Czytaj książkę: «Тень у Порога»

КНИГИ ЗОЛОТОГО ПЕПЛА

Книга первая

Пролог. Рябь

Тень падёт. И мы очистимся.

Мраковер

Вода в ведре дрогнула первой.

Девушка в светлом холщовом платье замерла у колодца, сжимая обеими руками верёвку. По притихшей глади расходились мелкие круги – один за другим, ровные и слишком правильные. Она оглянулась и прислушалась к дыханию восточного моря.

Маслянисто-тёмный Нав неспешно накатывал на серый берег. В предрассветных сумерках у самой кромки прибоя оживала деревня. Из тёплых жилищ на траву, покрытую серебристой изморозью, выбирался сонный люд. Купцы уже разложили товары; пахло орехами, вялеными фруктами и свежим квасом. Через поселение тянулся тракт, на влажной глине которого ещё темнели следы копыт. Рыбаки медленно тянули лодки к прибрежной полосе. Дети носились между телегами, пока женщина на лавочке не прикрикнула.

– Ни свет ни заря, а вы уже скачете!

У входа, по обе стороны от дороги, высились два столба. Такие же Чёрные вехи окружали всё селение и зажигались с наступлением темноты. На вершине каждой темнела железная чаша; к утру угли в них едва тлели. Дерево под ними почернело от копоти, а от самих шестов тянуло горькой смолой и полынью. Твари из рощ не выносили такого дыма.

Девушка подняла ведро и поставила на край сруба. Вода внутри вновь всплеснулась. На этот раз сильнее. А затем глубоко снизу донёсся глухой плеск. Она испуганно наклонилась и заглянула в тёмную глубину. Там, далеко внизу, поверхность ходила кругами, ударяясь о каменные стенки.

– Эй! – крикнула Ясна, отшатнувшись от сруба. Эхо подхватило голос, метнулось по глубине колодца и вернулось чужим шёпотом.

Тут же из дома на углу выбежала женщина, босая, с распущенными волосами, в белом сарафане. Лицо бледное, глаза дикие. Заметив её, Ясна приложила ладонь ко рту, и на запястье звякнули браслеты с красной древней вязью.

– Я видела их! – Голос женщины сорвался на хрип. – Там, в темноте... Они смотрели на меня. Они придут за нами. За всеми нами.

Она замахала руками, отпихнула сбежавшихся соседей, врезалась в изгородь и, проломив несколько жердей, рухнула на траву. Стоявшие рядом метнулись к ней, пытаясь поднять её, но староста, преградив путь, велел отойти.

– Опять эти проклятые сны... Знахарь! Тащи её к себе! Живо!

Пока знахарь с двумя рыбаками уносил потерявшую сознание женщину, сельчане, не решаясь расходиться, тревожно переговаривались. Собаки на окраине завыли хором и тут же смолкли.

Из-под деревьев на селение пополз туман. Непривычно плотный для поры роста, он двигался к домам ровными параллельными струями. В его белёсой глубине вспыхивали янтарные огоньки. Деревня застыла: рыбак так и замер с канатом в руках, мальчишка у телеги перестал дышать, старуха оборвала фразу на полуслове.

Дымка, обтекая оцепеневших, плыла по траве и уползала к морю. Над морским горизонтом вскипело сияние. Свет пульсировал в рваном ритме, и от этого зрелища не удавалось оторвать взгляд.

На мгновение вздрогнула земля. Сияние оборвалось. С низким гулом по небу прошла рябь. Никто не шелохнулся: воцарилась оглушительная тишина. Замер шелест листвы, смолк далекий шум прибоя. А на языке остался странный металлический привкус, будто после грозы.

Молчание нарушил Оге – чужак, много лет назад пришедший с запада и с тех пор считавшийся сумасшедшим. В длинной и полинявшей холщовой рубахе с многочисленными заплатами он выглядел как живая древность.

– Золото в глазах у него было... – Оге медленно провёл ладонью по лицу. – У того, кто смотрел из тумана. Он улыбнулся мне и растворился в море.

Старик говорил шёпотом, но люди отворачивались – безумца слушать не хотели.

– Тебе показалось. Иди в дом, – бросил рослый парень, стараясь скрыть дрожь в голосе.

– А после глаза почернели, – сухо обронил Оге.

Несколько человек покосились на взъерошенного. Кто-то даже испуганно хмыкнул, услышав его западный тягучий говор. Слова прозвучали как проклятие.

Очнувшись от оцепенения, Ясна вновь заглянула в ведро. Вода успокоилась. Но на деревянном краю колодца дрожала крупинка золотого света. Она манила к себе, переливаясь янтарными оттенками. Заворожённая девушка коснулась искры – и та погасла. Вздрогнув, Ясна отдёрнула руку, неловко опрокинув ведро, и метнулась к дому, с грохотом захлопнув за собой дверь.

Деревня постепенно зашевелилась, возвращаясь к прерванным делам, но сельчане всё ещё с опаской поглядывали на светлеющий небосвод. Лишь Оге неотрывно вглядывался в горизонт, где над бесконечной гладью таяли последние клочья тумана, и пальцами перебирал амулет на шее – почти такой же потрёпанный, как и его хозяин. Маслянистый Нав и раньше бывал неспокойным, особенно в эту пору, когда просыпались чёрные грозы.

– Это была не гроза... – прошептал Оге. – Что-то иное.

В вышине ещё виднелись едва заметные следы волн, миг за мигом таявшие и медленно уходившие на запад – туда, где за много вёрст от затерянного прибрежного поселения, у западного моря, раскинулся древний Порог. Город пробуждался неторопливо, точно так же, как и всегда на протяжении столетий. На северо-востоке над его черепичными крышами багровел рассвет, разгоняя тучи. Его жители ещё не знали, что с востока к ним уже катится призрачная рябь.

Калеб Рен ещё спал. И видел золотые глаза.

ЧАСТЬ I. ПОРОГ

Глава 1. Калеб

Огненный свет плавил землю, молнии рвали небо. Затем пришла абсолютная тьма, и из неё выступили пепельные фигуры. Вместо лиц – пустота. На месте глаз пульсировало золотое свечение без зрачков. Они стояли слишком ровно, слишком одинаково, словно их сделали, а не родили. Их руки двигались беззвучно. Там, куда указывали длинные персты, реальность рассыпалась.

– Очищение.

Голос был монотонным, чужим, лишённым интонаций и звучал не в ушах, а в голове. Золотые ядра погасли и стали чёрными провалами. А потом – ничего.

Вспышка – Калеб Рен проснулся. Резко выпрямился, жадно хватая воздух. Когда босые ноги коснулись каменного пола, он почувствовал ровную вибрацию. Щёку саднило от складки рукава, а пот пропитал рубаху.

– Необычный сон, – сорвалось с губ. – Не такой, как прежде.

«Очищение». Слово отпечаталось в памяти слишком ясно. Калеб дёрнул большим пальцем кончик носа – от этой старой привычки избавиться так и не удалось.

Горизонт на северо-востоке ещё горел багровым – солнце только поднималось над крышами, заливая комнату тяжёлым янтарным светом. Калеб подошёл к окну, пытаясь удержать в памяти детали сна. В мутном стекле он с трудом узнал собственное отражение: взъерошенные тёмные волосы, кое-как стянутые в хвост, впалые щёки и глубокие тени под глазами. Одна прядь выбилась и падала на висок; он небрежно убрал её за ухо.

Внизу распахнулись ставни пекарни, оттуда потянуло дразнящим ароматом свежего хлеба. Иногда Калеб не выдерживал, покидал убежище и спускался за хрустящей выпечкой. Но не сегодня.

Отсюда, из окна Академии, весь город был как на ладони. Взгляд Калеба скользнул в проём между зданиями – там тускло блестели мокрые плиты площади Ковчег. Напротив высились трёх-четырёхэтажные каменные дома с барельефами и проездными арками. За красными крышами шумел порт, откуда доносился приглушённый гул просыпающейся гавани. По улицам спешили редкие прохожие – книжники в серых мантиях, зажиточные горожане и воины-лимитаны в светло-голубых плащах, охранявшие покой Порога.

У центрального обелиска Калеб, прищурившись, разглядел лавки служителей Оплота. Правее на углу проповедник вещал о силе богов и их возвращении, пока послушники рядом то и дело заводили песнопения на древнем наречии – их голоса доносились и сюда, но у юнцов страдало произношение.

На широком столе, заваленном свитками и раскрытыми фолиантами, покоился Зрячий Камень – золотая металлическая сфера величиной с крупный грецкий орех. Тонкая цепочка свешивалась с края, слабо покачиваясь. Рядом валялось перо; чернила давно высохли, расплывшись чёрной кляксой. На краю столешницы стояла потухшая свеча. Стопки пергаментов были разбросаны на стульях в углу комнаты, там же находилось его скромное спальное место. Но чаще он засыпал сидя, уткнувшись в недописанные манускрипты.

Калеб уже собрался сесть за стол, как холодный ветер приоткрыл слюдяную створку и разметал свитки.

В дверь забарабанили. Ручка дёрнулась. Калеб метнулся к рабочему месту, сунул Камень в ящик, захлопнул его и успел сесть перед тем, как створки с грохотом распахнулись. В помещение ворвался Магистр Артефактов. Альмерия Гирона Калеб никогда не видел таким: старик застыл на пороге с прямой спиной, его руки ходили ходуном, а глаза бешено горели.

– Калеб! – Он едва не споткнулся. – Зеркало показывает! Идём!

– Давайте взглянем, – рассеянно отозвался Калеб, не глядя на собеседника. Он озабоченно собрал разбросанные свитки и, ловя момент, когда магистр отвернулся, выхватил Камень из ящика и сунул в поясную сумку. – Не будем откладывать.

Оба поспешно вышли и двинулись в сторону Архива. Коридоры Академии по утрам жили своей жизнью. Из открытых аудиторий доносились голоса лекторов. В воздухе пахло старыми книгами, сыростью и воском.

Они пробегали мимо группы первокурсников в серых мантиях. Заметив Калеба, те затихли – ровно на миг, а затем зашептались, провожая его взглядами.

– Это же Первый Магистр, – донеслось из толпы.

– Говорят, он сам ходил в Глубины.

– Тише, услышит.

В тридцать восемь лет Калеб всё ещё не привык слышать это за спиной. Для студентов он был человеком, который должен знать ответы. Худощавый, вечно невыспавшийся, с чернильными следами на пальцах, он не соответствовал тому образу, который они ожидали увидеть на этом посту. Если бы они понимали, как часто он сам не знал даже вопросов.

Они спустились по старой главной лестнице. Студенты, спешившие на лекции, расступались перед ними, почтительно кивая; иные отводили глаза, но Калеб не обращал внимания. Мысли ещё крутились вокруг кошмара и пепельных фигур, которые мерцали перед глазами.

За толстыми стеклянными дверями ботанического сада ученики-травники возились с грядками, поливали, рыхлили и пересаживали. Из-за дверей тянуло сырой землёй и пряными травами. Калеб невольно вдохнул глубже. Мать всегда возилась с травами; её тонкие пальцы пахли землёй и лавандой.

– Хорошо у них тут, – буркнул Альмерий, тоже задержавшись на мгновение. – Не то что в нашем Архиве – там одна сырость.

– У каждого своё место, – устало ответил Калеб и поспешил вперёд.

Двинувшись дальше по коридору, всё ещё окутанные ароматом зелени, они уловили другой запах, доносившийся из раскрытых дверей Архива. Внутри работало около десятка людей в белых перчатках. Они заворожённо разглядывали древности: тусклый металл, мутное стекло и шестерни, намертво вросшие в камень. Калеб скользнул по ним взглядом – обломки каких-то невообразимо сложных артефактов, назначение которых никто не мог понять. Оплот называл их «дарами богов». Академия сомневалась в этом.

Одни учёные бережно сметали пыль мягкими кистями, другие замерли, изучая мельчайшие детали через лупы. Тишину нарушал едва слышный скрип перьев да гулкий скрежет инструментов по металлу.

Дальняя дверь в зале – тяжёлая дубовая – оставалась крепко закрытой. Магистр дёрнул массивное кольцо на себя, и створка нехотя поддалась со скрипом. За ней оказалась глухая каменная комната. В центре, едва не задевая потолок, возвышалось нечто, укрытое мешковиной. Под грубой тканью угадывались чёткие грани. Старик сдёрнул её.

Пространство залил синий свет. Перед ними предстало Зеркало – тёмная гладь блестела, словно живая вода. Всю центральную часть покрывали трещины, поверх которых проглядывали алые числа.

– Это появилось сегодня утром. – Альмерий указал на знаки в углу рамы: «+123». Они мигали неровно, с помехами.

– Хм... – Калеб почесал подбородок. – Спасибо. Я сам пока разберусь.

Магистр не ушёл, застыл у выхода и прошептал:

– Я ждал подобного столько лет...

– Я. Сам. Разберусь, – медленно выдавил каждое слово Калеб.

– Ой, Калеб, прости, прости. Удаляюсь.

– Позову, если что-то понадобится.

– Хорошо, хорошо. – Альмерий вышел, и дверь закрылась.

Калеб занёс значение в свиток. А после хотел позвать старика обратно, но подумал, что тот снова будет бубнить ерунду под руку. Обычно Зеркало показывало штрихи и красные руны. Но сегодня на поверхности застыло всего одно число.

В этом помещении всегда стоял низкий гул, и Калеб кожей ощущал вибрацию, от которой по телу то и дело пробегали мурашки. Он провёл ладонью над поверхностью Зеркала, не касаясь её, от глади исходило тепло. Артефакт не гас вот уже десятки лет. Калеб до сих пор не понимал, как глубинники умудрились притащить такую махину. Впрочем, как говорили в тавернах, эти ребята вытащат из-под земли всё, что звенит серебром.

В углах комнаты, куда не доставал синий свет, клубилась тьма. Там стояли широкие деревянные полки, на которых покоились находки причудливой формы, похожие на огромные наконечники копий – вытянутые, хищно устремлённые вперёд. Их тёмно-синие бока были идеально гладкими: ни следа молота, ни единого шва. Вдоль них тянулись рёбра, изгибаясь и переплетаясь на пути от широкого основания к острию. Между этими изгибами и тёмной сердцевиной оставались просветы. Ближе к вершине линии сходились в длинные тонкие шипы, сохраняя удивительную плавность, словно неведомый мастер вылепил всё из податливой глины, а после каким-то образом обратил её в металл. К середине синева сгущалась, пока не уступала место ровной, глухой черноте.

Предназначение этих предметов оставалось загадкой – ни один кузнец не сумел бы выковать ничего подобного. Чудилось, ещё немного – и из мглы, окружавшей загадочные артефакты, проступят те самые пепельные фигуры, что являлись во сне. Пришлось моргнуть, прогоняя наваждение.

Калеб извлёк из сумки Зрячий Камень и поднёс его к трещинам на древнем зеркальном полотне. Сфера засветилась тёплым янтарным светом, сливаясь с синевой помещения. На Зеркале проступило нечто тусклое – разглядеть детали было невозможно.

Выйдя в зал Архива и присев на скамью у стены, Калеб положил пергамент со знаками на колени и просидел так несколько часов, вглядываясь в записи и пытаясь уловить скрытый смысл. Его отвлёк монотонный шум. Он поднял глаза: за одним из столов юнец пытался разломать небольшой артефакт, настойчиво постукивая по нему молоточком. Калеб не выдержал, подошёл, схватил парня за кисть и шепнул:

– Что ты делаешь?

– Простите, господин Первый Магистр.

Калеб пригляделся и, заметив на пластине защёлку, дёрнул её. Плоский диск открылся. Из него высыпалась густая пыль и больше ничего. Калеб с интересом провёл пальцем по осадку, растёр и понюхал: пахло железом. У юнца раскрылся рот от удивления.

– Продолжай с усердием. Копай глубже. Этот молоток – для отбивания породы. – Калеб передал тому лупу с соседнего стола и вернулся на скамью.

Время от времени он возвращался к Зеркалу, надеясь нащупать хоть какую-то подсказку. Медленно провёл пальцами по алой надписи – от нажатия на гладь пошла странная круговая рябь, под которой мелькнули красные линии. Вот только самая широкая трещина рассекала надпись как раз там, где скрывался остальной текст. И тут его осенило.

Стоило снова поднести сферу и надавить на поверхность второй рукой, как по глади пошла волна. В янтарном сиянии, поверх синего свечения, проступили дополнительные строки, выстроившиеся в чёткий столбец:

-1

-208

+123

Калеб схватил перо и переписал символы на лист. Переведя дыхание, он направился по тёмному коридору к дремлющим дежурным архивариусам.

– Дежурить у Зеркала день и ночь, – велел он. – Если что-то изменится – сразу ко мне.

Калеб заметил, как один из них прищурился, глядя не на него, а на сумку, где лежал Зрячий Камень. Крепче сжав ремень, он поспешил из Архива.

Лист с символами он принёс в свой кабинет. За окном уже шумел полдень. Из узкой щели приоткрытого окна тянуло сыростью и запахом недавнего дождя. И тут над крышами ударил колокол Оплота.

«Мрак!»

Калеб совсем забыл о лекции по древним векам. Сунув сферу в сумку и прихватив лист с записями, он выскочил из кабинета.

Лекцию он провёл почти машинально, несколько раз ловя себя на том, что думает не о студентах, а о трёх числах: -1, -208, +123.

***

К вечеру город затих. Калеб возвратился в своё убежище. На улицах редкие лимитаны в светло-голубых плащах перекликались где-то вдали, а на окраинах лаяли собаки. Грозовые тучи снова затягивали небо. Войдя, он закрыл дверь на ключ и тут же подумал:

«Дата?»

Он бросился к рабочему месту, опустился на стул и вывел на пергаменте числа без знаков: «1, 123, 208».

«Год? Но какой календарь?»

Затем со злостью пробурчал:

– Этому артефакту мрак знает, сколько лет. Ну не могут же это быть координаты? Слишком просто.

По осевой системе мира координаты задавали двумя значениями: первое – восток-запад, второе – север-юг. Плюс или минус в зависимости от направления. Точкой отсчёта считался Порог. Но чисел было три.

Откинувшись на спинку, Калеб поймал себя на том, что снова дёргает край носа большим пальцем, и раздражённо опустил руку. Разминая затёкшие плечи, он уставился в окно, за которым бушевал дождь. Вода неумолимо стекала по слюдяной створке, минуя все неровности, и оставляла тонкие дорожки, исчезающие в пустоте рамы.

Калеб перевернул лист и крупно написал: «Обратный отсчёт?». Ниже, почти не думая, он пририсовал песочные часы. Песок в них сыпался в бездну.

– Отсчёт. Отсчёт до чего?

В животе тоскливо заурчало, и он решил спуститься на этаж ниже. В трапезной Академии царила мёртвая тишина – в такой поздний час здесь почти никого не осталось. В полумраке пахло остывшей кашей и горелым маслом ламп. Старая повариха, привыкшая к ночным визитам затворника, молча пододвинула ему тарелку. Калеб разместился за дальним столом и принялся есть, не чувствуя вкуса. Его взгляд был устремлён сквозь стену – туда, где на пергаменте ждали загадочные символы.

Закончив поздний ужин, Калеб вернулся в кабинет. Грозовые тучи наконец разошлись, и на небе показались луны – Две Сестры. Великая висела низко над городом, а Вестница бежала впереди неё, голубоватая, торопливая, у самого горизонта.

Зевая, он сел за стол и посмотрел на цифры. Попытался что-то написать пером, но тяжёлая невидимая ладонь сна будто вдавливала его в столешницу. Как в тумане он пытался разобрать написанное – буквы расплывались, складываясь в бессмыслицу. Рука дёрнулась, перо выпало, и Калеб провалился в сон.

***

Калеб дёрнулся от скрипа половицы в коридоре, вскочил со стула, и его повело. Тени метнулись по стенам. За окном уже светало – он опять уснул на рабочем месте. Ладони подрагивали, не давая сосредоточиться. Сквозь щель приоткрытой створки тянуло утренней сыростью.

Что-то пробурчав, Калеб взял в ладонь Зрячий Камень, провёл указательным пальцем по едва заметным линиям на золотистой поверхности. И тут его взгляд упал на кучу пергаментов. Из-под них выглядывал лист со старой зарисовкой Глубин и цифрами на полях. Тогда ему помогал один из глубинников, и уровень тот отмечал небольшими отрицательными значениями: «-0,1; -0,2; -0,3». Так же этот парень хвастался, что спускался максимум на два километра.

Карты поверхности, по которым учили в Академии, никогда не указывали Глубину. Сам спуск туда Оплот считал ересью, а тех, кто поднимал оттуда древности, осуждал особенно сурово. Впрочем, разве это когда-нибудь останавливало мужиков с кайлом?

Калеб медленно выпрямился, спрятал артефакт в сумку.

– Значит, минус один – километр под землёй? – прошептал он и перевёл взгляд на столбец:

-1

-208

+123

Он вспомнил правило глубинников: третье число, означающее спуск под землю, всегда отрицательное и идёт последним – там, где точка уходит вниз. Калеб переписал числа строкой, развернув их в обратном порядке: «+123 -208 -1».

– Конечно же! Восток, юг, Глубина! – Он докрасна потёр глаза.

Золотая сфера слабо пульсировала в кожаной сумке. В памяти всплыл тот обломок металла, который глубинники принесли в Академию годы назад. Тогда он поднёс к нему Зрячий Камень – и на поверхности проступили два слова:

«ЮГ. ЖДЁТ».

– Идиот, – выдохнул он. – Это не дата. Это место. Координаты.

Калеб покачал головой и уставился на карту Порога. Пальцы застучали по краю стола.

– А числа слишком большие, это не город и даже не Ближние Земли.

Он поспешно перебрал пергаменты, застыл и буркнул:

– Всю ночь разгадывать то, что лежало на поверхности. Тьфу.

Отец бы сейчас поднял его на смех. Отец... Калеб до боли зажмурился. Он так старательно выжигал из сознания само слово «ЮГ». Там пропали его родители. Он не позволял себе думать, что они погибли. Для Калеба они до сих пор оставались живы – шли сквозь бураны, открывали новые земли. Просто пока не вернулись.

А теперь эти проклятые цифры указывали туда же. Но в этот раз он не отступит.

Академические чертежи в кабинете не подходили – все заканчивались у Гряды Семи Ветров. Дальше к югу лежала пустота. А идти в Архив, где хранились карты дальних земель, – значило снова встретиться с тем подозрительным архивариусом.

«Глава Академии и боится старика на стульчике? Получается, что так», – с горечью подумал он.

К тому же тот точно был не один: не раз и не два за годы работы Калеб ловил на себе чужие взгляды. Экспедиции прекратились. Поначалу он всё списывал на неповоротливость системы, а потом заметил закономерность.

Ладони вспотели, он вытер их об одежду; пальцы, незаметно для него, вжались в дерево стола.

– Надо действовать сейчас же. Карта известных земель... Она есть у Эйнара, в порту, – пробормотал он под нос.

Калеб схватил перо и достал из поясной сумки видавшую виды кожаную тетрадь. Внёс координаты на один из десяти сшитых вручную пергаментных листов.

Из потайного кармашка выглядывал истёртый, покрытый глубокими трещинами кожаный ремешок – единственное, что осталось от матери. Калеб носил его как оберег и сейчас бережно убрал его глубже обратно.

Затем он начал спешно собирать заметки. Перекладывая Зрячий Камень, он едва не выронил его из дрожащих рук. Оставить его тут? В голове возникла картина: он возвращается, а дверь взломана и артефакт исчез...

Скрежет за окном заставил его вздрогнуть и оборвать мысль. Он бросил взгляд вниз: на мокрой мостовой перевернулась телега, и возчик ругался на чём свет стоит. Лошадь рядом испуганно била копытами. Калеб сунул Камень на самое дно сумки, надёжно прикрыв ворохом чистых пергаментов, и направился к выходу.

Подойдя к двери, он на миг застыл. Обратиться к Верховным Магистрам? Но сколько это займёт времени?

– Опять скажут: «Калеб, ты слишком импульсивен. Тебе надо отдохнуть», – невесело усмехнулся он.

Он дёрнул ручку, вышел и запер кабинет.

– Или: «Академия не может выделить на это монеты», – продолжил Калеб, довольно точно подражая скрипучему, хриплому голосу казначея. – «Подождём три месяца». А через три месяца? «Подождём ещё три».

Калеб спустился по лестнице, вслушиваясь в тревожную тишину Академии. Он нарочно решил пройти через всё здание, а не через внутренний двор. Поглядывая на тени, он миновал холл, где не было ни души, и толкнул тяжёлую дверь на улицу.

На него обрушился утренний город: сырость, крики, лай собак и стук деревянных колёс по мостовой. Вдоль обочин бежали мутные ручьи. В воздухе завис странный запах – сухой, резкий. На языке появился металлический привкус. Он напоминал тот, что бывает после грозы, но казался чужеродным. Гроза давно унеслась на восток, оставив небо почти чистым.

Оказавшись на мостовой, Калеб тяжело выдохнул. Усталым взглядом он заметил лужу и перешагнул через неё, слегка коснувшись пяткой воды. На поверхности плавала тонкая радужная плёнка, в которой, если приглядеться, мелькали редкие жёлтые искры вымытой из земли взвеси.

Продвигаясь в сторону гавани, он мимоходом заметил молельный дом Оплота на перекрёстке. Над распахнутой деревянной дверью красовалась древняя священная литера V. Десятки людей собрались у входа и молились, многие прижимали правую раскрытую ладонь к сердцу – «Щит веры». Некоторые косились в сторону востока, шептались, указывая куда-то вверх. Калеб тоже поглядел в ту сторону, но там ничего не было – лишь редкие облака.

Над входом в обитель возвышалось изваяние божества Мураниса – бога-строителя и защитника. Калеб задержал взгляд на базальтовом колоссе. Статуя, тронутая временем, была поздней копией, но выполнена мастерски.

Гладкая, неестественно вытянутая голова идола не имела ни ушей, ни волос. Напрочь лишённое человеческих пропорций лицо пугало огромными миндалевидными ядрами глаз – долго смотреть в них Калеб не мог. Четыре руки. Верхние – мощные, с тремя длинными, нечеловеческими перстами. Обе застыли в благословляющем знамении, простирая открытые длани над людьми. Нижние руки были меньше и изящнее. Одна из них – с пятью человеческими пальцами – покоилась у сердца. Жест «Щит», знакомый каждому ребёнку в Пороге, выглядел на каменном великане трогательно и без слов говорил: «Я помню, каково это – бояться».

Калеб протянул руку, коснулся холодного камня и сразу ощутил озноб, словно очутился у подножия Зубов Эреба.

«Всегда было интересно: верхними творят, а нижними принимают? Или так выходило удобнее ваять?» – подумал Калеб, отдёрнув пальцы, и двинулся дальше. Его путь лежал к портовой таверне, где Эйнар пропадал днём и ночью.