Czytaj książkę: «Футбол – не только игра!»

Name: Футбол – не только игра!
Author: Никита Симонян
ISBN: 978-5-906132-68-0

Никита Симонян

Czcionka:

* * *

Феномен Симоняна

Приятель в разговоре, упомянув фамилию спартаковского футболиста времен первой половины 60-х годов, назвал этого нападающего, сыгравшего за «Спартак» на протяжении восьми сезонов лишь сто семьдесят шесть матчей и забившего всего-то тридцать два гола, «легендарным». «Послушай, – обратился я к приятелю, – если этот форвард, только раз в карьере становившийся чемпионом страны и никогда и близко не приближавшийся к сборной СССР, «легендарный», то кто же в таком случае Лев Яшин, Игорь Нетто, Альберт Шестернев, Виктор Понедельник, Эдуард Стрельцов, Валентин Иванов, Муртаз Хурцилава, Валерий Воронин, Олег Блохин?.. И, разумеется, Никита Симонян?» Олимпийский победитель Симонян со своими четырьмя чемпионскими титулами игрока, двумя победами в Кубке СССР, тремя победами в соревнованиях бомбардиров (в 1950 году наколотил соперникам тридцать четыре гола – это только в чемпионате, а забивал он еще и в кубковых матчах), званием лучшего бомбардира «Спартака» за все времена, тренерскими достижениями со «Спартаком» и ереванским «Араратом» – три победы в общей сложности в чемпионатах СССР и четыре – в Кубке страны.

Суждения о везучести голеадора Симоняна – мячи, дескать, он забивал случайные – есть не что иное, как попытка «приземлить» Мастера, резко понизить его истинный уровень, позволявший талантливому нападающему забивать, забивать, забивать… Словом, отлично делать то, что и должен делать форвард. Природная быстрота, высокая стартовая скорость, взрывной рывок, техническая оснащенность, внутреннее понимание тактики вообще и тактики эпизода в частности, разнообразие атакующих действий, приводившее соперников в замешательство, «дьявольская уверенность» (определение самого Симоняна) в решающие перед воротами моменты, постоянное совершенствование основанного на таланте мастерства (без устали отрабатывал удары по воротам из различных положений в «добавленное» к тренировкам время, «ставил удар») – все это делало Симоняна, по словам Николая Петровича Старостина, «крайне опасным для любой команды мира».

Симонян владел точными хлесткими ударами с обеих ног, бил из любых положений, ему были свойственны хитроумные финты, высокоскоростной умелый дриблинг, своевременная игра в стенку с партнером. Маневренность Пайчадзе, настырность Боброва, точнейший пас Дементьева, удары Пономарева – все это было характерно для игры Симоняна, создававшего при этом свой почерк, свою манеру, свою технику и тактику. «Иной раз, сидя на трибуне, – отмечал известный спортивный журналист и писатель Лев Иванович Филатов, – можно было не сообразить, откуда взялся Симонян и как он сумел отправить мяч в ворота. Это была особенность игрока в высшей степени тонкого, обнаруживающего себя в угаданные им считанные мгновения… Симонян бил в ту точку, которую выбирал. При этом бил не часто, но забивал чаще других. И это не парадокс. Это стиль – сначала человеческий, а затем футбольный».

Феноменальный рекорд Симоняна – тридцать четыре мяча в чемпионате – держался три с половиной десятилетия. На один мяч больше забил нападающий днепропетровского «Днепра» Олег Протасов, но ни для кого в футбольном мирке не было секретом, что в нескольких голевых ситуациях Протасову помогали не только партнеры, игравшие на него, но и соперники, против него… не игравшие.

В 1985 году Протасов в первом круге забил всего десять, и ничто не предвещало скорострельности форварда во второй половине турнира. Как-то раз, когда «Днепр» приехал играть в Москву, в тренерскую комнату в Управлении футбола заглянул тренер днепропетровской команды Владимир Емец. «Владимир Александрович, – обратился к нему администратор сборной СССР Борис Кулачко. – Неужто вы сделаете все, чтобы побить рекорд Никиты Палыча? Ведь он все голы забил честно, а вы тащите Олега к рекорду всеми правдами и неправдами». Емец, хитро прищурившись, полушутя-полусерьезно сказал: «А Стаханов?» И всем стало ясно, что рекорду жить осталось недолго.

Так и вышло. В семнадцати матчах второго круга «стахановец» Протасов забил двадцать пять (!) мячей, на гол обошел Симоняна и получил европейскую «Серебряную бутсу».

По завершении сезона 1985 года на устном выпуске журнала «Спортивные игры», в котором я тогда работал, меня спросили о разнице между «Золотой» и «Серебряной» бутсами. Я ответил: «Золотой бутсой» забивали голы правые, а «Серебряной» – левые». Симонян Протасова не упрекал. «И по сей день не упрекаю, – говорит Никита Павлович. – Он сам себе судья».

Они-то как раз – Яшин, Нетто, Шестернев, Понедельник, Стрельцов, Иванов, Хурцилава, Воронин, Блохин, Симонян (далеко не всех, конечно, назвал) – самые что ни на есть легенды отечественного футбола. И вовсе не их вина, что в новейшие времена с поразительной легкостью стали бросаться такими определениями, как «легендарный», «звездный», «выдающийся», применительно к футболистам, имена которых ни при каких обстоятельствах непозволительно ставить рядом с именами тех (и многих, к слову, других), кого я назвал в разговоре с приятелем. Звезды тех лет, как вспоминает Симонян, «держались попроще, не заносились, не возносились, на матчи в другие города отправлялись в переполненных общих вагонах, многоместный гостиничный номер с умывальником в конце коридора считался неслыханным везением, роскошью».

Девальвация определений вполне объяснима. Ничего иного не может быть в условиях, когда многие молодые репортеры и репортерши (девушки, чего в прежние времена и быть не могло, массово ринулись писать о футболе, – явление, надо сказать, требующее детального рассмотрения) пребывают в твердой убежденности в том, что не только дело, которым они по тем или иным причинам занялись, началось с них, но – и сам футбол.

Одна юная представительница СМИ, например, перед весенним дерби 2017 года ЦСКА – «Спартак» поинтересовалась у Никиты Павловича Симоняна, пойдет ли он на матч. «Конечно, пойду!» – удивился вопросу Симонян. Следующий вопрос – «А за кого вы будете болеть?» – едва не поверг Никиту Павловича в шоковое состояние, но девяностолетний на тот момент Маэстро быстро пришел в себя и ответил: «За ЦСКА. За кого же еще?» Собеседница, которой и в голову не пришло перед тем, как позвонить, поинтересоваться, хотя бы поверхностно, футбольным прошлым Симоняна (она знала лишь, что Никита Павлович – вице-президент РФС, а потому имеет, по ее представлениям, «какое-то» отношение к футболу), наполненному иронией ответу вовсе не удивилась, приняла его как должное и решила продолжить разговор вопросом: «А в чем, на ваш взгляд, преимущество ЦСКА, за который вы болеете, над „Спартаком“?» И тут уже Никита Павлович не выдержал: вежливо посоветовал девушке учить матчасть. Ничего удивительного в невежестве репортерши нет.

Отказы Симоняна в середине прошлого века играть за «Торпедо» и ВВС сегодняшняя футбольная молодежь воспринимает с улыбкой: у нее – иные ценности. Не стоит говорить, хорошие они или плохие. Просто – иные. Подавляющему большинству нынешних игроков никогда не понять причину отказа, которой руководствовался Симонян, когда настаивал – и настоял – на том, что только у него есть право выбора команды. Его позвали в «Спартак» два человека, ставшие в силу ряда обстоятельств для переехавшего из Сухуми в Москву двадцатилетнего парня родными, – Абрам Дангулов и Владимир Горохов. У Горохова, приютившего Симоняна у себя дома на три года, будущий выдающийся форвард спал в чулане на сундуке (только и похихикать могут сегодняшние ровесники того Симоняна, доведись им узнать о «чулане» и «сундуке», – сами же, так и не научившись толком вовремя попадать по мячу, требуют за подпись под контрактом неимоверные подъемные, сумасшедшие зарплаты, на которые можно приобрести элитные квартиры и дома – без «чуланов», разумеется, и «сундуков», предназначенных для сна).

И ведь кому отказывал Симонян! Всесильному в те годы директору автомобильного завода имени Сталина (ЗИС) Ивану Лихачеву, настаивавшему на том, чтобы нападающий играл за его детище – «Торпедо», и еще более всесильному сыну Сталина – Василию, пестовавшему ВВС (называли в народе «Ватагой Василия Сталина»). В случае с сыном вождя Симоняна, предварительно напоив на госдаче в Кисловодске (в противном случае он никуда бы не поехал), военным самолетом доставили в Москву. Как только Сталин-младший его не уговаривал! Но даже пафосное и, скорее всего, придуманное на ходу «Я поклялся прахом своей матери, что ты будешь играть у меня в команде!» не подействовало. Только «Спартак»! Занимательная история с отказом Сталину-младшему описана в книге. Но занимательной она, на мой взгляд, выглядит из нашего времени. Тогда же занимательности в ней для одного из главных действующих лиц – Никиты Симоняна – не было вовсе.

Оба отказа, надо сказать, лишили советский футбол двух сдвоенных центров нападения (не самого, к слову, распространенного на тот момент тактического варианта, оказавшегося впоследствии весьма мощным оружием): Александр Пономарев – Симонян в «Торпедо» и Всеволод Бобров – Симонян в ВВС.

А ради того, чтобы Симонян из московских «Крыльев Советов», где он фактически начинал карьеру игрока, непременно перешел в тбилисское «Динамо», вообще организовали провокацию. В день матча «Крыльев» в Сухуми в доме родителей Симоняна устроили демонстративный обыск, сказали, чтобы Никита ехал в тбилисское «Динамо», а вечером после игры самого футболиста планировали арестовать и силком переправить в Тбилиси, но он вместе с тренером Дангуловым сумел провести преследователей и выбраться из Сухуми.

Нет, и в этом случае – только «Спартак»! И отец его сказал во время обыска: «Пусть сын играет там, где хочет!» Для Никиты Павловича понятие «преданность клубу» – святое. И он, к сожалению, прав, когда говорит, что у футболистов сегодняшних «на первом месте деньги и контракты». Симонян не упрекает нынешнее поколение, Боже упаси, он лишь, сравнивая, уверен в том, что «любовь к футболу была свободна от материальных расчетов, футбол и делячество никак не соприкасались».

В огромной степени отсутствию преемственности футбольных поколений поспособствовало появление в России не только иностранных игроков, но и тренеров, которым абсолютно все равно, что было до них, что будет после них, – главное, своевременная оплата контрактных обязательств, взятых на себя клубами и РФС. Они знать не знали и знать не хотели (и по сей день не знают и не хотят), кто есть кто в отечественном футболе.

Воспетый (только что памятники ему не ставили!) за два поражения с крупным счетом от Испании (1:4 и 0:3) на Евро-88 и за дележку на том турнире третьего-четвертого мест с Турцией Гус Хиддинк однажды поступил по отношению к Симоняну с предельной бестактностью. Никита Павлович на товарищеский матч сборной России поехал в Голландию в качестве руководителя делегации. Не какой-нибудь случайно оказавшийся возле футбола чиновник, поощрительно отправленный за границу, а Легенда отечественного футбола. Представители тренерского штаба сборной страны должны были вставать из-за обеденного стола в момент появления Никиты Павловича в зале и садиться лишь после того, как займет свое место такой, как Симонян, человек. Хиддинк поступил иначе. За главным столом, за которым он сидел вместе со своими помощниками, оставалось несколько свободных мест. Но голландец, когда Симонян вошел в зал, показал ему на стол, за которым сидели врачи, массажисты, администраторы сборной. Потом Симоняну передали: Хиддинк сказал, чтобы Никита Павлович вообще не входил в зал, в котором завтракает, обедает и ужинает команда. Возникла беспрецедентная ситуация: никогда прежде ни один из тренеров национальной команды (СССР, России) не вел себя подобным образом по отношению к руководителю делегации, кто бы им ни был. «Тогда, – вспоминает Никита Павлович, – я позвонил в Москву и сказал, что возвращаюсь. Полвека со сборной, и такого унижения терпеть не намерен. Жил в городе какое-то время. Правда, Хиддинк потом извинился». Извинился лишь после того, как ему объяснили, кто такой Симонян и что он значит для отечественного футбола.

Никита Павлович прекрасно понимает, что времена изменились и продолжают меняться, повлиять на этот процесс невозможно, но убежден при этом, что легионеры приезжают (и не только в «Спартак») зарабатывать деньги, и это кардинальным образом отличает их от спартаковцев многих прежних поколений, игравших за флаг и честь «Спартака».

Хиддинку и в голову не пришло поинтересоваться, «кто есть мистер Симонян». А поинтересуйся он, ему непременно рассказали бы не только о славном игроцком прошлом выдающегося Мастера, но и о его тренерских достижениях. Со «Спартаком», который он по инициативе Николая Петровича Старостина, оказывавшего Симоняну всяческую поддержку, возглавил в тридцатитрехлетнем возрасте. С ереванским «Араратом», который во многом благодаря Никите Павловичу резко прибавил в игре и в 1973 году оформил дубль – выиграл чемпионат СССР и Кубок страны. Возглавлял Симонян и сборную Советского Союза. Входил в 80-е годы в ее знаменитый тренерский штаб (вместе с Валерием Лобановским, Юрием Морозовым и Сергеем Мосягиным), какого, по словам Симоняна, никогда больше в отечественном футболе не было. Советская сборная под управлением этого штаба произвела, между прочим, фурор на чемпионате Европы 1988 года, продемонстрировав футбол будущего и став серебряным призером.

Когда однажды у Симоняна спросили: «Какие черты вашего поколения могли бы пригодиться нынешним футболистам?», он ответил: «Быть может, мои слова прозвучат выспренне, но тем не менее это, прежде всего, чувство патриотизма – по отношению к своей стране, к своему клубу, к своим болельщикам. Это чувство у людей того времени было на более высоком уровне, нежели сегодня».

Никита Павлович никогда не утверждал и не утверждает, что футбол его юности лучше, чем футбол сегодняшний. Напротив, когда ему предлагают сравнить тот футбол с нынешним, он неизменно задает в ответ один и тот же вопрос: «Скажите, пожалуйста, а автомобили пятидесятых годов и нынешние – они одинаковые? А если сравнивать авиацию прошлого и настоящего? Все совершенствуется, движется вперед – так и должно быть, хотя… Футбол моего времени был романтичнее, зрелищнее. С колоссальным к нему интересом в послевоенное время, с массовым энтузиазмом болельщиков, переполненными трибунами, но – без фактов вандализма, когда с «мясом» вырывают сиденья, вспыхивают драки, загораются петарды и файеры».

Истинный лорд по манерам («Видя Никиту Павловича, – говорил актер Александр Фатюшин, – никто не усомнится, что родина футбола именно Англия»), строг и элегантен в одежде, мягок и тактичен в общении, обаятелен. У него фантастическая энергетика. Взвешенность оценок. Не только в книге. Ее обнаруживает каждый, кто беседует с Никитой Павловичем. Она, взвешенность, отличает Симоняна от многих других бывших спартаковцев, называющих себя экспертами, заполонивших сайты и страницы бумажных изданий, но запоминающихся лишь необузданной порой оголтелостью и проявлениями эпатажа.

Симонян возвышается над яростными порой спорами о годе рождения «Спартака» (1922 или 1935?) и считает, что не стоит искать «истину посередине», а принимать как данность обе даты. «Наше поколение, – говорит он в интервью, – конечно, привыкло считать, что «Спартак» появился на свет в 1935-м, когда он был так назван. Тогда появилось спортивное общество по всем видам спорта! И мы – его питомцы. А потом Советский Союз развалился, футбольный клуб «Спартак» от общества отпочковался. И сегодня правомерно отмечать именно его день рождения – точнее, его прямого предшественника. А это – 1922-й».

Симонян убежден, что лучший футболист и капитан в истории «Спартака» – Игорь Нетто. Они практически одновременно – в 1949 году – пришли в «Спартак», играли вместе до завершения Симоняном карьеры футболиста (1959), а потом работали в спартаковской команде, но в разных ипостасях: Симонян, возглавивший «Спартак», тренером, Нетто – игроком. Однажды между ними случился нешуточный конфликт, продемонстрировавший отсутствие у Симоняна приписываемой ему мягкотелости и присутствие у Нетто с его сложнейшим характером и неприятием никаких авторитетов понимания безрассудного «пересечения границы». Когда требовались решительные меры, Симонян их применял. «При раздражении, – говорил о Симоняне Николай Петрович Старостин, – он бледнеет. Но такое случается редко. Как правило, он подчеркнуто спокоен».

Мягкий, добрый, сердечный, отзывчивый в обыденной жизни, в каждой команде, с которой он работал, Симонян наводил железный порядок. Дисциплина у него, всегда остававшегося внешне невозмутимым, спокойным и голоса ни на кого не повышавшего, становилась основой коллективной работы. Футболисты это знали и требования Никиты Павловича, ко всем относившегося одинаково равно и справедливого при разрешении всех возникавших в командах ситуаций, принимали.

Лучшим партнером своим по «Спартаку» Симонян называет Николая Дементьева: «Могу вообще-то многих назвать. Вся команда играла отлично. Не было никакой жадности. Но я считаю, что знаменитый стиль «Спартака», качество своевременного паса – это все Дементьев. Он был удивительный человек и игрок, всегда действовавший в интересах команды».

При всей своей мягкости (не мягкотелости – мягкости!) Симонян терпеть не может напраслины, от кого бы выдумка, тем более затрагивавшая репутацию сразу нескольких человек, ни исходила. Никита Павлович, например, в девяностолетнем уже возрасте перестал общаться – и это решение поразило многих – с одним своим старым товарищем, фактическим ровесником, который накануне шестидесятилетия победы советской команды на Олимпиаде-56 в Мельбурне не нашел ничего лучше, как сказать в интервью по поводу появления в финальном матче олимпийского футбольного турнира Симоняна вместо Стрельцова следующее:

«Из-за травмы Иванова перед Качалиным и возникла дилемма: кого ставить на финал? Гавриил Дмитриевич долго размышлял, перебирал варианты. Иванова можно было заменить Исаевым, но он, спартаковец, никогда в паре со Стрельцовым не играл. Проблема. А Эдик забивал – как его, лучшего бомбардира, не поставишь? Тоже нонсенс. По прошествии времени стало известно, что решение тренеру «подсказали» сверху. Был такой в правительстве Микоян Анастас Иванович, армянин, влиятельный руководитель. Его сын Сергей обожал футбол… Перед финалом Сергей обратился к отцу: «Папа, один армянин в нашей олимпийской сборной – и тот не играет». Микоян звонит Косыгину: «Нельзя ли как-то посодействовать?» Тот набирает номер Романова… На финал вышла пара Исаев – Симонян».

Возмущению – справедливому, стоит заметить, – Симоняна не было предела: «Мне больно было слышать эту чушь, тем более от человека, с которым мы столько прошли. И по отношению к Качалину такое звучало оскорбительно. Я просто вычеркнул человека, который это сказал, из своей жизни».

Придумками, стоит заметить, обросла история, связанная с Мельбурном-56. По-разному преподносят ситуацию, связанную с вручением золотых медалей. Тогда ими награждали только тех, кто выходил на поле в финальном матче, то есть – одиннадцать футболистов, поскольку замены в те времена не производились. Нелепое, надо сказать, негуманное правило. Точнее всех эту историю – наглядное свидетельство благородства обоих ее участников – помнит, разумеется, Симонян. Он в финале, как известно, сыграл, как и еще семь его одноклубников-спартаковцев (линии нападения и полузащиты, например, полностью состояли из игроков «Спартака»). Золотую медаль ему вручили. Как только он ее получил, сразу же подошел к Стрельцову, сыгравшему в олимпийском турнире четыре матча (включая повторную встречу с командой Индонезии) и забившему два гола, и сказал: «Эдик, я тебя прошу, прими эту награду. Ты сыграл больше, чем я, и она по праву должна принадлежать тебе». Стрельцов – он был младше Симоняна на одиннадцать лет – ответил: «Нет, Палыч, нет, эта медаль твоя, и никаких разговоров быть не может». Второй раз Симонян подошел к Стрельцову на теплоходе «Грузия», на котором советские олимпийцы отправились из Австралии во Владивосток: «Пойми, меня мучит совесть. Ты сыграл все-таки больше игр и заслужил эту медаль сполна». Стрельцов, по словам Симоняна, возмутился: «Палыч, если ты еще раз с этим ко мне подойдешь, я просто на тебя обижусь. Тебе уже тридцать, а мне еще и двадцати нет. Наверное, это последняя олимпийская медаль в твоей жизни, а я еще выиграю».

Убеждение Симоняна в том, что «без идеалов и традиций настоящего клуба быть не может», вполне могло сыграть на пользу «Спартаку», возглавь он дорогой его сердцу коллектив в роли президента после ухода из жизни Николая Петровича Старостина. Никита Павлович ненавязчиво, с присущим ему тактом, сумел бы заставить впитать в себя спартаковские традиции и российских новичков клуба, и, что немаловажно в условиях массового появления в клубах России легионеров, иностранцев, прежде о существовании «Спартака» и не подозревавших и привычно считавших его очередным местом для зарабатывания денег.

«Спартак», думается, много потерял, вовремя не обратившись к Симоняну. Обратились к нему, когда Никите Павловичу исполнилось семьдесят семь лет. «Вы опоздали лет на десять, а то и больше», – ответил он на предложение стать президентом клуба.

…Читателю книги Никиты Павловича Симоняна можно только позавидовать. Ему предстоит узнать много интересного от человека, обладающего отменной памятью и захватывающе рассказывающего о времени, формировавшем Мастера, о своих друзьях, событиях крупных и локальных, матчах, турнирах, в которых он участвовал. И сквозь эту призму – о себе, армянском юноше, приехавшем из Сухуми в Москву, покорившем столицу и страну, вставшем в один ряд с легендами европейского футбола.

Юношам, обучающимся футбольному делу, есть с кого брать пример. Пример честного служения делу, исключительной порядочности, трудолюбия, любви к футболу и к людям футбола, бережного к ним отношения, разносторонности, увлечения театром и музыкой.

Как-то один знакомый Симоняна сказал ему, что он – Никита Павлович – человек старой формации. Симонян, интеллигент до мозга костей, ответил, что хочет в этой формации и остаться. В формации, в которой на первом месте обитают честность, порядочность, простота в общении со всеми, преданность, верность слову и дружбе, высочайшее профессиональное мастерство. В формации, ярким представителем которой и является Никита Павлович Симонян.

Александр Горбунов

Никита Симонян

Посвящается моей супруге Людмиле Григорьевне

Футбол – только игра, был уверен мой отец, причем игра хулиганская. И никто не смог бы его разубедить, потому что в углу стояли мои разбитые – «Опять разбиты?!» – ботинки. Не хотел он понять, что за сила выдувала меня из дому и несла на сухумскую мостовую, камней которой не выдержали бы ни одни ботинки на свете.

Действительно, что за сила? Очень многие пытались разобраться в магии футбольного мяча. И многие книги о футболе, о жизни в футболе начинаются с поиска ответа на вопрос: почему миллионы людей так любят играть в футбол, сотни миллионов – смотреть, болеть?

В чем же таинственная магия футбола? В мужественной спортивной борьбе одиннадцати игроков, объединенных в одно целое? В неожиданных взлетах и спадах команд? В непредсказуемости матчей? В остроумии финтов и неотразимых голах?

«…Мы любим эту увлекательную спортивную игру, полную внутреннего драматизма и яркого зрелищного действия. Мы любим эту игру, требующую одновременно и стремительного мужества, и хитроумного расчета, изощренной личной техники и безоговорочного слияния с коллективом соратников, изобретательной неожиданной выдумки и строжайшей дисциплины, мгновенного порыва и длительной волевой выдержки, сильных мышц и тренированного характера», – писал Лев Кассиль, заразивший футбольным азартом не одно поколение мальчишек. И до войны, и после войны зачитывались они его «Вратарем республики», подражая Антону Кандидову, и сейчас зачитываются. Все по-разному признаются в любви к футболу. И какими лиричными бывают эти признания!

«Красота футбола вот в чем: в ясном голубом небе раннего лета, когда сочно и опьяняюще пахнет свежая зелень, и трава промыта недавним дождем, и скамейки еще не совсем просохли, и мы подстилаем газеты и садимся, и футболисты с белыми, еще не загорелыми ногами, в ярких футболках, первые минуты поскальзываются на сырой траве, но потом все налаживается, игра идет ни шатко ни валко, по-весеннему, кто-то забивает случайный гол, и зрители шумят и аплодируют, взлетает вверх голубь, кто-то свистит, и вратарь в кепке с большим козырьком лениво разбегается, бьет по мячу, и гулкий кожаный стук разносится далеко и четко…

«Снова весна», – говорит художник, глядя на обнаженную землю с рыжей и влажной прошлогодней листвой.

«И снова любовь», – говорит девушка, которой надо готовиться к экзамену по теории права.

«И снова футбол», – говорит человек, купивший зонтик в магазине, и радуется неизвестно чему».

Так пишет Юрий Трифонов.

А Ильф и Петров, не изменяя своей ироничной манере, утверждают в «Честном слове болельщика», что «каждый хвалит тот вид спорта, которым увлечен». И тут же рисуют картину всеобщего преображения, начинающегося сразу, как только на большом травяном поле стадиона «Динамо» раздается «хватающий за душу томный четырехзвучный судейский свисток», извещающий о начале большого футбольного матча.

Помните? Теннисист, забыв про свои «получемберленовские» манеры, про любимые белые штаны с «неувядаемой» складкой, цепляется за поручни трамвая, становится барсом. Оказывается, под его внешней оболочкой бьется честное футбольное сердце. Поспешают на стадион «ревнители городошной идеи», и «толстяки, манипулировавшие буферными тарелками», поднимают целые трамваи, чтобы поскорее попасть на трибуну… А трибунами овладевал «футбольный дух единства».

Кажется, все сказано о любви к футболу. И в то же время далеко не все. В чувствах у каждого все по-своему. И если б спросили меня… Впрочем, это не интервью, моя книга, и я сам могу задавать себе вопросы. С возрастом делаешь это все чаще и чаще. Что же такое для меня футбол? Могу ответить: прожив девяносто четыре года, многое бы отдал за то, чтоб «томный» судейский свисток звучал для меня не как для тренера, не как для нынешнего функционера, вице-президента Российского футбольного союза, а как для игрока.

Многое бы отдал за гудящие трибуны, за ободряющий крик: «Никита, давай!» За общее ликование всех товарищей по команде: «Победили, победили!» За славу. Не боюсь, не стесняюсь этого сказать: естественно стремление человека к успеху, к признанию. Ходить в середняках – это не мечта для спортсмена.

Сейчас на футбол смотрю уже не теми глазами, что в пору юности, когда начинал. Сейчас понимаю, насколько это высокое искусство и что овладеть им можно с бóльшим совершенством, чем владел когда-то. Нынешнюю бы мудрость да на прежние быстрые ноги!.. Но всему свой черед.

В свое время многие интересовалась, почему я до сих пор не написал книгу. Говорили, что уже тридцатилетние итожат свою жизнь в футболе печатными трудами. «Так разве вам не о чем вспомнить, не о чем рассказать?» А мне все казалось, что о футболе уже достаточно написано. Что нового скажу? Но потом начинал яснее понимать, что опыт каждого человека неповторим и у каждого свой взгляд на одни и те же события, а интерес к футбольным событиям всегда велик.

И книга была написана. Первый раз она вышла в свет в 1989 году тиражом 100 тысяч экземпляров. Потом она дважды (в 1998 и 2018 годах) переиздавалась. Текст во всех трех изданиях – один и тот же. Нынешнее же издание – исправленное (исправления, надо сказать, носили незначительный характер) и дополненное. Дополненное с учетом, прежде всего, многочисленных событий, имевших отношение к футбольной жизни вообще и ко мне в частности.

Эта книга о футболе. И не только о нем. О прожитом, о людях, которые играли и играют в моей судьбе заметную роль, оказали влияние на мое становление, развитие. Книга о тех поступках, о которых я ни тогда, ни после не жалел. И, напротив – о тех, что вспоминаю с неудовольствием и горечью. О везении и невезении. О трудностях и преодолении их. О выборе, который каждый человек вынужден делать постоянно, и о том, чем он руководствуется, выбирая. Жизнь нельзя прожить заново, но нельзя, наверное, и жалеть о прожитом. Пусть читатель делает свои выводы.

Размышляя обо всем этом, тешу себя надеждой, что мой рассказ будет интересен не только тем, кто видел меня на футбольном поле, кто болел за меня как за игрока, а потом и за тренера, но и тем, кто еще не родился в ту пору, когда я уже заканчивал играть.

Начало начал

Когда я стал известным футболистом, играл в команде, не раз побеждавшей в чемпионатах страны, завоевывавшей кубок, мне, случалось, задавали вопрос: «Первый удар по мячу помните?» Разве это вспомнишь, если футбол для всех моих сверстников был естественным, как дыхание. Сколько себя помню, столько играю. Вот где начал, сказать можно. В Сухуми, куда моя семья переехала из Армавира.

Мне тогда исполнилось четыре года. И, наверное, как только меня одного выпустили за ворота, я оказался на перекрестке Могилевской и улицы Кирова, где обычно мальчишки гоняли мяч. Может, сначала я лишь бегал за мячом, улетевшим далеко от пятачка, где разыгрывались баталии, и почитал за счастье один раз пнуть его ногой, а потом незаметно пристроился к играющим.

Мальчишкой я был спокойным, довольно застенчивым (надо сказать, что эта черта, считающаяся возрастной, очень долго мешала мне в жизни), но, быстро поняв главный смысл игры – забить мяч, неистово рвался вперед, к воротам. Может быть, уже тогда родился во мне форвард? Не знаю. Во всяком случае, родился Микита, Микишка. Родители дали мне имя Мкртыч. Но попробуй выкрикни его на поле в азарте игры. Пока произнесешь, спотыкаясь о пять согласных, мяч окажется у противника.

– Почему меня так неудачно назвали? Нельзя было как-нибудь попроще? – спрашивал я отца.

– У тебя красивое имя, – отвечал он. – Мкртыч значит креститель.

Меня это совсем не утешало, да и улица не замерла бы в почтении перед таким переводом. Она окрестила меня по-своему: «Микита», «Микишка! Бей!»

Мы играли на мостовой рядом с домом – благо машин до войны было мало, разве что прогремит изредка какая-нибудь полуторка – на площадке у школы и на пустыре в центре города, где теперь разбит сквер и стоит здание Совета Министров Абхазии.

Наши команды, а они, понятно, перемешивались, перетасовывались, были многонациональными – русские, абхазцы, украинцы, армяне, греки. У моего друга Павла Сичинавы мама была армянка, а отец – мингрел. Языком общения на улице был русский. Я и дома больше говорил по-русски, огорчая отца.

– Родной язык надо знать, – внушал он мне.

Но так уж устроен человек: смысл внушений, которые слышит с детства, начинает понимать через много лет.

Не раз потом, особенно в ту пору, когда приехал работать в Армению, вспоминал отца, старался наверстывать упущенное, восполнять пробелы. Да, надо знать и родной язык, и историю родного народа – свои корни. Это знание помогает лучше понять и себя, и самых близких людей – родителей, свою семью, родной дом, его уклад. Почему он такой, а не другой.

Семья наша была небольшой по тем, довоенным, временам: отец, Погос Мкртычевич, или Павел Никитич, как звали его многие соседи, мама, Варсеник Акоповна, сестра Нина – она младше меня – и я. Но в доме еще жила бабушка, мать отца, его сестры – тетя Ермония и тетя Мерон, его племянники – мои двоюродные братья Петр, Акоп. И еще непременно гостил кто-нибудь из родни. Отец всегда в ком-то принимал участие. От него часто можно было услышать: «Надо ставить детей на ноги» – это не о своих детях, о детях родственников, близких или дальних. И помогал им всем, чем мог.

На долю отца выпало немало лишений. Родившись в Турции, пережил ужасы геноцида. В 1914 году, когда по наущению турецких властей началось массовое истребление армян, бежал в Россию. Настрадавшись, близко к сердцу принимал чужие беды, проявлял особое внимание к репатриированным: в двадцатые годы началась репатриация армян, разбросанных по разным странам, в Советский Союз. Наверное, в самой судьбе народа заложена особая крепость родственных уз, которая отличает армян. Об этом я, естественно, размышлял много позже.

По утрам нередко просыпался от постукивания молотка – это отец уже сидел за работой. Он был сапожником, вернее, чувячником. Шил чувяки, дешевую и ходовую в те времена обувь. Этим верным ремеслом кормил семью. И меня был не прочь к нему приучить. Но, видя, что я никакого интереса не проявляю к его инструментам, заготовкам, моткам дратвы, не насиловал, не неволил. Я был одет, обут – плюшевые штаны, ботинки – и нередко имел гривенник на кино. Если афиши извещали о фильме «Вратарь», то попасть на него надо было непременно.

Сколько раз мы его смотрели? Да, наверное, столько, сколько шел. Крутили кино в летних кинотеатрах без крыш. Иногда на нас низвергались потоки дождя, но мы не обращали на дождь внимания, больше всего боялись, что сейчас кино остановят и мы не успеем увидеть, как Кандидов возьмет страшный пенальти. Мы не только смотрели «Вратаря», мы еще и пересказывали картину друг другу во всех подробностях. Как Кандидов выбросил мяч вперед, как помчался за ним… Как наши дали этим «Черным буйволам»!..

Потом, став взрослым, мастером, увидел, сколь наивен этот фильм. Мало что умеют актеры, исполняющие роли футболистов. Да и позже появлялись фильмы о футболе, где в ролях футболистов выступали актеры. Я всегда удивлялся, почему не пригласить настоящего футболиста? Хуже сыграл бы? Не знаю. Но фильм получился бы правдивее. А то выходит на поле человек с жирком и не может ударить по мячу, а трибуны при этом ему рукоплещут. Вот когда в художественные фильмы начали вставлять куски документальных лент, фрагменты настоящих матчей, впечатление стало несколько иным, уже легче верилось, что герои имеют отношение к футболу.

Но картина «Вратарь» по-прежнему дорога мне. Она из удивительного времени, она про утро нашего спорта. И с Кандидовым связаны лучшие дни детства. Мы верили, что в самом деле есть такой вратарь Антон Кандидов, который пропустил всего один мяч в жизни. А рядом рос свой «Кандидов» – Володя Маргания, который со временем будет защищать ворота тбилисского «Динамо».

Нередко собирались во дворе у Павла Сичинавы, моего близкого друга детства. Уже в мальчишескую пору он был на редкость справедливым, надежным человеком, и многие к нему тянулись. Мы играли в волейбол, пытались освоить баскетбол. В баскетбол здорово играл Шурка Седов. Его даже приглашали потом в тбилисское «Динамо» и другие команды мастеров, а он так и остался в родном Сухуми.

Но больше всего мы все-таки любили гонять мяч. Отрабатывали обводку, удары. Гвалт, крик стояли непереносимые. Сегодня вряд ли кто из взрослых выдержал бы такое. Постарались бы нарушителей спокойствия урезонить. А родители и соседи Павла терпели. Иногда, правда, закрывали окна. Мы росли свободнее, чем нынешние ребята. Взрослые меньше нас опекали, меньше программировали нашу жизнь.

Так само собой получилось, что именно мы с Павлом были организаторами матчей: улица на улицу, район на район. Но город стал нам тесен, и мы вырвались на «международный» уровень. Кто-то доложил, что в Гульрипши, местечке километрах в двенадцати от Сухуми, есть потрясающая площадка, почти как настоящее футбольное поле, и мы – Шурка Седов, Альберт Вартанов, Миша Датебов, Павел и я – устремились туда. Электрички в ту пору по Черноморскому побережью не ходили, поезда были редки, и мы назубок выучили их расписание. Уговаривали какого-нибудь проводника подвезти нас, набивались в тамбур. Ездили и на товарняках.

Соперников не надо было специально оповещать о нашем прибытии – их всегда можно было найти на поле, в крайнем случае на пляже. Играли мы без судей, но строго придерживались мальчишеского кодекса чести – сзади не бить.

И еще: на поле все должно забываться во имя команды. Никто из нас не тянул одеяло на себя. На похвалы были скупы, славой не считались – победа общая. Помнится, я больше всего не любил задиристых, зазнаек. И по сей день не терплю пренебрежительного отношения к людям, высокомерного тона.

Часов, естественно, ни у кого не было, да и не хотели мы ограничивать себя во времени – играли до полного изнеможения. Когда ноги уже не держали, вспоминали о доме и о предстоящем двенадцатикилометровом пути. Возвращались всегда пешком, нередко уже при луне. Давал знать о себе голод – гоняя мяч, не думали о еде, – и мы заворачивали в чьи-то сады, набивали за пазухи груши, персики. Вряд ли это можно назвать воровством – мы не наносили особого ущерба хозяевам.

Дома меня ждал нагоняй. Отец был человеком строгим до суровости. Ни в чем не терпел беспорядка. Требовал, чтобы мы с сестрой вовремя приходили обедать, вовремя возвращались домой. А тут уже ночь на дворе, и ботинки мои опять разбиты.

– Я не напасусь на тебя обуви! – кричал он, возмущенный. – Бросишь ты, наконец, эту хулиганскую игру или нет?

Много лет спустя, когда я жил уже в Москве, играл за «Спартак», папа приехал в гости. Купил я ему билет на матч: «Посмотри хоть раз в жизни, как я играю». Сели на трамвай, поехали на «Динамо». Я проводил его на трибуну и побежал в раздевалку.

Был матч со сборной Чехословакии, и сложился он для «Спартака» очень удачно. Мы выиграли со счетом 2:0, и оба мяча удалось забить мне.

Отцу, видимо, льстили разговоры вокруг о «Спартаке» и крик болельщиков: «Молодец, Никита!», потому что он вернулся в прекрасном расположении духа.

– А помнишь, как ты меня ругал за хулиганскую игру? – подтрунивал я.

– Да не было такого, – скажет он, сам, вероятно, веря своим словам. – За другое тебе попадало, ты забыл…

Правда, его убеждение насчет никчемности дела, которому я себя посвятил, поколебалось несколько раньше.

Шел он как-то по улице мимо компании отдыхающих, которые яростно спорили о футболе. Среди них был полковник, болельщик «Спартака», и кто-то из местных сказал ему: «Вот идет Симонян-старший, отец Никиты». Тот сначала не поверил: «Не может быть! – А потом закричал: – Качать его, качать!»

Отца схватили и начали подбрасывать вверх…

Мама потом рассказывала, что домой он пришел несколько обескураженный, но довольный:

– Сына моего, оказывается, уважают в Москве, – говорил ей. – Вот и мне такое внимание…

Все это как хороший конец для кино, но будет он еще не скоро, а пока после отцовских оплеух душили слезы.

Я сердился тогда на отца. Мудрость, к сожалению, приходит с годами. Лишь повзрослев, я понял, что отцу и так непросто было содержать семью, а тут еще сын приносит в дом больше проблем, чем пользы. И все же я не отступился.

– Не обижайся на него, сынок, – успокаивала меня мама. – Он же на самом деле добрый. Ко всем людям добрый. А сейчас погорячился. Но ты тоже должен его понять: он так много работает, чтобы нам всем жилось хорошо…

Мама, человек мягкий, очень не любила ссор в доме и всегда переживала, если близкие люди не могли понять друг друга.

Нельзя сказать, что у нас была своя жизнь, у взрослых – своя. Началась война, и нам стали очень близки все их тревоги, заботы. Наш курортный город вмиг изменился – белые бумажные кресты на окнах, очереди в магазинах, где говорили о том, кого сегодня проводили на фронт и кого уже не надо ждать. Вместе со взрослыми мы слушали сводки Совинформбюро, а они становились все тревожней. Фронт приближался, бои шли на перевалах. Прибывало все больше беженцев, эвакуированных, и их, потеснившись, приняли во многих домах.

Мы бегали смотреть, как на горе Чернявской – это рядом с нашим домом – устанавливают зенитки. Их поставили и около маяка. Порт не зажигал больше огней по вечерам, казался ослепшим. Отец, как и многие соседи, вырыл в саду бомбоубежище – траншею с плоской крышей. Если с неба доносился самолетный гул, все с тревогой поднимали вверх головы.

В один из первых налетов бомба упала за квартал от нашего дома, разрушила здание обкома партии. Когда самолеты улетели, я вместе с другими бросился туда и увидел убитую женщину. Это меня так потрясло: вот она, война!

В порт пришел израненный танкер – его торпедировала немецкая подводная лодка. Две торпеды, две шестиметровых сигары, выскочили на берег. Одна из них сутки лежала на пляже, пока ее не обезвредили саперы. Мы, конечно, бегали смотреть – мальчишеское любопытство всегда берет верх над страхом и осторожностью. И во время налетов, сунув маленькую племянницу, за которой приглядывал, в бомбоубежище, я уносился на улицу…

Таило в себе опасность и наше теплое ласковое море. Однажды, сидя на пляже, мы увидели, как взлетело на воздух маленькое транспортное суденышко: его подстерегла вражеская подводная лодка. Вместе со взрослыми мы теперь настороженно вслушивались в небо – кто летит? Наши или фашисты? Гул немецких бомбардировщиков стал предвестником несчастий, трагедий.

Бомбы угодили в большой транспортный корабль, прибывший из Новороссийска. Он увез от войны и боев женщин, детей, стариков и, остановившись на рейде, ждал, когда примут, разместят пассажиров. В городе готовили жилье для новороссийских беженцев, и вдруг… Три бомбы попали в судно, и оно сразу же пошло ко дну. Над водой остались только торчащие трубы, как памятник погибшим. Весь город очень тяжело это переживал.

После одной из бомбежек не вернулся с работы домой отец – он тогда работал кассиром на Черноморской железной дороге. Во время налета был в центре города и вместе с другими бросился в сквер – людям, видимо, казалось, что под деревьями можно укрыться, что они защитят от беды. Бомба разорвалась прямо в сквере, многих зацепило, тяжело ранило и отца. Его увезли в больницу. Больше полугода он не вставал с постели, а как только смог подниматься, сразу же занялся своим чувячным ремеслом – надо кормить семью, родню, зарабатывать на мамалыгу, на кукурузный хлеб, который по немыслимой цене продавался на базаре.

Гитлеровцев остановили, все немного вздохнули. Но война не отступила, она была в каждом доме – пришли похоронки на моего двоюродного брата Акопа, на братьев Дерлецких, которые жили у нас во дворе…

Мы понимали, какое это горе, но детство есть детство. И война не могла отнять у мальчишек тяги к играм, к своим компаниям, к общению. Это естественная потребность человека в развитии, он с ней рождается.

Не случайно каждый из нас переживает в детстве и отрочестве множество увлечений, пробует себя, где только можно.

Я увлекся в ту пору музыкой, записался в духовой оркестр. Записался, впрочем, неточное слово, просто пришел на занятия, которые вел Карл… А вот отчество забыл. Может, и не знал никогда: мы не звали учителя пения, маленького, седого, бесконечно доброго человека, по имени и отчеству, как остальных учителей. Дядя Карл, чаще – дядя Карлуша, между собой еще проще – Карлуша. Сейчас понимаю, что жилось ему в ту военную пору, наверное, труднее многих. Не каждому ведь объяснишь, что немец немцу рознь, что фашизм – не все немцы. Неизменная папироска во рту, желтые прокуренные пальцы поднятой вверх руки, увлажненные глаза: он всегда бывал растроган, когда у нас все получалось так, как надо, и из труб лилась музыка. Карлуша дал мне медный альт, объяснил, как извлекать нужные звуки, показал, как дуть, и я дул: тум-па-па, тум-па-па…

Ходил в кружок, играл на трубе. Получалось неплохо.

Через несколько занятий он сказал мне:

– У тебя хороший слух, будешь второй трубой.

Недолго побыв в этой роли, я стал первой трубой. Головокружительная карьера!

Наш оркестр шагал всегда во главе школьной колонны на демонстрациях, и мы поднимали всем настроение бравурными маршами. Был у нас репертуар и для школьных вечеров: «Амурские волны», «Брызги шампанского», фокстроты.

А еще мы играли совсем по другим, печальным поводам – на похоронах. Не отказывали, когда просили, и играли бесплатно. Правда, за это нас кормили на поминках. Дядя Карлуша, скорее всего, знал о нашем «отхожем промысле» и не мешал ему. Может, считал, что детей вовсе не надо ограждать от чужих несчастий, пусть учатся принимать и понимать жизнь во всем ее многообразии. А может, просто не хотел лишать растущих мальчишек возможности подкормиться.

До сих пор люблю классику. Не воспринимаю громкую музыку – мелодия должна ласкать слух. Петь не пою. Не знаю даже, есть ли у меня голос. Ни разу не пробовал. С детства был застенчив. Так и осталась эта черта на всю жизнь. Мешает это. Надо, скажем, пойти к высокому руководству, стукнуть кулаком по столу, что-то не попросить даже – потребовать (не для себя, разумеется), ан нет, не могу. Порой сам на себя за это злюсь. Но природу не обманешь.

Музыка отнюдь не перебила увлечения футболом. Мы по-прежнему гоняли мяч на площадке у нашей седьмой школы и на пустыре в центре города.

Однажды на пустыре появился Шота Ломинадзе. Стоит, смотрит внимательно на нашу игру. Шоту мы знали: он был игроком местной команды «Динамо», полузащитником. Маленького роста, рыжеватый, шустрый, быстрый, неутомимый. На общественных началах ему поручили собрать ребят в спортшколу, создать команду. И Шота присматривался к нам. Мы еще не знали, что это наш будущий, наш первый тренер.

Спортшколы в нынешнем понимании не было. Просто мы собирались на стадионе «Динамо», где нас ждал Шота, на тренировку. Но все мы были уже в динамовской форме. Сразу же после знакомства тренер отвел нас на склад, в маленькое темное помещение, где нам выдали синие трусы, желтые майки, гетры и бутсы размера на три больше, чем надо, – других не имелось.

Вручая каждому все это богатство, кладовщик говорил: «Шипы на бутсы набьешь сам».

Конечно, сам. Не будешь же отрывать от дела отца ради такой «безделицы», как футбол. Он расстроится, вспылит, закричит, что пора мне, наконец, заняться делом, а мама будет горевать после домашнего скандала… Я сам вырезал из кожи толстые пластинки и приколачивал их к подметкам.

До сих пор футбол был для нас только упоительной игрой. Теперь мы начинали постигать его с другой стороны – дисциплина, тренировки, самоотдача.

Шота, несмотря на свою стремительность, «моторность» на поле, был человеком спокойным, мягким. Никогда мы не слышали от него ни окриков, ни оскорблений. Он быстро разглядел среди нас и защитников, и нападающих, и вратаря. Старался научить нас всему, что умел сам.

Но самой большой школой в то время были для нас игры взрослых команд. В команде «Динамо», где играл наш тренер, были замечательные мастера, у которых немало можно было перенять.

Я смотрел во все глаза на Автандила Гогоберидзе, и мне очень хотелось повторить, перенять все его приемы – уходы, финты, обводку, дриблинг. А еще играли здесь Антадзе, братья Вардимиади, Саная – вратарь, то есть целая плеяда видных футболистов, проявивших себя потом в команде мастеров тбилисского «Динамо».

И футболист Юра Елчиди мог бы, думаю, украсить любую команду высшей лиги. Но судьба распорядилась по-иному. Жил он по-прежнему в родном городе, занимался тренерской работой. Когда мы встретились, Юра рассказывал про одного своего воспитанника. «Понимаешь, – говорит, – он такой парень, что у него нет никаких недостатков. Совсем нет, как у меня не было. Скажи, разве были у меня в молодости недостатки?» Может быть, он шутил, но я ответил серьезно: «Действительно не было», – и не кривил душой, мне так казалось, когда видел Юру на поле.

…Шота не стеснял нас обязательной программой, обязательными упражнениями. Не подавлял индивидуальности, каждому давал возможность проявиться. Нас не нужно было заставлять что-то делать. Не было случая, чтобы после тренировки мы всей командой дружно ушли в раздевалку. Нет, мы еще долго показывали друг другу, что умеем, осваивали новые приемы. Шота вынужден был просто-напросто разгонять нас по домам.

Я был рад, что тренер увидел во мне нападающего, и часами отрабатывал удары по воротам. Бил, бил… Ноги уже гудят, а я опять к мячу. И дома, не переставая, лупил по калитке, по обеим сторонам которой, как штанги, стояли кипарисы.

Во время матчей – мы начали встречаться с другими юношескими командами Абхазии – все мои помыслы были сосредоточены на том, чтобы забить гол. Помню, в одной товарищеской встрече мы выиграли со счетом 11:4, и девять голов забил я.

На наши занятия часто приходил ответственный секретарь городского общества «Динамо» Михаил Григорьевич Туркия, сам в прошлом вратарь. Смотрел, видно, что за смена растет, а нам такое внимание льстило.

Мальчишеский футбол не существовал отдельно от стадиона, от футбола взрослого. Взрослые футболисты нас знали: примелькались, не пропускали ни одного матча, встречали их у стадиона, провожали после игры. Многих мы звали просто по имени, как и нашего Шоту, но держались с ними очень почтительно, чувствовали, что дистанция между нашей игрой и игрой этих мастеров огромная.

Еще шла война. Но ни культурная, ни спортивная жизнь не замирала. Люди тянулись к прекрасному. Мы знали, что ленинградцы слушали первое исполнение Седьмой симфонии Шостаковича. Знали и о футбольном матче в блокадные дни… Когда провалилась очередная попытка фашистов взять город и они заявили, что не вошли в него только потому, что он мертв и все улицы завалены трупами, ленинградские спортсмены предложили командованию организовать в городе футбольный матч. И он состоялся – между ленинградским «Динамо» и командой гарнизона. Как ни измучен был Ленинград беспрерывными артобстрелами, голодом, на стадионе собралось немало народа. Репортаж с этого матча шел и на немецком языке, и громкоговорители полевых установок на оборонительных рубежах далеко окрест разносили голос радиокомментатора, гул трибун. На гитлеровских солдат это произвело ошеломляющее впечатление: перед ними был не город мертвецов, как им внушали, – твердыня… Так разве футбол – только игра?

В 1944 году, когда мы уже привыкли к победным салютам, когда была освобождена значительная часть территории, захваченной гитлеровцами, к нам на Черноморское побережье стали приезжать на подготовку прославленные команды – московское «Динамо», ЦДКА, «Динамо»-II, сборные профсоюзов. Наконец, ленинградские динамовцы. Проводились товарищеские игры, которые вызывали огромный интерес: кто не мечтал увидеть воочию таких звезд нашего футбола, как Григорий Федотов, Владимир Демин, Алексей Гринин!..

Это прославленные армейцы, но не менее знамениты были и московские динамовцы – Константин Бесков, Василий Карцев, Леонид и Сергей Соловьевы…

Когда они играли в Сухуми, то для нас, мальчишек, был настоящий праздник. Нам обычно разрешали располагаться за воротами, и мы с жадностью смотрели на чудо, происходящее на поле. Да-да, мы считали это чудом, я не преувеличиваю. Все, что делали мастера, нам казалось недосягаемым и чуть ли не сверхъестественным. Меня, конечно, больше всего захватывали сражения защитников и форвардов, особенно жадно следил за действиями последних. Потому что чувствовал, и Шота утвердил меня во мнении: самая подходящая для меня роль на футбольном поле – роль нападающего. Я смотрю во все глаза и пытаюсь понять, каким образом удается нападающим вскрыть ворота соперника. Хитроумный финт, дриблинг, обводка, игра в стенку, наконец, хлесткий точный удар… Отмечал приемы, удары, но в целом сложнейшая грамота пока не постигалась. Я заметил, что многие выгодные моменты для взятия ворот создаются умелым маневрированием форвардов без мяча. Увидеть уязвимое место на половине поля соперника, ринуться в эту точку и предложить тут себя товарищу по команде, который владеет мячом. Это легко заметить, а сделать самому… Я понимал уже, что в игре нужны не только быстрые ноги и ловкость, но и хорошая голова, спортивная хитрость.

Все, что приводило меня в восторг, я потом не раз перебирал в памяти и ночью долго не мог уснуть, все вспоминал и вспоминал, мысленно готовясь изобразить завтра то, что видел. Интересно, удастся ли? А воображение – оно почему-то всегда разыгрывается перед сном – уже несло меня дальше, и я видел себя рядом с Федотовым, Бобровым на одном поле. Взлетев таким образом, одергивал себя: ну куда мне до них! Не дорос! И дорасту ли?.. Отрезвленный, засыпал, а назавтра на тренировке все-таки пытался повторить то, что делали «академики».

Наша юношеская команда успешно выступала в чемпионате Абхазии. У нас были свои звезды – Володя Маргания, Геннадий Бондаренко, братья Фанас и Юрий Граматикопуло. Когда мы стали чемпионами Абхазии среди юношей, на базе нашей команды была сформирована сборная, которая начала готовиться к участию в первенстве Грузии. Наши ряды пополнили Ниязи Дзяпшипа, Юрий Вардимиади, Владимир Тарба… Знакомые многим имена, а тогда все мы были просто мальчишками, которые любили играть в футбол.

К соревнованиям начали готовиться основательно и серьезно. Первенство республики стало не только для нас значительным событием. Болельщики тоже ждали интересных футбольных матчей. Футбол в Грузии, можно сказать, национальная игра.

Финальный турнир проводился в Тбилиси. Естественно, местные болельщики (а команда столицы республики «Трудовые резервы» тоже участвовала в турнире) надеялись, что земляки не подведут и одержат победу. До поры до времени все шло как по накатанной: тбилисцы легко попали в финал. Стала финалистом и сборная Абхазии, обыграв со счетом 6:1 команду города Махарадзе. Удивительно, сколько лет прошло, а память держит все матчи тех лет, все забитые голы: значит, важны были эти события и велики волнения.

Итак, встречаемся с тбилисцами. Мы хорошо понимали, что они дадут нам бой, однако надежды не теряли. Столичные футболисты в предварительных играх показали, что они техничны, умело обращаются с мячом, но нередко их нападающие играли не столько разумно, сколько красиво, чтобы сорвать аплодисменты трибун. Такая красивость часто замедляла развитие атаки и кончалась ничем. Защитникам еще опаснее играть на публику… Но пока тбилисцы ни от кого не получали должного урока.

– Играть быстро, плотно держать нападающих, не позволять им свободно принимать мяч, – напутствовал нас тренер. – Пусть они окажутся в непривычных игровых условиях, а когда начнут ошибаться…

Соперники, конечно, не ожидали от нас такого организованного натиска и, когда Геннадий Бондаренко забил мяч, оказавшийся, кстати, единственным в этом матче, начали нервничать.

Против меня играл невысокий плотный парень, не отходил ни на шаг. Действовал очень жестко, хотя без грубости. Вид у него был агрессивный, и однажды он зло бросил: «После игры я с тобой еще встречусь». – «Встретимся», – ответил я.

Потом узнал, что мой опекун – Володя Элошвили. Позже он успешно выступал за тбилисское «Динамо». Встречаясь с ним не раз, мы с улыбкой вспоминали тот финальный матч.

– Меня тогда предупредили, – рассказывал Володя, – не уследишь за Никитой – забьет гол. Вот я и решил тебя малость припугнуть. Не получилось…

– Но гола я все-таки не забил.

– Не забил, но и не испугался.

В Сухуми мы вернулись чемпионами Грузии. Нас теперь знали, нами гордились. Правда, дома мои победы никого не привели в восторг, им попросту не придали никакого значения. Одно хорошо: отец перестал сердиться из-за ботинок – теперь мне выдавали бутсы.

Как-то летом приехала в Сухуми московская команда «Динамо»-II (на базе этого клуба позже создали команду мастеров минского «Динамо»), и, как принято было, договорились о товарищеской встрече с местными одноклубниками.

Наша юношеская команда в полном составе явилась болеть. Стадион полон, забита единственная трибуна, заняты все лавочки на противоположной стороне поля, многие сидят на траве, а некоторые – прямо на беговых дорожках. Мы волновались за своих, и в первой половине игры они не уступали именитым гостям ни в мастерстве, ни в желании победить. Однако в самом конце тайма получил травму нападающий Дихаминджия – Диха, как звали его все болельщики. Кого поставят вместо него? Мы хорошо знали состав и равноценной замены быстрому Дихе не видели. Встреча, правда, товарищеская, никакой беды не произойдет, если наши проиграют, но гордость… Весь Сухуми гордился, если местные футболисты почти на равных соперничали с москвичами, столько бывало разговоров!

В перерыве у кромки поля появился Туркия и стал кого-то высматривать среди болельщиков. Увидев нас, помахал рукой. Мы подошли.

– Ты-то мне и нужен, – кивнул он мне. – Бегом в раздевалку!

– Зачем?

– Не задавай глупых вопросов. Заменишь Диху.

Не успев осознать, что мне предстоит, я спустился под трибуну. Выхожу на поле – коленки трясутся. Ничего не вижу, все как в тумане, а я – центральный нападающий. Кошмарный сон!

Раздался свисток судьи, начался второй тайм, и сразу же возник из «тумана» центральный защитник москвичей, на голову выше меня, крепко сбитый. Бросил снисходительный взгляд из-под лохматых бровей: «С этим пацаном как-нибудь справлюсь». Я задел его случайно и услышал сердитое:

– Ну ты, пацан, поосторожней!

«Паренек ты был шустрый, но сырой», – смеялся много лет спустя Аркадий Иванович Чернышев, один из основателей советского хоккея с шайбой, когда мы вспоминали с ним тот сухумский вечер и знакомство на поле. Это он выступал в роли центрального защитника.

Как я тогда сыграл – не помню. После матча обступили наши мальчишки: «Ну, что? Испугался? А выглядел ничего. Уверенный такой!»

– Молодец, – сказал мне Туркия. – Теперь и за взрослую команду будешь играть.

В конце 1945 года приехали в Сухуми футболисты московской команды мастеров «Крылья Советов». Вместе с ними были и юноши, завоевавшие в тот год звание чемпионов Москвы. Отдых у них получился, конечно, относительный. Оказавшись в городе, где зимой тепло и зелено, кто из футболистов позволит себе беспечно прохлаждаться на берегу моря, забыв о мяче? И москвичи сразу же включились в активные тренировки.

Но тренировки тренировками, а хотелось лишний раз с кем-нибудь сразиться. И тренеры «Крыльев» договорились с руководителями сухумского «Динамо» о трех товарищеских встречах. Две между юношескими командами и одна – между мужскими. Юные москвичи рвались в бой (как-никак чемпионы столицы), и в их составе было немало способных футболистов: Сергей Коршунов, Виктор Федоров, Владимир Сучков, Сергей Митин… Но и в нашей команде ребята подобрались достойные.

Как ни странно, мы оказались сильнее. Встречи закончились со счетом 3:1 и 1:0 в нашу пользу. Все четыре мяча в ворота москвичей удалось забить мне.

Я уже говорил, мне тогда приходилось выступать и за юношей, и за взрослых, поэтому вышел и на матч мужских команд. Сыграли вничью – 1:1. И тот единственный гол в ворота соперников тоже забил я. Так вот получилось… Парень я был не заносчивый, но в душе гордился удачей. А москвичей просто удивил. Не часто случается, чтобы какой-то юнец решил судьбу не одного, а сразу трех матчей, пусть товарищеских. Не ради саморекламы говорю об успехе. Именно эти голы и проложили мне дорогу в большой футбол.

В один из дней ко мне подошел футболист из «Крылышек» и сказал, что тренеры команды просили меня зайти к ним в гостиницу «Абхазия». Зачем? Я и не задумывался над этим. Приглашают – значит, нужен. Отыскал в гостинице названный номер… Вошел. У окна стоял Владимир Иванович Горохов, один из тренеров.

– А, Никита! Заходи! Знаешь, зачем тебя позвали? – Владимир Иванович пристально смотрел на меня, пряча в уголках губ улыбку. – Не знаешь? Поехали к нам, в Москву. Будешь играть за нашу команду.

Всего ожидал, но только не такого. Меня – в Москву, в команду, выступающую в первенстве страны? Может, Горохов шутит?

– Нет, нет, не шучу я, – словно угадал мои мысли тренер. – Я из тебя второго Боброва сделаю!

Я молчал. Я опешил. Из меня – «второго Боброва»? Того самого Боброва, который месяц назад блистательно выступал на стадионах Англии в составе московского «Динамо», который в последнем чемпионате страны забил двадцать четыре мяча?

Посмотрел на Владимира Ивановича – он улыбался, и я улыбнулся, пожал плечами, не зная, что ответить.

– Не тушуйся, я тебе серьезно говорю, поехали в Москву. Ну а насчет Боброва – там видно будет. Многое зависит от тебя самого.

«А он и впрямь не шутит, – подумал я. – Он и в самом деле предлагает мне перейти в „Крылья Советов“. Вот что касается Боброва, то тут он явно перегнул. Мне до Боброва как до луны».

Подумал, но опять ничего не ответил.

– Что молчишь?

– А что отвечать? Без родителей ничего не решишь.

– Это наши заботы. Поговорим с родителями, убедим.

– Не так-то легко…

Разговор с родителями состоялся. Вместе с Гороховым пришел к нам домой и старший тренер «Крылышек» Абрам Христофорович Дангулов – доброжелательный, внимательный, интеллигентнейший человек. Мой отец неплохо разбирался в людях, и, похоже, Абрам Христофорович и Владимир Иванович произвели на него хорошее впечатление. Но он всегда, прежде чем принять решение, все основательно взвешивал и, когда тренеры высказали свое предложение, задумался. С одной стороны, вроде бы приятно, что сына приглашают в столицу, а с другой…

– Только гонять мяч? Не-ет, – отец нахмурился. – Ему учиться надо, профессию получить. А ваш футбол никуда не денется. Не отпущу!

Убеждали, убеждали – «не отпущу!»

– Да будет он учиться! В Москве столько институтов – только выбирай. От него все зависит. От него самого.

Отец посмотрел на меня. Я кивнул головой: мол, все будет хорошо.

Откровенно говоря, я толком не знал, хорошо это или плохо – бросить родной город и отправиться в поисках туманного счастья в столицу. Одно меня привлекало – буду играть в футбол. Тренеры ушли, сказав: «Жди. За тобой приедут». И я ждал.

Ждал и мечтал, как надену форму «Крылышек», как выйду на поле и перед трибунами, заполненными болельщиками, начну творить с мячом такие чудеса, что все ахнут. Молодость самоуверенна и беспечна.

Но проходили дни, а за мной никто не приезжал. Постепенно я стал остывать, все реже вспоминал о приглашении, а если вспоминал, то уже с обидой – взбудоражили и уехали. Постепенно бы все улеглось и забылось, но…

В дверь постучали. На пороге стояла стройная симпатичная женщина:

– Симоняны здесь живут? Наконец-то нашла! Я из Москвы. За Никитой приехала.

Это была известная спортсменка, чемпионка страны по академической гребле (в четверке распашной), будущая чемпионка Европы Елена Николаевна Лукатина. В Сухуми она приехала в командировку, ей и поручили прихватить с собой в Москву меня.

Мама быстро собрала мои нехитрые пожитки. Попрощался с родными – и в путь.

Поезд шел долго. Постепенно, километр за километром, мы въезжали в настоящую зиму. Было даже немного жутко: к морозам я не привык и, еще не испытав настоящих холодов, начинал их бояться. Больше, конечно, волновало другое – приживусь ли в Москве, приживусь ли в команде? Одно дело быть заметным форвардом в родном городе, другое… Не придется ли возвращаться восвояси? От этой мысли становилось не по себе. Юношеское самолюбие ранимо, а если еще учесть кавказское воспитание…

Я понимал, что главное место в моей жизни теперь займет футбол. Если поступлю в институт, все равно основное время будет отдано играм, тренировкам, сборам – все будет подчинено футбольному расписанию.

И все-таки я выбрал футбол, или футбол выбрал меня? Может, только случай распорядился моей судьбой? А если бы не приехали «Крылышки» в Сухуми? Если бы не я забил голы во всех матчах? Если бы не заметили меня Дангулов с Гороховым? Как бы тогда повернулась моя судьба?

Впрочем, случайность – всего лишь высшее проявление закономерности, осознать масштабы которой нам не дано.

Надо сказать, что случай произошел вовремя: я только что окончил школу и раздумывал, что делать дальше. Отец уже не соблазнял меня своим ремеслом: вероятно, понял – бесполезно. А вот его младший брат Ангин не переставал меня убеждать, что на свете нет ничего надежней дела, которым он занят. У него была мастерская, патент на легкие чувяки различных моделей и обувь из расслоенных автомобильных покрышек. Верх брезентовый, подошва резиновая. Обувь эту в народе окрестили «Сухум-Сочи»: так прочна, что запросто выдержит неблизкий – сто семьдесят километров – путь до Сочи.

Многие сухумские мальчишки бегали во время войны и после в таких башмаках. Летом, правда, ноги в них горели и прели, но для осени и зимы они были спасением. Даже в художественной литературе они увековечены – в них щеголяют герои Фазиля Искандера. Названы они в его рассказах несколько иначе – «Мухус-Сочи», но по всем приметам, изделие Ангина.

Стоило мне заглянуть к нему в мастерскую, он тотчас предлагал: «Садись, попробуй, поработай. Научишься – не пожалеешь». Наверное, люди, которые с удовольствием занимаются своим делом, достойны самого глубокого уважения. Но дядька мой был немногим старше меня, относился я к нему без особого почтения и к его советам не прислушивался.

Самым большим авторитетом был для меня дядя Ваня, Иван Павлович, брат мамы, адвокат. Помню, меня всегда поражало, с каким подчеркнутым уважением здороваются с ним в городе люди. Он много рассказывал о своей профессии, отвечая на мои недоуменные вопросы: как можно сочувствовать преступнику, тем паче защищать, если его вина доказана? Дядя Ваня объяснял мне, почему необходимо право на защиту. Понять человека, найти обстоятельства, которые смягчали бы вину, – от этого порой зависит его будущее, возможность переменить жизнь. Сколько раз потом, став тренером, мне придется брать на себя адвокатскую роль… Дядя Ваня помог мне разобраться в самом себе. Я соглашался, что склонности у меня явно гуманитарные.

Любил литературу, историю, много читал. Был далеко не первым учеником в классе, но во время диктантов по русскому языку отличники подсаживались ко мне поближе: писал почему-то без ошибок, хотя и не успевал выучить всех правил. Может быть, дядя Ваня был прав, советуя мне остановиться на юриспруденции и ехать в Тбилиси учиться. Во всяком случае, эта идея мне нравилась.

Еще я очень любил музыку. Мог часами просиживать у черной тарелки радио. Если заранее узнавал, что будет исполняться 5-я или 6-я симфония Чайковского, симфонии, сонаты Бетховена, старался не пропустить. Дядя Карлуша говорил, что у меня хороший слух, хорошая музыкальная память. Сейчас думаю, мог бы стать музыкантом, направь меня вовремя чья-то рука. Направить было некому – дядя Карлуша рано умер, и в последний раз наш оркестр играл у него на похоронах. А потом забросили свои инструменты.

Если бы… если бы…

В ту пору я твердо знал только одно: кем бы ни стал, чем бы ни занялся – все равно буду играть в футбол. Хочу играть! Не надевать время от времени форму, бутсы и выходить поразмяться, а играть в команде, рядом с мастерами.

Почти все мальчишки гоняют футбольный мяч, забивают голы или стоят в воротах, переживают наслаждение, азарт игры. А во взрослой жизни становятся токарями, учеными, инженерами, музыкантами, оставляя за собой в футболе лишь роль болельщиков. Меня такая роль не устраивала. Футбол был для меня возможностью самовыражения. Верю, что футболистами рождаются, задача тренеров – разглядеть способности подопечных, помочь им раскрыться. От природы я был мальчишкой шустрым, быстрым, координированным, на поле мне многое легко давалось, поэтому невольно усложнял задачи, иначе не было бы интересно. Наверное, я добился большего, чем многие мои товарищи из уличных команд, и футбол уже не был для меня только развлечением. Поднялся на ту ступеньку, с которой уже видна вся сложность игры, сложность тактики, техники, беспредельность их совершенствования.

Крылья

На Курском вокзале нас встречал Горохов. Пританцовывал от холода на платформе, но, как всегда, был в хорошем настроении:

– Не робей, южанин! Московские зимы – пустяки, понимаешь ли. Сердца у москвичей горячие, не дадут замерзнуть.

Мы сели в троллейбус и поехали к Владимиру Ивановичу домой. Троллейбус шел по Садовому кольцу. Садовое? А где же сады?..

Москва ошеломила. Широкие улицы, огромные площади, беспрестанное движение, гул, автомобильные гудки, толпа. А вспоминаешь сейчас послевоенную Москву и удивляешься: какой же она была маленькой в сравнении с нынешней! Чуть в стороне от Садового кольца уже начинались приметы окраины – маленькие деревянные домики вдоль трамвайной колеи.

Но в то время, особенно после тихого Сухуми, где самым людным и шумным местом был базар, город казался гигантским, непостижимым – как здесь жить, как ориентироваться? Неужели можно к нему привыкнуть?

Теперь Москва стала родной: прожил здесь большую часть жизни. Разумеется, как все москвичи, жалуюсь на шум, на толпу, толчею, сумасшедший ритм, а едва оторвавшись от всего этого, скучаю – домой бы скорее, в Москву!

Из окна Гороховых тоже был виден кусочек Москвы: проплывали валенки с калошами, резиновые ботики, постукивали, поскальзывали по тротуару чьи-то белые фетровые бурки, отделанные кожей… Семья Гороховых – Владимир Иванович, Клавдия Михайловна, двое ребятишек, Андрюша и Алла, – жила во Вспольном переулке, недалеко от площади Восстания, в старом доме, в небольшой подвальной комнате, куда едва пробивался дневной свет. И, несмотря на тесноту, меня приютили. Не на день, не на два – на несколько лет. В темном чулане на большом сундуке устроили постель.

– Будь как дома, Никита, – сказала при знакомстве Клавдия Михайловна.

Так я себя и чувствовал у Гороховых – как дома, хотя был очень застенчив. Раскрепощало доброе отношение. И со временем мне не раз приходилось убеждаться в том, что истинная доброта проверяется вот таким умением делиться последним. Еще не отменили карточек. Хлеб в булочных развешивали, буханки разрезали на куски, кусочки, довески. Клавдии Михайловне непросто было всех накормить. А мой вклад в семейный бюджет, как сейчас понимаю, был невелик.

Но тогда не принято было жаловаться на тяготы быта. Может, жалобы не запомнились? Не знаю. Главное, что определяло состояние, настроение людей в ту пору – облегчение: кончилась война, мы победили! Отступили тревоги. Не гибли больше на фронте люди. И фронта не было. Были фронтовики, возвращающиеся к мирной жизни. Само это слово звучало особенно, как характеристика надежности: «Что он за человек?» – «Фронтовик», – и этим сказано многое.

На улицах все время встречались люди в военной форме. С погонами и без погон, с невыгоревшими полосками на плечах. Среди скромно одетых женщин мелькали модницы в жакетах с высокими плечами; пижоны того времени мели тротуары широченными брюками, особым шиком считались комбинированные курточки на молниях и маленькие кепки с пуговкой.

У кинотеатров стояли очереди. Шли трофейные фильмы – «Судьба солдата в Америке», «Леди Гамильтон», «Большой вальс», картины с Диной Дурбин – красивые картины про незнакомую красивую жизнь, всегда хорошо кончавшиеся.

Гороховым тоже иногда удавалось выбраться в кино или на концерт. Я тогда оставался с детьми. Андрей и Алла меня слушались как старшего брата и уважали.

Особая тяга была в ту пору к зрелищам, праздникам. Народ изголодался по ним, и теперь, когда тревоги отступили… В дни футбольных матчей, казалось, вся Москва устремлялась на стадион «Динамо». Битком набитые вагоны метро, переполненные троллейбусы с открытыми дверями. Пассажиры гроздьями висели на подножках трамваев, некоторые ухитрялись прицепиться сзади к автомобилям… Обладатели билетов считались самыми счастливыми людьми. О том, чтобы стрельнуть лишний билетик, и речи быть не могло. Легче было всеми неправдами шмыгнуть мимо контролеров. Иногда самым шустрым пацанам удавалось отвлечь милицию и перемахнуть через ограду стадиона.

«Крылья» не пользовались такой популярностью, как «Динамо», «Спартак», ЦДКА. Если играли эти команды, стадион оглушительно ревел. Поддержка была столь мощной, что без преувеличения можно сказать: матчи выигрывали и болельщики.

Тот, кому довелось ощутить непередаваемую атмосферу послевоенных стадионов, может лишь грустить по ней. Редко какие игры сегодня проходят при заполненных трибунах. Такой накал футбольных страстей в сороковые годы обычно объясняют тем, что выбор развлечений был не слишком широк, что телевидение не доставляло матчи на дом, да и телевизоров вообще еще не было… С этим нельзя не согласиться. И все-таки, думаю, главное в том, что люди после всего пережитого испытывали невероятную потребность в широком радостном общении, которое дает только стадион, в открытом выражении чувств.

Я не пропускал ни одной игры чемпионата страны. Буквально впивался глазами в Федотова, Боброва, Бескова, Гринина, Николаева, Демина. И ловил все, что говорилось рядом, на трибуне.

Потрясало уважение болельщиков к Федотову. Иначе, как Григорий Иванович, его никто не называл. Даже представить было невозможно ни Гриши, ни тем более Гришки. Познакомившись с ним, тоже удивлялся – простоте обращения со всеми, уважительности. Спешит первым поздороваться. Непременно спросит: «Как дела?» – и улыбка на лице мелькнет, характерная федотовская улыбка с хитринкой. На него не давило бремя славы. Остался земным, на земле.

Вообще мне кажется, звезды тех лет держались попроще, не заносились, не возносились. Их положение среди «простых смертных» тоже определяло время. Понятия «подвиг», «героизм» относились не к тем, кто выходил на футбольное поле, а к тем, кто сидел на трибунах, поблескивая боевыми орденами. И футбольные отчеты не изобиловали словами «накал борьбы», «мужество», «драматизм», «самоотверженность». Сегодня, на фоне благополучной жизни, они кажутся вполне уместными в спортивной хронике, а тогда…

И жили звезды скромнее, чем сейчас. На матчи в другие города отправлялись в общих переполненных вагонах, поселялись где придется. Многоместный гостиничный номер с умывальником в конце коридора считался неслыханным везением, роскошью. Словом, жили, как все, запросы тоже были скромны, как у всех. Квартиры и прочие пироги появились значительно позже.

Я вовсе не против того, чтоб людям воздавалось по физическим и нервным затратам. Чтоб в перечень особых обстоятельств, дающих человеку право на блага, входили перегрузки, которые не всем доводится переносить, и страшное напряжение жизни. Тревожит меркантилизм, с некоторых пор сопутствующий спорту. Футболист забьет несколько мячей, и у него сразу же подскакивают запросы. Дать футболу он хочет чуть-чуть, а взять все, что можно и нельзя.

Мы наблюдаем сейчас запредельную меркантилизацию в футболе. Нет, понятно, оснований говорить о том, что это обстоятельство, неизбежное, по всей вероятности, способствует повышению уровня футбольной игры. Скорее, увы, наоборот.

Не могу сказать, что старшее поколение идеально во всем. Но любовь к спорту была очищена от материальных расчетов, делячества.

…Итак, Москва. Я сделал некоторый скачок во времени – невольно перемахнул в лето, на «Динамо», на игры чемпионата, а приехал сюда, как уже говорил, зимой, успел надрожаться на январских морозах, не раз вспомнил мягкие сухумские зимы, которые здесь вполне могли сойти за лето. Правда, особого времени для воспоминаний о доме, грусти и тоски по родным не было.

Сразу же отправился с Гороховым во Дворец «Крылья Советов», где меня представили команде. Со многими встретился как со старыми знакомыми – они же приезжали в Сухуми. А вот маленького, пожилого, по моим тогдашним понятиям, человека с мальчишеской челкой видел впервые. Когда мне назвали его имя – Петр Тимофеевич Дементьев, – оробел: знаменитый Пека!

Начались тренировки. С первых дней ощутил всю тяжесть спортивной дисциплины. Это тебе не сухумские занятия, где все делалось в охотку: устал – отдохни. Можешь опоздать на тренировку, можешь вообще не явиться. Там я и чувствовал себя по-другому, пользовался авторитетом. А здесь кто я? Мальчишка, новичок. Хорошо, что отношения в команде были доброжелательными. Даже сам Петр Тимофеевич, человек, в общем-то, нелюдимый, подойдет, посмотрит, скажет скороговоркой: «У тебя все есть… Способности есть. Учиться надо. Учиться… Делай вот так…»

Я понимал, что надо учиться, да моих сухумских накоплений для учебы, для нового скачка явно не хватало. Чувствовал, что из школы сразу перескочил в академию, не имея для этого достаточных знаний. Для меня начинался другой футбол. Раньше знал одно: лететь к воротам, закладывать финты, обводить соперника, прорываться. Но мои соперники теперь футболисты высокого класса. И, ощутив в первых же матчах жесткость опеки, понял, что надо научиться укрощать мяч в доли секунды и в доли секунды принимать решения. Не освою этого – дальше не двинусь.

– Делай вот так… – подходил Петр Тимофеевич. – Смотри… Данные есть… Так ты давай! Уверенней!

В «Крыльях» собрались футболисты разных поколений. Петр Архаров, Георгий Мазанов, Виктор Карелин, Александр Ильичев, Владимир Егоров и Петр Дементьев – ветераны, отцы футбола, как мы говорили. Братья Николай и Петр Котовы, Борис Запрягаев, Иван Новиков, Семен Беляков, Алексей Ромашов представляли среднее поколение. Все были, как говорится, в расцвете сил. За ними шла зеленая поросль вроде меня.

Вольно-невольно в команде существовало возрастное разделение: ровесники больше тянулись друг к другу, и я очень подружился с Сергеем Коршуновым. Вместе гуляли по Москве, ходили в кино, я бывал у него дома. Ребята-москвичи держались в команде посвободней, повольней, чем я: город, видимо, накладывает отпечаток на характер. Рядом с Сергеем чувствовал себя уверенней, он помогал мне осваиваться, входить в коллектив. Был в буквальном смысле поводырем. Если мне надо было спросить о чем-то на улице, к Сергею обращался: «Подойди, спроси», и вопросы Дангулову задавал через него.

Перед Абрамом Христофоровичем, немногословным, сдержанным, робел особенно. Сказывалось тут еще и мое воспитание: подчеркнуто почтительное отношение к старшим в традиции южных, восточных народов – вперед не забегай, со словом не спеши.

Абрам Христофорович Дангулов был уникальным человеком. Со всеми игроками разговаривал только на «вы». Матом на моей памяти выругался один раз, и единственный же раз за всю мою жизнь из раздевалки проигравшей команды раздавался гомерический хохот. У нас была серия неудач – проиграли в Риге, «горим» в Киеве – 0:2. В перерыве он увидел фибровый чемодан Олега Тимакова, подошел к нему – и как двинет ногой этот чемодан, что тот под лавку улетел! И говорит: «Да вы, б…ди, наконец будете играть или нет?!»

Эта фраза и такое поведение настолько не вязались с личностью Абрама Христофоровича, что мы все дружно… заржали. А потом приехали в Москву – и нас прорвало! Одним шесть забили, другим семь. То есть помогла такая мера воздействия.

За старшими игроками команды следил с мальчишеским любопытством – какие они, мастера? Петр Тимофеевич Дементьев замкнут. Говорил мало. Нелегко находил общий язык с людьми.

Когда впервые увидел Пеку на поле, был потрясен его умением обращаться с мячом. Думаю, даже сегодня, при возросшей технике, он поражал бы и мастеров, и болельщиков.

Уже тогда бытовало такое выражение: «Мяч привязан к ноге». Сейчас это избитые слова. Но про Петра Тимофеевича иначе не скажешь. Лев Кассиль очень точно рисует его в рассказе «Пекины бутсы»:

«На поле во время игры Пека был самым резвым и быстрым. Бегает, бывало, прыгает, обводит, удирает, догоняет – живчик! Мяч вертится в его ногах, бежит за ним, как собачка, юлит, кружится. Никак не отнимешь мяча у Пеки, никому не угнаться за Пекой».

В играх к Пеке всегда прикрепляли персонального опекуна. И опекун не расставался со своим подопечным от первой до последней минуты матча. Дементьев привык к такой «заботе» и перемещался по полю вместе со своим сторожем. И все-таки ускользал от него, получал мяч, и отобрать его у Пеки было просто невозможно. Владея прекрасным дриблингом, обводкой, иной раз закладывал такой финт, что опекун, растерявшись, под хохот трибун бросался в одну сторону, а Пека уходил в другую. Маленький, он казался еще меньше рядом с высокорослыми соперниками. Но умудрялся побеждать в воздушных дуэлях даже Леонида Соловьева и Михаила Семичастного, знаменитых динамовцев, которые были чуть ли не на голову выше. Срабатывала его врожденная ориентация в пространстве, умение увидеть точку, в которую опустится мяч, правильно рассчитать момент прыжка, благодаря этому неизменно опережал соперника. На какое-то мгновение опережал, но оно-то все и решало.

Уверенный в своем большом мастерстве, никаких особых условий, привилегий для себя не требовал. Все указания тренеров выполнял добросовестно и старательно. Показывал всем нам пример образцового отношения к футболу. На тренировках не упускал случая повторить еще и еще раз хорошо освоенный технический прием или попробовать новый. С мячом работал в удовольствие. На первых порах мне казалось: все, что он делает, нетрудно скопировать. Но начинаешь подражать – все так и не так. Своеобразие неповторимо.

О себе он рассказывал мало. Не балагурил, не острил. Правда, иногда не прочь был пошутить. Но и шутки у него были своеобразные, дементьевские. На лице ни один мускул не дрогнет, и не поймешь сразу – то ли всерьез говорит, то ли разыгрывает. Думаешь, смеяться или принимать его слова за чистую монету, а он молчит, смотрит на тебя выжидательно. Многие попадались на его уловки. Только тогда Пека позволял себе чуть-чуть улыбнуться: «Не обижайся, нельзя и пошутить».

Не сразу можно было понять, насколько он добр. Однажды в заводской столовой, где обедала наша команда, произошел такой случай.

Рядом с Дементьевым сел Михаил Джоджуа. Официантка поставила на стол сразу все блюда – так было заведено, а Миша куда-то отошел.

Петр Тимофеевич принялся за свой суп. И вдруг голос: «Одолжите немного хлеба». Дементьев поднял голову. Рядом со столом стоял плохо одетый пожилой человек. В первый год после войны многие жили впроголодь, и немало было людей с неустроенными, изломанными войной судьбами.

– Хлеба? – переспросил Пека. – Садись-ка ты лучше за стол. Вот тебе и хлеб и обед.

Мужчина посмотрел на аппетитно дымящиеся блюда, потом снова на Дементьева.

– Садись, садись! – настоял тот.

Через минуту-другую с тарелок почти все исчезло. И тут вернулся Миша.

– Ва! Как ты сюда попал? – удивился незнакомцу.

Тот съежился, покосился на Джоджуа и, кивнув на Дементьева, начал оправдываться:

– Я хлеба хотел… А он за стол пригласил…

– И ты ему веришь? Я только отвернулся, смотрю, сидит этот друг с ложкой. Не прогонять же, – как всегда серьезно сказал Пека.

Миша растерялся. Незнакомец поспешил удалиться. Только теперь Дементьев, улыбнувшись, сказал:

– Не ворчи. Сходи на кухню, там тебе что-нибудь найдут. Понимаешь, Мишка, жалко мужика, голодный ведь. Война, она, стерва такая, до каждого добралась…

Дементьев и на поле не терпел грубости, любил мягкую, техничную, я бы сказал, артистичную игру. Своим мастерством гипнотизировал защитников. Много лет прошло, а до сих пор перед глазами Петр Дементьев, Пека, и мяч, движущийся рядом.

К сожалению, я играл рядом с ним всего один сезон. Потом Петр Дементьев перешел в киевское «Динамо», через два года в «Динамо» (Ленинград), команду, за которую выступал еще до войны.

И другой замечательный футболист Агустин Гомес, с которым я успел подружиться, покинул «Крылья Советов», приняв предложение московского «Торпедо».

Доброжелательный, мягкий, интеллигентный, Агустин как-то сразу расположил меня к себе. Он был старше года на четыре. Разница немаленькая для юности. Мог бы посматривать на меня свысока, но он никогда ни в чем не подчеркивал своего превосходства.

Умен, образован, много знал, много читал, учился в институте связи, причем учился по-настоящему, не пользуясь никакими льготами и поблажками.

Поначалу казалось невероятным, что я рядом с ним в одной команде. Он – из Испании! А кто из мальчишек моего поколения не следил за испанскими событиями, за борьбой республиканцев или не мечтал попасть в интернациональную бригаду?

Агустин много рассказывал об Испании, о своем детстве, о первых бомбежках, о пароходе с детьми республиканцев, отправившемся из Барселоны в Советский Союз…

А как игрок он полностью раскрылся в «Торпедо». В «Крылышках» ему было тесно. За автозаводцев играл на левом краю обороны и центральным защитником. Был капитаном команды. Обладал великолепным позиционным чутьем, умел подстраховывать партнеров… Глубокий, интересный человек – интересный футболист. Глядя на Гомеса, я уже в ту пору задумывался об этой связи: личность – мастер. Но точной формулы пока не находил.

…Весной мы выехали на сбор в Сочи. Ранний подъем, одна тренировка, другая, кроссовая подготовка… Работал из последних сил, стиснув зубы, а Горохов не уставал повторять: «Мужество, я тебе скажу, мужество, понимаешь ли, украшает мужчину!»

Жили мы в санатории пищевой промышленности, занятия проводили неподалеку, внизу у реки, на аэродроме. Сейчас этот район застроен новыми домами, а тогда на огромном поле ставили сразу несколько ворот, и несколько команд могли одновременно тренироваться. Если во время занятий или контрольных игр заходили на посадку самолеты, все отбегали в сторону и ложились на траву, чтоб не сбило ветром.

В апреле начинался чемпионат страны, и все гадали, где и с кем придется помериться силами в первом матче. Наконец сообщили, что первая игра нам предстоит с командой «Динамо-2», которая потом превратилась в минское «Динамо», в Сухуми. Я, естественно, обрадовался возможности встретиться с родными, с друзьями и в то же время заволновался: как проведу этот матч, как буду выглядеть на поле – соберутся болельщики, которые меня знают, – не потеряюсь ли среди мастеров? В Сухуми не было отбоя от знакомых, все расспрашивали, как думаем сыграть, на что рассчитываем.

В день игры в гостиницу пришел сильно озабоченный двоюродный брат Иван, отвел меня в сторону и сообщил, что в нашем доме был обыск. Что искали, неизвестно. Не обнаружив ничего предосудительного, все же арестовали и увели отца.

Новость ошарашила – что делать? Вскоре появился мой бывший партнер по сухумскому «Динамо» (он работал в МВД Абхазии) и по секрету сообщил мне, что обыск и арест отца затеяны с единственной целью – заставить меня перейти в тбилисское «Динамо». Предупредил, что после игры и меня должны задержать, чтобы отправить в Тбилиси.

Я сразу же рассказал об этом руководству команды. От дикости случившегося не мог прийти в себя, настроение было прескверным. А надо выходить на поле, играть…

В раздевалке ко мне подошел капитан «Крылышек» Владимир Егоров, ставший впоследствии известным хоккейным специалистом:

– Не волнуйся, Никита. В обиду не дадим, забрать тебя не позволим. И играй, как ты умеешь.

Матч мы выиграли, и надо было такому случиться: единственный гол забил я. Хотя во время игры получил травму, с поля не ушел. Я имел все основания опасаться за собственную судьбу. Был у меня знакомый, работавший в комендатуре НКВД, и он сказал мне: «Никита, есть информация, что после игры тебя должны арестовать и отправить этапом в Тбилиси». Из-за травмы едва ходил – болела нога. Но не поехал со стадиона вместе с командой, а втихую пошел с Дангуловым пешком к сухумскому вокзалу. Сели в поезд и сошли не в Сочи, а на предыдущей станции: мало ли, прознают и встретят. Более того, ребята из «Крыльев», которым я все рассказал, после матча взяли меня в кольцо и вывели со стадиона так, чтобы никто не мог подобраться.

Я волновался за отца, но меня убедили, что мое присутствие в Сухуми лишь осложнит все дело. Я уеду, и его выпустят: нет же никаких оснований, чтобы держать под арестом.

Отца освободили через два дня. От него требовали: уговори своего сына перейти в тбилисское «Динамо».

В отце всегда было сильно чувство достоинства, и тут, возмутившись несправедливостью, он твердо ответил:

– Мой сын будет играть за ту команду, которую выберет сам. А я готов сидеть у вас сколько угодно, за мной вины нет.

Осенью после окончания чемпионата я приехал домой на отдых. Прошло несколько дней, в дом явился незнакомый человек и сказал, что меня просит зайти министр МВД Абхазии. Я отправился в министерство.

Министр предложил присесть и завел разговор издалека: почему я, воспитанник грузинского футбола, оказался в Москве? «В общем, – подытожил он длинную преамбулу, – у руководства Грузии есть мнение, что ты должен играть за команду республики, и тебе необходимо поехать в Тбилиси, чтобы переговорить обо всем на месте». Я понял, что министру дано указание препроводить меня в столицу Грузии.

Вышел подавленный. Все это никак не укладывалось в голове – и внимание к моей персоне, и вмешательство в футбольные дела на столь высоком уровне. Встревожен был больше, чем весной: тогда все обошлось, обойдется ли сейчас? Этот случай накладывался на другие, о которых рассказывали родители: арестовывали, высылали за пределы республики людей безо всяких на то оснований.

Дома стали уговаривать поехать в Тбилиси – вдруг будет хуже, если откажусь? Тогда в Грузии и, в частности, в Абхазии начались репрессии против нацменьшинств – скажем, из Сухуми отправили два состава греков в Среднюю Азию. И когда председатель НКВД Абхазии Гагуа сказал, что меня «приглашают поговорить» в Тбилиси, родители сказали: сынок, поезжай, а то ведь и нас могут выслать. Дядю моего, кстати, в итоге отправили в Среднюю Азию, он там и умер. А родителей не тронули.

На вокзале меня встретил великий Борис Пайчадзе, бывший уже в ту пору знаменитым футболистом, сказал, что нас ждут. Я не поинтересовался, где ждут, решив, что встречусь с руководителями тбилисского «Динамо».

Борис Соломонович провел меня в солидный кабинет, где в кресле за столом сидел тучный человек в штатском. Потом уже выяснил, что хозяин кабинета – руководящий работник министерства внутренних дел республики, заместитель министра полковник Гуджабидзе.

– Слушай, – начал он без предисловий, – зачем тебе жить в Москве? Ты – армянин. Грузины и армяне – братья, а русские нас турками называют.

Я добавил, что еще и казбеками, но это ровным счетом ничего не значит.

– И все равно, как же ты можешь за них играть?!

Я ответил, что в команде ко мне все прекрасно относятся. И что, прожив год в Москве, не почувствовал неуважения ни к себе, ни к армянам или грузинам вообще. Не ощущаю разницы между собой и своими русскими товарищами.

Но мой собеседник не унимался:

– Мы, кавказцы, должны держаться вместе!

Видя, что атака ведется не на шутку, я стал придумывать разные предлоги, чтобы поскорее оставить этот кабинет и вырваться из Тбилиси. Сказал, что прежде мне необходимо съездить в Москву, объясниться с руководителями команды, взять документы.

– Ничего не надо! Сделаем тебе новый паспорт! Захочешь – будешь Симонишвили.

– Я хочу остаться Симоняном.

– Ладно, ладно, это шутка, – развеселился хозяин кабинета.

Договорились в конце концов, что я съезжу только в Сухуми и вернусь через несколько дней в Тбилиси.

Борис Пайчадзе проводил меня на вокзал. Всю ночь в поезде я не сомкнул глаз. Надо было делать выбор, принимать решение. Расстаться с «Крыльями»? Этого не мог представить. Горохов, Дангулов, ребята… На меня уже рассчитывали в команде. Как я им все объясню? Кто-нибудь из них скажет: не обращай внимания, забудь. А я очень волновался за родителей. После весеннего обыска, ареста отца ощутил беззащитность людей перед беззаконием, дурной начальственной волей. Вдруг придется ни за что страдать матери и отцу? В то же время отметал это, успокаивал себя: должна же где-то быть справедливость, и в Москве ее, наверное, можно найти…

Родителям все рассказал – и о том, что произошло, и о своих сомнениях. В который раз был благодарен им, что они меня поняли: «Нельзя, сынок, подвести людей, которые тебя пригласили раньше и так тепло приняли. А с нами, может, все и обойдется». Купил билет на первый проходящий поезд, залез на третью полку и до Москвы почти не спускался вниз…

Когда я рассказывал эту историю в Тбилиси своим грузинским друзьям и спросил, если напишу о ней в книге, все ли поймут меня правильно, не сочтет ли это кто-то оскорблением национальных чувств?

– При чем тут национальные чувства, народ? Время было такое…

Да, сложное, противоречивое время. Мне, можно сказать, повезло: уняли свои амбиции футбольные меценаты, меня и родителей оставили в покое. Но как трагично прошлось по многим судьбам беззаконие культа, самоуправство приспешников Берия! Вспоминая, всякий раз думаешь, как хорошо, что хватило у нас сил все это преодолеть.

Все мы испытали на своей шкуре, чем была та диктатура. Взять хотя бы расформирование в 1952 году «команды лейтенантов», ЦДКА, после того как ее костяк в составе сборной СССР проиграл на Олимпиаде в Хельсинки. Я в ту команду, хоть и был лучшим бомбардиром двух последних чемпионатов страны, не попал: в Леселидзе на сборах побывал, но дальше дело не пошло.

Хоть мы, спартаковцы, и были конкурентами ЦДКА, но оказались в шоке от решения о расформировании. Не помню, чтобы хоть кто-то злорадствовал. Правда, если и обсуждали эту тему, то негромко и осторожно – во всех командах имелись стукачи, система без этого обойтись не могла. Кто именно «стучал», не знали, но это всегда надо было иметь в виду.

Роспуск ЦДКА был преступлением перед отечественным футболом. Потребовалось немало лет, чтобы команда возродилась. А к нам в «Спартак» пришли Всеволод Бобров (он, правда, транзитом через распущенный уже в 53-м году ВВС) и Анатолий Башашкин – футбольные гиганты. Играть со Всеволодом Михайловичем было непросто: он был настолько жаден до мяча, что, будучи открытым или закрытым, просил отдать ему пас. Но какой это был мастер!

Наши болельщики Боброва и Башашкина приняли хорошо. Отношения между поклонниками «Спартака» и ЦДКА были нормальными. Главным врагом и для одних, и для других были московские динамовцы. Многие спартаковские и армейские игроки тоже дружили – я, например, с Башашкиным (в пору, когда он играл за «команду лейтенантов»), Деминым, Николаевым. И в «Спартак» Бобров с Башашкиным шли с охотой, не из-под палки. Хотя это тоже были переходы по разнарядке: их отправили к нам, других игроков ЦДКА и ВВС – в другие команды.

…Владимир Иванович Горохов был моим главным наставником. На тренировках спрашивал с меня больше, чем с других. Никаких поблажек, хоть и жил с ним в одной семье, я не имел. Наоборот. Мягкий, иной раз так прикрикнет, что ушам своим не поверишь. Основой его работы была требовательность. Любил повторять:

– Только через трудности, через пот и через «не могу», понимаешь ли, можно добиться успехов в спорте.

Однажды на учебно-тренировочном сборе он раньше других поднял меня и Сергея Коршунова. Разминка прошла как обычно, а потом началось: одно упражнение, другое, пробежки, прыжки, снова пробежка… Даже в глазах потемнело. Присели на корточки и, не сговариваясь, выдохнули: «Хватит, Владимир Иванович, сил нет!» Горохов сердито посмотрел на нас, махнул рукой:

– А я-то думал, вы мужчины, – повернулся и пошел.

Мы с Сергеем переглянулись: «Не герои, стало быть. Раскисли. Кончились», – и побежали за ним.

– Владимир Иванович! Не уходите! Мы готовы продолжать.

– Сил у них нет, понимаешь ли, – ворчал он уже добродушно. – Ходить пешком по полю у каждого силы найдутся, а вот чтобы весь матч провести как следует, не ударить в грязь лицом перед болельщиками, для этого нужно работать. Поняли?

Владимир Иванович любил свое дело. Никогда не отказывал молодым в просьбе провести дополнительную тренировку. Брал под мышку два мяча, широко улыбался, приговаривая:

– Работа, работа и еще раз работа, я вам скажу, требуется в футболе.

Он мог с утра до позднего вечера оставаться на поле.

Когда в 1948 году в игре с «Локомотивом» я получил тяжелую травму коленного сустава – неудачно столкнулся с вратарем, – Владимир Иванович решил сам меня лечить.

– Поставим на ноги, понимаешь ли, в два счета, – убеждал он. – Врачи врачами, а у меня есть средство, от которого ты через неделю забегаешь. Ложись!

Я лег.

– Вытяни ногу!

Вытянул. Горохову доверял безгранично. Он положил в банку парафин, поставил на плиту. Когда парафин закипел, потирая руки, еще раз посмотрел на колено и торжественно сказал:

– Можно приступать.

Процедура называлась (это я позже уяснил) парафиновая ванна. Название – медицинское, исполнение – гороховское. Владимир Иванович вылил кипящий парафин на кусок материи и наложил на колено, поверх повязки. Парафин прикрыл компрессной бумагой. Он не успел как следует застыть, и я почувствовал, как на обратную сторону колена, на сгиб медленно потекла густая огненная масса.

– Владимир Иванович, больно! – заорал я.

– Больно? – с улыбкой переспросил Горохов. – Ну и актер ты, Никита. Кричишь как резаный. Ведь кто другой и поверит. Только не я. Каков артист, а-а? – обратился он к Виктору Ворошилову, который помогал ему (Виктор в то время играл в нашей команде). – Правдоподобно кричит. Так, пожалуй, и артисты не умеют.

Я понял – крики не помогут. Стиснув зубы, стал терпеть. Так пролежал час. Пришло время снимать повязку. Горохов предупредил:

– Если твои крики, артист, не подтвердятся, накажу, понимаешь ли.

Выше коленной чашечки я увидел красноту и с радостью указал на нее пальцем.

– Во, какая краснотища! А вы – артист да артист…

– Клим (так мы звали в команде Виктора Ворошилова. – Н.С.), мы с тобой ошиблись: не артист он, скорее артистка. Только дамы так могут орать. Красноты, понимаешь ли, испугался.

И тут я повернул ногу, чтобы посмотреть, как парафин прогрел ее с другой стороны. «Доктор» вдруг замолк и удивленно поднял брови. Огромный белый волдырь украшал место сгиба.

– А это что? – спросил я Горохова.

Смутившись, он тихо изрек:

– Да, понимаешь ли, это ожог. Самый настоящий ожог!

Гороховский метод не помог. Травма оказалась чересчур серьезной.

В то время лучшим специалистом по коленным суставам считался Абрам Моисеевич Ланда. Видный хирург, ученый, учитель Зои Сергеевны Мироновой. Дангулов повез меня к нему домой, на улицу Чайковского. Он, осмотрев ногу, сказал: «Где тонко, там и рвется». – «Так что с ним делать?» – спросил мой тренер. Я ждал с замиранием сердца. Что, если доктор произнесет сейчас слово «операция»? Не операционный стол, естественно, страшил, а то, что придется надолго выбыть из игры. Обидно: хорошо начал сезон, только-только почувствовал уверенность.

– Не будем спешить с операцией, – заключил Ланда, – вполне возможно, тут молодость вывезет. Пошлем его пока на грязи, а там…

И меня отправили в Одессу. Так что лето все-таки у меня пропало.

А над Владимиром Ивановичем при всяком удобном случае подшучивали:

– Ну-ка, «доктор», расскажи, как лечил Никиту…

В «Крыльях Советов» я прошел неплохую выучку. Понял, что в команде человеку могут простить слабость, ошибки, но не простят лени, равнодушия, зазнайства. И за одно это благодарен старшим товарищам. А на вопрос: нужен я или не нужен команде, – могло ответить время.

В «Крыльях Советов» я играл три сезона. Как играл – не мне судить.

Забил в матчах чемпионата девять голов. Могло бы быть десять, если бы реализовал пенальти, который доверили мне пробить в ворота ЦДКА.

Волнуясь, поставил мяч, разбежался и мощно пробил… мимо ворот. Счет так и остался 1:0 в пользу армейцев. Потом они забили второй гол и ушли с поля победителями.

После игры, помню, армейские асы стали подтрунивать над своим массажистом Рябининым, который по совместительству работал и с нашей командой:

– Ты, Семен Степаныч, молодец! Настоящий армеец! Так поработал над мышцами Симоняна, что он и в ворота попасть не смог. Спасибо тебе!

– Ну, как же, как же, – подыгрывал им Рябинин. – Знал, что делаю, старался, на вас работал…

В сезоне 1948 года наша команда заняла последнее место. Сказался уход таких футболистов, как Дементьев, Гомес, да и многие наши «старички» закончили играть, а молодым еще не хватало опыта. И было принято решение расформировать «Крылья». Тренеров Дангулова и Горохова перевели в «Спартак», а игроков распределили по разным московским клубам. Мне предложили «Торпедо».

– Твое место в «Спартаке», – убеждал меня Горохов, – и только в «Спартаке». Мы, тренеры, тебя хорошо знаем, знаем твои способности, твои возможности. А «Торпедо»… Не спорю, команда интересная, самобытная, но не забывай, что там есть Александр Пономарев.

Кстати, Пономарев, знаменитый торпедовский форвард, убеждал меня в обратном: «Не раздумывай – иди в „Торпедо“! Мы с тобой создадим сдвоенный центр. У нас здорово получится!»

Честно говоря, я оказался в трудном положении. Будучи человеком дисциплинированным, должен бы по логике характера безоговорочно пойти в «Торпедо». И все-таки внял гороховским словам. Да и самому мне не хотелось расставаться со своими тренерами: трудно привыкал к новым людям – это пройдет лишь с возрастом, – еще труднее отвыкал. А Пономареву я сказал: «Вы же выдающийся игрок, Александр Семенович, и вряд ли я сравнюсь с вами, вряд ли буду играть в основном составе». – «Но пойми, „Спартак“ – это не „Торпедо“, – не сдавался он. – Мы рабочий класс, рабочая команда!»…

Много лет спустя, когда мы оба стали тренерами, он вспомнил о старом разговоре и сказал: «Все-таки зря ты тогда не пошел в „Торпедо“. Мы с тобой и в самом деле нашли бы общий язык…» А меня время убедило в обратном. Мы сыграли много сезонов – каждый за свою команду и каждый именно в нее вписался, в ее стиль, в ее ансамбль.

Я уже подал заявление в «Спартак», как однажды, рано утром домой к Гороховым пришел незнакомый молодой человек. Дверь ему открыл я, и он прямо с порога бросил:

– Никита, одевайся и едем на автозавод.

– Что случилось?

– Узнаешь.

Я оделся, мы вышли на улицу. Раннее зимнее утро. Было еще темно. До ЗИСа добрались быстро. Парень провел меня через проходную, и мы направились в административное здание.

– Ты можешь, наконец, сказать, куда ведешь меня? – не выдержал я.

Проводник мой буркнул:

– Я же тебе сказал – узнаешь!

Вскоре мы оказались у дверей директора завода И.А. Лихачева.

Иван Алексеевич встал из-за стола, протянул руку.

– Здравствуй, Никита. Так что же ты изменяешь автозаводцам? – сразу перешел он к делу. – Подал заявление в «Спартак»?

– Подал.

– Решил окончательно?

– Да.

К директору я проникся большим уважением – открытый, дружелюбный, он не давил на меня своим авторитетом, но чувствовалось, очень хочет убедить играть за «Торпедо». Иван Алексеевич произвел на меня потрясающее впечатление. Это был действительно народный директор, который знал свое дело, любил завод, хотел сделать стоящую команду. Правда, матерщинник он был знатный. В общем, применил он тогда все свое «красноречие»:

– Что «Спартак»…. – промкооперация. Как же ты хочешь за тряпичников играть?! То ли дело «Торпедо» – за нами рабочий класс. У нас – огромный завод. Рабочий класс футбол любит, переживает за свою команду.

Я на уговоры не поддался. И когда Иван Алексеевич понял, что я твердо сделал выбор, пробурчал на прощание:

– Жаль, но запомни, теперь в «Торпедо» для тебя путь закрыт – пусть хоть на твоем заду звезды засияют!

Нет, не угрожал мне Лихачев, как когда-то тбилисский футбольный меценат. Видно, очень любил свою команду, и ему казалось непонятным, как мог молодой парень отказаться от такого лестного предложения. А каково было мне? К такому директору я бы рабочим пошел в любой цех. Но в команду не мог: спартаковцы уже знали, что перехожу к ним. Я дал слово и изменить ему не мог. Как бы я выглядел? Юнец, не сказавший пока своего слова в футболе, уже мечется туда-сюда…

До сих пор не могу понять одной вещи. У нас была самая острая конкуренция с «Динамо», соперничество с ЦДКА (с игроками которого, кстати, мы в жизни крепко дружили). Но ни с чьей стороны не было такого антагонизма по отношению к «Спартаку», как со стороны «Торпедо».

Почему? Возможно, так их настраивало руководство, начиная со времен Лихачева. А может, потому что «Спартак» был во много раз популярнее «Торпедо». У нас такого в адрес торпедовцев и близко не было. Сидим как-то на турнире ветеранов «Негаснущие звезды» – и торпедовец Александр Ленев садится к нам за главный стол, через одного человека от меня. И вдруг говорит: «А вот знаете, почему в 1958 году произошла вся эта история со Стрельцовым? Это все „Спартак“ подстроил!» Я не выдержал: «Ты что, очумел? Может, „Спартак“ устроил и то, что дисквалифицировали двух наших, спартаковских игроков – Огонькова и Татушина?» Это тоже характеризует отношение старых торпедовцев к «Спартаку». Я на это всегда говорю: вон, посмотрите на спартаковский вымпел. Над эмблемой – четыре звезды. И они говорят обо всем. Когда «Спартак» единственный раз в истории вылетел в 1976 году из высшей лиги, ему помогли это сделать и общие усилия некоторых команд во главе с «Торпедо», «сгонявших» нужные им результаты.

Были у меня для тогдашнего выбора и другие причины, пожалуй, самые веские, хотя никому о них не говорил. Именно в ту пору, на третьем году жизни в Москве, я почувствовал уверенность в себе, освободился от внутреннего плена, раскрепостился. Теперь мог показать то, что умел с детства, и то, чему успел научиться в команде мастеров. В «Крыльях» я обрел крылья. Поэтому и в заголовке этой главы снял кавычки, которые поставил было поначалу, обозначив лишь место действия – «Крылья Советов». Одно из прекраснейших ощущений – рождение уверенности. Прежде доверял только наставникам, теперь доверяю и себе. А мое «хочу» – «Спартак». Почувствовав, что уже способен учиться в «академии», хотел постигать науку именно спартаковскую.

1946 год. Финальный кубковый матч. «Спартак» встречается с тбилисским «Динамо». Он явно слабее, но выигрывает! 1947 год. Снова финал Кубка. На этот раз спартаковцы играют против «Торпедо», команды, превосходящей их во многих отношениях. И снова побеждают! Сидел на трибуне, терялся в догадках – почему? Ведь это не просто везение. Какой-то неукротимый дух. А из чего он возникает, как его обрести?

Красное и белое – групповой портрет

Сегодня играет «Спартак» – и я собираюсь на стадион. Посматриваю в окно – как там погода? У футболиста форма неизменна – хоть пекло, хоть снег с дождем. Это зритель волен утеплиться или прихватить зонтик.

Когда-то совсем другими были для меня дни спартаковских матчей. Настраивался на игру выходил на поле… Теперь мое место на трибуне, в окружении страстных спартаковских болельщиков, которые уверены, что лучше тренера и футболистов знают, как должно играть их команде: «Отдай пас!», «Не стой!», «Куда мчишься, куда?!.» Бывает, кто-то повернется в мою сторону: «Никита Палыч, – узнали, стало быть, – скажите вы им, чтоб они…» Разведу в ответ руками: я только зритель, ребята. Давно не играю в «Спартаке», давно не тренирую эту команду, но вот для многих так и остался спартаковцем.

Мне это приятно, потому что и сам себя таковым считаю. Я спартаковец. Как футболист, да и как человек я окончательно сложился в «Спартаке», и многое, что здесь понял, усвоил, ценно для меня и поныне. Если бы меня, скажем, попросили определить модель идеальной команды, то мне не пришлось бы абстрагироваться, называя ее черты и свойства. Это «Спартак» пятидесятых годов, команда, в которой я играл. Может, время все сгладило? Память избирательна, в ней остается больше хорошего, чем плохого, особенно если воспоминания относятся к юности, молодости. Но уверен, оглядываясь назад с позиций игрока и тренера с немалым опытом, трезво оцениваю родную команду.

Сейчас очень модно говорить – «команда единомышленников». Кочует это определение из репортажа в репортаж, из одного интервью в другое, не сходит с уст телекомментаторов. Проведет команда одну-две хорошие игры – и все: единомышленники. Даже если команду раздирают противоречия, конфликты.

Нередко, услышав это ходовое определение, теряющее свой изначальный смысл, хочется спросить: а в чем они единомышленники? Какие принципы – игровые или нравственные – исповедует команда? По каким законам строятся отношения между игроками и тренером, взаимоотношения в коллективе?

В «Спартаке» как раз четко проявлялись именно единые принципы, которым следовал каждый. Уважение к своему делу, к мастерству. Правда, что греха таить, некоторые футболисты могли нарушить режим. Но к тренировкам, к игре относились серьезно, творчески. Умели анализировать свои действия, стремились совершенствоваться.

Нарушал ли я режим? За всю мою карьеру могу вспомнить лишь считанное число таких срывов, а вот их причины уже выветрились из памяти. Ну можно ли назвать нарушением режима наши регулярные походы в ресторан «Арагви» через Центральные или Сандуновские бани на следующий день после игры? Скорее, это была восстановительная процедура, один из фрагментов нашего тогдашнего режима. В «Арагви» была прекрасная кухня и замечательный заместитель директора Владимир Салуквадзе, фанатично болевший за «Спартак» и тбилисское «Динамо». Спрашиваем его как-то: «Владимир Лукич, а когда мы играем с тбилисцами, вы за кого болеете?» Он задумывается, а потом говорит: «Хорошо, чтобы ничья была». Он предоставлял нам отдельный кабинет, подавали шашлык по-карски, цыплят табака, сациви, конечно. Выпивали мы обычно по полбутылки прекрасного грузинского вина каждый и разъезжались по домам. Такая сложилась традиция.

Хотя были и в нашей команде заводилы по части погулять. Из сходившей плеяды – Василий Соколов, хотя и он начал злоупотреблять, став уже тренером, Анатолий Масленкин, конечно…

Сборная СССР, вспоминаю, вернулась из Чили после чемпионата мира. Через день игроки сборной включились в тренировочную работу в составе «Спартака». Все, кроме Масленкина: его не было. Прошел еще один день, и снова его нет на тренировке. Я обратился к Дементьеву: «Николай Тимофеевич, навести, пожалуйста, Анатолия. Может быть, он болен». Дементьев жил неподалеку от Масленкина. Придя на следующий день на базу, я увидел смеющегося Тимофеевича. «Ты что хохочешь?» – спрашиваю. «Слушай, Палыч, – отвечает он. – Звоню в квартиру Масленкина. Открывается дверь, и появляется Евстигнеич в сатиновых трусах. «Толя, – говорю я ему, – все ребята, кроме тебя, включились в работу. Пора уже и тебе включаться». А он смотрит на меня осоловелыми глазами и говорит: «Ну Тимофеич, ну будьте людьми, дайте мне хоть недельку!..»

В командах высшей лиги, к сожалению, всегда существовало ремесленничество – его и сейчас предостаточно: пришел, погонял мяч, отыграл кое-как и ушел. Вроде бы футболист дисциплинирован, не к чему как будто придраться. Любое задание тренера выполняет беспрекословно, но механически. Пробил по воротам – мяч пролетел выше, он повернулся и пошел. Второй раз – то же самое. И так многократно. Не переживает из-за ошибки, не пытается ее исправить. Спросишь, почему мажешь, а у него наготове самооправдание: так получилось. Начинаешь разбирать, и окажется, не постиг азбучных истин, не пожелал задуматься над ними, дойти самостоятельно.

В «Спартаке» не водилось подобного. Мы хорошо усвоили: тренировка – подготовка к игре. Музыкант не выйдет на концерт без десятка, сотни репетиций: ищет единственно точное звучание ноты, музыкальной фразы. И красивого зрелищного футбола не покажешь без изнурительной работы и поиска. Мы строго спрашивали друг с друга. Если кто-то не выкладывается на тренировках – товарищи не спустят. Это не вносило разлада, наоборот, сплачивало коллектив.

Отсюда шло и единство команды на поле. Оставить опекуна растерянным за спиной, подкупить обманным маневром и уйти от него – это удовольствие. Но истинное наслаждение испытываешь от сыгранности с партнером. Он понимает твои замыслы, а ты мгновенно улавливаешь то, что видит он, что задумал, делаешь рывок и оказываешься там, где тебя ждет пас. Была импровизация, вдохновение. Думаю, в том составе команда могла бы приспособиться к любой системе игры (система, как известно, трансформировалась, пережила крутые перемены в 1958 году, в 1962-м…), потому что были яркие футболисты, яркие люди.

Мы умели отмечать и ценить достоинства друг друга. Нам было интересно вместе, и после тренировок не спешили разбегаться по домам. Нередко большой компанией шли обедать, чтобы посидеть, поговорить, нередко почти всей командой, с женами, отправлялись в театр… Дорожили общением, возможностью послушать Игоря Нетто, большого книгочея и страстного любителя шахмат, или Сергея Сальникова, неистощимого рассказчика. Не одним футболом жили. Юрий Седов, например, самостоятельно взялся за изучение английского и владел им в совершенстве, работая в Госкомспорте СССР.

О спартаковцах моего поколения можно сказать: личности. И в групповом портрете команды ни один не затерялся. Каждый на виду. Каждый привлекает внимание. Каждый индивидуальность.

…Атака накатывается на ворота соперника, вырываюсь вперед – вот оно, мгновение, которого нельзя упустить. Все решит доля секунды, надо бить по воротам тотчас! Я без мяча, но точно знаю, сейчас он будет у моей ноги: щуплый юркий Тимофеич сделает точнейший пас, и я пробью!

Счастье, что мне довелось играть рядом с Николаем Тимофеевичем Дементьевым, братом легендарного Пеки. Ему я обязан многими своими голами и становлением как игрока.

У братьев была разная манера игры. Оба неповторимы и оба талантливы. Николай – левый полусредний нападающий. В «Спартак» пришел в тридцать лет и играл до тридцати восьми за счет своего исключительно профессионального отношения к футболу. Выступал прежде за ленинградское «Динамо», за московское, но считал себя спартаковцем, настолько сродни стал ему этот клуб. Хотя возрастная разница между нами была большой – около одиннадцати лет, – взаимопонимание в игре пришло очень быстро.

Как только он брал мяч под контроль и я начинал предлагать себя, открываться – тут же получал пас. В мгновение. Тимофеич не был жаден на передачи. Иной раз мог сам поразить ворота, находясь в выгодной ситуации. Ему кричат: «Коля, Тимофеич, бей!» – а он неожиданно отдает мяч. В перерыве или после матча говоришь ему: «Коля, что же ты? Мог ведь и сам забить!» – «Да ладно, ничего, нормально…» Отличался колоссальной работоспособностью. Не останавливался ни на секунду, участвовал в обороне, тут же переключался в нападение и посылал своих партнеров вперед.

Тимофеич был невероятно аккуратен. Казалось, что аккуратностью он подчерчивает свое уважение к футболу. Всегда начищенные до блеска бутсы, свежая майка, выглаженные трусы. Так выходил на любую тренировку, а после тренировки сразу же стирал свою форму, сушил, наглаживал. И мы невольно подтягивались рядом с ним, стыдно было не следовать примеру.

Он казался таким же молодым, как большинство из нас. Держался со всеми просто, на равных. От него во многом шла атмосфера доброжелательности, спаянности, дружбы, которая складывалась в команде, и эта спаянность переносилась на поле. Человек почти всегда един в игре и в жизни.

Все знали, Дементьев – настоящий товарищ и удивительный семьянин. Дом для него был всем, даже футбольные вопросы решал на семейном совете. Если что-то не нравилось его жене Зине, Зинаиде Ивановне, она говорила: «Мы с Колей уходим». Это стало нашей любимой присказкой: скажешь: «Мы с Колей уходим», – и все поймут, что ты чем-то остро недоволен. Зина бывала на тренировках и непременно на всех матчах.

Сейчас далеко не все жены так ходят на футбол. А выйти замуж за футболиста мечтают многие. Завлекательно: слава, зарубежные поездки, модные тряпки… Но быть женой футболиста так же нелегко, как, скажем, женой моряка. Жизнь футбольной звезды трудна – перегрузки, нервное перенапряжение. Человеку в такой ситуации очень нужен надежный дом, где он всегда встретит понимание. А некоторые ребята – по ним чувствуешь – возвращаются на сборы расстроенными, взвинченными. Случается, закончилась футбольная карьера – и жена спешит с признанием: «Ошиблась. Не любила, не люблю…»

Конечно, я знаю и хорошие семьи, заботливых жен. Но нередко они устраивают тренерам настоящую осаду:

– Муж не бывает дома, то у него поездка, то сборы! Это же ненормально! Что за жизнь?!

Начинаешь говорить:

– Разве вы не знали, что выходите замуж за футболиста? Так и будет, поездки, сборы… Вот кончит играть, станет домоседом. А пока терпите…

В наше время, правда, было повольней. В Тарасовке общество «Спартак» снимало частные дачи. Холостяков поселяли по двое-трое в комнате, женатых отдельно. У всех семейных жены с детьми приезжали в Тарасовку на лето. Ходили друг к другу в гости. На одной из дач жил Тимофеич с супругой. Зинаида Ивановна была хозяйственной, домовитой и властной: следила, чтобы муж строго соблюдал режим. Иногда после игры, после бани Николай зовет нас к себе: «Пошли, ребята, посидим, победу отпразднуем». – «А Зина?» – спрашиваем с опаской. «Что Зина?! Что Зина?! Кто, в конце концов, хозяин в доме?»

Зина с порога угадывала наше настроение, наше намерение. Под горячую руку такого могла наговорить! Но быстро отходила, начинала накрывать на стол. У нее всегда все было вкусно. Мы ели, похваливали. А Тимофеич с гордостью поглядывал на жену, был рад, что мы у него в гостях, что и нам достается ее забота. Не припомню в команде человека, который бы его не любил, не относился с особым почтением. Игорь Нетто ласково называл его дедушкой русского футбола.

Когда я только попал в «Спартак», «дедушек» в нем было немало. Капитан Василий Соколов. Прирожденный вожак, хотя человек далеко не простой. Большая сила воли, злость, азарт в игре. Влияние на других имел огромное. Ему было за тридцать шесть, и тем не менее продолжал играть.

В линии полузащиты в то время играли Олег Тимаков и Константин Рязанцев. Тимаков – суровый, напористый, всегда лез вперед. Не обладал высокой техникой и тем не менее часто забивал решающие голы. Рязанцев – полная ему противоположность. Не очень быстрый, маленький, кругленький, курчавый, нос картошкой. Его звали «Карандаш». Ростом он, правда, был повыше знаменитого клоуна, любимца Москвы тех лет, но очень похож на него. Отличался высокой техникой, свои умения и знания держал при себе.

Если у кого-то не получался тот или иной прием, Рязанцев, подойдя, говорил: «А я знаю, как это сделать, но не покажу». Фирма секретов не выдавала. Иногда, правда, расщедрится, отведет в сторону: «Ладно, только тебе… Смотри. Но ты – никому!» Нет, это был не Тимофеич со своей широтой. И не его знаменитый брат Пека.

Вскоре Рязанцева сменил Нетто. Прежде он играл в дубле. Был уже заметен, знал себе цену. Если его не ставили в основной состав, заявлял старшему тренеру Дангулову:

– Все равно я свое место не сегодня-завтра займу.

И мы верили: займет. Все при нем – умение играть в обороне и в атаке, чувство игры, характер, наконец, спортивная злость. Он играл современнее Рязанцева. Ведь футбол идет вперед – увеличиваются скорости. От игрока все больше требуются быстрота мышления, способность мгновенно принимать решения. Рязанцев уже выглядел тихоходом, а Игорь в совершенстве владел скоростной техникой. Мог в мгновение обыграть соперника, рвануться вперед, нанести удар и тотчас вернуться назад.

Все игроки его сразу признали.

Но как только он это почувствовал, тут же прорезалось все своеобразие его характера. Стал нетерпим к нам на поле. Не прощал ни малейшей оплошности в игре, грыз всех нещадно. В общем-то, он всегда бывал прав, но ведь не за всякий промах стоит корить. А Игорь давил на всех и вся, кричал. Правда, при этом никогда не останавливался и ни на секунду не упускал из виду мяч. Мчится в атаку, но успевает крикнуть Коле Тищенко: «Хохол, куда лезешь, что делаешь?» Вспоминая матчи, так и слышишь их «звуковое сопровождение». Товарищи ведь тоже не молчали, не спускали.

Первой встречи с ним я уже не помню. Да и трудно это вспомнить, не один Игорь Нетто был в команде. Я узнал, что он был в школе «Динамо», они тренировались на стадионе «Юных пионеров». Я тоже знаю этот стадион: когда в 46-м году меня пригласили в московские «Крылья Советов», наши тренировки также проходили на этом стадионе. Познакомились в «Спартаке», он уже был в команде, но не в составе. В средней линии тогда были Тимаков и Рязанцев. Чуть позже Нетто заменил Рязанцева, стал игроком основного состава. Было понятно, что Игорь – талант и рано или поздно пробьется в состав.

Тогда были выборы капитана. Несколько раз выбирали и меня, но я могу сказать, что Игорь Нетто как капитан сильнее меня. Мне самому-то не нравилась это капитанская повязка. Она имела некое давление. А он стал капитаном не только «Спартака», но и национальной сборной. И аналогов ему, как капитану, не было и нет. Он – вожак. Такие великие игроки рождаются раз в полвека, может быть, в век. Так же, как в Германии нет второго Беккенбауэра, так и у нас нет второго Нетто.

Вожаком команды ему позволил стать характер. Полная отдача с первой до последней минуты матча, неукоснительное выполнение игровой дисциплины и требование того же от партнеров. Он был жестким, мог нас полоснуть крепким словечком. Но хочу сказать, это не мешало, поэтому я и говорю, что аналогов в нашем футболе ему нет. Он никогда не отбывал номер.

Игорь по характеру своему был скрытным. Помню, возвращались на поезде из Владивостока с мельбурнской Олимпиады. Смотрим – он выходит из купе, долго стоит у окна и смотрит в окно. Ни слова никому не говоря. Потом оказалось, он узнал, что умер его отец. Но не было ни слез, ни слов.

Естественно, и о брате его мы не знали. Лева воевал, попал в плен. Дальше, как случалось со многими побывавшими в плену, был репрессирован и лишь значительно позже вышел на свободу. С ним мы познакомились уже много лет спустя. Игорь никогда не любил бахвальство. И был не только лидером, но и кристально честным человеком. Хотя и очень сложным по характеру.

Нетто страшно не любил, когда его называли Гусем. Прозвище это, кстати, придумали ему не игроки, а болельщики. Вспоминаю, приехали мы в 55-м году в Египет. Игорь, величайший игрок, блистал. И пригласили нас на прием к послу, который, видимо, даже как следует не подготовился и спросил, кто капитан. Встал Нетто, представился. И надо же было послу ляпнуть: «Это вас Гусем называют?»

Игорь покраснел и ничего не ответил. А дело было в том, что в египетских газетах между статьями о том, какой Нетто великий футболист, появился дружеский шарж: все гусиное, а к шее приделана голова нашего капитана. На заключительном приеме подходят к Игорю египетские журналисты, а переводит наш представитель из посольства. Они показывают Нетто этот шарж и спрашивают, понравился ли он ему. Слова «идиоты, дураки» были самыми мягкими из того, что он ответил. Но перевели репортерам так, что шарж замечательный.

Сидим как-то в ресторане «Арагви», куда мы, игроки, по традиции шли после Центральных бань. Подходит официант. Мы всегда заказывали цыплят табака. А тут выяснилось, что цыплят нет, и нам предложили вместо них взять гуся. Коля Тищенко – он у нас острослов был – тут же среагировал: «У нас свой Гусь есть!» Нетто начал в своем стиле шептать: «Дурак, идиот!»

Я попросил официанта сходить к шеф-повару: может, все-таки несколько порций цыплят у него для нас найдется. Но он развел руками: для вас бы всегда нашлось. Однако ничего нет, и все же он очень советует заказать хорошего, молодого гуся. Тищенко опять: «Я же тебе сказал, что у нас свой Гусь есть. Вот он, лапчатый, сидит!» – и на Нетто указывает. Тот краской налился – и уже, не стесняясь: «Баран, ты что, не понимаешь?..» Слыша это прозвище, заводился с полуоборота!

Мы его даже за глаза Гусем не называли. Только Игорем. Не могу сказать, что партнеры его боялись, – тут больше подойдет слово «уважали». На поле он был очень требовательным. Но на него не обижались: в игре «крошил» всех, но в раздевалке быстро отходил и зла ни на кого не таил. Такие люди в команде очень нужны, и считаю, что как «Спартаку», так и сборной России капитана, подобного Нетто, сегодня очень не хватает.

Тренерам с ним было непросто. К примеру, делает Гуляев разбор. И наступает Нетто на больную мозоль. У Игоря не очень хорошо был поставлен удар, и он никогда не пользовался длинным пасом. Чтобы не ошибиться, ограничивался коротким и средним. Так вот, на разборе Гуляев ему своим гнусавым голосом говорит: «Игорь, ты играл хорошо, но коротко». Тот ему: «Я в деревенский футбол играть не буду. Почему я должен бить куда попало?» – «Если бы ты играл длиннее, то было бы…» И тут Нетто, недослушав, срывается: «Мы же живем в футболе, а вы в нем ничего не понимаете!»

Тут вступает Николай Петрович: «Игорь, Николай Алексеевич же хочет как лучше! Он же твой тренер!» Так Нетто и здесь отмахивается: «Вы тоже ничего не понимаете!» Вот так мы могли поговорить между собой в 50-е годы, в 60-е. И ничего страшного – поспорив, потом выходили и выигрывали. А то, что все было так демократично, – как раз по-спартаковски. Думаю, со дня создания клуба.

А от Нетто доставалось всем – Ильину, Сальникову… Сережа Сальников был очень техничным, и когда изображал какой-нибудь финт, а потом атака срывалась, Нетто на него набрасывался: «Твою мать, на кухарок играешь!» Ильину мог крикнуть: «Гол хочешь забить с линии ворот? В газету хочешь попасть?»

Игорь был чистокровным эстонцем. И когда начинал Сальникова уж слишком сильно «прессинговать», тот подходил ко мне и искал защиты: «Никита, ты мне можешь объяснить, что от меня хочет этот чертов (тут, если честно, был эпитет похлеще) тевтонец? Мы что, с тобой хуже него играем?!» Я предложил ему послать Нетто подальше.

Но на это решались единицы. Например, Коля Паршин – игрок не слишком техничный, но мужик прямой. Встречались как-то с «Локомотивом», игра не шла, Нетто злился. Обрушился на Паршина, назвал дубиной – тот его в ответ и послал. Приходим в раздевалку в перерыве, Николай Петрович мечется – то ко мне («Никита, можешь впереди потерзать, разорвать надо их оборону…»), то к Сальникову («Серега, ты можешь наладить связи?..») А Игорь сидит молча, голову опустив. «Ну а ты, капитан, можешь повести за собой команду?» – спрашивает Старостин. И Нетто, опустив голову и перебирая руками свои соломенные волосы, отвечает подавленно: «Нет, Николай Петрович, не могу. Невозможно это, если меня посылают…»

А со мной был случай в 58-м. В финале Кубка СССР играем с «Торпедо». Они нас здорово придавили, но Валька Ивакин в воротах здорово сыграл. А минут за десять-пятнадцать до конца основного времени выходим с Ильиным вдвоем на одного защитника. Ильин не пожадничал, вытянул его на себя и отдал пас мне. Ворота пустые! Но я чуть затянул с ударом, и мне дали по пятке – так, что удар чуть сбился, и я не попал в створ. Так бы выиграли – 1:0, а теперь дополнительное время надо играть.

Видели бы вы Нетто! Идет, сверлит меня своими белесыми глазами и кричит: «Надо за это брать и душить, душить!» Говорю ему: «Что ты орешь? Я что – нарочно не забил?» – «Еще не хватало, чтобы нарочно!»

Во втором тайме дополнительного времени выходим с Исаевым на ворота, я получаю от него пас, укладываю вратаря и забиваю победный мяч. Мы выигрываем – 1:0 и берем Кубок! После игры говорю Нетто: «Ну и что ты орал? Выиграли же в конце концов!»

Думаете, Игорь пошел на попятный? Как бы не так. Знаете, что сказал? «Посмотрите на него, он еще доволен! А ведь лишние тридцать минут мучались из-за него!»

Как-то, когда «Спартак» был на Кипре, мы переезжали на автобусе из Никосии в Лимасол. И я услышал, как ребята, показывая на отару овец, громко воскликнули: «Смотрите, „Спартак“!» Не понимая, что они имеют в виду, я спросил: «Какой „Спартак“? Где „Спартак“?» – «А нас Игорь Александрович только баранами и называет…»

Так получилось, что в 64-м, когда я уже несколько лет тренировал «Спартак», то Нетто я чуть не отчислил. Игорь уже был в возрасте, сбавлял и, будучи человеком самолюбивым, воспринимал это очень болезненно. Проигрывали «Торпедо», он в центре поля не справлялся с Валей Ивановым. Я в перерыве говорю: «Игорь, возьми Иванова поплотнее, он же гуляет свободно!» Но он не терпел критики и огрызнулся: «Что ты мне тут будешь говорить? Что я, в футболе ничего не понимаю?!» Хоть я и был старшим тренером, но он не хотел перестраиваться и разговаривал на «ты».

Я уже жестче повторил: «Сказал тебе – возьми Иванова поплотнее!» И тогда Нетто меня просто послал. При всех. После чего я предложил ему переодеваться, поскольку вместо него выходит другой. И добавил: «Запомни: либо ты будешь в команде, либо я, понятно тебе?!»

Потом было собрание. Все ребята его осудили. Говорили: как же, мол, так, Игорь Александрович, – они его по имени-отчеству называли. Мы берем с вас пример, а вы… Вам же по делу сказали! Постановку вопроса я менять не хотел – или Нетто, или я. И когда мы остались один на один, он натурально заплакал: «Прошу тебя, не выгоняй! Я же, кроме футбола, ничего не умею. Ну, ты же знаешь мой характер…»

Я ответил: «Игорь, мы с тобой пролили столько пота и крови на поле. Я думал, что как тренер буду иметь в твоем лице поддержку, а ты так по-хамски стал со мной разговаривать, да еще при всех. Как же так?» – «Да, знаю. Извини, виноват. Но умоляю – не выгоняй!»

Тут я увидел, насколько ему плохо, и он понял, насколько был не прав. И сказал: «Все хорошо, Игорь, забыли!» Были принесены извинения, и после этого о том случае мы не вспоминали. Потому что надо уметь прощать. Отношения остались такими, как прежде. Убрать его из команды у меня рука не поднималась, и закончил он карьеру, когда я в «Спартаке» временно не работал. Для меня вообще расставаться с людьми было самой тяжелой вещью в тренерской профессии.

Нетто стал одним из помощников Гуляева, но характер у него не изменился. Однажды Коршунов ему сказал: «Игорь Александрович! Николай Алексеевич попросил тебя сделать годовой отчет-анализ о прошедшем сезоне». – «Передай Николаю Алексеевичу, что я перепоручаю делать этот отчет ему». Даже формально став тренером, он до конца оставался игроком. Мог, допустим, сказать – «вы играть не умеете», либо «я бы этот мяч забил». А такие фразы тренеру произносить нельзя. Потому что твое прошлое игрока остается, можно сказать, в другой жизни.

Конечно, характер капитана далеко не всем нравился. Но все понимали: он справедлив. И это было главным. Плохо другое: в игре, когда все напряжены до предела, от горячего слова нетрудно завестись.

Матч с Индонезией на Олимпиаде в Мельбурне. Индонезийцы так построили защиту, что к воротам не прорваться: на одного нашего игрока бросаются трое. Нужна четкость действий, а правый полузащитник Масленкин все время пытается пересечь зону Нетто, мешая ему тем самым. Въедливый капитан бутсой чертит границу: «Не лезь в мою зону, не лезь! Вот твоя зона, вот моя зона, понял?..»

Тарасовка. Очередная тренировка. Команда построена. Николай Алексеевич Гуляев начинает объяснять содержание тренировки:

– Сейчас, мальчики, мы сделаем легкую пробежку, три круга, а затем общеразвивающие упражнения, бег с высоко поднятыми коленями…

– Мы этой ерундой заниматься не будем! – неожиданно заявляет Нетто.

– Игорь, порядок бьет класс. Надо работать, – Гуляев сдержан, склонен всегда спокойно убеждать.

– А я еще раз говорю, – не отступает Нетто. – Мы этой нуднятиной заниматься не будем. Мы хотим получить большие нагрузки, дайте нам пропотеть. А вместо этого вы предлагаете нудное занятие.

В это время к команде подошел Николай Петрович Старостин, только что приехавший из Москвы на электричке.

– В чем тут дело? – обратился он к команде.

– В том дело, – ответил Нетто, – что мы хотим получать нормальные нагрузки, а вместо этого нам предлагают глупое монотонное занятие.

– Николай Алексеевич, мы же имеем дело с профессионалами, – дипломатично расставляет все по местам Старостин. – Может, стоит к ним прислушаться?

Нетто говорил все и всем в глаза, а вот критики в свой адрес не любил. Игорь – это Игорь. В нем столько достоинств, что его не просто терпели, воздавали за них должное, а любили. Был он отходчив. Игра закончилась – и все, как будто никаких инцидентов на поле не наблюдалось. Обруганные поворчат и тоже склонятся к полному миру: видели, как капитан сам бился, сражался, не щадя себя. После атаки молниеносно возвращался на место и еще успевал следить за всей игрой, чувствовал свою ответственность за исход матча, за всех нас, поскольку мы – одна команда. Все успевал.

Непросто найти такого вожака. Это талант. Но капитаном «Спартака» и сборной его избирали много лет подряд не только потому, что он умел руководить на поле. Мы признавали за ним право на жесткую требовательность: не было случая, чтобы кто-то из нас усомнился в его справедливости, честности, высокой порядочности.

На чемпионате мира в Чили, в тяжелейшем ответственном матче, он лишил команду засчитанного уже гола. Сборная СССР играла со сборной Уругвая. Мяч влетел в сетку ворот соперника. Гол засчитан, судья показывает на центр поля, и тут к нему подбегает Нетто, просит подойти к воротам и объясняет, что мяч был забит с внешней стороны сетки, угодил в то место, где она была прорвана. И если бы не дыра…

Как много говорили на том чемпионате о поступке капитана советской команды! Восхищались, удивлялись. Но не удивились те, кто знает Игоря Нетто. Он просто не мог поступить иначе – это все в крови, в характере.

Часто думаю сегодня: а если бы пришлось ему участвовать в договорной игре – ведь запланированный заранее результат не тайна для футболистов, – как бы он поступил? Уверен, взбунтовался бы, покинул поле, команду.

Для Игоря не было мелочей как в футболе, так и в жизни. И он не изменился. Однажды собрался навестить меня в больнице, а нашего общего приятеля, который тоже хотел пойти, с собой не взял. Наказал таким образом за то, что тот, по его мнению, в последнее время не совсем правильно живет. Я смеялся над неисправимым другом: «Вот это принципиальность!..»

Свое мнение всегда выскажет. Иногда это очень надо, а иногда и не очень. Может быть, поэтому он, выдающийся игрок, не стал столь же выдающимся тренером. То, что поймут, простят товарищи, что отольется в их спортивной злости, не всегда поймут воспитанники. На похвалы Игорь Александрович скуп, следует строгому правилу: не хвалю никого, пока по-настоящему не заслужит.

И еще мне кажется, он никак не мог до конца победить в себе игрока. Не он один. Я встречал многих хороших футболистов, которые, став тренерами, продолжали – сколько бы лет ни прошло после конца спортивной карьеры – жить теми событиями, в которых реализовывались как игроки. И из молодых футболистов они, прежде всего, стремились вылепить свою копию, свое повторение. Но ведь стать Нетто никто не сможет.

А Сергею Сальникову, на мой взгляд, не хватало для тренерской работы собранности. Будучи уже тренером, мог опоздать на тренировку, не понимал, насколько это серьезно. Когда он работал у меня помощником, минут за двадцать до конца тренировки мог уйти, считая, что уже не нужен здесь. Не преодолел в себе человека неорганизованного. Может, это неотъемлемое свойство разносторонне талантливых людей?

Однажды нас, команду, пригласил для беседы секретарь Бауманского райкома партии, а Сальников не явился. «Где же ваш Сальников?» – спросил он; не заметить отсутствие такого популярного игрока было нельзя. И Николай Петрович Старостин, большой дипломат, начал, что называется, заминать Сережину непунктуальность: «Понимаете, все дело в том, что Сергей Сергеевич по натуре своей человек рассеянный. Я думаю, что он, видимо…» И тут встрял Игорь: «Никакой он не рассеянный. Он просто распущенный». Сальникову позвонили, и минут через двадцать он явился, заспанный, небритый.

– Сергей Сергеевич, – обратился к нему секретарь. – Тут считают, что вы рассеянный, а некоторые даже утверждают, распущенный, а вы сами как полагаете?

– Я, честно говоря, над этим вопросом не задумывался, – ответил Сергей. – Может, рассеянный, может, и распущенный. Не знаю.

Был непосредственным, как ребенок. Непосредственным, как всякий талантливый человек. Окончил факультет журналистики. Писал о футболе. Настолько тонко и образно, что до сих пор не могу поставить рядом с ним ни одного известного спортивного журналиста.

Я говорил ему не раз:

– Сережа, не вышел из тебя тренер. Займись журналистикой всерьез. Ты великолепно знаешь футбол. Ты знаешь его лучше, чем многие специалисты, ты видишь и замечаешь больше, но ты не тренер.

А он не мог оторваться от футбола. И готов был, кажется, носить мячи на поле, полагая, что это занятие более важное, чем газеты, репортажи, статьи…

В 1949 году, когда я пришел в «Спартак», Сальников играл на левом краю. Слышал о нем еще раньше – он был в составе ленинградского «Зенита». В 1944 году «Зенит» стал обладателем Кубка страны, и решающий гол в финальном матче забил Сальников.

Darmowy fragment się skończył.