Czytaj książkę: «По месту боли»

Глава 1. Наследство

Я приехал в Нижнюю Кевролу двенадцатого сентября, через девять дней после похорон, на которые не успел.

Не успел — слово неточное. Я не поехал.

Мне позвонили третьего, в четверг, в середине рабочего дня: женский голос из районной администрации сообщил, что Белозёрова Анна Степановна, тысяча девятьсот сорок второго года рождения, скончалась, что я указан в завещании и что хоронить будут в субботу.

В субботу у меня был показ коллекции в Петербурге, который я готовил четыре месяца.

Я сказал, что приехать не смогу, и попросил, чтобы похоронили по-людски, и перевёл деньги. Женщина сказала «хорошо» таким голосом, что я понял: она меня запомнила.

Анну Степановну я видел дважды в жизни.

Первый раз мне было шесть. Мы с матерью ездили к ней летом — я помню реку, помню, что меня кормили творогом со сметаной, и помню тёмную комнату, где пахло травой и чем-то кислым.

Второй раз — на похоронах матери, в две тысячи четырнадцатом. Она приехала одна, в чёрном платке, постояла в стороне, положила на гроб что-то завёрнутое в полотенце и уехала в тот же день.

Мы не разговаривали. Она была двоюродной сестрой моей бабки по матери, то есть мне никто.

И тем не менее дом она оставила мне.

Дорога заняла сутки.

До Архангельска самолётом, оттуда поездом до Карпогор, оттуда сто двадцать километров на машине, из них сорок по грунтовке, а последние восемь — по тому, что грунтовкой называется из вежливости.

Вёз меня мужик по имени Коля Зуй на «буханке» цвета хаки.

Он взял с меня три тысячи, всю дорогу говорил и за два часа рассказал про район больше, чем я узнал бы за неделю.

— Ты, значит, Анны Степановны родня?

— Внучатый племянник.

— А-а, — сказал Коля и помолчал ровно столько, чтобы я заметил. — Ну.

— Что?

— Ничего, — сказал он. — Хорошая была бабка. Строгая.

Про профессию я сказал ему честно: оценщик, работаю с антиквариатом, специализация — народный текстиль и предметы культа.

Это произвело на него впечатление.

— Это что, тряпки, что ли?

— Тряпки, — согласился я. — Вышивка, ткачество, набойка. Сарафаны, полотенца, пелены. Девятнадцатый век, иногда восемнадцатый.

— И чего, дорого?

— Бывает дорого.

— Это сколько?

Я назвал цифру за хорошее браное полотенце начала девятнадцатого века, и Коля присвистнул и чуть не въехал в яму.

— Да ладно.

— Это за хорошее, — сказал я. — С сохраном, с провенансом. Обычные идут по три-пять тысяч.

— У нас тут этого добра, — сказал Коля.

И замолчал — на этот раз надолго, километра на четыре.

Я эту паузу тогда не разобрал. Я решил, что он прикидывает, нет ли у него в сарае бабкиного сундука.

Нижняя Кеврола оказалась живой.

Это важно, потому что я ехал и готовился к заброшенной деревне с тремя старухами: насмотрелся таких за десять лет, и они все одинаковые — провалившиеся крыши, бурьян, тишина.

Здесь было иначе.

Домов сорок, из них жилых, я потом посчитал, двадцать два. Электричество. Два фонаря. Дорога, по которой ездят. Магазин — вагончик с вывеской «Продукты», открыт вторник и пятница. Антенны-тарелки на половине крыш. Собаки.

Люди.

Я вылез из «буханки» у церкви — вернее, у того, что от неё осталось: сруб без главы, с заколоченными окнами, — и на меня посмотрели человек шесть.

Не враждебно. Внимательно.

Так смотрят в приёмной, когда входит тот, кого все ждали.

Дом Анны Степановны стоял на краю, у спуска к реке.

Пятистенок, крепкий, под шифером, с резными наличниками, которые я оценил автоматически, в три секунды: вторая половина девятнадцатого века, подновляли в шестидесятых, состояние хорошее.

Ключ лежал под крыльцом, где и сказали.

Я открыл и вошёл.

Теперь я должен объяснить, как я устроен, иначе непонятно всё остальное.

Я вхожу в чужой дом и делаю опись.

Это не корысть и даже не работа — это способ смотреть. Двадцать лет назад я начинал в ломбарде, и меня там научили одному: заходя в помещение, сразу разбей его на предметы. Что это, сколько ему лет, сколько он стоит, кому его можно продать.

Я так смотрю на всё, включая чужое горе.

На похоронах матери я заметил, что у гробовщика на правой руке часы «Полёт» шестьдесят восьмого года, и прикинул цену, и мне стало противно, и я ничего не смог с собой сделать.

Вот и в тот день я вошёл в дом женщины, которую хоронили без меня девять дней назад, и первое, что я сделал, — начал описывать.

Опись имущества по адресу: Архангельская обл., Пинежский р-н, д. Нижняя Кеврола, д. 11. Составлена П. А. Белозёровым 12.09.

Помещение 1 (сени). Ларь дощатый, кон. XIX в., сохран удовлетворительный. Коромысло. Два ведра оцинкованных, сов. Корзина берестяная, плетение косое, сер. XX в.

Помещение 2 (изба). Печь русская, перекладывалась. Стол, лавки, шкаф-буфет сов. 1950-е. Кровать с панцирной сеткой. Полка иконная, угловая: две иконы (см. отдельно). Часы-ходики. Радио «Селена».

Иконы. 1) Никола, поясной, XIX в., северные письма, оклад утрачен, сохран средний, запись поздняя. 2) Богоматерь Казанская, XX в., печатная на жести, ценности не представляет.

Помещение 3 (горница, нежилая). Пусто. По стенам — гвозди, 40–50 шт., на разной высоте. Назначение неясно.

Вот эта последняя строчка.

Я её написал и пошёл дальше, и вернулся к ней только через две недели.

Горница была пустая и чистая.

Половицы вымыты, окно занавешено, пахло сухой травой. Ни мебели, ни вещей. Только гвозди по стенам — обычные, кованые и фабричные вперемешку, вбитые на разной высоте, от пола до потолка, по всем четырём стенам.

Я насчитал сорок три.

На некоторых висели обрывки — нитки, лоскуты, какая-то тесьма. На одном — целиком платок, ситцевый, выцветший, завязанный узлом.

Я решил, что это сушильня. Мало ли, бабка сушила травы, и это объяснение меня устроило на две недели.

Я переночевал.

Электричество работало, вода в колодце, печь я топить не умею, но было плюс одиннадцать, и мне хватило обогревателя, который нашёлся в сенях.

Спал плохо.

Не от страха — от тишины. Я городской человек, я двадцать лет засыпаю под шум, и в абсолютной тишине у меня в голове начинает шуметь само.

Около двух я встал попить и выглянул в окно.

У калитки стоял человек.

Мужчина, лет шестидесяти, в куртке, с непокрытой головой. Он стоял с той стороны изгороди, не заходя во двор, и смотрел на дом.

В руках он держал узелок — что-то завёрнутое в светлую ткань, размером с небольшую дыню.

Я смотрел на него, наверное, минуту.

Потом открыл окно и крикнул:

— Вам чего?

Он не вздрогнул.

Он посмотрел на меня — на свет, в окне, — и спросил:

— Ты теперь?

— Что?

— Ты теперь, — повторил он. Не вопросительно даже, а как уточняют очевидное.

— Я тут временно, — сказал я. — Я наследник. По документам. Вы кто?

Он помолчал.

Потом положил свой узелок на столб изгороди — аккуратно, в развилку между жердями, — и пошёл прочь.

— Эй! — крикнул я. — Заберите!

Он не обернулся.

Я вышел утром, когда рассвело.

Узелок лежал там же, на столбе. Светлая ткань оказалась вафельным полотенцем, новым, фабричным, из тех, что продают в хозяйственном.

Внутри была детская вязаная шапка.

Шерсть, машинная вязка, размер года на три, розовая с белым узором. Ношеная, но чистая, аккуратно сложенная.

Я стоял с этой шапкой в руках посреди двора в семь утра и думал единственное, что мог подумать.

Что в деревне, где двадцать два жилых дома, кто-то ночью принёс к моей калитке детскую шапку и ушёл, не объяснив.

Глава 2. Сундук

Шапку я положил на крыльцо и три дня не трогал.

У меня было дело: оформление. Это оказалось муторнее, чем я думал. Свидетельство о смерти, справка из сельсовета, выписка из ЕГРН, нотариус в Карпогорах по средам, шесть месяцев срока вступления.

Я рассчитывал на неделю. Выходило — до весны.

И при этом надо было что-то делать с домом: он стоял, в нём было бабкино имущество, зима на носу, а я находился в тысяче двухстах километрах от своей квартиры.

Я остался на месяц. Так я себе тогда сказал.

Сундук я нашёл на четвёртый день.

Он стоял на подволоке — так тут называют чердак, — под старыми половиками, в углу, у печной трубы, где теплее.

Дорожный сундук, обитый жестью по углам, с коваными петлями. Первая треть девятнадцатого века, фабрика невельская или макарьевская, определять надо по клейму. Сохран очень хороший.

Он был не заперт.

Я открыл его и минут пять молча смотрел.

Опись (продолжение). Подволока, сундук 1.

Привожу так, как записал, потому что иначе придётся пересказывать, а пересказ будет хуже.

1. Полотенце браное, лён, двусторонний узор, геометрия с ромбами, кон. XVIII — нач. XIX в. Длина 218 см. Сохран отличный. Музейный уровень.

2. Пелена с нашивным крестом из кумача, лён домотканый, перв. пол. XIX в. Сохран хороший, кумач выгорел.

3–7. Полотенца льняные с красноузорным ткачеством, XIX в., разной сохранности, 5 шт.

8. Сарафан косоклинный, пестрядь, сер. XIX в., подол подрезан.

9. Рукавицы вязаные шерстяные, 11 пар, XX в., разная степень износа.

10. Чулки шерстяные, 9 пар, XX в.

11. Платки ситцевые и полушерстяные, 23 шт., XIX–XX вв.

12. Шапки, шали, подшальники — 17 ед., XX в.

13. Детские вещи: шапки — 6, носки — 8 пар, варежки — 5 пар, распашонка ситцевая — 1.

14. Рубаха мужская, холст, вышивка по вороту и оплечью, кон. XIX в. Сохран средний, разрыв на правом плече 12 см.

Всего в сундуке я насчитал сто шестьдесят одну единицу.

Теперь объясню, почему я сел на пол и закурил, хотя бросил четыре года назад.

Первые восемь позиций — это коллекция.

Я таких сундуков видел за двадцать лет штуки четыре. Один — в Каргополье, в две тысячи девятнадцатом, и за него аукционный дом взял столько, что мне хватило на первый взнос по ипотеке.

Полотенце номер один я датировал сходу и могу повторить под присягой: конец восемнадцатого века, северное браное ткачество, полный узор, без утрат. Таких в частных руках в России единицы.

А дальше — позиции с девятой по тринадцатую.

Рукавицы. Чулки. Платки. Детские шапки.

Вещи двадцатого века, фабричные и самовязаные, ношеные, никакой ценности не представляющие. Выстиранные, аккуратно сложенные и уложенные в один сундук с вещами, которым двести лет.

Это не коллекция.

Коллекционер так не собирает: он не кладёт полотенце за четыреста тысяч на детские носки из сельпо.

Так собирает человек, для которого все эти вещи — одно и то же.

Вторая странность была в бирках.

К каждой вещи — вообще к каждой, включая носки, — была пришита бумажка. Маленькая, картонная, с продетой ниткой, как в гардеробе.

На бирках стояли надписи, сделанные химическим карандашом.

М. Фёдорова, голова, 54.

Зуева, спина, 61.

Малышева, дитё, грудь, 72.

Корытов, нога левая, 83.

Я перебрал сто шестьдесят одну бирку.

На каждой — фамилия, место и двузначное число. Числа шли от сорока шести до ноля девятого. Самая поздняя, которую я нашёл в тот день, — Пестова, рука, 09.

Я разложил их по числам на полу, рядами, и сидел и смотрел.

Шестьдесят с лишним лет. Фамилии повторяются: Фёдоровых — девять, Зуевых — четырнадцать, Корытовых — шесть.

И «место» — голова, спина, рука, нога, грудь, горло, бок, колено, поясница.

Как будто кто-то вёл картотеку.

Я, конечно, понял быстро. Я не идиот и за двадцать лет насмотрелся обетных вещей — их приносят в музеи, они проходят по коллекциям, про них пишут.

Обетная традиция. Вещь приносят по болезни и оставляют в святом месте. На Севере — на обетных крестах, в часовнях, у поклонных камней.

Я знал это как термин.

Чего я не знал — что на бирке пишут, где болело.

Я сидел на чердаке и думал профессионально: это не просто сундук, это документированный комплекс. С атрибуцией. С датировкой по каждой единице. Шестьдесят лет одной практики в одном месте, записанной рукой одного человека.

Такого не бывает.

За это берут не аукционные дома — за это берутся музеи, пишут статьи, делают выставки. Это материал, после которого фамилия остаётся в литературе.

Я сидел на полу и считал — честно, без романтики, в деньгах и в репутации.

И тогда я нашёл последнюю бирку.

Она была на рубахе — позиция четырнадцать, холст, конец девятнадцатого века, разрыв на правом плече.

Бирка на ней была новая.

Не пожелтевшая, не истёртая, а свежая: белый картон, не выцветший, нитка не потемнела. И написано не химическим карандашом, а обычной шариковой ручкой.

Почерк тот же — я сличил, сомнений нет, та же рука, только дрожащая.

Там было написано:

Белозёров, плечо правое, 36.

Тридцать шестой — это был текущий год.

Моя фамилия — Белозёров.

Я стоял на чердаке с этой биркой в руке, и у меня в голове работало ровно то, что работает у любого нормального человека.

Белозёровых в районе может быть много. Фамилия для Пинежья обычная, местная. Это может быть кто угодно: однофамилец, дальняя родня, сосед.

Это записано в тридцать шестом, то есть в этом году — значит, бабка вела картотеку до последнего, до февраля или марта, пока могла писать.

И плечо правое у кого-то болело.

Всё объясняется.

Я положил бирку на место, спустился с подволоки и пошёл к соседке, потому что у меня появился первый вопрос, который нельзя было задать гуглу.