Czytaj książkę: «Кибернетик. Том 1. 1964»
Глава 1. Голос
— Миша, ты вставать собираешься?
Он проснулся сразу, без той вязкой полосы между сном и явью, через которую в последние годы приходилось продираться всё дольше. Глаз не открыл. Несколько секунд лежал неподвижно и слушал.
Где-то за дверью прошли быстрые шаги. Скрипнула половица, потом ещё одна. Издалека, из общей кухни, донёсся звон посуды и чей-то чужой женский голос. Почти одновременно поверх него прозвучал другой — тот самый:
— Я второй раз звать не буду.
Михаил перестал дышать.
Почти пятьдесят лет этого голоса не существовало нигде, кроме его памяти.
С памятью вообще была неприятная история. Она уверенно сохраняла то, в чём ошибалась. Фотография хотя бы не притворялась живым человеком, письмо не меняло почерк со временем, а голос понемногу обрастал придуманными оттенками, пока человек не начинал считать их настоящими. Михаил много лет боялся, что однажды перестанет помнить материнскую интонацию и даже не заметит момента, когда это случится.
Но сейчас ошибиться он не мог.
Он открыл глаза.
Потолок был слишком низким.
Мысль получилась настолько будничной, что Михаил почти рассердился. Если человеку возвращают голос умершей матери, окружающая действительность могла бы проявить хоть немного уважения к масштабу события. Вместо этого мозг первым делом сообщил о высоте потолка.
Через секунду он понял почему.
Он знал этот потолок.
У стыка со стеной белая краска лежала неровно. В левом углу темнела тонкая трещина. Под ней висела полка, которую отец сделал сам: подходящую магазинную мать когда-то сочла некрасивой, отец — дорогой, и семейный спор между эстетикой и экономикой закончился обычным для Корневых способом — отец взял инструмент.
Полку Михаил не видел с юности.
Он приподнялся. Одеяло сползло к поясу, и рука, машинально потянувшаяся его поправить, остановилась.
Кисть была узкой, кожа гладкая. Исчезли пятна, выпуклые вены и старый белёсый след у большого пальца — память о лабораторном блоке питания и возрасте, когда инструкции уже умеют читать, но всё ещё считают написанными для менее одарённых людей.
Михаил перевернул ладонь, потом вторую, пошевелил пальцами и сел.
Сердце ударило быстро и сильно. Совсем не так, как привыкло в последние годы.
На стуле лежали тёмные брюки, на спинке — рубашка. Под стулом стояли ботинки такого размера, что их существование казалось личным оскорблением.
— Миша!
Он встал.
Колени не хрустнули.
Почему-то именно это оказалось особенно убедительно.
До двери было три шага. Михаил прошёл их осторожно, отмечая равновесие, дыхание, работу мышц. Не кружится ли голова? Нет. Зрение? Он посмотрел на корешки книг и прочёл названия без очков.
— Ну конечно, — пробормотал он.
Голос оказался высоким.
Михаил замолчал.
В семьдесят пять он привык, что на научной встрече собеседник хотя бы допускает наличие у него профессионального опыта. С таким голосом любой взрослый имел полное право прежде всего спросить, почему он опоздал и где его дневник.
У шкафа висело маленькое зеркало.
Из него смотрел тринадцатилетний мальчишка: тёмные волосы торчали сбоку, лицо ещё не вытянулось, нос казался чуть крупнее, чем следовало, подбородок только собирался когда-нибудь стать взрослым. Михаил поднял руку, коснулся щеки и почувствовал тёплую кожу.
В коридоре снова кто-то прошёл. Дверь соседней комнаты открылась, послышалось кашляющее мужское «доброе утро», мать ответила откуда-то из кухни. Дом жил обычным воскресным утром и явно не подозревал, что в одной из комнат только что нарушились представления о времени, причинности и допустимом возрасте академических собеседников.
— Миша, я сейчас сама приду.
Угроза подействовала лучше любых рассуждений о природе случившегося.
Он шагнул к двери и остановился.
Сейчас мать войдёт сюда сама. Не останется фотографией, которую он слишком долго рассматривал, пытаясь вспомнить движение лица. Не станет очередным сном, где знакомые черты начинают расплываться, стоит всмотреться внимательнее. Она просто откроет дверь — потому что сын не встал к завтраку.
Михаил вдруг понял, что боится этого сильнее всего случившегося.
Дверь открылась.
На пороге стояла мать — тридцатидвухлетняя, живая, раздражённая его непонятным поведением. Домашнее платье, закатанные рукава, волосы убраны кое-как, потому что воскресным утром никто не обязан выглядеть так, как его запомнят на всю жизнь.
— Ты чего?
Он смотрел на неё и ничего не отвечал.
— Миш?
Она вошла, прикрыла за собой дверь и подошла ближе.
— Тебе плохо?
Ладонь легла ему на лоб.
Михаил закрыл глаза.
Он не собирался этого делать. За последние минуты вообще слишком многое происходило без согласования с человеком, который большую часть жизни зарабатывал именно тем, что пытался превращать неопределённость в управляемую систему. Но сейчас он позволил себе просто стоять.
Её рука была прохладной.
— Да нет вроде температуры. Ты меня слышишь?
— Слышу.
Мать нахмурилась.
— Тогда почему у тебя вид такой, будто ты меня первый раз видишь?
Почти полвека, подумал Михаил.
— Приснилось, — сказал он.
— Что?
Вопрос был простой. Ответ занимал шесть десятилетий.
Университет. Первые машины и первые программы. Очереди за машинным временем. Защиты, институты, командировки. Совещания, где три часа спорили о том, что можно было проверить за двадцать минут, если бы кто-нибудь сначала выяснил, откуда взялись исходные данные. Потом пришли другие машины, другие страны, другая экономика; Россия несколько раз становилась для него как будто новой страной, не меняя географического положения. Появились сети, распределённые системы, модели, которые делались всё точнее и всё равно не могли избавить людей от привычки удивлять собственных создателей.
И всё это время её не было.
— Плохое, — ответил Михаил.
Мать посмотрела внимательнее.
Он не успел решить, что делать, и просто обнял её.
Мать замерла. В тринадцать лет он уже считал себя слишком взрослым для внезапных объятий с матерью. Насколько Михаил помнил, убеждение возникло примерно одновременно с первыми серьёзными прыщами и оказалось не менее стойким и не более разумным.
— Так, — сказала мать ему в волосы. — Или рассказывай, что натворил, или я всё-таки несу градусник.
Михаил рассмеялся. Сначала коротко, потом пришлось отступить на шаг: смех вдруг подошёл слишком близко к чему-то другому.
— Ничего я не натворил.
— Это как раз подозрительно.
И вот теперь он узнал её окончательно. Не лицо, не голос — привычку любить сына так, чтобы его невиновность никогда не считалась достаточным доказательством.
— Я сейчас оденусь.
— Пять минут. Я на кухне.
Она открыла дверь. Из коридора сразу ворвались чужой разговор, звук поставленного на пол ведра и запах еды, принадлежавший явно не одной семье.
Мать задержалась на пороге.
— Точно всё нормально?
Сказать «да» означало бы соврать. «Нет» — тоже.
— Теперь да.
Мать секунду смотрела на него, затем кивнула и вышла.
Михаил сел на кровать.
Пять минут.
Ему всегда не хватало времени. С двадцати лет это стало почти профессиональной характеристикой: занятия, друзья, семинары, первая серьёзная работа, статьи, доклады, командировки, конференции. К родителям он забегал между делами, которые каждый раз казались срочнее обычного семейного вечера, — достаточно часто, чтобы не считать себя плохим сыном, и слишком ненадолго, чтобы потом не помнить множество случаев, когда мог остаться ещё на час и не остался.
Они были молодые. В этом и состояла вся тогдашняя логика. Когда ему исполнилось двадцать пять, родителям не было и сорока пяти; впереди казались десятилетия, и очередной обычный вечер можно было спокойно уступить делу, потому что следующий обязательно будет.
Не оказалось.
Михаил провёл ладонью по лицу и встал. Он не позволит памяти снова превратить родителей в мёртвых, пока они разговаривают за дверью. По крайней мере не в первое утро.
Сначала факты.
Одевание неожиданно заняло больше времени, чем должно было. Пальцы двигались быстро, но ощущались непривычно, брюки сидели иначе, волосы не желали подчиняться воде. Подростковое тело обладало массой особенностей, которые память сочла недостойными хранения.
На столе лежал учебник алгебры.
Михаил открыл его наугад и несколько секунд смотрел на страницу. Не потому, что не понимал текст. Он пытался вспомнить другое: понимал ли именно это тринадцатилетний Миша Корнев и каким способом должен был решать такие задачи.
Память ответила уклончиво.
Он помнил первую защиту лучше, чем контрольную за седьмой класс. Помнил фамилии людей, с которыми спорил сорок лет назад, но не мог с уверенностью назвать соседа через две двери, хотя тот, возможно, через минуту пожелает ему доброго утра. Человеческая память отвратительно подходила для роли архива собственной жизни; Михаил всю жизнь подозревал, что системы хранения данных без регулярной проверки вообще склонны к самоуверенности.
Он открыл дверь.
Общий коридор был длинным и широким. Справа он уходил к торцу, где находился общий туалет; к кухне надо было идти в другую сторону — налево до конца, потом направо. Михаил понял это не потому, что успел восстановить план дома. Ноги повернули налево раньше, чем он сформулировал маршрут.
Деревянный пол отзывался на каждый шаг. По стенам шли двери других семейных комнат; за ними говорили, кашляли, двигали мебель, собирались жить ещё один совершенно обычный день.
Из кухни донёсся голос матери:
— Миш, руки вымой и иди сюда!
На кухне было людно ровно настолько, чтобы сразу стало ясно: никакой кухни «у Корневых» не существовало. У каждой семьи здесь были свои привычные места, своя посуда, свои способы не мешать другим и свои представления о том, кто именно другим мешает. Мать что-то складывала на тарелку. Рядом женщина, которую Михаил узнал лицом и совершенно не узнал именем, занималась своим завтраком.
Она посмотрела на него.
— Проснулся наконец, соня?
Михаил автоматически улыбнулся.
— Доброе утро.
Женщина замерла на долю секунды, потом усмехнулась.
— И тебе доброе. Вежливый сегодня какой.
Первое испытание новой жизни он едва не провалил на приветствии.
Мать бросила на него быстрый взгляд.
— Забирай и иди. Папа ждёт.
Он взял тарелку и чашку. В семьдесят пять лет Михаил Сергеевич Корнев выступал перед залами, где присутствовали министры, академики и руководители корпораций. В тринадцать ему вновь доверили ответственную операцию по переносу завтрака через коммунальный коридор без потерь.
К счастью, базовые навыки сохранились.
Отец сидел у стола с газетой.
Михаил остановился в дверях второй раз за утро.
Отец поднял голову.
— Чего застыл? Заходи, пока мать не решила, что у нас эпидемия.
Ему было чуть больше тридцати. Михаил почти забыл это лицо таким. В памяти отец давно существовал в двух возрастах: зрелым мужчиной из детства и тем, каким остался на последних фотографиях. Между ними потерялись десятки обычных состояний — мимика, движения, привычка складывать газету, когда хочет сказать что-то сыну.
Отец сложил её сейчас именно так.
— Мать говорит, ты странный.
— Она всегда так говорит.
Отец помолчал, потом усмехнулся.
— Вот. Уже больше похож на себя.
Михаил сел напротив.
Радио было включено с утра. Негромкий дикторский голос шёл поверх обычного шума дома — шагов в коридоре, посуды, чужих разговоров — и не требовал от слушателей отдельного решения «включить новости». Он просто был частью утра.
На столе лежала газета. Рядом — отрывной календарь.
Михаил старался не смотреть слишком жадно, но дата всё равно попалась первой.
**1 марта.**
Год пришлось проверять отдельно.
1964.
Воскресенье.
Михаил медленно взял чашку.
Для тринадцатилетнего Миши это был просто год, в котором завтра надо идти в седьмой класс. Для Михаила Сергеевича, прожившего жизнь в кибернетике, вычислительных системах и математической экономике, — время, когда огромное количество будущих решений ещё не успело превратиться в привычную инфраструктуру, ведомственные правила и последствия, которые позднее казались неизбежными.
От этой мысли хотелось немедленно взять бумагу.
Именно поэтому он не стал.
Память знала крупные точки: людей, проекты, решения, развилки. Но точные даты многих публикаций, состав комиссий, месяцы назначений, версии машин — всё это в семьдесят пять лет не держат в голове как таблицу умножения. Если он и получил преимущество, то не справочник будущего, а опыт человека, который слишком хорошо знал, сколько бед начинается с уверенности в непроверенных исходных данных.
— Чего читаешь? — спросил отец.
— Дату.
— Сложная?
Михаил посмотрел на него.
— Пока нет.
Отец снова раскрыл газету.
Отец был жив.
Мать возилась на общей кухне и сейчас наверняка говорила с кем-нибудь из соседей. За дверью жили люди, некоторых из которых Михаил похоронил в памяти ещё раньше родителей, а некоторых забыл вовсе. Дом скрипел, печное тепло держалось в двух семейных комнатах, коридор жил своими звуками.
И завтра ему нужно было идти в седьмой класс.
Последнее обстоятельство почему-то выглядело наиболее административно убедительным доказательством невозможности происходящего.
После завтрака мать отправила его за хлебом.
Михаил согласился слишком быстро.
Мать подозрительно посмотрела на сына.
— Ты точно ничего не натворил?
— Мам.
— Всё, всё. Иди.
Он вышел из дома и остановился во дворе.
Вот здесь прошлое ударило сильнее комнаты.
Деревянный двухэтажный дом стоял так, как должен был стоять всегда. Во дворе тянулись палисадники, сейчас ещё почти пустые после зимы. За ними теснились сараи и хозяйственные постройки. Земля под ногами была мартовской — не зимней и не весенней, серой, мокрой там, где солнце уже успело добраться до снега.
А через улицу поднимался новый многоэтажный дом.
Михаил смотрел на него дольше, чем следовало.
Даже в его детстве Москва умела показывать будущее без всякой фантастики: здесь ещё топили печи и знали соседей на всём этаже, а напротив уже стоял другой способ жить — вертикальный, отдельный, современный. Тогда он не видел в этом ничего особенного. Город просто менялся.
Теперь он знал, насколько далеко тот ещё изменится.
— Мишка!
Он обернулся.
Мальчишка примерно его возраста махнул рукой из другого конца двора.
Михаил узнал лицо.
Имя не пришло.
— Ты куда?
— За хлебом.
— Потом выйдешь?
Вопрос оказался неожиданно сложным. Где-то глубоко память сообщила, что с этим человеком связано что-то хорошее. Или плохое. Или просто множество летних дней, которые в старости сливаются в один длинный двор.
— Выйду, — сказал Михаил.
Мальчишка кивнул и убежал.
Шестьдесят два года опыта не возвращали детство целиком. Они возвращали его кусками, причём неизвестно в каком порядке.
До магазина Михаил дошёл почти автоматически, не позволяя себе превращать улицу в музей. Он знал слишком хорошо, как память любит подсовывать человеку удобные детали задним числом. Поэтому отмечал только то, в чём был уверен: деревянные дома, дворы, новая застройка, лица, привычные маршруты, мартовский воздух Москвы.
На обратном пути он нёс хлеб обеими руками и вдруг вспомнил, сколько раз потом покупал хлеб в других городах и странах, сколько квартир сменил, сколько гостиничных завтраков съел между конференциями. И ни разу не думал о том, что когда-то мог вернуться с обычной буханкой туда, где его ждут оба родителя.
Он ускорил шаг.
Остаток дня Михаил сначала собирался потратить правильно.
Под «правильно» семидесятипятилетний учёный понимал лист бумаги, несколько столбцов и последовательный анализ ситуации.
Что он знает точно.
Что помнит приблизительно.
Что изменять нельзя до проверки.
Какие знания из 2026 года вообще применимы на технологической базе 1964-го.
Какие люди уже работают над тем, что будущему обывателю покажется его собственной блестящей идеей.
Какие ошибки СССР можно было бы попытаться не повторить — и какие из них он только привык считать ошибками задним числом.
Получалось достаточно, чтобы испортить и вторую жизнь, если принять первый же список за готовый план.
Он сел за стол и написал сверху: «Исходные условия».
Из коридора донёсся голос отца:
— Миш, поможешь?
Ручка остановилась.
В первой жизни ответ почти наверняка был бы: «Сейчас, пап, минуту».
Эта минута имела удивительную способность превращаться в час, вечер, неделю, следующий приезд.
Михаил посмотрел на лист.
СССР существовал ещё много лет. Некоторые научные проблемы ждали десятилетиями.
Отец — нет.
— Иду, — сказал он и положил ручку.
Список никуда не делся.
Это тоже оказалось новым знанием.
Вечером, когда дом затихал не полностью — коммунальный дом вообще редко получал право на настоящую тишину, — Михаил всё же вернулся к листу. Написал несколько коротких пунктов и остановился.
Первый: **не считать память точной**.
Второй: **не изображать всезнайку**.
Третий: **сначала понять доступные ресурсы и людей**.
Четвёртый он долго не мог сформулировать профессиональным языком.
В конце концов написал просто:
**Не откладывать их на потом.**
Из соседней комнаты или коридора донёсся смех отца. Мать что-то ответила.
Михаил сидел, слушал и впервые за очень много лет не чувствовал необходимости немедленно заняться самым важным делом в мире.
Потому что самое важное дело было уже рядом.
Перед сном мать напомнила:
— Портфель собрал?
Михаил закрыл глаза.
За один день он получил вторую жизнь, родителей и шестьдесят два года опыта. Ни должности, ни доступа к машинам, ни права распоряжаться собственной жизнью к этому преимуществу не прилагалось.
А утром первым испытанием всего этого становился седьмой класс.
Глава 2. Седьмой класс
Утро началось с очереди в туалет.
Михаил вышел из комнаты, повернул вправо и почти сразу остановился. В дальнем конце длинного коридора дверь была закрыта, а перед ней стоял мальчишка лет девяти в растянутой майке и с очень серьёзным лицом. Михаил машинально посмотрел на запястье. Часов, разумеется, не было.
В семьдесят пять лет он мог перенести совещание, попросить секретаря сдвинуть встречу или в крайнем случае объявить, что доклад начнётся на десять минут позже. В тринадцать перед ним существовала закрытая дверь, один общий туалет на этаж и человек, пришедший раньше.
— Я следующий, — сообщил мальчишка.
— Вижу.
Тот прищурился.
— А чего тогда стоишь?
Михаил подумал, что объяснение про очередь и ограниченную пропускную способность сейчас никому не нужно.
— Жду.
— А.
За его спиной открылась дверь одной из комнат. Женщина в халате вышла в коридор, увидела очередь и без всякого удивления развернулась обратно. Михаил усмехнулся. Вчера он проверял дату, дом, собственное тело и память. Сегодня реальность предъявила доказательство попроще: чужое утро нельзя ускорить распоряжением.
К завтраку он всё-таки успел. Мать встретила его так, словно воскресная странность сына уже была отнесена к числу явлений неприятных, но не требующих немедленного медицинского вмешательства.
— Портфель проверил?
— Да.
— Тетради?
— Да.
— Пенал?
— Мам.
Она посмотрела на него, и Михаил тут же понял ошибку. Не в слове — в тоне. Так он отвечал людям, которые повторно задавали вопрос, уже закрытый в предыдущем пункте совещания.
— Проверил, — сказал он нормальнее. — Всё положил.
— Вот и хорошо.
Перед выходом мать поправила ему пионерский галстук. Михаил опустил глаза на красную ткань и только теперь до конца осознал ещё одну деталь собственного положения. В 1964 году он снова был пионером. До комсомола оставался как минимум год — если дальше вообще что-нибудь пойдёт так же, как в первой жизни.
— Не крутись, — сказала мать.
— Я не кручусь.
— Именно поэтому и неудобно.
Из комнаты выглянул отец.
— Отстань от человека. Он сегодня явно решил начать новую жизнь.
Михаил встретился с ним глазами. Шутка попала точнее, чем отец мог представить.
— Постараюсь не опозорить семью, — сказал он.
Мать на секунду замерла с рукой у его воротника. Слишком взрослое.
Отец, к счастью, только усмехнулся.
— Для начала не получи двойку. С остальным потом разберёмся.
Михаил надел куртку, взял портфель и уже у двери сказал:
— До вечера.
Рука легла на дверную ручку, а он вдруг понял, почему эти два слова прозвучали так странно. Он сказал их обоим родителям и действительно рассчитывал увидеть их вечером. Просто вернуться после школы, открыть дверь и увидеть их обоих.
— Миш, ты идёшь? — спросила мать.
— Иду.
На улице было сыро и серо. Снег лежал клочьями там, где до него ещё не добралось мартовское солнце, а вдоль дороги тянулась тёмная каша из воды, песка и зимней грязи. Михаил шёл знакомым маршрутом, и ноги снова знали дорогу лучше головы.
Старая Марьина Роща жила вокруг него обычным понедельником. Люди спешили на работу, дети обходили лужи, кто-то нёс сумки, между деревянными домами поднималась новая застройка. Никто не считал себя частью прошлого, а школьников по дороге становилось всё больше.
Двое мальчишек впереди обернулись. Один поднял руку.
— Мишка! Ты чего один?
Лицо Михаил узнал сразу. Имя — нет.
— А с кем надо? — спросил он, выигрывая несколько секунд.
Мальчишка фыркнул.
— Со мной, например.
Второй толкнул его плечом.
— Сашка, отстань. Он ещё спит.
Имя встало на место: Сашка. Кажется, они дружили, хотя насколько близко, Михаил пока не понимал.
— Не сплю, — сказал он.
— Вчера чего не вышел?
Михаил уже открыл рот. В голове совершенно естественно возникло: «не располагал временем», но он успел остановиться.
— Дела были.
Сашка посмотрел с интересом.
— Какие ещё дела?
— Домашние.
— А-а.
По тону Михаил понял: объяснение принято, но только в той версии, где домашние дела назначили взрослые, а Миша Корнев был ими недоволен.
— Ты алгебру сделал? — спросил второй мальчишка.
Михаил посмотрел на него. Имя пока не пришло.
— Сделал.
— Дашь посмотреть?
— Нет.
Мальчишка удивился, а Сашка рассмеялся.
— Во даёт. С утра уже вредный.
Михаил понял, что только что нарушил ещё один неизвестный договор собственной первой жизни.
— На перемене, — добавил он.
— Другое дело.
До школы они дошли вместе. Здание память вернула отдельными кусками: лестница, окно, доска, угол коридора, чей-то портфель на подоконнике. Цельное пространство собиралось хуже, чем хотелось.
У входа шумели дети. Михаил вошёл вместе со всеми и почти сразу почувствовал главное отличие школы от научного института. В институте человек, остановившийся посреди коридора и задумчиво изучающий окружающих, хотя бы может рассчитывать, что ему не сразу велят отойти.
— Корнев, двигайся, — сказал кто-то сзади.
Он двинулся.
К началу занятий удалось восстановить минимум необходимого. Сашка действительно был приятелем. Мальчишку, просившего алгебру, звали Витя — его несколько раз окликнули другие. Девочку через проход звали Леной; память уверенно сообщала только одно: она хорошо решала задачи. Этого пока хватало.
Первый урок прошёл почти спокойно, но обычного вопроса учителя оказалось достаточно, чтобы Михаил начал отвечать так, как привык на научном семинаре:
— Здесь нужно сначала уточнить, что именно считается…
Он замолчал, и вместе с ним почему-то замолчал класс. Учитель поднял глаза.
— То есть, — быстро поправился Михаил, — я не понял вопрос.
Несколько человек засмеялись. Учитель повторил формулировку, Михаил ответил уже проще и сел.
На перемене Сашка наклонился к нему.
— Ты чего сегодня разговариваешь как по радио?
Сравнение было неожиданно точным.
— Не выспался.
— Когда не высыпаются, молчат.
— Ладно.
Последнее слово далось Михаилу почти сознательно. Шестьдесят два года профессиональной речи не исчезли вместе с возрастом, кабинетом и костюмом. Он привык уточнять определения, отделять факт от предположения, проверять условия до ответа. Для взрослого специалиста — нормальная осторожность. Для семиклассника Корнева — новая привычка, которую окружающие замечали быстрее него.
На математике эта проблема впервые оказалась полезной. Учительница вошла без спешки, положила на стол журнал и несколько тетрадей. Михаил узнал её лицо, но память не дала ничего надёжного. Строгая? Кажется. Хорошая? Вроде бы. Боялся ли её Миша? Неизвестно.
После проверки домашней работы она написала на доске:
(x + y)² (x y)²
— Повторим. Упростить. Кто к доске?
Несколько человек одновременно нашли нечто чрезвычайно интересное у себя на партах.
Михаил смотрел на выражение. Для него оно сразу распалось не на скобки и квадраты, а на знакомую конструкцию: разность квадратов, где вместо отдельных величин стоят целые выражения. За взрослую жизнь привычка сначала искать форму задачи стала почти рефлексом. Иногда она экономила несколько строк. Иногда — месяцы работы и машинное время.
— Корнев, — сказала учительница.
Михаил поднял голову.
— К доске.
Сашка тихо выдохнул что-то сочувственное.
Мел оказался сухим и неприятным на пальцах. Этого Михаил не помнил совсем.
Самое безопасное было раскрыть обе скобки и привести подобные члены — вероятно, именно так от него и ждали решения. Михаил даже написал начало первого квадрата, но остановился. Продолжать означало сознательно выполнить несколько лишних преобразований только ради того, чтобы выглядеть привычно.
Он стёр начало и написал:
[(x + y) (x y)] · [(x + y) + (x y)]
а ниже:
2y · 2x = 4xy
— Почему так? — спросила учительница.
— Разность квадратов.
— Это я вижу. Почему именно этот способ?
Ответ «меньше преобразований» почти сорвался с языка.
— Короче, — сказал Михаил.
С задней парты кто-то хмыкнул.
— Короче — не объяснение, — сказала учительница.
Михаилу это понравилось.
— Если раскрывать скобки, появятся лишние слагаемые, которые потом всё равно сократятся. А здесь сразу видно форму a² минус b². Только вместо a и b стоят скобки.
Учительница посмотрела на доску, затем на него.
— Хорошо. Не садись пока.
Рядом она написала:
(m + 2n)² (m 2n)²
— Это?
Михаил понял, что его проверяют, и неожиданно обрадовался.
— Восемь mn.
— Без записи?
Он вздохнул, взял мел и расписал:
[(m + 2n) (m 2n)] · [(m + 2n) + (m 2n)] = 4n · 2m = 8mn
— Теперь садись.
Никакой публичной похвалы не последовало, и Михаил вернулся на место. Сашка тут же толкнул его локтем.
— Ты когда это выучил?
— Давно.
Ответ был настолько правдивым, что Михаилу пришлось отвернуться, чтобы не рассмеяться. Через проход на него посмотрела Лена — не восхищённо, а скорее так, как смотрят на неожиданно изменившееся условие задачи.
Остаток урока Михаил заставлял себя не спешить. Школьная алгебра сама по себе труда не представляла; сложнее было угадать прежнего Мишу Корнева — где он обычно ошибался, насколько подробно писал и какие приёмы уже применял без объяснений.
На перемене Витя всё-таки получил тетрадь.
— Ты всегда так мог? — спросил он, листая страницу.
— Как?
— Ну… сразу.
Михаил пожал плечами.
— Иногда.
— Врёт, — сказал Сашка. — Я бы заметил.
Это прозвучало почти шуткой, но Михаил отметил угрозу сразу. Люди, которые каждый день знали тринадцатилетнего Мишу Корнева, были куда опаснее взрослых, видевших его несколько часов в неделю.
— Вчера книжку посмотрел, — сказал он.
Сашка объяснением удовлетворился, Лена — нет.
— Какую? — спросила она через проход.
— Алгебру.
— Нашу?
— Ага.
Она секунду подумала.
— Там этот способ есть.
— Значит, не соврал.
— Я и не говорила, что соврал.
Михаил улыбнулся. Ему понравилось, что она проверила объяснение, а не поверила только потому, что оно прозвучало уверенно.
К концу занятий он устал сильнее, чем ожидал. Школа требовала постоянного самоконтроля: не отвечать слишком быстро, не говорить слишком сложно, реагировать на шутки, половину которых память потеряла, и помнить, что для остальных вчерашний день непрерывно соединён с сегодняшним.
Когда прозвенел последний звонок, Михаил поймал себя на очень простой мысли: он хочет домой. Там были отец и мать, и в семьдесят пять лет такая причина показалась ему вполне достаточной.
Он уже убирал тетрадь, когда услышал:
— Корнев, задержись.
Сашка выразительно поднял брови.
— Всё. Допрыгался.
— Иди уже.
— Сам иди.
— Сашка.
— Ладно, ладно.
Класс постепенно опустел. Учительница сидела за столом и что-то писала. Михаил стоял рядом и вдруг вспомнил ощущение, которое полностью исчезло из взрослой жизни: взрослый занят, а ты не знаешь, разрешено ли тебе заговорить первым.
Наконец она отложила ручку.
— Кто тебе показал такой способ?
— Никто.
— Сам увидел?
— Да.
— Сегодня?
Михаил вспомнил свою легенду про вчерашний учебник.
— Вчера тоже смотрел.
Учительница чуть прищурилась. Не ловила на лжи — просто заметила, что ответ не совсем совпал с вопросом.
Она взяла лист и написала:
(x² + 1)² 4x²
Ниже добавила:
Разложить на множители.
— Домой не неси. Посиди здесь пять минут.
Михаил посмотрел на выражение. Решение он увидел почти сразу, и впервые после возвращения это было не самым важным: учительница проверяла не ответ, а понимает ли он то, что делает.
Он взял карандаш. Теперь стало действительно интересно.
