлеровцами в испанском небе, куда он поехал добровольцем. О его боевых подвигах писали в газетах.

Как родной отец относился ко мне Владимир Иванович Бобров. Терпеливо и настойчиво передавал свой ценный боевой опыт и знания, строго бичевал мои промахи и всегда вовремя помогал устранить и предотвратить ошибки. Часто он говорил:

– Не забывай: кто первый увидел врага и захватил инициативу боя, тот наполовину победил. Противника надо искать сразу же, как сел в кабину, всюду: впереди себя, за спиной, справа и слева, в облаках и за облаками. Ищи до тех пор, пока не выйдешь из кабины.

Многому научил меня этот бесстрашный воин, закаленный в боях командир.

И еще был комдив Захаров»…

Но о Захарове чуть позже. Сначала о Владимире Боброве.

Он был всего на два года старше Девятаева, но на военно-воздушном поприще намного его опередил. Конечно же – Испания. Все, кого служба забросила туда, получили бесценный боевой опыт. Умение сбивать вражеские самолеты не приходит в учебных классах. Над всей Испанией безоблачное небо, и в нем лейтенант Бобров подбил, заставил рухнуть на землю, тринадцать чужих самолетов. Именно после Испании он приобрел привычку повязывать на шею шелковую косынку. Его спрашивали: «Это что, талисман?» – он отвечал: – «Производственная необходимость». А потом, уже серьезно, объяснял:

– Когда все время вертишь головой (а делать это в воздухе необходимо с момента взлета и до посадки), натираешь шею.

И друзья-товарищи его прекрасно понимали: ворот у кожаной летной куртки довольно жесткий, и, вертя головой чуть не на все 180 градусов, натираешь шею до красна. Другое дело с шелковой косынкой. Девятаев попросил Фаю прислать ему такую же, свою. Двойная радость: косынка, касавшаяся тела любимой девушки, касается теперь твоего, да еще в роковые часы воздушного боя. А во-вторых, удобнее вертеть головой – направо-налево, вверх-вниз. Ведь вражеский самолет может вынырнуть отовсюду, а кто первый заметил противника, у того и шансов на победу больше. Летчиков-истребителей узнавали именно по этим резким и частым оглядываниям – не заходит ли «мессер» в хвост?

Но все это придет позже. А пока над всей Белоруссией голубое небо…

Меньше всего спасали от зноя армейские палатки. Их полотнища нагревались до нестерпимого жара, и, чтобы можно было хоть как-то дышать, боковые стенки подвязывали к стойкам. И только штабные палатки держали закрытыми, дабы ни одну секретную бумажку не унесло ветром. В одной из них капитан Бобров собрал летчиков эскадрильи. Ждали командира полка, и вскоре входной полог откинул моложавый плечистый майор.

– Товарищи командиры! – возгласил комэск.

Все встали.

– Товарищи командиры, – повторяет капитан, но уже другим тоном.

Все садятся.

– Все собрались? – окидывает орлиным взором майор молодые веселые лица вчерашних курсантов. – Довожу до вашего сведения, дорогие собратья по разуму и крыльям, что в понедельник, а еще лучше бы – во вторник к нам прибывает комиссия из штаба округа проверять выполнение директивы ноль-триста сорок. Кто помнит, о чем эта директива? Я вам ее зачитывал. Ну? Марченко, доложите!

Командир третьего звена, черноусый старший лейтенант в летном комбинезоне, поднялся с места:

– Директива требует маскировки аэродромов и рассредоточения машин.

– Молодец! Возьми с полки пирожок! Более того, директива требует, чтобы взлетные полосы не выделялись на фоне земли.

– Так что ж их красить, что ли? – раздался ироничный вопрос из задних рядов.

– Кирюхин, это ты такой догадливый? Конечно, красить! И желательно в цвет травы.

– Землю, что ли, красить? У нас же грунтовые полосы? – не унимался со своими вопросами командир звена старший лейтенант Кирюхин, человек ершистый и острый на язык.

– Землю ты будешь красить в своем огороде, когда уйдешь на пенсию. А те, кто понимает директиву правильно, будут красить бетонки, где они есть, а также профильный настил. У нас, как метко подметил товарищ Кирюхин, аэродром грунтовый, но его тоже можно замаскировать: изменить конфигурацию полосы, например. Кирюхин, отвечаю на твой следующий вопрос: как изменить. Растянуть прямо по земле маскировочные сети.

– А если под винт попадет?

– Вот за что ты мне нравишься, Кирюхин, так это за твое всегда научное предвидение. Да, такой риск есть, но его можно свести к минимуму, если хорошо закрепить сети по всему периметру. Подумаем все вместе, что еще можно сделать. Но главное, чтобы самолеты не стояли в линию, крылом к крылу. Надо укатить их в кусты, в подлесок. Расставить грамотно, чтобы не снижать готовность к взлету. Вот завтра этим делом и займемся. А пока – работа по планам командиров звеньев – до обеда. А после обеда – семь часов на разграбление города. То есть я хотел сказать, – поймал Бобров укоризненный взгляд комиссара, – на ознакомление с историческими местами города Волковыска. Всё, орлы, разлетелись!

Глава пятая
Младший летчик лейтенант Девятаев

Есть такая должность в военной авиации, самая начальная – младший летчик. Вот с нее и начинал Михаил Девятаев свой путь в небо. Служил он в 43-й воздушной дивизии, которая дислоцировалась в Могилеве…

Дивизия была сформирована за год до роковой даты 22 июня. В ее состав входили четыре авиаполка. В каждом полку – 75–80 летчиков. Для своего времени столь мощная дивизия не являлась чем-то исключительным, были и помощнее. Но самое главное, она была полностью укомплектована летным составом и практически готова к началу боевых действий, несмотря на чисто житейские проблемы.

В авиагородке, расположенном неподалеку от аэродрома, в то время жили многочисленные семьи военнослужащих, которые в те годы не имели никакого отношения к дивизии. В то же время летчики вынуждены были селиться в окрестных деревнях, разбросанных вокруг аэродрома в радиусе пяти – шести километров. Надежной связи с ними не было. И комдив полковник Захаров не раз сетовал, что в нормативы, отведенные для приведения дивизии в боеготовность, уложиться невозможно. Летчики по боевой тревоге прибывали на аэродром с большим опозданием, а зимой бежали через лес на лыжах, в кабины самолетов садились потные, разгоряченные, многие, конечно, простужались. Часто возникала ситуация, при которой машины готовы к полету, а летчиков нет. Именно об этом докладывал Захаров на совещании авиационных командиров у Сталина.

Историческая справка

С октября 1936 года по апрель 1937-го лейтенант М. Н. Захаров участвовал в Гражданской войне в Испании под псевдонимом Энрико Лорес. Летал на истребителе И-15 в авиагруппе Рычагова пилотом, затем был повышен до командира звена. 4 ноября 1936 года в одиночку вступил в бой против двенадцати истребителей противника (по собственному признанию, пошел на сближение с ними, приняв за свои самолеты), на изрешеченной машине чудом сумел совершить посадку. К середине декабря 1936 года одержал одну личную победу и две победы в группе. Общее количество побед в этой войне неизвестно, однако некоторые авторы утверждают, что Захаров сбил шесть самолетов лично и четыре самолета – в группе.

В годы Великой Отечественной войны летчик совершил 153 боевых вылета, в 48 воздушных боях лично сбил 10 самолетов, по другим данным: восемь самолетов сбил лично и два самолета в группе. На борту его истребителя была личная эмблема: Георгий Победоносец, пронзающий копьем змея с головой Геббельса.

Впоследствии я обратил внимание на одну характерную особенность: если встречаются два фронтовика, начавшие воевать в июне 1941 года, то, как бы потом ни складывались их военные судьбы, каким бы ни оказался путь каждого, они вспоминают именно лето 41-го, самые первые месяцы войны… В общем, тут нет ничего удивительного: то, что было пережито и сделано тогда, знает только тот, кто эти месяцы провоевал. Таких людей очень немного дожило до победного завершения войны.

…Могилев, 22 июня 2017 года. Я приехал сюда, чтобы понять, как начиналась боевая служба моего героя, и вот стою посередине проспекта Шмидта. Сегодня это большой жилой микрорайон, а перед войной здесь располагался военный аэродром Луполово, где базировались истребительные авиаполки 43-й авиационной дивизии. Где-то здесь, на месте какого-то микрорайона, стоял среди прочих и самолет лейтенанта Девятаева… Удивительно, но сегодняшние улицы и проспект, если смотреть сверху, невольно повторяют линии взлетной полосы и рулежных дорожек этого давным-давно исчезнувшего аэродрома. Летное поле исчезло под фундаментами многоэтажек…

Именно здесь начинал свою военно-фронтовую службу младший летчик 160-го истребительного полка 43-й авиадивизии лейтенант Михаил Девятаев.

Прибыл он сюда в самый канун войны…

Но сначала надо рассказать о том, что происходило здесь за несколько недель до фашистского нападения. Генерал (тогда – полковник) Михаил Нефедович Захаров вспоминал:

«В мае сорок первого года мы проводили в дивизии летно-тактические учения. Погода стояла отличная. Работали все полки, в один из таких дней в небе появился пассажирский самолет Си-47 со свастикой на киле и черными крестами на крыльях. Самолет принадлежал одной из германских авиакомпаний и совершал регулярные пассажирские рейсы в Москву.

На небольшой высоте Си-47 совершил два круга над аэродромом, потом пошел в сторону авиагородка, осмотрел его, развернулся и уверенно взял курс на один из наших полевых аэродромов. С земли все с любопытством разглядывали свастику и дивились нахальству немцев. Они в открытую намеревались изучить весь район дислокации дивизии.

Пассажирская трасса лежала в стороне от наших аэродромов. Предположить, что летчик заблудился, было невозможно: при такой погоде даже курсант бы не заблудился. В том, что самолет вел разведку, ни у кого сомнений не возникало. Поражала наглость немецких летчиков, полная уверенность, что все сойдет им с рук. Я приказал посадить самолет-нарушитель. А все полеты, пока длится этот инцидент, отменил. И вот звено в составе летчиков Смирнова, он был ведущий, Козлова и Воинова, ведомые, догнало Си-47. Козлов и Воинов заняли позиции справа и слева от нарушителя, а Смирнов дал предупредительную очередь, вышел вперед и повел германский самолет за собой. То, что немцы нарушают воздушные границы и ведут усиленную разведку, для меня не было секретом. В последние предвоенные недели таких случаев только по одному нашему округу было зарегистрировано немало. Но в основном это происходило в приграничной зоне. Чаще всего немцы имитировали вынужденную посадку. Садились на аэродромы в Белостоке и в Лиде, совершенно не реагировали на приказ заруливать в отведенное им место, а рулили по всему аэродрому, фиксируя расположение полос, рулежных дорожек, ангаров, стоянок самолетов. И всегда повторялась одна и та же история при выяснении отношений: из-за спины летчика высовывалась какая-нибудь личность в комбинезоне, испачканном машинным маслом, и на ломаном русском языке приносила тысячу извинений по поводу того, что забарахлил мотор. В результате – вынужденная посадка на советский аэродром, который, к очень большому сожалению, оказался военным. И – тридцать два зуба в дружественной улыбке…

Они не утруждали себя придумыванием более правдоподобных версий – даже в тех случаях, когда после элементарной проверки выяснялось, что мотор абсолютно исправен. Они знали, что будут отпущены, и, к сожалению, их в самом деле отпускали. При этом я не помню случая, чтобы кто-то из них „сбился“ с курса или чтобы у кого-то забарахлил мотор на обратном пути. Впрочем, один случай действительно вынужденной посадки был. Под Барановичами шлепнулся на брюхо „Хейнкель-111“. Летчик посадил его так, что самолет был в целости и сохранности. Но поскольку посадка в самом деле была вынужденная и, значит, встреча с советскими представителями заранее не была предусмотрена, немцы сами взорвали самолет раньше, чем наши успели к ним подойти. Взрыв был произведен продуманно: куски „хейнкеля“ разлетелись по полю во все стороны. Однако даже по тем обломкам, которые удалось собрать, нетрудно было установить, что „хейнкель“ был набит разведывательной аппаратурой.

Над аэродромами 43-й дивизии немцы не летали, и я представить себе не мог, что они наберутся наглости вести разведку так далеко от границы. Однако наглости им было не занимать…»

С каждым днем обстановка в воздушном пространстве Западного особого военного округа становилась все напряженнее.

Однажды немецкий пассажирский самолет Си-47 далеко ушел от разрешенного ему коридора. Ушел в сторону военных аэродромов. Захаров немедленно поднял два истребителя, и те заставили нарушителя сесть на минском аэродроме Лошицы.

«Я выехал ему навстречу на пикапе, жестом показывая, куда ему заруливать, – вспоминал генерал Захаров. – Самолет был до отказа заполнен пассажирами. Тараща глаза, они рассматривали истребители, которые один за другим шли на посадку, и тогда я загнал самолет в самый дальний угол, откуда меньше всего можно было видеть то, что происходило на аэродроме. Выходить из самолета немцам запретил – поставил часового.

Но вот не успел я подъехать к зданию штаба, чтобы доложить о случившемся, как зазвонил телефон. В Москве о моих решительных действиях уже знали. Звонил нарком обороны С. К. Тимошенко. Мне задан был только один вопрос: кто приказал сажать самолет? Я ответил, что решение мое, единоличное. После этого говорил только нарком. Из его слов я понял, что мои „необдуманные действия могут привести к политическим осложнениям“ и что мне надо немедленно писать рапорт с объяснением своего безответственного решения. Через полчаса нарком позвонил вторично. Он был более сдержан и поинтересовался обстоятельствами дела. Я подробно изложил.

– Какие меры приняли, когда посадили самолет?

– Прекратил полеты.

– Аварий не было?

– Никак нет, товарищ маршал.

– Где находится самолет?

Ответил, что загнал его в дальний угол аэродрома.

– Люди?

– Находятся в самолете. К самолету приставлен часовой.

– Ждите указаний…

Вскоре телефон зазвонил в третий раз.

– Самолет выпустить в Минск. Разбираться будут там. Продолжайте учения! – Пауза. – Рапорт можете не писать…

В несколько приподнятом настроении я подъехал к Си-47. Немецкие летчики смотрели на меня с любопытством.

– Кто-нибудь говорит по-русски? – спросил их.

– Нихт ферштеен.

Врут. Кто-то из них наверняка говорит или понимает по-русски. Если бы это был единственный случай, я бы еще мог поверить в то, что они „нихт ферштеен“… А тут нагло улыбаются. Я вдруг разозлился. Припомнились и стали понятными все жалобы Черных. До сих пор, откровенно говоря, я воспринимал подобную ситуацию как-то отвлеченно, чисто теоретически.

– Ну раз „нихт ферштеен“, – сказал я, – будете сидеть хоть до вечера. Пока не вспомните несколько слов по-русски.

После этого из-за спины пилота возник штурман и очень вежливо почти без акцента произнес:

– Господин генерал, я немного понимаю по-русски.

То, что он обратился ко мне словами „господин генерал“, когда я был в обычной летной куртке, подтверждало, что я имею дело с разведчиком.

– Всё вы понимаете, когда вам ничего другого не остается, – не удержался я. – Разрешаю вылет на Минск! В Минске будете давать объяснения. И чтобы никаких отклонений. Иначе снова посадим, но уже надолго.

– Слушаюсь, – по-военному четко ответил немец.

Это „слушаюсь“ невольно потом припомнилось мне. Ведь всего через месяц с небольшим кто-то из этих наглецов наверняка шел ведущим, но уже не на пассажирском Си-47, а на Ю-88— в первые дни войны они слишком хорошо знали, куда надо было наносить удары».

Глава шестая
«„Мордвин“, атакую! прикрой!»

Войну лейтенант Девятаев встретил, как и все его боевые соратники, под утро 22 июня, как и все, не ожидал он ее именно в эту ночь, в этот час… Лишь один человек в дивизии знал, когда она начнется. Это был командир дивизии полковник Захаров… По великому счастью, сохранились его записи.

«Много лет спустя, после войны, на одном из приемов по случаю Дня Воздушного флота ко мне подошел генерал-полковник авиации с „Золотой Звездой“ Героя и задал несколько неожиданный вопрос. Я знал, что генерал-полковник (ныне маршал авиации) А. Силантьев занимает должность начальника Главного штаба ВВС, но не помнил, чтобы мы когда-либо встречались в прошлом. Может быть, поэтому его вопрос прозвучал для меня неожиданно.

– Товарищ генерал, – сказал Силантьев, – скажите, пожалуйста, откуда вы знали, что в воскресенье двадцать второго июня начнется война?

В ту пору я действительно не сомневался, что война начнется со дня на день. Но конечно, не знал, что первым днем войны станет именно 22 июня. И потому, прежде чем ответить, спросил Силантьева, почему он решил, что я знал день начала войны.

– Так вы же сами нам сказали, – удивился генерал-полковник. – Я перед войной был командиром звена в сорок третьей истребительной авиадивизии и находился под Могилевом на курсах командиров звеньев. Очень хорошо помню, как вы прилетели девятнадцатого или двадцатого июня, собрали нас, объявили, что не сегодня-завтра начнется война, и приказали разъехаться по полкам.

… Где-то в середине последней предвоенной недели – это было либо семнадцатого, либо восемнадцатого июня сорок первого года – я получил приказ командующего авиацией Западного Особого военного округа пролететь над западной границей. Протяженность маршрута составляла километров четыреста, а лететь предстояло с юга на север – до Белостока.

Я вылетел на У-2 вместе со штурманом 43-й истребительной авиадивизии майором Румянцевым. Приграничные районы западнее государственной границы были забиты войсками. В деревнях, на хуторах, в рощах стояли плохо замаскированные, а то и совсем не замаскированные танки, бронемашины, орудия. По дорогам шныряли мотоциклы, легковые – судя по всему, штабные – автомобили. Где-то в глубине огромной территории зарождалось движение, которое здесь, у самой нашей границы, притормаживалось, упираясь в нее, как в невидимую преграду, и готовое вот-вот перехлестнуть через нее.

Количество войск, зафиксированное нами на глазок, вприглядку, не оставляло мне никаких иных вариантов для размышлений, кроме одного-единственного: близится война. Все, что я видел во время полета, наслаивалось на мой прежний военный опыт, и вывод, который я для себя сделал, можно было сформулировать в четырех словах: „со дня на день“…

Мы летали тогда немногим больше трех часов. Я часто сажал самолет на любой подходящей площадке, которая могла бы показаться случайной, если бы к самолету тут же не подходил пограничник. Пограничник возникал бесшумно, молча брал под козырек и несколько минут ждал, пока я писал на крыле донесение. Получив донесение, пограничник исчезал, а мы снова поднимались в воздух и, пройдя 30–50 километров, снова садились. И снова я писал донесение, а другой пограничник молча ждал и потом, козырнув, бесшумно исчезал. К вечеру, таким образом, мы долетели до Белостока и приземлились в расположении дивизии Сергея Черных.

В Белостоке заместитель командующего Западным Особым военным округом генерал И. В. Болдин проводил разбор недавно закончившихся учений. Я кратко доложил ему о результатах полета и в тот же вечер на истребителе, предоставленном мне Черных, перелетел в Минск.

Командующий ВВС округа генерал И.И.Копец выслушал мой доклад с тем вниманием, которое свидетельствовало о его давнем и полном ко мне доверии. Поэтому мы тут же отправились с ним на доклад к командующему округом (фронтом). Слушая, генерал армии Д.Г.Павлов поглядывал на меня так, словно видел впервые. У меня возникло чувство неудовлетворенности, когда в конце моего сообщения он, улыбнувшись, спросил: а не преувеличиваю ли я. Интонация командующего откровенно заменяла слово „преувеличивать“ на „паниковать“ – он явно не принял до конца всего того, что я говорил. Тогда Копец, опередив меня, заявил, что нет никаких оснований брать мой доклад под сомнение, и командующий округом, чтобы сгладить возникшую неловкую паузу, произнес несколько примирительных по тону фраз и поблагодарил за четко выполненное задание. С этим мы и ушли. Спокойствия в моей душе, однако, не было»⁵.

А что было дальше? По счастью, остались записи самого героя этой книги, Михаила Девятаева, но очень скупые:

«…Рано утром 22 июня мы по тревоге вылетели в направлении города Минска. Над землею висела черная дымовая завеса, а внизу бушевало море огня. На всю жизнь запомнил я то утро, принесшее столько горя и несчастья нашему народу. „Вот и настало время, – подумал я, – постоять за Родину…“ Тут, над горящей землей, я поклялся жестоко отомстить фашистам за их злодеяния и зверства. Так началась моя боевая жизнь».

Интересный факт: 22 июня 1941 года в 4:30 утра капитан Бобров со своей эскадрильей новеньких Як-1 237-го авиаполка (первым в ВВС получил эти самолеты) поднялся в воздух навстречу бомбящей СССР фашистской воздушной армаде и уже через десять минут сбил первого своего «юнкерса». Не исключено, что это вообще был первый самолет, сбитый советскими летчиками в начавшейся войне.

Остались записи об этом, столь важном – рубежном – дне в жизни наших героев, да и всех тогдашних людей генерал-майора Захарова. Вот как он описывает тот роковой час:

«В последние дни было много звонков, они свидетельствовали о том напряжении, которое испытывали и в штабе авиации округа, и в соседних дивизиях, поэтому я ввел дополнительное круглосуточное дежурство. На Михаила Бродинова можно было положиться – он не отлучался с КП дивизии, и, выслушав его доклад, я отправился обратно, в авиагородок. До рассвета оставалось часа два – два с половиной.

Мне казалось, что в эту ночь, как и в предыдущую, уже ничего не произойдет. Главное, думал я, пережить пик ночи. Это как при болезни: если дотянул до рассвета – значит, ничего не случится…»

Случилось! Именно тогда, когда уже брезжил рассвет.

Комдив Захаров вспоминает:

«Небо над аэродромом дрожало от гула моторов. Казалось, гул этот не успевал стихать с вечера. Кроме трех полков И-16 и полка „чаек“ в дивизии, которой мне доверили командовать, было немало учебных самолетов, самолетов связи – всего свыше трехсот машин. И все это гудело, взлетало, стреляло, садилось с утра до вечера каждый день.

А мы до памятного 22 июня приняли еще ряд мер. Все отпускники были отозваны и вернулись в части, увольнения в субботу и воскресенье я отменил, было увеличено число дежурных звеньев, эскадрилий. Вот, собственно, в те дни я и прилетел на дивизионные курсы командиров звеньев…»

Воевал летчик-истребитель Девятаев геройски. Уже 24 июня 1941 года он сбил над Минском свой первый фашистский бомбардировщик – «Юнкерс-87». Но и Михаилу не поздоровилось. Его «ишачок» поймал огненную трассу, задымил. Надо было прыгать с парашютом. И он прыгнул и тут же заметил, что «мессершмитт» заходит на него, чтобы расстрелять в воздухе на стропах. Это было грубейшее нарушение неписаного кодекса чести воздушных бойцов. Расстреливать выбросившегося с парашютом летчика – это бить лежачего. Но именно это и вознамерился сделать немецкий ас. Но и русский летчик был не лыком шит: Девятаев подобрал на скрученных стропах купол парашюта «колбасой» и камнем полетел вниз. Так маневрировать его учили бывалые летчики.

«Мессершмитт» сделал ложный заход, его пилот погрозил Девятаеву кулаком и отвалил в сторону. А Михаил распустил купол у самой земли и плавно приземлился.

Второй раз сбили Девятаева на Як-1 под Тулой, но это уже осенью 1941 года, после яростной схватки с «юнкерсами».

Такой была воздушная война…

М.П.Девятаев:

«Первое время я служил в эскадрилье летчика Захара Васильевича Плотникова. Его боевым мастерством не раз восхищались однополчане. Он не знал страха в бою. Своим мужеством и умением побеждать врага вдохновлял нас, молодых летчиков, на боевые подвиги, и мы старались быть достойными своего командира, не отставать от него, бить гитлеровцев так же, как он. Однажды, возглавляя небольшую группу истребителей, он завязал бой с несколькими десятками фашистских самолетов. Смело вклинился в строй вражеских бомбардировщиков и сразу же сбил одного из них. Мы последовали его примеру и тоже ринулись на врага. Сбили много вражеских машин, остальных обратили в бегство и без потерь вернулись на свой аэродром.

Над Могилевом на мою долю выпала первая удача. В разрыве облачности мне попался один „Юнкерс-87“. Дав мотору полный газ, я устремился на вражеский самолет и, поймав его в перекрестие прицела, пустил две пулеметные очереди. „Юнкерс“ вспыхнул и камнем упал на землю. Как я был счастлив, что одним стервятником стало меньше!

Наш истребительный полк дрался с фашистами без передышки целый месяц, совершая по пять-шесть вылетов в день, нанося противнику большой урон. А потом всех нас вызвали в Москву. Каждый летчик, в том числе и я, был награжден орденом Красного Знамени. А через несколько дней мы уже на новых машинах обороняли Москву, барражировали над Тулой, перехватывая вражеские самолеты, летавшие бомбить Москву.

Нельзя сказать, что в первые дни войны мы хорошо владели летным боевым мастерством и что все у нас проходило гладко. Нередко мы, молодые летчики, допускали ошибки. Но ненависть к врагу и беззаветная любовь и преданность Родине, умение старших командиров быстро передавать нам накопленный ими боевой опыт помогали нам бить гитлеровских асов».

Из дневника полковника Захарова:

«За первые несколько дней боев над Минском летчики 160-го полка, летавшие на „чайках“, сбили более 20 немецких самолетов.

24 июня 163-й полк сбил 21 вражеский самолет. Такое количество боевых машин нам не всегда удавалось сбивать даже всей дивизией во вторую половину войны, когда с теми же „юнкерсами“ и „мессершмиттами“ мы воевали уже не на „чайках“ и „ишаках“, а на „лавочкиных“ и „яках“. В небе было черно от фашистских самолетов, и, какую бы задачу мы ни ставили летчикам, все, по существу, сводилось к одному: сбивать! Другими словами, в те дни ни одну задачу – на штурмовку, на прикрытие, на разведку – нельзя было выполнить, не проведя воздушного боя. Тот же комэск Плотников через несколько дней после упомянутой схватки с 26 истребителями, которую он провел со своими товарищами – летчиками Цветковым, Пономаревым и Девятаевым, – на моих глазах разогнал не менее 20 бомбардировщиков над Могилевом. Каждый летчик в те дни действовал на пределе своих сил, а предела этого, как оказалось, не было. Пределом могла стать только смерть в бою. Почувствовав организованное сопротивление в воздухе, немцы обрушились на наши аэродромы. В те самые тяжелые для нас дни мы теряли машины не столько в воздухе, сколько на земле. У нас не хватало сил прикрывать свои аэродромы, мы не умели маскироваться и единственное, что делали, – растаскивали самолеты по краям летного поля или под деревья (как правило, аэродромы бывали возле леса). И, меняя грунтовые площадки, похожие одна на другую, мы отходили…»

В промежутках между вылетами летчики дремали прямо в кабинах, ожидая, пока самолет будет заправлен. Усталость часто пересиливала нервное напряжение, и тут же, в кабине, летчик засыпал. Полковой врач привычно и деловито подносил к носу спящего тампон, смоченный нашатырем. Тогда летчик, вскинув голову, выруливал на полосу, словно и не спал минуту назад… И снова в небо, и снова в бой!

В июле 1941 года в боевой жизни Девятаева произошло очень важное для него событие – он пересел с устаревшего И-16, «ишака», на новейший, только что поступивший в войска истребитель Як-1. И не просто пересел, а получил его как награду за отвагу в воздушных боях. В их могилевский истребительный полк пришло всего три машины. И одну из них доверили ему, весьма молодому еще летчику, младшему лейтенанту. Девятаев поверить не мог, что теперь он будет выжимать пятисоткилометровую скорость. Ни один фашист не уйдет от него!

Первую машину передали лично командиру эскадрильи капитану Плотникову. Второй истребитель получил командир звена старший лейтенант Носовец. А третью – он, Девятаев. Выходит, после комэска и командира звена он лучший летчик во всей эскадрилье?

И командир полка подтвердил это перед всем строем. Было от чего загордиться, задрать нос. Но это было совершенно не в его характере. Каким он был, простецким парнем с душой нараспашку, таким и остался.

Новый самолет, новый механик, новые возможности в небе…

Первый месяц войны истребительный полк дрался с немецкими асами без передышки. Каждый день дежурные звенья, сменяя друг друга, поднимались в воздух по пять-шесть раз и вступали в бой с превосходящими силами люфтваффе. Иногда для сопровождения наших бомбардировщиков или для перехвата самолетов противника с аэродрома взлетала и уходила на запад целая эскадрилья.

В конце июля 1941 года большую группу летчиков из могилевского полка неожиданно вызвали в Москву. Был в списках вызванных и лейтенант Девятаев.

В столице в торжественной обстановке состоялось награждение орденами и медалями тех, кто отличился в первые дни войны. В этот день Михаил Девятаев получил свою первую награду – орден Красного Знамени.

На шестой день войны немцы, несмотря на героическую оборону города, вошли в Минск. Этот факт привел в ярость и Сталина, и Гитлера. У фюрера это была первая вспышка негодования: Минск был взят на сутки позже предписанного планом «Барбаросса» срока. Сталин не мог понять, почему советские войска не смогли удержать Минск. Несколько дней он пребывал в полном шоке. Судьба командующего Западным фронтом генерала армии Павлова, начальника штаба генерала Климовских и еще двенадцати военачальников была предрешена: их расстреляли спустя месяц после начала войны.

За Минском открывались Смоленск и Тула. А за ними – Москва. «Сердце Родины моей», как пелось в песне. Сердце надо было прикрывать. И могилевский полк перелетел под Тулу. Здесь, получив еще несколько «яков», истребители стали прикрывать небесные пути на Москву. Задача была проста и насущна – не допускать к столице немецкие бомбардировщики, которые в августе 41-го то и дело прорывались в московское небо. Искали Кремль, хорошо замаскированный, искали другие важные цели, но зенитчики и истребители заставляли их ломать строй и сбрасывать бомбы куда попало. Но попадало на жилые кварталы, гибли люди, горели дома… Москвичи уповали на своих, советских летчиков, как на ангелов-хранителей. Одним из них был и Михаил Девятаев. К середине августа он совершил десятки боевых вылетов, и почти в каждом ему приходилось вступать в воздушную схватку. Девятаев мужал и закалялся, набирался военного опыта. Теперь его отмечал не только командир эскадрильи, его ставили в пример всему полку.

Но на войне – как на войне. Слава славой, а рулетка судьбы крутилась по-разному. Вот и черный сектор беды…

В конце августа Девятаев в паре с лейтенантом Яковым Шнейером прикрывал от бомбардировщиков Тульский оружейный завод. Однако «юнкерсы» сюда не совались, их притягивала близость Москвы – всего четверть часа полета. Вот и сейчас они, с полным комплектом бомб, уверенно держали курс на столицу. Первое, что делали в таких случаях Девятаев и другие летчики, – старались сломать строй вражеских самолетов. А те шли внаглую – без прикрытия истребителями. Полагали, что всегда отобьются бортовым оружием от немногочисленных советских «ястребков». Но воюют, как известно, не числом, а умением. А умение у Девятаева было отменное, мастерское. Он набрал высоту, и Яков за ним немедленно последовал. Отсюда, с «горки», нападать на бомбовозы было сподручнее. Еще несколько минут – и оба «яка» пошли в атаку. Сверху и целиться было удобнее. И вот уже один из «юнкерсов» с черным дымным следом покинул строй и повернул на запад. Остальные машины сломали строй и повели отчаянную стрельбу из пулеметов. Тем временем истребители круто ушли в небо и, набрав, новую высоту, ринулись во вторую атаку. Они лихо вклинились во вражеский строй, который напоминал теперь стаю переполошенных ворон. Однако огненные трассы потянулись к «якам» со всех сторон. И это было чрезвычайно опасно: уклоняясь от одной, можешь попасть под другую, а третью и вовсе не предугадаешь – откуда она ударит. Тут не столько опыт важен, сколько «ваше благородие, госпожа Удача».

Несколько пуль прошили обшивку девятаевского «яка». Острая боль! Ранен?! Ранен… Комбинезон намокает горячей кровью. И самолет плохо слушается рулей… Надо возвращаться домой.

Напарник тоже заметил неладное, в наушниках Девятаева его встревоженный голос:

– «Мордвин», что с тобой? Ранен?

– Есть маленько…

– Домой дотянешь?

– Постараюсь…

– Выхожу из боя! Следую за тобой.

Девятаев дотянул до своей полосы.

М.П.Девятаев:

«В районе Тулы я с напарником Яшей Шнейером ввязался в бой с большой группой фашистских бомбардировщиков. Несколько раз мы заходили в атаку, поливая их пулеметным огнем. Нарушили их строй и одного сбили. Но и я был серьезно ранен в этом неравном бою, а мой самолет подбит. Попал в госпиталь. Обидно и тяжело было отлеживаться в тылу в то время, когда товарищи продолжали биться с врагом. Промучился там 13 дней и, видя, что лечение может затянуться надолго, решил бежать из госпиталя. В одном халате и в тапочках явился в свою часть. Ну и попало же мне тогда от командира и комиссара за этот побег! Но машину в конце концов дали. Я опять в строю».

Так оно и было. Как можно отлеживаться в койке, пусть даже и госпитальной, когда в это время товарищи уходят в бой, ловят в прицелы вражеские машины, уворачиваются (а то и не уворачиваются) от огненных трасс. Они воюют, а ты лежишь – хоть и не по своей воле, а все равно лежишь… Сознавать это было невыносимо, и через неделю «курортной» жизни он стал донимать лечащего врача одним и тем же настырным вопросом: «Когда в строй?!» К исходу второй недели Девятаеву показалось, что рана на ноге вполне поджила и ошиваться в госпитале – это вид легального дезертирства. А тут еще начальник госпиталя во время ежедневного обхода раненых категорически настаивал: как минимум полтора месяца на долечивание.

Это был удар! Да за полтора месяца столько немецких самолетов можно сбить! Это стало последней каплей. Девятаев решает сбежать из госпиталя в родной полк. Не выдадут гимнастерку, фуражку, сапоги? Да его и в халате там примут!

Девятаев покидает госпиталь и отправляется искать аэродром истребительного полка в халате и тапочках. А поскольку документы в лечебной части, то и без документов. А передвигаться в прифронтовой полосе без документов – это особый риск. Тебя любой комендантский патруль может арестовать. Но, как известно, смелость не только города берет, но и помогает избегать всевозможных неприятностей.

В халате и тапочках он предстает перед изумленным командиром полка. Изумление командира сменяется возмущением:

– Ты что, думаешь, в таком виде я тебя в самолет посажу?! В тапочках немцев будешь сбивать?

– Товарищ командир, я свою форму найду и восстановлю.

– Ты себя сначала восстанови, а потом за штурвал. Где медицинское свидетельство о допуске к полетам?!

– Я еще не успел его оформить.

Подошел комиссар полка и тоже взъярился:

– Решил, что мы без тебя тут не справимся? Аника-воин нашелся! Спасать нас явился!

Девятаев растерялся, попав под перекрестный огонь двух главных своих начальников, он понял, что совершил мальчишескую глупость. В халате и тапочках посреди аэродрома он был просто жалок. И отцы-командиры сменили гнев на милость: парень ведь в родной полк явился, а не к бабам на гулянку сбежал.

– Ладно, долечишься в полку. А потом на медкомиссию. И только после этого в строй. Ясно?!

– Так точно, товарищ командир! – повеселел Девятаев.

Со своим полковым врачом он быстро нашел общий язык. Через неделю начальник медслужбы истребительного полка признал его годным к полетам на «яках». К тому времени и форменную одежду из госпиталя доставили, и документы.

В строй! В бой! В небо!

В строю Девятаев пробыл недолго – до конца сентября. На десятый день сентября лейтенант Девятаев под Ромнами сбивает еще один немецкий самолет – Ю-88. Вот как это было:

«23 сентября 1941 года мне было поручено срочно доставить важный пакет в штаб действующих наземных войск. Благополучно сделав посадку на шоссейную дорогу, я передал пакет по назначению. На обратном пути мне предстояло разведать дороги, идущие на Прилуки и Ромны. По ним двигались немецкие войска и техника. В стороне я увидел до десятка „мессершмиттов“, поочередно заходивших на какую-то цель. Обидно стало, что они так безнаказанно хозяйничают на нашей земле. Решил внезапно атаковать их. Зашел со стороны солнца так, что они меня не видели, и не раздумывая бросился в атаку. В прицеле у меня мелькнул один из „мессершмиттов“. В тот же миг я нажал на гашетку пулемета. „Мессершмитт“ кувыркнулся, а затем задымил, выбросил из себя сноп пламени и повалился вниз. Но пока я ловил в прицел следующий истребитель, остальные атаковали меня со всех сторон. Белые полосы трассирующих пуль и снарядов скрещивались надо мной, самолет дрожал от попаданий в плоскости и фюзеляж. Я был ранен в правую ногу. Кое-как удалось вырваться из огненного кольца. Постепенно снижаясь, постарался уйти от преследователя.

Выйдя из боя, перевязал ногу ремешком от планшета, чтобы хоть немного остановить кровотечение. Неподалеку увидел заброшенный аэродром. Решил сесть. Но когда выпустил шасси и пошел на посадку, увидел группу женщин, которые махали платками: „Не садись! Здесь немцы! Скорее улетай!“ Я понял их сигнал. Снова набрал высоту и еле-еле дотянул до аэродрома. Произвел посадку и тут же потерял сознание от большой потери крови. Командир эскадрильи, Владимир Иванович Бобров, дал свою кровь, и мне влили ее прямо на плоскости самолета. Вскоре я пришел в сознание и был отправлен в госпиталь».