Czytaj książkę: «Слезы подростка»
Повесть «Слеза подростка »
Автор: Глазов Николай Александрович, Иван Дмитриевич Мешалов.
Жанр: православный хоррор
Глава первая. Багровая капля
Небольшой посёлок в Архангельской области под названием Зорька лежал среди сырых, молчаливых лесов. От него начиналась узкая дорога, что вилась между сосен и болот, вела к маленькой деревне, где дома стояли редко, будто боялись подходить друг к другу слишком близко. Небо над Зорькой в тот день было покрыто тяжёлыми, почти чёрными тучами. Дождь лил холодный, расчётливый, безжалостный — как из ведра. Он стучал по крышам, стекал по стёклам, размывал землю и, казалось, хотел смыть всё живое, что ещё держалось за тепло.
В этом посёлке, среди мокрых елей и старых изб, стоял детский дом «Солнышко». Православный. Небольшой, с белыми стенами, с иконами в красном углу, с запахом воска и хлеба. Иногда сюда приезжал священник — служил молебны, исповедовал, просто разговаривал с детьми. Жили в «Солнышке» самые разные ребята: шумные и тихие, дерзкие и робкие, обиженные жизнью и всё ещё верящие в чудо. Но среди всех выделялся мальчишка Ванюшка.
Это был красивый мальчик, будто сошедший с иконы или с обложки старого журнала. Длинные волосы его были стянуты небольшой резинкой в маленькую косу — совсем небольшую, почти незаметную. Глаза у него были бездонные, в них отражалась какая-то ангельская доброта и вместе с тем удивление. Не только воспитатели, но и дети невольно замирали, когда он смотрел на них. Ванюшка был тем самым ребёнком, который для всех стал родным братишкой. Он поддерживал, помогал, утешал, казался опорой. Если кто-то плакал — он подходил первым. Если кто-то ссорился — он мирил. Если кто-то боялся темноты — он садился рядом и тихо говорил: «Не бойся. Я здесь».
Отец Николай Ергин — добрый иерей — часто навещал этот детский дом. У него была жена Катя и сын, и он любил всех детишек, но, к сожалению, его материальное и физическое положение не позволяло взять ребёнка из детского дома. Да и с женой было столько хлопот, да и воспитание собственного сына требовало сил. Он не мог. Хотя, может быть, где-то в глубине души и хотел подарить не только родному, но и приёмному ребёнку счастье, заботу и уют. Но кроме этого, он часто приезжал сюда, и особенно запал ему в сердце Ванюша. Они были самыми близкими, считай, друзьями. Батюшка как мог поддерживал этого мальчонку, помогал ему, утешал.
Как-то в храме после литургии, когда Ванюша причастился, отец Николай обратил внимание, что мальчик стоит перед иконой Голгофы, перед Крестом Христовым, и плачет. Батюшка спускался с левого дьяконского придела, уже в обычной одежде, и услышал тихий шёпот. Ваня говорил, едва разжимая губы:
— Господи, пожалуйста, дай мне любящего опекуна, который будет помогать мне, любить меня и станет мне настоящим папой.
Отец Николай, услышав мольбу этого мальчишки, не выдержал и проронил свою первую слезу. Он подошёл к ребёнку и коснулся его плеча. Двенадцатилетний Ванюша вздрогнул, обернулся, но сразу успокоился, увидев отца Николая. Он спросил:
— Батюшка, а как думаете, меня кто-нибудь когда-нибудь усыновит?
Отец Николай посмотрел на икону. Рядом стояли Божия Матерь и апостол Иоанн. Он не знал, что сказать. И будто бессознательно у него пришли мысли, и он сразу начал их говорить, даже не понимая, зачем он это говорит.
— Ты знаешь, Ванюш, Господь, видя, что Он восходит к Отцу распятый, видя, что Божия Матерь останется совсем одна, не имея родного сына, сказал апостолу Иоанну: «Сие есть Мати твоя», а Божией Матери: «Сие есть сын твой». Итак, апостол Иоанн приобрёл матушку, и мы все матушку, а Божия Матерь — сына, который любил Её как родной сын. Обязательно найдётся, обязательно.
И, приобняв Ваню, сказал:
— Пойдём, храм уже закрывается.
Они потихоньку вышли. Дом находился в полверсте от храма, и Ваня направился в детский дом. Дождь уже стих, а воспитатели готовились ко сну.
А рано утром к детскому дому подъехала машина. Из неё вышел строгий человек в деловом костюме и деловых штанах. Сняв очки, он будто властелин этого места спокойно вошёл в детский дом. Пройдя в кабинет директора, он монотонно, три раза, будто совершая таинство, постучал. В ответ он услышал:
— Входите.
И, войдя, он шёл медленно, спокойно и уверенно. В кабинете директора горела люстра, виднелись книги с детской и не только литературой. В конце комнаты стояли два кресла и стол, на котором, облокотившись, сидела Мария Михайловна. Это была женщина физически сильная, выносливая, но добрейшей души. Сложив руки крестом, она посмотрела на человека и спросила:
— Вы к кому?
Мужчина, представившись Антоном Владимировичем, сказал:
— Я за Ванюшей.
— Простите, за кем?
— Иваном Мишаловым, — повторил Антон Владимирович.
— Угу.
И положил чемодан. В нём сверкали зелёные бумажки, от которых любой человек таял.
— Надеюсь, этого хватит.
Директор, посмотрев, уныло промолчала и резко крикнула:
— Ваня! Вань! Мишалов! Иди сюда!
Ваня тут же прибежал, спросив:
— Вы меня звали, Мария Михайловна?
— Да-да, Мишалов, иди, познакомься. Это Антон Владимирович. Он хочет с тобой поговорить.
— Ну здравствуй, Ваня. Хочешь папку? — спросил Антон.
Ваня, обрадовавшись, не поверил своим ушам:
— Вы правда меня возьмёте?
— Конечно, а как иначе?
Всё прошло незаметно и быстро, так как у самого Антона Владимировича были все документы на руках. И неудивительно — у таких влиятельных людей всегда всё на своём месте. Казалось, они время просто так не теряют. Ваня, гордо поднимая голову вверх, будто задирая нос, шёл со своим новым приёмным отцом. Он ещё не знал, что это за человек.
Быстро упаковав одежду своего уже приёмного сына в багажник, а сыночка посадив на заднее кресло, сам сев за руль, они начали выезжать. Дождь, ещё будучи грибным, стал опять ливнем. Настолько сильным, что, казалось, даже сравнение «как из ведра» не подходит. Казалось, сама природа плакала настолько сильно, предвидя то несчастье, которое переживёт мальчик.
Дом их находился в семи локтях от детского дома и от храма и напоминал обветшавшее деревянное здание, в котором на верхнем этаже иногда горело окно от свечи. Дом был старинный, казалось, именно фамильный дом Шнейдеров.
Антон Владимирович был добрым человеком. Жил он с женой Еленой Викторовной и её матерью, которую все называли тёщей. Тёща была, напротив, злая и нетерпеливая женщина. Она часто приносила мальчишке страдания. Сколько раз он плакал. И как-то раз, когда страдания стали невыносимыми, когда он разбил вазу, тёща, увидев это, избила мальчугана так, что вся пятая точка была красная и синяя от боли, и поставила в угол на колени. Из коленей текла кровь. Из слёз Ванюши плакали слёзы, а сверху, со святого уголка, взирал Господь и Божия Матерь. И казалось, будто сами они взирают на слёзы этого мальчишки. Он лишь говорил:
— Господи, что я такого сделал, чтобы меня так мои папа и мама ведь не любят? За что, скажи?
И слёзы смешивались с багровой лужей на полу. После этого угла Ваня заснул очень тревожным сном. Во сне он видел, как он стоит на Голгофе, и Господь с Божией Матерью, апостолом Иоанном и с ним взирают на Господа, истекавшего кровью. Господь, из последних сил взирая на Божию Матерь и на апостола Иоанна и со скорбящими глазами на того отрока, что переживает невыносимые страдания, сказал лишь слово:
— Не плачь. Помни, претерпевший до конца спасётся. Не мсти за себя, малыш, но дай место гневу Божьему. Люби врагов твоих. Если враг твой голоден, накорми его; если жаждет, напои его: ибо, делая сие, ты собираешь ему на голову горящие угли.
И сон прекратился. Ваня оказался исцелённый. Мачеха от этого не находила себе покоя. Она лишила его еды. Мальчик часто плакал пред иконой. В какой-то миг он не выдержал. Его сердце стало вести себя странно. Пульс стал учащаться, и в скором времени у мальчика было подозрение на инфаркт. Мальчика увезли скорой помощью, и уже в больнице под лечением было определено, что у мальчика синдром Такоцубо. Из-за резких перепадов пульса и скачков давления мальчик впал в кому. И пока он был в коме около года, начались самые несчастные бедствия и страдания в семье.
Мачеха всё говорила своему мужу:
— Всё ты, Антоха, не так делаешь, этого приёмыша взял, пожалел его. Наш сын умер, ты решил мне этой мразью заменить.
И как только она ударила стуком, обратив внимание на потолок, начала капать красная жидкость. Это была слеза, не пахнущая кровью, просто красная. Она капала до тех пор, пока потолок не прогнил и лампа не треснула. Мачеха испугалась:
— Что это? Проклятие какое-нибудь?
Антон Владимирович лишь:
— Я не знаю, не знаю. Елена, Елена, я не знаю, правда.
Елена Викторовна сама не понимала, что происходит, дрожала от ужаса. Казалось, в этот миг всё рушится: все её планы, все её надежды, вся жизнь пошла насмарку. Не понимая, она пошла в церковь. Сказала батюшке. Однако батюшка, подумав, что с Еленой Викторовной что-то не так, лишь сказал:
— Слушай, милая, может тебе к психиатру сходить? Это ж не моя прерогатива, милая. Это ж ты к специалисту обратись, может, полечиться тебе надо.
Елена Викторовна лишь отошла от батюшки и спокойно вышла из храма, даже не понимая, что и как происходит. Идя до своего дома, а идти надо было долго, поэтому дойдя до остановки, она сидела. Тут сидел мальчик. Елена Викторовна, посмотрев ему в глаза, сказала:
— Отстань, дай мне побыть.
И вдруг пошёл дождь, и он был багровый. Казалось, вся земля налилась красным цветом. Елена Викторовна, испугавшись, встала, и, подъехав автобус, быстренько вышла, и он направился. Казалось, всё напоминало о тех слезах Вани.
Год подходил к концу, и двигалась Пасха. И в этот миг, когда она стояла пред иконой и уже сварив все куличи и просила благословения на Пасху, она увидела, как из глаз Божией Матери и из глаз Младенца потекли багровые слёзы. В этот миг Елену Викторовну пронзило сознание. Она закричала:
— Господи, спаси! Спаси сына моего родного Ваню! Я виновата, я его до этого довела! Прости меня!
И она закричала, погружаясь в своё детство, вспоминая, как мать её била и наказывала, постоянно ставила в угол, а потом говорила:
— Я ж от любви, милая моя, я ж люблю тебя и переживаю, я хочу, чтоб ты выросла хорошей.
Она покаялась, и в первый раз её сердце стало светлым. И она перестала видеть слёзы, она видела улыбки ребят. Она как-то после храма, сев на площадку, увидела, что дети улыбаются. И всё изменилось, всё стало лучше, как будто вся жизнь изменилась.
Однако батюшка, отец Николай, был человек мудрый. Он сразу же доложил в органы опеки, что Елена Викторовна не в себе, и мальчика снова вернули в детский дом. Ему уже исполнилось целых четырнадцать лет.
В детском доме «Солнышко» снова зажгли лампады. Ваня вернулся тихим, повзрослевшим, с глазами, в которых уже не было прежнего детского удивления. Он больше не спрашивал, почему люди бывают жестоки. Он знал. Но он также знал другое: претерпевший до конца спасётся. Он не мстил. Он не проклинал. Он просто жил — помогал малышам, читал молитвы, подолгу стоял у икон.
Отец Николай часто приезжал к нему. Они сидели на скамейке у храма, смотрели на лес, на небо, на редкие просветы между тучами. Ваня однажды спросил:
— Батюшка, а та багровая капля... она ведь была не кровью?
— Нет, Ванюш. Она была слезой. Слезой, которую не поняли люди, но понял Бог.
— А Елена Викторовна?
— Она покаялась. И это важнее, чем всё остальное. Но путь её ещё долог. И у тебя путь долог. Только не ожесточайся.
Ваня кивнул. Он смотрел на свои руки, на тонкие пальцы, на которых уже не было следов побоев, но память осталась. Он знал, что где-то в старом доме Шнейдеров всё ещё горит свеча. И, может быть, эта свеча — его молитва. Может быть, именно она не даёт тьме окончательно победить.
А дождь над Зорькой всё шёл и шёл. Но теперь он казался не наказанием, а очищением. И в каждой капле, падающей на землю, Ваня видел не багровый цвет, а прозрачный свет — свет надежды, который никогда не гаснет до конца.
Сборник «Анатомия страданий»
Глава вторая. Зеркало Ванюши
Прошёл год. Ваня опять оказался в том самом детском доме «Солнышко», среди знакомых стен, среди тех же икон, среди тех же детей, которые за это время подросли, но остались такими же сиротами — кто-то уже потерял надежду, а кто-то всё ещё ждал. Ваня вернулся другим. Не внешне — внешне он остался всё тем же красивым мальчиком с длинной косой и бездонными глазами. Но внутри что-то переменилось. Он стал тише, глубже, будто в его душе прогорела какая-то свеча, оставив после себя не пепел, а тёплый, ровный свет.
В этот раз его пришёл навестить сам отец Николай Ергин со своей супругой Танюшей. Танюша была женщиной мягкой, с тихим голосом и добрыми руками — она всегда приносила детям что-нибудь вкусное, но не это было главным. Главным было то, что она умела слушать. Просто сидеть рядом и слушать, не перебивая, не поучая, не жалея слишком громко. Она понимала, что сиротам не нужно громкое сострадание — им нужно тихое присутствие.
