Czytaj książkę: «Черная пантера»

Пролог

Звонок будильника — это худшее, что придумало человечество. Особенно когда ты не спала вообще, а просто лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок, пока серый рассвет выползал из-за штор.

Я нажала «отбой» и минуту смотрела на экран телефона. Семь пропущенных. Три от мамы. Нет. Бывшей мамы. Четыре от да ни от кого. Уведомления из банка, чат с работы, сообщение от ЖКХ.

Ни одного от живого человека, которому я не безразлична.

Потому что таких людей больше не осталось.

* * *

Душ не смыл ничего. Горячая вода — плохое лекарство от того, что у тебя внутри превратилось в цемент. Я стояла, смотрела, как капли стекают по плитке, и пыталась вспомнить, когда в последний раз плакала.

Вчера. В кабинете у заведующей.

— Элиана Викторовна, мы высоко ценим ваш труд, но

Дальше можно не слушать. Дальше всегда «но». «Но сокращение штата». «Но финансирование урезали». «Но вы слишком эмоционально реагируете на детей, это вызывает жалобы родителей».

Родителей, которые месяц назад писали благодарности. Которые называли меня «лучшим педагогом». Которые теперь смотрели в сторону, когда я проходила мимо с коробкой личных вещей.

Потому что слухи в нашем городе распространяются быстрее лесного пожара. А слух был простой и грязный: «У нее забрали ребенка. Наверное, что-то не так с головой. Или пила. Или муж бил. Сама виновата, кого попало рожают».

Никто не знал правды. Даже я не знала всей правды.

Я знала только, что три месяца назад тест показал две полоски. Я держала эту полосатую палочку в руках и смеялась — от счастья, от страха, от того, что в тридцать пять это случилось наконец, когда я уже почти смирилась.

Мы с Димой планировали. Покупали кроватку. Выбирали имена. Девочку хотели назвать Верой.

А потом на УЗИ сказали: «Эмбриона нет. Пустое плодное яйцо. Такое бывает, к сожалению, очень редко, но бывает. Возможно, биохимическая беременность, возможно, анэмбриония».

Я не поняла ни слова. Только главное — ребенок не развивается. Его нет. Не было. Это просто ошибка природы.

Ошибка.

Мое тело решило, что я мать. А реальность сказала — нет.

* * *

Дима ушел через неделю после чистки.

Не сразу. Сначала он был заботливым — приносил чай, гладил по голове, говорил «всё наладится». Но я видела, как он смотрит на телефон. Как задерживается на работе. Как отодвигается на край кровати, будто боится, что моя пустота заразна.

— Я не могу на тебя смотреть, — сказал он в тот вечер. Стоял у двери, держал сумку, и лицо у него было как у человека, который делает что-то неизбежное, но очень неприятное. Как удалять зуб. — Ты стала другой. Ты не моя Эля.

— А чья? — спросила я.

Он не ответил. Потому что не знал. Потому что правда была слишком жесткой — он разлюбил меня в тот момент, когда врач сказал «пусто». Не мертвого ребенка — это можно пережить, похоронить, оплакать. А отсутствие. Ничто.

Ты носила в себе ничто.

Как можно любить женщину, внутри которой ничто?

* * *

После Димы я позвонила Ленке. Лучшая подруга с института, двадцать лет дружбы..

— Эль, привет, я сейчас не могу, — голос у нее был странный. — Давай завтра?

Она не перезвонила. И на следующий день тоже. А через три дня я увидела в её сторис фото из кафе — того самого, где мы всегда встречались. Она сидела с Анькой и Светой. Моими подругами. Смеялись.

Под фото — комментарий Аньки: «Ну наконец-то ты вырвалась от этой депрессивной! Как камень с души».

Ленка ответила сердечком.

Я удалила их из друзей. Не из вредности. Просто поняла, что смотреть на это — всё равно что резать себя по живому ножом для масла — тупо, больно и бессмысленно.

* * *

С мамой вышло хуже всего.

— Ты сама во всем виновата, — сказала она по телефону, когда я позвонила рассказать про больницу. — Я тебе говорила, не рожай в таком возрасте. И мужика себе нормального найди, а не этого тюфяка. И вообще, у тебя вечно всё через жопу. Соседки спрашивают, а мне стыдно отвечать.

— Мам, у меня случился выкидыш.

— Это не выкидыш, если ребенка не было. Ты придумала себе. У тебя всегда с головой было не в порядке.

Я сбросила звонок. Она перезвонила четырнадцать раз. В пятнадцатый я ответила.

— Ты мне больше не дочь, — сказала мама спокойным, даже веселым голосом. — Я отказываюсь от тебя. Не позорь мою старость.

И повесила трубку.

Я ждала, что она перезвонит и скажет «я пошутила». Она не перезвонила. Прошло три недели. Тишина.

* * *

Телефон снова зажужжал. На этот раз — сообщение от начальницы с бывшей работы: «Заберите свою трудовую до пятницы. Спасибо».

Всё.

Я сидела на краю продавленного дивана в однокомнатной квартире, которую мы с Димой снимали, а теперь платить за нее нечем. На счету — минус пять тысяч. В холодильнике — плавленый сырок и просроченный кефир. За окном — обычный серый день обычного провинциального города, где никто не знает и не хочет знать, что женщина на девятом этаже только что потеряла всё.

Не постепенно. Не с достоинством. А с треском, с позором, с формулировкой «сама виновата» в каждом прощальном слове.

Я посмотрела на свои руки. Они дрожали. Или мне казалось.

— Что теперь? — спросила я вслух.

Пустая комната не ответила.

Я встала, подошла к окну и посмотрела вниз. Девять этажей. Люди идут по своим делам. Машины. Деревья. Обычная жизнь, которая продолжается, пока твоя рушится в пыль.

Я не собиралась прыгать. Даже мысли такой не было. Но я стояла и смотрела, и чувствовала странное спокойствие. Когда у тебя отобрали всё — работу, мужа, мать, друзей, будущее, — дальше отбирать уже нечего. Ты — ноль. А ноль — это не минус. Ноль — это чистое поле.

Можно строить что угодно.

Или не строить. Но хотя бы попробовать.

Внизу, на детской площадке, маленькая девочка в розовой куртке училась кататься на самокате. Она упала, заплакала, но тут же встала и поехала дальше.

Я почему-то улыбнулась.

Это была не хорошая улыбка. Не счастливая. Скорее такая — горькая, надтреснутая, на грани истерики. Но это была улыбка.

Я отошла от окна, налила себе стакан воды, выпила. Достала из шкафа пальто. Надела его.

Потом взяла телефон и написала одно сообщение. В ту самую группу в соцсетях, которую Дима называл «притоном для неудачников». Группа помощи тем, кто потерял всё.

«Меня зовут Эля. Мне тридцать пять. У меня нет работы, нет семьи, нет денег. Но я хочу попробовать начать сначала. Кто-нибудь знает, с чего начать?»

Отправила. Положила телефон в карман.

За окном всё так же шёл обычный день. Девочка на самокате уже не плакала.

А я вышла из дома, чтобы больше в него не возвращаться.

Глава 1. Шаг в другой мир

Я вышла из дома, чтобы больше в него не возвращаться.

Это прозвучало драматично даже в моей собственной голове. Но по факту — я просто спустилась на лифте, вышла из подъезда и побрела в никуда. С одним телефоном в кармане, без денег, без плана, без цели.

Двор был серым. Детская площадка — пустой. Девочка в розовой куртке ушла, и теперь только воробьи дрались за хлебные крошки у мусорки.

Я свернула за угол и чуть не споткнулась о кота. Огромный, черный, с желтыми глазищами. Сидел прямо на тротуаре и смотрел на меня так, будто ждал всю жизнь.

— Иди отсюда, — сказала я устало. — У меня тебе даже мыши нечем угостить.

Кот не ушел. Он встал, потянулся с хрустом и медленно, очень медленно пошел вперед. В сторону парка. Обернулся. Посмотрел.

Сделал шаг. Обернулся.

— Ты что, ведешь меня? — спросила я. И сама услышала, как глупо это звучит. Я разговариваю с котом. Окончательно съехала.

Но ноги пошли следом. Потому что идти было некуда, а этот черный комок шерсти хотя бы знал направление.

* * *

Парк назывался «Солнечный». Ирония судьбы — солнца не было, накрапывал дождь, и старые липы роняли желтые листья мне под ноги. Кот вел меня по аллее, потом свернул в кусты, потом — к заброшенному фонтану.

Я знала этот фонтан. В детстве мы запускали здесь кораблики. Теперь он зарос травой, и дно его было выложено мокрыми листьями.

Кот прыгнул в чашу фонтана и исчез.

Буквально. Прыгнул — и его не стало. Не было ни вспышки, ни дыма, ни хлопка. Просто — раз, и нет кота. Пустота.

Я моргнула. Подумала, что у меня галлюцинации. Не выспалась, не ела, стресс. Нормально.

Подошла ближе. Заглянула в фонтан.

На дне не было кота. Зато был камень. Обычный булыжник, каких много, но на нем — знак. Четыре переплетенных кольца, выбитые прямо в граните.

Я не помнила, чтобы в нашем парке был такой камень.

протянула руку, чтобы коснуться знака. И в тот же миг мир перевернулся.

* * *

Не больно. Не страшно. Это было похоже на то чувство, когда резко встаешь с дивана — голова кружится, перед глазами плывет, и ты не понимаешь, где верх, а где низ.

Только длилось это дольше. Секунд десять, двадцать. Я падала. Или летела. Вокруг была темнота, но не пустая — живая, дышащая, с тысячью глаз, которые смотрели на меня без злобы, без жалости. Просто смотрели.

А потом я рухнула на что-то мягкое и теплое.

* * *

Земля. Трава. Солнце — не как у нас, желто-блеклое, а яркое, почти оранжевое, огромное, занимающее полнеба. Я лежала на спине и смотрела в небо, которое было неправильным. Фиолетовым. С двумя лунами. Одна большая, серебряная, вторая маленькая, красная, как капелька крови.

Я села. Голова не болела. Тело не болело. Вообще ничего не болело, хотя я должна была разбиться или хотя бы ушибиться.

Вокруг был лес. Но не такой, как в наших парках. Деревья — серебряные, с черной корой, и листья на них переливались, как рыбья чешуя. Воздух пах мятой, медом и еще чем-то — чем-то диким, первобытным, что щекотало ноздри и заставляло сердце биться чаще.

— Долго же ты, — сказал голос.

Я обернулась.

На камне — да, на камне, как тот, в фонтане, только огромном, размером с машину, — сидел мужчина. Высокий, смуглый, с длинными черными волосами и глазами — желтыми, вертикальными, звериными.

На нем не было странной одежды. Обычные джинсы, черная футболка. Но от него пахло лесом и хищником.

— Ты кто? — спросила я. Голос не дрожал. Удивительно.

— Я? — он усмехнулся, и я увидела клыки. Не вампирские, нет — настоящие, хищные, кошачьи. — Я твой проводник, Элиана. Или Эля, как тебе привычнее.

— Откуда ты знаешь мое имя?

— Я знаю о тебе всё. — Он спрыгнул с камня и подошел ближе. Я не отшатнулась. Не могла. Ноги приросли к земле. — Знаю, что ты потеряла всё. Знаю, что тебя вышвырнули как мусор. Знаю, что внутри тебя пустота, которую ты пыталась заполнить чужими жизнями.

— Заткнись.

— Не буду. Потому что пустота эта — не проклятие. Она — дверь.

Я моргнула.

— Что?

— Ты не просто женщина, Эля. Ты — оборотень. Последняя из клана Черной Пантеры. Твоя мать скрыла твой дар, когда ты родилась, и отправила тебя в другой мир — наш мир, мир людей без магии, — чтобы спасти от истребления.

Я засмеялась. Нервно, надрывно.

— Ты серьезно? Я пришла в себя после выкидыша, без работы, без семьи, и тут какой-то рассказывает мне, что я оборотень?

— Ты не веришь, — сказал он спокойно. — Это нормально. Но я могу доказать.

Он подошел вплотную. Я хотела отшатнуться, но не успела. Он коснулся моего лба пальцем — и мир взорвался образами.

Лес. Ночь. Стая. Черные пантеры с глазами, горящими как звезды. Я среди них — нет, не я, кто-то другая, но лицо мое. Та же родинка над губой, тот же шрам на брови. Она смеется, бежит на четырех лапах, и это так правильно, так естественно, будто я всю жизнь только этим и занималась.

Потом огонь. Крики. Люди в серебряных доспехах убивают моих ее моих сородичей. Женщина с моим лицом хватает младенца, заворачивает в платок, шепчет заклинание — и ребенок исчезает в золотой вспышке.

Ты будешь жить, — говорит она. — В другом мире. Ты будешь человеком, пока не придет время. А когда придет — ты вспомнишь.

Видение схлопнулось. Я стояла на коленях в траве и дышала так, будто только что вынырнула из ледяной воды.

— Это была твоя мать, — сказал кот-мужчина. — Настоящая. Та, которая родила тебя здесь, в Мире Двух Лун. А та женщина, что вырастила тебя в твоем мире она просто приемная. Ей заплатили. Много.

— Мама — прошептала я. И вдруг всё встало на места. Её холодность. Её фраза «ты мне не дочь». Она всегда знала. Она никогда не была моей матерью.

Я посмотрела на свои руки. Обычные человеческие руки. Но под кожей под кожей что-то шевелилось. Не больно, не страшно — как будто мышцы захотели танцевать свой собственный танец.

— Что со мной происходит? — спросила я.

— Просыпается твоя истинная природа, — сказал он. — Клан Черной Пантеры был истреблен семьсот лет назад. Мы думали, что ты погибла. Но ты жива. И ты — последняя.

Он протянул руку.

— Меня зовут Шеол. Я — хранитель рода. И я ждал тебя тридцать пять лет. Твой мир отверг тебя, Эля. Но здесь ты можешь стать тем, кем всегда была.

Я смотрела на его руку. Потом на лес. Потом на две луны в фиолетовом небе.

У меня не было работы. Не было денег. Не было мужа, матери, друзей. В кармане — только телефон без сети, и то, наверное, скоро сядет.

У меня не было ничего.

Но внутри, глубоко-глубоко, там, где еще час назад зияла черная дыра, кто-то заворочался. Большой. Темный. С когтями и клыками. И ей — ей, не мне — было плевать на все потери. Она хотела только одного.

Бежать. Охотиться. Жить.

Я подняла голову и посмотрела Шеолу прямо в глаза.

— Если ты врешь, я превращу тебя в коврик, — сказала я. — Даже не зная, как.

Он улыбнулся — и в этой улыбке впервые не было снисхождения. Было уважение.

— Не сомневаюсь, — сказал он.

Я взяла его за руку.

И в тот же миг кости мои хрустнули, перестраиваясь, кожа пошла рябью, мир сузился до запахов и звуков, и я — впервые в жизни — встала на четыре лапы.

Черные. Сильные. С когтями, которые могли разрезать сталь.

Я была пантерой. Я была дома. И я ничего не потеряла. Потому что то, что было раньше — никогда мне не принадлежало.

* * *

Вдалеке выла стая. Не враждебно. Призывно.

Я подняла морду к двум лунам и завыла сама — низко, протяжно, на грани рыка и песни.

Шеол стоял рядом. В человеческом обличье. Но в его глазах горел желтый огонь зверя.

— Добро пожаловать домой, Элиана, — сказал он. — Тебя ждут. Не все — с распростертыми объятиями. Но ты не одна.

Я фыркнула. Пантеры не улыбаются. Но если бы могли — я бы улыбнулась во всю свою хищную пасть.

Одна? Да я никогда не была одна.

Просто раньше я искала себя не в том теле.