Czytaj książkę: «Человек Шатун»

Глава 1 - "Шатун"

Витя сидел на крыше девятиэтажки, свесив уставшие ноги вниз, и смотрел на спящий город. Лучи закатного солнца ласково касались его обросшего лица, а летний ветер трепал сальные волосы. Вид был прекрасен. Закат случался каждый день, но наслаждаться им не надоедало. Всегда как в первый раз. И всегда — один. Ну, как один...

— Знаешь, что самое смешное? — спросил он вслух.

Ответа не последовало. Он его и не ждал. Поднял глаза к небу. Небо стремительно серело, будто старый телевизор, который медленно гаснет.

— А я тебе скажу, что меня рассмешило, — усмехнулся он сам себе. — Я всю жизнь мечтал, чтобы меня оставили в покое. Чтобы не было этих дурацких разговоров, которые были для меня ни о чём и так сильно меня напрягали. Чтобы не было всех этих дурацких людей, которые смотрели на меня как на блаженного, как на ошибку природы. И вот, пожалуйста, — моя мечта сбылась.

Он сплюнул вниз и проследил, как слюна исчезает в ржавых кустах.

— Прости, я соврал. Точнее... Боже, нет, всё так. Я действительно этого хотел. Но до этого я хотел, ты не поверишь, чтобы появились люди. Или хотя бы один человек, который бы понял меня. Которого я сам бы смог понять. Чтобы, знаешь, на одной блядской волне были. Чтобы душа в душу. Но это невозможно. Теперь уже точно невозможно.

Он вытер подступившую слезу и продолжил:

— А теперь я понял, что такое физическое одиночество. Одиночество — это не когда ты один в комнате. Нет. Одиночество — это когда тебя нет ни в чьей голове. Ни в чьей. Никто, ни одна последняя блядь о тебе не думает. Никто не помнит и не вспомнит. Ты как бы есть, но тебя не существует.

Витя оценивающе посмотрел на своего собеседника и сказал:

— Вот я тебя вижу, думаю о тебе, говорю с тобой. Можно ли сказать, что ты существуешь? Наверное, да.

Он закрыл глаза. В груди сильно защемило, в голове взорвалась петарда боли, а в душе зашевелилось то самое чувство — предвестник вспышки.

— Эй! — громко позвал он тишину. — Если там кто-то есть... хоть кто-то, умоляю, ответь мне!

Ответом на его крик был только завывающий ветер, пахнущий пылью, старыми вещами и ужасным запахом его собеседника.

Витя посмотрел вокруг. Ночь уже накрыла город. Ни в одном окне не загорелся свет. Ни одна машина не ехала по дороге. Город был мёртв. Как и его собеседник.

Витя посмотрел на давно разлагающийся труп, перекрестился и сказал:

— Ты уж прости, друг. Идти мне надо. И не серчай на меня из-за того, что оставляю тебя одного. Знаешь, врать не буду: я тебя забуду, и ты тоже перестанешь существовать.

Он поднял свой рюкзак, вновь с надеждой посмотрел на город, тяжело вздохнул и пошёл дальше.

— Ну и ладно, — прошептал Витя. — Подождём.

Витя долго спускался вниз. На каждом шагу его встречали следы хаоса первых вспышек: побитая, исцарапанная дверь, иссохший труп с ножом в горле, наспех брошенные вещи, кошачья переноска с мумией внутри.

Он не хотел признаваться себе, но ему нравилось придумывать истории из артефактов, которые он находил то тут, то там. Он осторожно потянул ручку двери, и та легко подалась. Заглянув внутрь, он увидел два маленьких трупика, крепко обнявших друг друга. Витя закрыл дверь и, оглядев всё вокруг, тяжело вздохнул:

— Здравствуйте, друзья. Вы уж простите мне моё любопытство. Развлечений у меня теперь почти нет, маюсь потихоньку, потому не серчайте. Позвольте понять, что здесь вышло.

Он закрыл глаза. И увидел, как женщина выбегает из квартиры, таща вещи и переноску. Она кричит на детей, торопит. Дверь захлопывается. Переноска падает. Женщина бросается к двери, бьёт по ней, скребёт ногтями, умоляет открыть. Она уже не понимала, что творит. В бреду, вызванном вспышкой, она и не могла ничего понять. Витя много раз видел это: глаза выдавливает от давления, сосуды на лице наливаются кровью и лопаются, человек начинает дико выть от боли и отчаяния.

Женщина в бреду не догадалась просто дёрнуть ручку. Она слышала, как кричат её дети, и это окончательно свело её с ума. Она маниакально вытряхнула всё из сумок, нашла нож, схватилась за него дрожащими от судороги руками и разрезала себе горло.

А кошка... кошка умерла от голода. Животные, как существа попроще, начали умирать от вспышек значительно позже.

Витя покачал головой. Раньше подобные картины вбивали в него бесконечную тоску и даже страх. А теперь — просто трупы со своими историями.

Он стоял, прислонившись спиной к холодной стене, и слушал, как где-то над головой монотонно капает вода. Звук был ровный, почти убаюкивающий, но в мёртвой тишине подъезда он казался чужим, как метроном, отсчитывающий чьё-то опоздание. Уже навсегда.

Он не стал заходить в квартиру, чтобы собрать припасы. Не потому что боялся или брезговал. Просто история была закончена, и он был в ней лишним. Витя понял её до конца — до самой последней секунды, до предсмертного хрипа женщины, до стука крови о кафель, до того, как мяуканье перестало доноситься из переноски.

Он поправил лямку старого рюкзака, висевшего на одном плече, и двинулся дальше.

На площадке третьего этажа Витя остановился. Одна дверь была приоткрыта, из неё тянуло пылью и старой аптекой. Он заглянул внутрь, но заходить не стал. На полу лежал труп, уже непонятно какого пола и возраста. Но разбитая рамка с фотографией на стене подсказала: перед ним — чья-то бабушка. Стекло в рамке блестело в полумраке, отражая лунный свет.

— И тебе не повезло, — тихо произнёс он.

Подождал. Словно ждал ответа.

В ответ — только шелест ветра за открытым окном.

Витя пошёл дальше.

Улица встретила его серым небом с редкими разрывами туч. Он выбрался через тяжёлую дверь, придерживая её, чтобы не хлопнула громко. Он до сих пор боялся нападения одичавших собак. На улице ему нравилось больше всего. Здесь он мог притвориться, будто ничего не случилось и он просто поздно возвращается домой. На крыше было тяжело: видеть город целиком — тихий, недвижный, как муравейник, из которого ушёл весь звук. Но только так он мог увидеть хоть какие-то намёки на жизнь. Сегодня ему не повезло, и потому Витя решил пойти домой.

Он сел на выцветшую скамейку, вытащил из кармана смятую пачку сигарет. Осталось три. Три — это хорошо. Можно растянуть. Да и Бог любит троицу.

Витя прикурил, выпустил дым в безразличное небо и, глядя на застывшие навек краны далёкой стройки, сказал:

— Почему я тоже не могу раствориться, как этот дым?

Вдруг в голове снова взорвалась боль. В глазах потемнело, и Витя скатился со скамейки вниз. Всё его тело кричало об опасности. Его скрутило от спазма, бесконечный животный страх пробил в душе целый фонтан ужасных эмоций. Каждую секунду, растянувшуюся в целую вечность, он боролся за то, чтобы просто дышать. Он слышал, будто со стороны, как скребёт ногтями по бетону. Это продолжалось очень долго. Сердце в груди готово было вот-вот лопнуть. И вдруг всё закончилось. Он будто вынырнул из ледяной реки прямиком в тёплую ванну. Он снова мог дышать без превозмогания.

Витя попытался подняться, но тут же его стошнило всем, чем он питался за день. То есть почти ничем.

— Скоро будет вспышка, блядь, — прохрипел он. — Каждый раз непонятно, когда. Как же это надоело, Боже...

Он вытер рот рукой.

— Надо идти. Иначе крысы сожрут, пока буду валяться в отключке.

Витя, пошатываясь, встал на ноги, поднял свой старый рюкзак и пошёл домой. Он не включал фонарик: все эти улицы он мог бы пройти с закрытыми глазами, да и луна достаточно ярко светила сквозь неплотную завесу туч.

Идя по улицам, он старался не смотреть на попавшие в аварию автомобили. Отворачивался, когда видел очередной гниющий труп, или истлевшую мумию. Историю каждого он уже представлял раньше. И у всех она была почти одинаковой: первая вспышка застала их на улице.

— Понедельник всё же действительно оказался худшим днём в вашей неделе.

Он издал тихий смешок и резко замолчал. Иногда ему было совестно так шутить.

Он брёл по этим улицам уже тридцать два года. Знал всё наизусть: каждую трещинку в фасаде каждого дома, все балконы, эти вульгарно обставленные дворы, обрезанные почти до пней деревья, покосившиеся столбы электропередач, гниющие гаражи и, конечно, каждый закуток, которым он обычно ходил. Тогда, до вспышек, это был его излюбленный маршрут — шанс нарваться на людей был минимальный.

Он усмехнулся. Эта ирония не ускользала от него в последнее время. Ведь теперь он, наоборот, ищет людей.

Озвучив эту мысль, он остановился и посмотрел вокруг. Безжизненные окна смотрели на него с каким-то раздражением. Будто бы он лишний. А он и вправду был лишним. Тогда был. И теперь остался.

Глядя на эти советские панельки, нелепо покрытые кусочками плит, на разрушенные подъездные козырьки, на разноцветные, нелепо выглядевшие балконы, Витя понял, как сильно тоскует по жизни, которая кипела в этом крошащемся бетоне. Пускай он был лишним. Но он был живым. Как и те люди, что жили свои нелепые жизни в этих нелепых домах. Это роднило его с ними. Для них он был призраком. Теперь призраками стали они. И Витя стал по-настоящему одиноким.

И нет ему больше места в этих домах. Нет, не в домах — в склепах. Ведь он всё ещё живой.

— Будьте вы все прокляты! — в сердцах крикнул Витя. — Чтоб вы все были прокляты!

Он сплюнул на асфальт вязкой слюной и схватился за голову. Боль вновь усиливалась. Нужно было спешить домой.

Перед глазами возник образ: парализованное тело, которое грызла стая голодных собак. Витю передёрнуло. Он помнил этот день. Помнил слишком хорошо. И ничего не мог изменить.

Он покрепче схватил рюкзак и ускорил шаг. Бежать смысла не было. Вдруг вспышка начнётся прямо сейчас, и он упадёт со всей скоростью головой об асфальт.

Для существа, которое всю жизнь не хотело существовать, Витя, на своё удивление, очень боялся умереть. А ещё он верил, что раз уж он выжил, значит, выжил кто-то ещё. Эта надежда была его единственной опорой в этом новом ужасном мире.

Витя подходил к своему дому. Не к убежищу, а к настоящему дому, в котором жил так много лет. Он искренне ненавидел этот дом. Даже боялся его. Но это всё, что у него осталось.

— Здравствуй, дом. Блудный сын вернулся! Не переживай, без гостей!

Он оглядел свою «усадьбу» — двухэтажный многоквартирный дом. Квартира в нём досталась семье от покойного деда. Тот был работником железнодорожной станции, такие работники и жили в этом общежитии. После девяностых оно превратилось в многоквартирный дом, населённый поломанными людьми без работы.

Витю всегда удивляло, как этот дом до сих пор стоит. Кирпичи превратились в труху, деревянная крыша во многих местах дала течь, отчего потолки верхних квартир походили на детский матрас. Узенькие балкончики давно обвалились, и теперь, проходя мимо, ты ловил на себе взгляды неуместных дверей. Про подвал и говорить не стоило: теперь это был огромный бассейн с болотной водой, из которой чуть ли не ежедневно вылуплялись миллиарды злых комаров.

Витя вздохнул. Он никогда не любил сюда возвращаться. Что заставляет его жить здесь — загадка чёрной дыры. Но дом есть дом.

Замедлив шаг, он подошёл к двери в подъезд. Только потянул руку к ручке, как вдруг услышал голос:

— Обернись.

Витя тут же обернулся. Но прежде чем он успел повернуть голову, услышал свист колёс. Машина резко затормозила — но поздно. Она сбила кого-то. Возле ног Вити упала оторванная детская рука.

Атомная бомба взорвалась в его голове. От резкой сильной боли он схватился за голову и с грохотом рухнул на колени. Глаза готовы были вылезти из орбит. Кажется, он прикусил язык. Дыхание остановилось, и Витя вскоре провалился в беспамятство.

Он упал на спину. Боли не было — лишь лёгкая обида. Яркое солнце ударило в глаза. Витя услышал детский смех. Это была Юля, его сестра. Малышка на два года младше.

— Вставай, Витя, ты ведь замёрзнешь. Ты не сильно ударился? Прости-и-и, я просто хотела тебя напугать!

Её голос быстро уходил от смеха к слезам. Витя знал: нужно срочно её успокоить, иначе родители услышат, и ему несдобровать. Они очень любили её. Всё-таки это их первый ребёнок.

Витя быстро вскочил на ноги, обнял сестру и сказал:

— Ха-ха-ха, всё хорошо, малышка. Всё в порядке. Ты меня так напугала, что от страха я упал, а не потому, что ты меня толкнула. Мне совсем не больно. Я ведь мальчик, а мы очень сильные!

— Правда не больно? — На её лице читалось сильное удивление.

— А то! Совсем-совсем! — соврал он.

Витя аккуратно взъерошил её волосы, чтобы не испортить материн труд.

— Витя, а давай поиграем в «Колю»?

— Ой, ну может, мы с тобой штаб достроим? Ты обещала помочь ещё несколько дней назад. Саша мне как раз подарил коробку из-под их нового телевизора.

— Большую коробку? Большую-прибольшую?

— Очень большую, малышка. Ты можешь залезть в неё целиком, и никто тебя не найдёт.

— Здорово! Я согласна. Но давай немного поиграем в догонялки? — с хитрецой спросила она.

Витя вздохнул:

— Ай, ладно. Сыграем. Но водишь ты!

— Нет, ты старше, давай ты первый!

— Сестрёнка, я и так пошёл на уступки. Фигушки, ты водишь.

— Хорошо. Считаю до десяти.

— А ты умеешь?

— В школе мы уже считали до ста! Я очень умная! — оскорбилась она.

— Ха-ха, хорошо. Ты и вправду умная девочка. Начинай считать.

Сестра отвернулась и громко, почти не запинаясь, досчитала до десяти, а затем бросилась догонять любимого брата.

Сначала Витя не поддавался. Она усердно семенила за ним своими маленькими шажками, но с каждой минутой было видно, что она устаёт, а негодование всё больше её злит. Витя искренне любил её и потому всё-таки поддался. Запнувшись, он аккуратно упал на потрескавшийся асфальт.

Она быстро догнала его и сказала:

— Вот и попался! Наконец-то! Хорошо, что ты такой неуклюжий. Теперь ты водишь!

Она засмеялась и побежала вперёд, к дороге.

Витя даже не успел подняться, когда она споткнулась и упала на дорогу. На дорогу, по которой на всех парах мчалась тонированная «Волга». Витя закричал, но голос будто был не его.

Водитель не заметил лежавшую на асфальте маленькую девочку, которая почти поднялась перед самым бампером.

Раздался звук, не громкий, будто уронили большой мешок муки. Тело отлетело, как тряпичная кукла. Только одна туфелька осталась лежать там, где только что стояла его сестра.

Машина не остановилась. Умчалась дальше.

Витя закричал ещё громче и бросился туда, где упала сестра. Он с трудом нашёл её возле кустов, метрах в двадцати от места удара. Витя не знал, но уже чувствовал: его сестра мертва. Даже детский мозг понял, что так живой человек выглядеть не может. Кровь вытекала из неё, собираясь в большую лужу. Крик застрял в горле. Слёзы полились сами собой, как по команде.

Витя не мог дышать. Он стоял над ней и не знал, что делать. Его парализовало от страха. Он не знал, сколько прошло времени. Минуту, две, а может, и час.

Кажется, кто-то выл возле него. Кажется, это была его приёмная мать.

Из ступора его вывел сильный удар ногой в грудь. Он отлетел на пару метров, свернулся калачиком и зарыдал ещё сильнее. Приёмный отец впервые ударил его так. Но Витя плакал не из-за этого. Он плакал, потому что принял: именно он виноват в её смерти.

Отец поступил правильно.

Но Витя считал, что лучше бы убили его. Он не мог выдержать замогильные завывания матери. Не мог выдержать осознание того, что сестра умерла по его вине. Ещё страшнее было от того, что ему было страшно жить дальше в мире, который в одно мгновение превратился в ад.

После смерти сестры в Витином доме поселилась тишина. Она ела с ними, спала с ними, дышала в затылок. Как и его сестра, чьи глаза осуждающе смотрели с бесчисленных фотографий — со стен, со столов, из глаз родителей.

На похоронах все родственники держались поодаль от Вити, будто он был проклят. И он действительно был проклят — в тот самый день, когда позволил сестре умереть.

После похорон он подождал, когда родители зайдут в подъезд, а сам упал на землю, обхватил голову руками и зарыдал.

Витя не заметил, как очнулся. Впервые за долгое время он рыдал не от боли, вызванной вспышкой, и не от страха. Он рыдал, как в детстве, — от одиночества.

— Прости меня, Юля. Я не хотел, чтобы так получилось. Я скучаю по тебе, малышка.

— Встань с земли, простудишься, глупый, — раздался чей-то голос возле правого уха.

Витя резко вскочил. В глазах сильно потемнело, он склонился, и его снова стошнило. Витя вытер рот рукой, выпрямился, огляделся по сторонам. Никого не было.

— Ебучий твой рот, — прошипел сквозь зубы Витя. — Блядь! Блядь! Ненавижу! Всё это ненавижу! Твари проклятые, творцы хуевы!

Он кричал благим матом что есть сил. Не верил, что кто-то услышит, но надеялся. Снова огляделся. Нет, никого рядом не было. Да и не могло быть. После вспышки люди либо умирали в безумии, либо ещё какое-то время лежали парализованными. Они были в сознании — насколько Витя мог судить. А вот безумны ли — непонятно.

— Чёрт, я только что был... в детстве? Я видел её. Какого хуя произошло? Нет, раньше такого не было. Страх — да. Галлюцинации, обрывки воспоминаний. А сейчас я будто заново пережил тот день. Всё было так реально.

Витя протёр глаза, затем осмотрел то самое место на дороге, где сбили его сестру. Повинуясь спонтанному желанию, он неуверенно зашагал к тому месту. Для всех это был обычный участок дороги — разве что на удивление ровный, без ям. Но для Вити это был Рубикон. И он перешёл его не по своей воле.

Витя вдохнул холодный воздух.

— А ведь эту мразь тогда нашли. Но его "братья" в суде всё порешала. Ха. Наверное, во вспышках есть один плюс: эта тварь точно должна была уже сдохнуть.

В груди кольнуло. Он всё ещё пытался верить, что хоть кто-то выжил. Что есть подобные ему. Но совсем не хотел, чтобы тем выжившим оказался тот ублюдок. Убийца его сестры не должен быть таким же, как он.

Он уже собирался пойти в дом, как на секунду почувствовал на себе чей-то взгляд. Оттуда, где до сих пор рос куст, возле которого он обнаружил тело сестры. Витю покрыло мурашками, но он не стал оборачиваться. Он очень боялся увидеть там её призрак.

— Боже, милостив буди мне, грешному! — прошептал Витя, перекрестившись.

Он побежал к подъездной двери, рывком открыл её и быстро захлопнул, не оборачиваясь. В нос ударил затхлый запах подъезда. Такой знакомый, но совсем не родной. Витя жил на первом этаже, но в детстве эта убогая лестница с прогнившими перилами, сваренными будто бы из арматуры, казалась ему очень длинной. Он никогда не спешил заходить в квартиру и потому выучил каждый скол на ступенях. Но сейчас ему было не до воспоминаний. Он хотел поскорее забыть то, что только что пережил.

Поднявшись, он огляделся. Ничего не поменялось. Никто не заходил. Он специально повсюду на дверях скрытно насовал спички, чтобы было видно, открывали их или нет.

Посмотрев на свою дверь пару секунд, он потянул руку, чтобы постучать.

— Чёртовы привычки, — буркнул он.

Витя достал ключ и открыл дверь. Квартира встретила его темнотой, гробовой тишиной и лёгким эхом маминых духов. За столько лет стены пропитались ими.

Электричество пропало относительно давно. Выжившие после первых вспышек ещё пытались кое-как наладить быт, но быстро бросили эту затею, когда поняли: выжить не удастся. Витя тоже так поступил и долгое время ждал, когда вспышка заберёт и его. Но время шло, и ему стало совсем скучно.

— Я дома! — громко сказал он.

Ответа не было. И это обрадовало Витю.

Глава 2 - "Вечер с Тенью"

Витя запер дверь. Четыре оборота. Накинул цепочку. Потом постоял, прижавшись лбом к холодному дереву, и выдохнул так, будто тащил на спине невидимый, но очень тяжёлый груз.

— Ну вот и всё, — прошептал он. — Дошёл.

Квартира молчала. Только створка окна еле слышно скрипнула, словно здороваясь с ним.

Он и не думал зажигать свет — электричества всё равно не было. Выжившие после первых вспышек, конечно, ещё пытались наладить быт и восстановить подачу электроэнергии. Но желающие либо погибали из-за новых вспышек, либо теряли надежду и запирались в себе. Многие не видели смысла делать хоть что-то. Некоторые сходили с ума.

Витя пошарил рукой на тумбочке, нашёл керосиновую лампу и упаковку спичек. Сера вспыхнула с тихим шипением, лампа быстро разгорелась, и по стенам метнулись длинные тени. Комната проступила из мрака, как ужасная морда сома из воды: старая мебель, ковёр с вычурным рисунком, полка с книгами, которые уже никто не прочитает. Раньше квартира казалась ему тесноватой. После ухода отца стало полегче. А теперь она казалась просто огромной.

Витя прошёл в центр гостиной, поставил лампу на стол, повесил рюкзак на спинку стула, снял куртку. Пахло пылью, гарью и чем-то ещё — видимо, взорвалась банка маминых маринованных огурцов.

Он достал из рюкзака бутылку рома, плеснул немного в кружку, сделал глоток и сильно сморщился. Ром был тёплый, с привкусом старой бумаги.

— М-да. Наверное, больше, чем по людям, я скучаю по работающему холодильнику. Кто же знал, что тёплый алкоголь на вкус — как тёплая моча.

Он вытащил банку тушёной конины и пару банок колы. Это было немного, но хороший вечер ему обеспечен.

— За встречу, — сказал он сам себе и поднял кружку.

Тень на стене подняла руку в ответ, и Витя улыбнулся ей.

— О, привет, мой любимый собутыльник!

Он открыл ножом консерву, наколол кусочек конины и протянул в сторону тени.

— Будешь? Нет? Привереда.

Витя быстро приговорил банку, отхлебнул колы, затем до дна осушил кружку.

— Вот за это я тебя и люблю: ты не ешь, а я не люблю делиться.

Он налил ещё рома.

— За нас, идеальную команду!

Снова осушил.

— Единственный твой минус — ты крайне паршивый собеседник. Без обид.

Он достал из кармана пачку сигарет. Осталось две. Одна с надломленным фильтром, вторая — серая от табачной пыли.

— Слушай-ка, а ты не хочешь сгонять в магазин? У меня сигареты заканчиваются, а бутылка ещё достаточно большая... Молчи, молчи, помощник хренов.

Витя закурил, вновь наполнил кружку и выпил всё одним глотком. Его быстро накрыло: он был сильно измотан, а желудок почти пуст.

Он стряхнул пепел на пол и внимательно посмотрел на стену. Обои потёртые, грязные, а кое-где остались их с сестрой рисунки. Портреты семьи он снял, чтобы не мозолили глаза своим безмолвным осуждением.

Витя затянулся и спросил:

— Хочешь услышать, как прошёл мой прекрасный день?

Витя звонко засмеялся. Затянулся, выдохнул, снова затянулся и на выдохе продолжил:

— Помнишь, я рассказывал про того парня, которого встретил на крыше неделю назад?

Тень покачала головой.

— Я издалека заметил его. На крыше одной девятиэтажки. Живого!

Витя налил полкружки, вытряхнул внутрь пепел, выпил.

— На мои крики он не отвечал. Оно понятно почему — он стоял на самом краю. Я много раз видел подобное...

Он помолчал, глядя в тёмный угол, где дрожал свет керосиновой лампы.

— Я побежал его остановить. Я и так редко встречал людей за последнее время, а тут шанс. Вдруг она... то есть он — такой же, как я?

Тень налила себе и тоже выпила. Витя усмехнулся.

— Бегу я, значит, ничего перед собой не вижу. От эмоций всё внутри съёжилось. Ха-ха. Хочешь верь, хочешь нет, но я эти девять этажей проскочил чуть ли не в три шага.

Он выкинул бычок под стол, налил полную кружку и за раз всё выпил.

— Ну и выбегаю я к нему — и да, стоит живой человек. Парнишка лет, наверное, двадцати.

Тень медленно повернула голову, будто глядя в сторону окна. Витя поймал себя на том, что ждёт от неё вопроса.

Витя почесал нос. Тень нетерпеливо кивнула.

— Ага. Стоит спиной. Видно, готовится прыгнуть.

Тень достала сигарету и нервно закурила. Витя снова стряхнул пепел в кружку.

— Худой был. Видно, давно на себя болт положил. Одежда неухоженная. Явно из тех, кто долго ждал конца, а потом задолбался ждать и взял всё в свои руки. Ха-ха.

Плечи Тени задрожали — она поняла шутку. Подняла стакан, и они вместе с Витей высушили всё до конца. Тень покрутила стаканом и вопросительно посмотрела на Витю.

— Да дай дорассказать, не переживай. У нас ещё остались мамины запасы водки.

Тень одобрительно махнула рукой, и Витя продолжил:

— Я твёрдо решил его спасти. Не буду врать, не из-за жалости. В тот момент я правда поверил, что он, как и я, не умирает. А значит, у меня появился шанс найти друга. Понимаешь?

Тень театрально посмотрела по сторонам, а затем показала рукой на себя и кивнула Вите.

— Ты — другое дело. Не отвлекай, пожалуйста. Так вот, я аккуратно подхожу к нему и вдруг чувствую: началось. Чёртова вспышка! Я с трудом заставил себя дойти до него — он ведь мог упасть. Схватил его, резко потянул к себе. Смотрю — а на красном лице глаза уже почти вылезли из орбит. Пизда ему пришла. Я отпустил его и вырубился. И перед тем, как моё лицо встретилось с бетоном, подумал: а может, он в приступе и меня замочит?

Тень неодобрительно покачала головой:

— Ты ведь хотел рассказать про свой день?

— Да, точно, хотел, — безучастно ответил Витя.

— Ну и? Что было-то?

— Сегодня я поднялся к нему на крышу, и мы весь день проговорили.

— А он что? — с интересом спросила Тень.

— Да ничего. Гнил себе тихонечко. Ладно, я пойду, достану нам ещё выпить.

Тень удовлетворённо кивнула.

Витя встал на ватные ноги и кое-как дошёл до маминой комнаты. Он не заходил сюда с момента её жуткой смерти. Лампу с собой не взял, поэтому почти ничего не видел. Хорошо, что луна просвечивала сквозь мутное окно.

Он просунул руку в разбитую дверцу серванта, пошарил и уже почти вытянул бутылку водки, как вдруг услышал тяжёлое женское дыхание со стороны кровати матери.

— Пошла ты нахуй, старая сука, — процедил сквозь зубы Витя. — Тебя нет. И гори ты в аду. Это теперь моё. И жизнь теперь моя!

Он вытянул бутылку и, сильно шатаясь, без оглядки пошёл обратно в зал.

Тень ушла, так и не дождавшись его. Лампа догорела.

Витя протёр глаза, посмотрел на бутылку водки и глубоко вздохнул.

— Я не в обиде. Никто не виноват, что моя крыша с каждой вспышкой всё сильнее даёт течь, — печально констатировал он. — Хотя, наверное, мне уже давно пора было сойти с ума.

Он дошёл до стола, смахнул пустую бутылку и кружку, подтащил стол со стулом к окну и сел.

За грязным окном почти ничего не было видно.

— Чёрт, так же хорошо видно, как перспективы в моём будущем.

Витя со второй попытки открыл бутылку водки и сделал большой глоток. Внутренности обожгло дешёвым спиртом.

— Я так устал.

За окном Витя увидел Юлю. Она махала ему детской ручкой, стоя там, где умерла так много лет назад.

— Однажды я уйду из этого проклятого места. Уйду! Хватит с меня.

— Ложись спать, ты сильно измотан, — раздался женский голос над ухом.

Витя кивнул, уронил голову на стол и уснул.