Czytaj książkę: «Варенье с горчинкой»

Если варенье горчит — дело не в варенье.

Зинаида Павловна Воронцова, участковый терапевт (на пенсии)

Глава 1
Жёлтое утро

Зинаида Павловна Воронцова проснулась в шесть утра без будильника. Будильник у неё сломался одиннадцать лет назад, и новый она так и не купила — незачем. Сорок лет она вставала в шесть, чтобы к восьми быть в поликлинике номер два города Луговска, и организм, привыкший к режиму, на пенсии отказался перестраиваться. «Это не бессонница, — объясняла она дочери, когда та звонила из Москвы и ахала, — это дисциплина. У тебя, Ирочка, её никогда не было, вот ты и не понимаешь».

За окном дачного домика пели птицы. Солнце уже поднялось над березняком за рекой, и в саду всё блестело от росы — смородина, малина, кабачки, которые в этом году пёрли так, будто их кто-то подгонял. Пахло мокрой травой, флоксами и дымком — кто-то из соседей с утра пораньше растопил баню.

Зинаида Павловна села на кровати, нащупала ногами тапочки и первым делом, по привычке, взяла с тумбочки тонометр. Сто тридцать на восемьдесят пять. Пульс семьдесят два. Терпимо. Для шестидесяти восьми лет и после вчерашних двух часов на прополке моркови — даже хорошо.

— Пуговица, — сказала она. — Подъём.

Из-под кровати высунулась рыжая морда с длинными ушами. Такса Пуговица была восьми лет от роду, характер имела независимый, а нюх — такой, что однажды нашла на рынке кошелёк, который Зинаида Павловна выронила за два ряда до того. Пуговица посмотрела на хозяйку одним глазом, зевнула, показав розовый язык, и снова спряталась под кровать.

— Как хочешь, — сказала Зинаида Павловна. — Только завтракать без тебя начну.

Морда появилась снова. Вся целиком. Пуговица знала слово «завтракать» лучше, чем своё имя.

* * *

Дача у Зинаиды Павловны была скромная — шесть соток в садовом товариществе «Рябинка», в четырёх километрах от города, на берегу речки Луговки. Домик в две комнаты с верандой, который ещё покойный муж Коля строил своими руками тридцать лет назад. Баня — маленькая, на одного, зато жаркая. Теплица из старых оконных рам. Яблони — три, сливы — две, вишня одна, но такая, что в урожайный год ветки ломались. И грядки. Зинаида Павловна относилась к грядкам так же, как когда-то к своим пациентам: строго, но справедливо. Кто болел — лечила. Кто ленился расти — пересаживала. Кто разводил тлю — получал по заслугам.

В «Рябинке» было восемьдесят участков, и Зинаида Павловна знала всех хозяев. Не только по именам — по давлению, по сахару, по холестерину, по тому, у кого какая печень и кто чем запивает таблетки. Половина «Рябинки» в своё время лечилась у неё в поликлинике. Вторая половина приходила к ней на дачу «просто посоветоваться» — с ушибленными пальцами, с осиными укусами, с подскочившим давлением после спора с соседом из-за межи. Зинаида Павловна никому не отказывала. Говорила: «Покажите язык». И люди, сами не зная почему, показывали.

Она поставила чайник на плитку, насыпала Пуговице корма и вышла на крыльцо с кружкой.

Утро было хорошее. Июльское, тихое, тёплое. Над рекой поднимался туман. Где-то закукарекал петух — у Дятловых, через три участка; они в этом году завели кур и теперь вся улица просыпалась на час раньше.

А по главной дорожке «Рябинки», подпрыгивая на ухабах и тарахтя, как трактор, неслось нечто розовое.

* * *

— Зина-а-а! — закричало розовое ещё издали. — Зина, ты не спишь?!

— Уже нет, — сказала Зинаида Павловна.

Розовый скутер «Ласточка», купленный Людмилой Ивановной Пряхиной на семидесятилетие покойного мужа (муж не дожил до семидесяти, но скутер Люся всё равно купила — «пусть хоть что-то на память»), лихо развернулся у калитки, чуть не задев куст сирени, и заглох. С него слезла сама Люся — невысокая, круглая, румяная, в ярко-розовом платке, в розовой же ветровке и в резиновых сапогах с ромашками. В корзине на руле позвякивали банки.

Люся была подругой Зинаиды Павловны пятьдесят лет. С первого курса медучилища, куда Люся поступила за компанию и откуда сбежала через месяц, сказав: «Зина, я крови боюсь, я лучше в бухгалтеры». И пошла в бухгалтеры. И тридцать пять лет проработала главбухом на Луговском молокозаводе, пока завод не закрыли. Цифры она помнила лучше, чем дни рождения внуков. А разговаривала так, будто в радиусе километра все были глуховаты.

— Зина! — Люся распахнула калитку. — Ты что, забыла? Сегодня же конкурс!

— Не забыла.

— А чего тогда в халате?

— Потому что шесть утра, Люся. Конкурс в двенадцать.

— Ой, да какая разница! — Люся махнула рукой и стала доставать из корзины банки. Одна, вторая, третья. Все — с тёмно-рубиновым содержимым, закатанные, с бумажными крышечками в клеточку, перевязанными бечёвкой. — Смотри! Я выбрать не могу! Вот эта — из первого сбора, вишня ещё кисловатая была, но цвет — ты посмотри, какой цвет! Вот эта — из второго, с косточкой. А вот эта — без косточки, я три вечера сидела, булавкой выковыривала! Руки до сих пор красные!

Она показала руки. Руки и правда были красные — по локоть.

— Люся, — сказала Зинаида Павловна. — Ты каждый год выбираешь. И каждый год берёшь ту, что без косточки.

— Ну да. — Люся вздохнула. — И каждый год Эльвира меня обходит. Двенадцать лет подряд, Зина! Двенадцать! С этим своим крыжовником! Королевское, говорит, варенье. С орехами. С листом вишнёвым. Тьфу!

— А в этом году?

Люся выпрямилась. Глаза у неё загорелись.

— А в этом году, — сказала она торжественно, — я положила туда секрет.

— Какой?

— Секрет, Зина. На то он и секрет.

Зинаида Павловна отпила чаю.

— Ваниль, — сказала она.

Люся открыла рот. Закрыла. Посмотрела на подругу с обидой.

— Откуда ты знаешь?

— От тебя пахнет ванилью за три метра, — сказала Зинаида Павловна. — И на ветровке пятно. Сахарная пудра с ванилином. Ты её в последний момент добавляла, прямо в банку, когда закатывала. Неаккуратно.

Люся посмотрела на ветровку. Пятно было. Она потёрла его пальцем, лизнула.

— Ну тебя, — сказала она. — С тобой неинтересно. Ты как рентген.

— Сорок лет практики, — сказала Зинаида Павловна. — Садись. Чай будешь?

* * *

Они пили чай на веранде — с мятой, с вчерашними оладьями, с Люсиным же вишнёвым вареньем прошлогоднего урожая. Пуговица сидела у Люсиных ног и смотрела ей в рот так пристально, что Люся не выдержала и дала ей кусок оладьи.

— Не корми её, — сказала Зинаида Павловна. — У неё вес.

— Какой у неё вес? Она же как сосиска!

— Вот именно, что как сосиска. А должна быть как такса.

Люся скормила Пуговице второй кусок. Демонстративно.

— Слушай, Зин, — сказала она, понизив голос, что у неё означало: теперь её было слышно только на соседнем участке, а не на всей улице. — А ты слышала, что Бурков опять учудил?

Зинаида Павловна слышала. Вся «Рябинка» слышала. Геннадий Аркадьевич Бурков, председатель садового товарищества, был в «Рябинке» тем, о ком говорили чаще, чем о погоде.

Восемь лет назад его выбрали на общем собрании — громкого, напористого, с хорошими связями в администрации. Обещал провести новый водопровод, отремонтировать дорогу, поставить освещение. Водопровод до сих пор был старый, дорога — в ухабах, а освещение состояло из одного фонаря у ворот, который горел через раз. Зато взносы Бурков поднимал каждый год. А тем, кто не платил, отключал воду. Без разговоров. Пришёл с ключом, перекрыл кран на участке — и сиди, бабушка, с пустыми вёдрами. Хочешь воды — плати.

— Он Тихоновым воду перекрыл, — сказала Люся. — Вчера. А у них внучка маленькая. Три годика. Тихониха к нему ходила, плакала. А он ей — «Закон есть закон, Галина Степановна. Задолженность — восемь тысяч». А у них пенсия на двоих — двадцать шесть. Где им восемь взять?

Зинаида Павловна поджала губы.

— И ещё, — сказала Люся ещё тише. — Говорят, он Березняк продаёт.

— Как продаёт?

— Так. Под коттеджи. Какому-то москвичу. Говорят, уже бумаги в администрации. Березняк же — земля общая, товарищества. А он, говорят, как-то так оформил, что она будто бы ничья. И продаёт. А деньги — себе. — Люся покачала головой. — Представляешь? Березняк! Мы там с тобой грибы собирали, когда ещё девчонками были!

Зинаида Павловна представляла. Березняк — полоса старого берёзового леса между «Рябинкой» и рекой — был единственным, что осталось от настоящей природы вокруг Луговска. Там росли подберёзовики и земляника. Там гуляли с колясками молодые мамы. Там они с Колей когда-то, сорок пять лет назад, сидели на поваленной берёзе и решали, как назовут дочку.

— Это ещё слухи, — сказала она.

— Слухи! — фыркнула Люся. — Дятлов сам видел, как москвич приезжал. На чёрном джипе. Ходил с Бурковым по Березняку, тыкал пальцем. Дятлов говорит — тыкал прямо в его, Дятловский, забор.

— Дятлов всё время что-нибудь видит.

— Ну, видит. А что, неправда, что ли?

Зинаида Павловна не ответила. Она смотрела через забор, на главную дорожку «Рябинки».

По дорожке шёл Бурков.

* * *

Он шёл медленно. Это было первое, что Зинаида Павловна заметила, — и это было странно. Геннадий Аркадьевич Бурков никогда не ходил медленно. Он ходил так, будто опаздывал на поезд: широко, напористо, размахивая руками, громко топая. Шестьдесят два года, сто десять килограммов, бычья шея, красное лицо, лысина, обрамлённая седым ёжиком. Голос — как у прораба на стройке. Его было слышно раньше, чем видно.

А сейчас он шёл медленно. Тяжело. Держась одной рукой за забор.

В другой руке у него был термос. Большой, металлический, зелёный, с потёртой эмалью. Бурков не расставался с ним никогда — вся «Рябинка» знала. Чай с чабрецом. Он говорил — от давления. Пил его по три литра в день и угощал только тех, кого уважал. То есть почти никого.

Он поравнялся с калиткой Зинаиды Павловны. Остановился. Посмотрел на неё.

Лицо у него было не красное, как обычно. Серое. Пот на лбу. И глаза — Зинаида Павловна заметила сразу, с крыльца, профессиональным взглядом, который за сорок лет не разучился замечать, — глаза были странные. Мутные. Щурящиеся, будто смотрят на яркий свет.

— Зинаида Павловна, — сказал Бурков. Голос тоже был не тот — тише, глуше. — Доброе утро.

— Доброе, Геннадий Аркадьевич.

Люся рядом с ней демонстративно отвернулась и стала смотреть на кабачки.

Бурков помолчал. Переступил с ноги на ногу. Видно было, что ему неловко. Председатель «Рябинки» не любил ни у кого ничего просить.

— Зинаида Павловна, — сказал он наконец. — Вы ж доктор. Спросить хочу.

— Спрашивайте.

— Что-то мне с утра… — Он поморщился. — Мутит. И голова тяжёлая. И это… глаза. Всё как будто жёлтое. Понимаете? Смотрю на вас — вы жёлтая. На забор — жёлтый. На небо — тоже жёлтое, как через бутылку из-под пива. И вокруг фонаря у ворот — круги такие. Жёлто-зелёные. — Он потёр глаза свободной рукой. — Это что ж такое, а? Давление, что ли?

Зинаида Павловна поставила кружку на перила. Медленно спустилась с крыльца. Подошла к калитке.

— Сердце у вас как? — спросила она.

— Сердце — что сердце. Как всегда. — Бурков махнул рукой. — Кардиолог в прошлом году таблетки прописал. Пью.

— Какие?

— Да эти… дигоксин. Маленькие такие, беленькие. По одной утром.

— А сегодня пили?

— Пил. Как всегда. — Он нахмурился. — А что?

Зинаида Павловна смотрела на него. На серое лицо. На капли пота на лбу. На прищуренные мутные глаза.

— Дайте руку, — сказала она.

Бурков удивлённо поднял брови. Но руку через калитку протянул. Зинаида Павловна взяла его запястье, нащупала пульс. Посмотрела на свои часы — старые, «Чайку», ещё мамины.

Пульс был медленный. Пятьдесят два. И неровный — удар, пауза, два удара подряд, снова пауза. Как спотыкающийся пьяный на лестнице.

— Геннадий Аркадьевич, — сказала она. — Вам нужно в больницу. Сейчас. Не откладывая.

Бурков отдёрнул руку.

— Ещё чего! — Голос у него на мгновение стал прежним — громким, напористым. — Какая больница? У меня сегодня конкурс! Я председатель жюри! А завтра — собрание общее. Я на нём… — Он осёкся. Посмотрел на Люсю, которая всё ещё изучала кабачки. — Мне там надо быть. Обязательно. Я там кое-кого выведу на чистую воду.

— Геннадий Аркадьевич, это может быть передозировка лекарства. Это опасно. Желтое зрение при дигоксине — это…

— Да какая передозировка! — Бурков махнул термосом. — Одну таблетку пью. Одну! Как велели. Двадцать лет пью разные таблетки — и ничего. Просто не выспался. Жара, давление. — Он отвинтил крышку термоса, налил в неё чаю и выпил залпом. — Вот. Чабрец. Он от давления. Сейчас пройдёт.

— Геннадий Аркадьевич…

— Спасибо, Зинаида Павловна. — Он завинтил термос. — Хороший вы доктор. Строгий. — И вдруг усмехнулся — криво, устало. — Жалко только, на пенсии. Нам бы в «Рябинку» своего врача. А то вон, каждый со своим давлением к вам бегает.

Он повернулся и пошёл дальше по дорожке. Медленно. Держась за забор.

Зинаида Павловна стояла у калитки и смотрела ему вслед.

* * *

— Ну и пусть, — сказала Люся у неё за спиной. — Ну и пусть бы его скрутило. Тихоновым воду перекрыл — пусть теперь сам без воды посидит. В больнице.

— Люся.

— А что «Люся»? — Люся сердито загремела банками. — Его вся «Рябинка» терпеть не может! Ты-то чего за него переживаешь?

Зинаида Павловна не ответила сразу. Она смотрела на дорожку, где за поворотом скрылся Бурков со своим зелёным термосом.

— Я сорок лет переживаю, Люся, — сказала она наконец. — За всех. И за тех, кого терпеть не могу, — тоже. Это не выключается. Как будильник.

— У тебя будильник сломан, — напомнила Люся.

— Вот именно, — сказала Зинаида Павловна. — Поэтому и не выключается.

Она вернулась на крыльцо, взяла остывшую кружку. Пуговица подошла и села у ног, глядя на хозяйку снизу вверх, — будто тоже что-то чуяла.

Жёлтое зрение. Круги вокруг фонаря. Тошнота. Медленный неровный пульс.

Зинаида Павловна видела такое три раза за свою практику. Все три раза — у сердечников, которые путали таблетки. Одна старушка пила дигоксин по три раза в день, потому что забывала, пила или нет. Другой — дедушка — принимал таблетки покойной жены вместе со своими, «чтобы не пропадали». Третья…

Третья не выжила.

— Люся, — сказала Зинаида Павловна. — Во сколько, говоришь, конкурс?

— В двенадцать. А что?

— Ничего. — Зинаида Павловна допила холодный чай. — Пойду переоденусь. Хочу пораньше прийти. Посмотреть.

— На что посмотреть?

Зинаида Павловна не ответила. Она и сама не знала — на что. Просто внутри у неё, там, где сорок лет жило врачебное чутьё, что-то неприятно и тревожно ёкнуло. Как будто кто-то тронул струну, которая давно не звучала.

Над Березняком стояло высокое жёлтое солнце.

Жёлтое, подумала Зинаида Павловна. Всё в жёлтом.

И пошла в дом — искать своё нарядное платье в мелкий синий цветочек.

Глава 2
Двенадцать банок

Конкурс варенья в «Рябинке» проводили каждый год во вторую субботу июля. Традицию завела ещё прежний председатель, покойная Анна Фёдоровна Кулешова, — тихая учительница химии, которая считала, что садоводам нужно не только копаться в земле, но и иногда собираться вместе, наряжаться и хвалить друг друга. Бурков, став председателем, хотел конкурс отменить — «баловство, а взносы на баловство не собираются». Но тут восстала вся «Рябинка». Бабушки пришли к правлению с плакатами. Дятлов грозился написать в газету. Эльвира Марковна заявила, что если конкурс отменят, она лично перестанет платить взносы, а за ней — весь её конец улицы. Бурков сдался. Но назначил себя председателем жюри — «раз уж такое дело».

С тех пор каждый год он сидел за столом под навесом у правления, пробовал варенье и говорил гадости. Двенадцать банок — двенадцать гадостей. «Пересахарили». «Недоварили». «Вишня у вас, Тамара Ивановна, как будто с помойки». «Это не варенье, это компот, который обиделся». Люди обижались, плакали, клялись больше не участвовать. И на следующий год приходили снова.

Потому что конкурс в «Рябинке» был не про варенье. Он был про то, чтобы хоть раз в году надеть нарядное платье и посидеть на солнышке среди своих.

* * *

Зинаида Павловна пришла к правлению в половине двенадцатого.

Правление «Рябинки» было небольшим деревянным домиком у самых ворот, выкрашенным когда-то в зелёный цвет, а теперь — в цвет облезлого огурца. На крыльце — доска объявлений, увешанная бумажками: «Должники по взносам», «Вода будет отключена с 10 до 14», «Продам рассаду помидоров, недорого, уч. 47». Рядом — водокачка, старая, ржавая, гудящая. Под окнами — кусты смородины, которые никто не обирал.

А перед домиком, на лужайке, уже стоял навес — брезентовый, полосатый, оставшийся с тех времён, когда в «Рябинке» ещё праздновали День садовода. Под навесом — длинный стол, накрытый белой клеёнкой в мелкий горошек. На столе — двенадцать банок. В ряд. Каждая — с бумажкой, на которой номер. Имён не писали — «чтобы честно». Хотя все знали, где чьё варенье: Эльвирино — с орехами, видно сквозь стекло; Тихонихино — смородиновое, тёмное, почти чёрное; Дятлова — он единственный из мужчин участвовал, варил из яблок с корицей, говорил, по рецепту покойной матери.

Люсина банка стояла последней. Номер двенадцать. Тёмно-рубиновая, с бумажной крышечкой в клеточку.

Вокруг навеса толпился народ. Человек сорок, не меньше. Бабушки в нарядных платьях и платочках. Дедушки в пиджаках поверх клетчатых рубашек. Несколько молодых — дачники, приехавшие на выходные, с детьми и собаками. Все переговаривались, смеялись, обмахивались газетами — было жарко. Кто-то принёс самовар, и он пыхтел у края лужайки, распространяя запах сосновых шишек.

Зинаида Павловна встала в тени у забора — так, чтобы видеть всё.

Она смотрела не на банки. Она смотрела на Буркова.

* * *

Бурков сидел во главе стола, на складном стуле, в белой рубашке с короткими рукавами, которая промокла под мышками. Перед ним — блюдце, чайная ложка, стакан воды и термос. Зелёный, металлический.

Лицо у него было серое. Хуже, чем утром. Он то и дело вытирал лоб платком, щурился, моргал. Один раз Зинаида Павловна видела, как он поднёс руку к груди — будто что-то кольнуло, — и тут же опустил, оглянувшись: не заметил ли кто.

Рядом с ним, по правую руку, сидел Олег Кузьмич Ряхин. Казначей «Рябинки». Маленький, сухонький, в бежевой кепке, в аккуратном сером пиджаке, застёгнутом на все пуговицы, несмотря на жару. Тихий, вежливый, незаметный — такой незаметный, что Зинаида Павловна, знавшая всю «Рябинку», не сразу могла вспомнить, на каком участке он живёт. Пятьдесят третьем, кажется. У самого Березняка. Два года назад у него умерла жена — Валентина Петровна, тоже сердечница, Зинаида Павловна её помнила. Тихая была женщина. Всё вязала. Носки, варежки, шарфы — дарила соседям на Новый год.

Без четверти двенадцать Бурков вдруг тяжело поднялся из-за стола и пошёл к воротам — какой-то дачник на «Жигулях» перегородил въезд, и председатель, даже серый, даже с дрожащими руками, не мог такого стерпеть. Зинаида Павловна смотрела ему вслед: как он идёт, держась за забор, как останавливается перевести дух, как багровеет, начиная кричать. Слышно было на всю «Рябинку». Водитель «Жигулей» отогнал машину за полминуты. Бурков вернулся к столу ещё серее, чем уходил, и тяжело опустился на стул.

Ряхин держал в руках блокнот и карандаш — записывал баллы. А когда Бурков допивал свой чай, — молча брал термос и наливал ему ещё. В крышку-стаканчик. Аккуратно, до краёв.

По левую руку от Буркова сидела Тамара Ивановна Кротова — старейшая жительница «Рябинки», восемьдесят четыре года, глуховатая, в шляпке с вуалеткой. Её сажали в жюри каждый год из уважения. Она пробовала каждое варенье, закатывала глаза и говорила: «Как у мамы!» Всем ставила десять баллов.

Третьим членом жюри был сам Бурков. И его баллы решали всё.

* * *

— Ну что, начнём? — сказал Бурков ровно в двенадцать. Громко — но не так громко, как обычно. Голос сел.

Толпа затихла.

— Номер один, — объявил Ряхин тихим голосом и придвинул первую банку.

Бурков открыл её. Зачерпнул ложкой. Попробовал. Поморщился.

— Малина, — сказал он. — Переварена. Цвет — бурый. Вкус — как у малинового сиропа из аптеки. Три балла.

В толпе кто-то охнул. Пожилая женщина в сиреневом берете — Раиса Кузьминична с девятого участка — закрыла лицо руками.

— Как у мамы! — сказала Тамара Ивановна, облизывая ложку. — Десять!

Бурков отпил чаю из термоса. Ряхин тут же долил.

— Номер два.

Абрикосовое. «Слишком сладко, зубы сводит». Четыре балла.

Номер три — клубничное. «Ягоды разварились в кашу. Это не варенье, это джем. А джем у нас на конкурсе не принимается». Два балла.

Бурков пил чай после каждой пробы. Ряхин доливал. Аккуратно, молча, до краёв.

Зинаида Павловна стояла у забора и смотрела.

Лицо Буркова становилось серее. Пот на лбу — крупнее. Руки — она видела даже отсюда — слегка дрожали, когда он подносил ложку ко рту. Один раз он промахнулся — капнул вареньем на белую рубашку. Выругался вполголоса. Ряхин подал ему салфетку.

Номер четыре — Тихонихина смородина. Бурков попробовал. Помолчал.

— Неплохо, — сказал он неожиданно. — Семь баллов.

Галина Степановна Тихонова, стоявшая в первом ряду, побледнела от изумления. Бурков никогда никому не ставил больше пяти. Никогда.

Бурков вдруг посмотрел на неё — прямо, тяжело, щурясь. И сказал — тихо, но в наступившей тишине его услышали все:

— Воду я вам сегодня включу, Галина Степановна. Вечером. Скажете внучке — дед Гена извиняется.

Тихонова открыла рот. Закрыла. В толпе зашептались.

Зинаида Павловна насторожилась.

Это было странно. Бурков — извиняется? Бурков — включает воду должникам? За восемь лет председательства такого не было ни разу.

Люди меняются, подумала она. Иногда. Когда им страшно. Или когда они что-то чувствуют.

Или когда им очень плохо.

* * *

Номер пять, шесть, семь. Бурков пробовал, морщился, ставил баллы. Пил чай. Голос его становился всё тише, а паузы между словами — всё длиннее.

Номер восемь — Дятловские яблоки с корицей. Бурков открыл банку, понюхал — и отодвинул.

— Корица, — сказал он. — Терпеть не могу корицу. Пётр Сидорович, вы ж знаете. Специально?

Пётр Сидорович Дятлов — высокий, сутулый, с седыми усами, в соломенной шляпе — стоял в стороне, скрестив руки на груди. Он не ответил. Только посмотрел на Буркова так, что стоявшие рядом невольно отодвинулись.

Между ними была давняя история. Забор. Дятловский участок граничил с Березняком, и Бурков два года назад заявил, что забор Дятлова стоит на общей земле, на полтора метра дальше положенного. И потребовал перенести. Дятлов отказался. Бурков отключил ему воду. Дятлов провёл себе колодец. Бурков написал на него в администрацию. Дятлов — на Буркова в прокуратуру. Война шла второй год, и вся «Рябинка» следила за ней, как за сериалом.

— Ноль баллов, — сказал Бурков.

— Как у мамы! — сказала Тамара Ивановна. — Десять!

Дятлов развернулся и ушёл. Не сказав ни слова.

* * *

Номер девять — Эльвирин крыжовник.

Эльвира Марковна Штерн — высокая, худая, с седыми волосами, уложенными в безупречную причёску, в шёлковой блузке с брошью — стояла в первом ряду и смотрела на Буркова поверх очков с таким видом, будто это не он её судил, а она его. Двенадцать лет она выигрывала этот конкурс. Двенадцать лет подряд. Её «королевское» варенье из крыжовника с грецкими орехами и вишнёвым листом было легендой «Рябинки». Говорили, рецепт ей достался от прабабки, которая варила его для самого губернатора.

Бурков попробовал. Долго жевал. Смотрел в одну точку.

— Девять баллов, — сказал он наконец.

Эльвира Марковна чуть заметно кивнула. Как королева, принимающая подобающие почести.

Но Зинаида Павловна смотрела не на неё. Она смотрела на руку Буркова. Ту, что держала ложку.

Рука дрожала. Сильно. Ложка звякнула о край банки. Бурков положил её на блюдце — и не сразу попал.

Он снова потёр глаза. Поморщился. Посмотрел на солнце — и тут же отвёл взгляд, будто обжёгся.

Номер десять. Номер одиннадцать. Бурков пробовал уже почти не глядя. Ставил баллы наугад — Ряхин переспрашивал, Бурков раздражённо отмахивался. Чай он пил теперь после каждой ложки. Ряхин доливал. Термос, видимо, был уже почти пуст — Ряхин наклонял его всё сильнее.

* * *

— Номер двенадцать, — сказал Ряхин. И придвинул Люсину банку.

Люся стояла рядом с Зинаидой Павловной у забора. Вцепилась ей в локоть так, что было больно. Не дышала.

Бурков открыл банку. Сорвал бумажную крышечку в клеточку. Понюхал.

— Ваниль, — сказал он. Голос был хриплый, тихий. — Людмила Ивановна. Вы что, решили Эльвиру Марковну ванилью перешибить?

В толпе засмеялись. Люся покраснела до корней волос.

Бурков зачерпнул ложку. Поднёс ко рту. Медленно. Попробовал.

И замер.

Лицо его — серое, потное — вдруг стало ещё бледнее. Почти белым. Он сглотнул. Поморщился. Посмотрел на ложку. На банку.

— Горчит, — сказал он.

Люся охнула.

— Горчит, — повторил Бурков. Громче. Он поднёс руку ко рту. — Горькое. Людмила Ивановна, вы что туда…

Он не договорил.

Ложка выпала у него из руки и звякнула о блюдце. Бурков схватился за край стола. Покачнулся на стуле. Его лицо исказилось — не от боли, от чего-то другого. От удивления. Он смотрел перед собой, широко раскрыв глаза, и, кажется, ничего не видел.

— Жёлтое, — прохрипел он. — Всё… жёлтое…

И повалился на бок. Вместе со стулом. На траву.

* * *

Толпа закричала.

Кто-то завизжал. Кто-то бросился бежать. Кто-то — наоборот, к столу. Тамара Ивановна в шляпке с вуалеткой сидела неподвижно и смотрела на упавшего Буркова, не понимая. Ряхин вскочил, уронив блокнот. Банки на столе закачались. Одна — номер три, клубничная, — упала и разбилась, и по белой клеёнке в горошек поползло красное.

Зинаида Павловна уже бежала.

Она не помнила, как пересекла лужайку. Как растолкала людей. Как опустилась на колени в траву рядом с Бурковым. Сорок лет практики делали всё сами — руки, глаза, голова.

Пульс на шее — есть. Слабый. Медленный. Неровный — удар, пауза, удар-удар, длинная пауза. Дыхание — есть, хриплое, поверхностное. Зрачки — расширены. Кожа — холодная, липкая.

Бурков смотрел на неё. Узнал. Губы шевельнулись.

— Зинаида… Павловна… — прохрипел он.

— Тихо. Не говорите. — Она расстегнула ему ворот рубашки. — Скорую! — крикнула она через плечо. — Кто-нибудь! Скорую! Сто двенадцать! Скажите — остановка сердца, отравление сердечными гликозидами! Быстро!

Кто-то из молодых дачников уже звонил, крича в телефон.

Буркова вырвало. Прямо на траву, на её платье в мелкий синий цветочек. Она не отстранилась. Повернула ему голову набок, чтобы не захлебнулся.

— Термос, — прохрипел Бурков. — Мой… термос…

— Что — термос?

Он не ответил. Глаза закатились.

Пульс на шее — пропал.

Зинаида Павловна положила ладони ему на грудь — одну на другую, — и начала давить. Раз, два, три, четыре. Тридцать нажатий. Два вдоха. Тридцать нажатий. Два вдоха. Руки помнили. Сорок лет. Она не делала этого с тех пор, как ушла на пенсию, — шесть лет. Руки помнили.

— Зина! — Люся опустилась рядом с ней на колени. — Зина, что? Что с ним?

— Считай, — сказала Зинаида Павловна, не прекращая. — Считай вслух. До тридцати. Я собьюсь.

И Люся — белая, трясущаяся — начала считать.

Раз. Два. Три.

Толпа стояла вокруг. Молча. Кто-то крестился. Кто-то плакал.

Двадцать восемь. Двадцать девять. Тридцать.

Вдох. Вдох.

Раз. Два. Три.

Скорая из Луговска ехала двадцать две минуты. Зинаида Павловна давила на грудь Буркова все двадцать две. Руки онемели, спина горела огнём, в глазах темнело. Люся считала — хрипло, сбиваясь, плача. Кто-то из мужчин хотел сменить Зинаиду Павловну — она не дала. «Вы не умеете. Сломаете рёбра».

Когда фельдшер скорой — молодой, усатый, с красными от недосыпа глазами — опустился рядом с ней на колени и сказал: «Всё, мать, отойди, дальше мы», — она отошла. Встала. Не смогла — ноги не держали. Села прямо на траву.

Фельдшер работал ещё пятнадцать минут. Дефибриллятор. Уколы. Снова дефибриллятор.

Потом выпрямился. Посмотрел на часы.

— Тринадцать двадцать одна, — сказал он. — Констатирую.

* * *

Зинаида Павловна сидела на траве, в испачканном платье в мелкий синий цветочек, и смотрела на стол под навесом.

На двенадцать банок. Одиннадцать — целых. Одна — разбитая, клубничная, красная лужа на клеёнке в горошек. На складной стул Буркова, опрокинутый в траву. На блюдце с ложкой. На стакан воды. На Люсину банку — номер двенадцать, — открытую, с сорванной бумажной крышечкой в клеточку.

Чего-то на столе не хватало. Она смотрела и не могла понять — чего. Голова после двадцати двух минут была пустая и гулкая, как колокол.

Ряхина за столом тоже не было. Блокнот с баллами валялся в траве.

Зинаида Павловна огляделась.

Ряхин стоял в стороне, у крыльца правления, — маленький, сухонький, в бежевой кепке, в застёгнутом на все пуговицы сером пиджаке. Белый как мел. Держался за перила. Смотрел на тело.

А потом, будто почувствовав её взгляд, — повернулся. И посмотрел на неё.

Только на мгновение.

И отвёл глаза.

— Зина, — прошептала Люся рядом с ней. Лицо — мокрое от слёз, руки трясутся. — Зина, он сказал — горчит. Он сказал — горчит, Зина. Моё варенье. Горчит. А потом упал. — Она схватила подругу за руку. — Зина, это что же… Это что же, я его?..

Зинаида Павловна посмотрела на неё. На её круглое заплаканное лицо, на розовый платок, съехавший набок, на красные по локоть руки — от вишнёвого сока.

— Нет, — сказала она твёрдо. — Нет, Люся. Не ты.

— Откуда ты знаешь?

Зинаида Павловна не ответила.

Она смотрела на стол под навесом — и всё пыталась понять, чего же там не хватает.

«Мой термос», — сказал Бурков. Последнее, что он сказал. Не «варенье». Не «Люся». Не «горчит».

Термос.

Глава 3
Серёжа, покажи горло

Полиция приехала через сорок минут после скорой.

Сначала — участковый Митрофанов, пожилой, грузный, в форменной рубашке, расстёгнутой на две пуговицы. Его в «Рябинке» знали все: он приезжал каждый раз, когда кто-нибудь у кого-нибудь воровал кабачки или когда Дятлов в очередной раз писал заявление на Буркова. Митрофанов посмотрел на тело, снял фуражку, вытер лысину и сказал: «Ох ты ж, Аркадьич». А потом позвонил в отдел.

Через двадцать минут приехал лейтенант Котов.

Лейтенант Котов был молод — лет двадцать пять, не больше, — высок, худ, с модной стрижкой и в тёмных очках. Из машины он выскочил так, будто за ним гнались. Огляделся. Увидел толпу, навес, банки, тело, накрытое белой простынёй из чьего-то дома. Снял очки. Надел обратно.

— Так, — сказал он. — Граждане. Отойдите. Это место… это… происшествия. Кто вызывал?

Сорок человек заговорили одновременно.

Зинаида Павловна сидела на скамейке у крыльца правления. Платье в мелкий синий цветочек было безнадёжно испорчено, колени — в зелёных пятнах от травы, руки — всё ещё дрожали. Кто-то из соседок принёс ей стакан воды. Кто-то — валокордин. Валокордин она пить не стала, а воду выпила. Люся сидела рядом, держа её за руку, и время от времени принималась всхлипывать.

Зинаида Павловна смотрела на лейтенанта Котова и думала, что он похож на её бывшего пациента — Вовку Сазонова, который в восемь лет засунул себе в нос горошину, а потом месяц уверял всех, что она «сама туда залетела». У Вовки тоже были такие глаза: быстрые, уверенные и совершенно пустые. Вовка теперь, говорят, депутат.

— Кто свидетель? — спросил Котов. — Кто видел, как он упал?

— Все видели, — сказала Тамара Ивановна Кротова в шляпке с вуалеткой. Её наконец увели из-за стола, и она сидела на складном стуле в тени, обмахиваясь веером. — Он варенье пробовал. Попробовал — и упал. Как у мамы.

Котов посмотрел на неё. Тамара Ивановна посмотрела на Котова. Ни один из них, кажется, ничего не понял.

— Ясно, — сказал Котов. — Сердце.

* * *

Зинаида Павловна встала.

Ноги ещё плохо держали, спина отзывалась на каждое движение, но она встала, одёрнула испорченное платье и пошла к лейтенанту. Люся, не выпуская её руки, пошла следом — как буксир.

— Молодой человек, — сказала Зинаида Павловна.

Котов обернулся. Посмотрел на неё сверху вниз — на седую невысокую женщину в грязном платье, с перепачканными коленями.

— Бабушка, — сказал он ласково и громко, как говорят с глухими и детьми. — Вы присядьте. Вам плохо? Сейчас вам скорая давление померяет.

— Давление я себе сама померяю, — сказала Зинаида Павловна. — У меня тонометр в сумке. Я врач. Сорок лет участковым терапевтом в поликлинике номер два. Я делала ему реанимацию.

Котов слегка сбавил тон.

— А. Ну… Спасибо вам. За реанимацию. Жаль, не помогло. Сердце, сами понимаете. Возраст, жара, вес. Инфаркт, наверное.

— Нет, — сказала Зинаида Павловна.

— Что — нет?

— Не инфаркт. Это отравление.

В толпе, которая уже начала подтягиваться поближе, кто-то ахнул. Слово «отравление» побежало от человека к человеку, как огонь по сухой траве. Отравление. Отравили. Буркова отравили. Слышали? Отравили!

Котов поморщился.

— Бабушка… — Он поправился: — Э-э… Как вас?

— Зинаида Павловна Воронцова.

— Зинаида Павловна. С чего вы взяли — отравление?

— С того, что утром, в восемь часов, он останавливался у моей калитки и жаловался на тошноту и на жёлтое зрение. Всё вокруг — жёлтое. Круги вокруг фонаря — жёлто-зелёные. Пульс — пятьдесят два, неровный. Это классические признаки передозировки сердечных гликозидов. Дигиталисной интоксикации. Он принимал дигоксин. Я сказала ему ехать в больницу — он отказался. А на конкурсе он пил чай из термоса, и с каждой чашкой ему становилось хуже. Я видела. Я стояла у забора и всё видела.

Котов смотрел на неё. Потом достал блокнот. Потом убрал блокнот.

— То есть он сам принимал этот… дигоксин?

— Да. По назначению кардиолога.

— Ну так, может, сам и перепил? — Котов развёл руками. — Старики, знаете… Простите. Пожилые люди часто путают таблетки. Выпил две вместо одной…

— От двух вместо одной так не умирают, — сказала Зинаида Павловна. — За полдня — нет. Нужно гораздо больше. Много больше. И это нужно проверить. Немедленно. Термос нужно изъять. Таблетки его — изъять. Вскрытие — с токсикологией, обязательно, скажите судмедэксперту, чтобы искали именно гликозиды, без этого в обычный анализ…

— Бабушка, — сказал Котов. И Зинаида Павловна поняла, что проиграла. — Зинаида Павловна. Спасибо. Мы разберёмся. Идите домой, отдохните. Вы перенервничали.

И тут Люся, которая всё это время молчала, держась за руку подруги, — вдруг всхлипнула и сказала, громко, на всю лужайку, своим главбуховским голосом:

— Он моё варенье попробовал! Моё! И сказал — горчит! И упал! А у меня там ничего такого не было! Только ваниль! Честное слово, только ваниль!

Наступила тишина.

Котов медленно повернулся к Люсе. Посмотрел на неё — на круглую, румяную, заплаканную женщину в ярко-розовом платке. На её руки — красные по локоть.

— Интересно, — сказал Котов. И достал блокнот снова.

Зинаида Павловна закрыла глаза.

* * *

Следующие полчаса были самыми долгими в её жизни. Если не считать тех двадцати двух минут, пока ехала скорая.

Котов допрашивал Люсю прямо под навесом, на складном стуле, на котором час назад сидел Бурков. Люся отвечала сбивчиво, громко, путаясь в словах. Да, варенье её. Да, вишнёвое. Да, без косточки. Да, ваниль. Нет, ничего больше. Нет, она не любила Буркова. Да, его вся «Рябинка» не любила. Нет, она не желала ему смерти. Ну, может, иногда. Когда он Тихоновым воду перекрыл. Но не так же! Не по-настоящему!

Котов записывал. Кивал. Переспрашивал. Зинаида Павловна стояла рядом и смотрела, как её подруга сама, своими руками, своим громким честным голосом закапывает себя всё глубже и глубже.

— Люся, — сказала она наконец. — Помолчи.

— Как это помолчи? Он же спрашивает!

— Вот поэтому и помолчи.

Котов недовольно посмотрел на Зинаиду Павловну. Но Люся уже замолчала — захлопнула рот, как кошелёк.

— Ладно, — сказал Котов. — Банку изымаем. И все остальные — тоже. На экспертизу. — Он обернулся к Митрофанову. — Пакеты есть?

— Есть, — сказал Митрофанов. — Мусорные. Синие.

— Давай синие.

— И термос, — сказала Зинаида Павловна.

— Что?

— Термос. Его термос. Зелёный. Он стоял на столе. Изымите термос. Это главное.

Котов вздохнул — так, как вздыхает человек, которому надоели советы. Но обернулся к столу.

Термоса на столе не было.

* * *

Зинаида Павловна сама обошла стол дважды. Заглянула под клеёнку. Под стол. В траву вокруг. Термоса не было.

Двенадцать банок — одиннадцать целых и осколки двенадцатой, разбитой, клубничной, — были на месте. Блюдце с ложкой — на месте. Стакан воды — на месте. Складной стул Буркова — уже поднятый кем-то и поставленный обратно. Блокнот с баллами — Ряхин подобрал его из травы и держал в руках, прижимая к груди, будто боялся, что отнимут.

А термоса — не было.

— Кто-нибудь видел термос? — громко спросила Зинаида Павловна. — Зелёный! Геннадия Аркадьевича!

Люди переглядывались. Пожимали плечами. Кто-то сказал — вроде стоял. Кто-то — вроде кто-то забрал. Кто-то — вроде в правление понесли, вместе с чашками.

— С какими чашками?

— Да Эльвира Марковна чай всем делала, — сказала Галина Степановна Тихонова. — Когда скорая уехала. Люди ж трясутся, валокордин пьют. Она самовар взяла и чашки из правления вынесла. А потом обратно понесла — мыть.

Зинаида Павловна пошла в правление.

* * *

Внутри правления пахло пылью, старыми бумагами и почему-то керосином. Две комнаты. В первой — стол председателя, сейф, шкаф с папками, портрет какого-то бородатого мужчины на стене, которого никто не мог опознать уже лет двадцать, и вымпел «Лучшему садоводческому товариществу Луговского района, 1987». Во второй — крошечная кухонька: электроплитка, раковина, сушилка для посуды, полка с разномастными чашками.

У раковины стояла Эльвира Марковна Штерн. В шёлковой блузке с брошью, в фартуке, повязанном поверх, с закатанными рукавами. Мыла чашки. Спина прямая, причёска — безупречная. Будто ничего не случилось.

— Эльвира Марковна, — сказала Зинаида Павловна. — Термос.

Эльвира Марковна обернулась. Подняла бровь.

— Добрый день, Зинаида Павловна. Какой термос?

— Бурковский. Зелёный.

Эльвира Марковна кивнула подбородком на сушилку.

Термос стоял там. На сушилке, вверх дном. Зелёный, металлический, с потёртой эмалью. Рядом — крышка-стаканчик. Тоже вверх дном. С неё капало.

Чистый. Вымытый.

Зинаида Павловна подошла. Взяла термос. Перевернула. Понюхала.

Пахло средством для мытья посуды. «Фейри». Лимонным. И больше — ничем. Ни чабрецом, ни чаем. Ничем.

— Вы его мыли? — спросила она.

— Нет, — сказала Эльвира Марковна. — Когда я пришла, он уже стоял здесь. Я думала, это кто-то из ваших, из жюри, позаботился. — Она снова повернулась к раковине. — Хотя, признаться, странная забота. У человека ещё тело не остыло, а термос уже вымыли. Как будто торопились.

— Кто здесь был до вас?

Эльвира Марковна пожала плечами.

— Понятия не имею. Здесь, знаете ли, проходной двор. Дверь не запирается, пока правление открыто. Кто угодно мог зайти. Я, Зинаида Павловна, за чужими термосами не слежу. У меня свой есть.

Зинаида Павловна стояла посреди крошечной кухоньки, держа в руках чистый, пахнущий лимоном термос, и чувствовала, как внутри у неё закипает что-то горячее и злое. Как в те времена, когда к ней в кабинет приводили ребёнка с запущенным воспалением лёгких, а мамаша говорила: «Да мы думали — само пройдёт».

Кто-то вымыл термос. Пока она делала реанимацию. Пока Бурков умирал на траве. Пока все смотрели на тело — кто-то спокойно взял термос, принёс сюда, вымыл с «Фейри», поставил сушиться.

И ушёл.

* * *

Котов, когда она принесла ему термос, посмотрел на него с недоумением.

— Он же чистый.

— Вот именно, — сказала Зинаида Павловна. — Вот именно, что чистый. Вам это ни о чём не говорит?

— Говорит, что кто-то помыл посуду. — Котов пожал плечами. — Люди тут чай пили. Посуду мыли. Нормально.

— Молодой человек. Человек умер. Через двадцать минут кто-то моет именно его термос. Именно тот, из которого он пил весь конкурс. Это нормально?

Котов посмотрел на неё долгим взглядом. В этом взгляде было всё: и усталость, и раздражение, и плохо скрытое убеждение, что пенсионерки насмотрелись сериалов про «Следствие вели».

— Зинаида Павловна, — сказал он. — Давайте так. Термос я возьму. — Он кивнул Митрофанову, и тот, кряхтя, упаковал термос в синий мусорный пакет. — Банки — возьмём. Тело — на вскрытие. Если экспертиза что-то покажет — будем разбираться. А пока — идите домой. Пожалуйста.

И отвернулся.

Зинаида Павловна постояла ещё минуту. Потом медленно, тяжело опустилась на скамейку у крыльца. Люся села рядом.

— Зин, — прошептала Люся. — Он меня посадит?

— Не посадит.

— Он так смотрел. Как будто я… как будто я его…

— Не посадит, — повторила Зинаида Павловна. И достала из сумки телефон.

— Ты кому?

Зинаида Павловна не ответила. Она листала записную книжку в телефоне — длинный список, который Тёма прошлым летом перенёс ей из старой бумажной тетради. Сто восемьдесят четыре номера. Половина — бывшие пациенты. Она нашла нужный.

«Ветрова Антонина Сергеевна. Гипертония. Сын Серёжа».

* * *

Антонина Сергеевна Ветрова взяла трубку после второго гудка.

— Зинаида Павловна! Голубушка! Сколько лет! Как вы? А я вот только сегодня вас вспоминала — давление опять скачет, а таблетки, что вы мне выписывали…

— Тоня, — сказала Зинаида Павловна. — Мне нужен Серёжа.

Пауза.

— Что-то случилось?

— Случилось. Дай мне его телефон. Пожалуйста.

Антонина Сергеевна дала. Без расспросов. Тридцать два года назад Зинаида Павловна вытащила её Серёжу из кори с осложнением, когда ему было шесть и температура держалась под сорок четвёртые сутки. Такое не забывают.

Капитан Сергей Николаевич Ветров, следователь ОМВД по городу Луговску, ответил на незнакомый номер раздражённым «Да» — суббота, выходной, на заднем плане орал телевизор и кто-то из детей.

— Серёжа, — сказала Зинаида Павловна. — Это Зинаида Павловна Воронцова. Участковый терапевт. Поликлиника номер два. Ты меня, наверное, не помнишь…

Пауза. Телевизор на заднем плане стих.

— Зинаида Павловна, — сказал капитан Ветров совсем другим голосом. — Помню, конечно. «Серёжа, покажи горло». Вы мне ещё леденцы давали. Апельсиновые.

— Лимонные, — сказала Зинаида Павловна. — Апельсиновые были для тех, кто плакал. Ты не плакал.

— Плакал, — признался капитан Ветров. — Просто в коридоре, чтобы вы не видели. — Он помолчал. — Что-то случилось?

И Зинаида Павловна рассказала.

Коротко, чётко, как когда-то диктовала медсестре историю болезни. Жёлтое зрение утром. Пульс пятьдесят два. Дигоксин. Термос, из которого Бурков пил весь конкурс. Ряхин, который этот термос доливал. Падение. Остановка сердца. Двадцать две минуты реанимации. Термос, вымытый через двадцать минут после смерти. И лейтенант Котов, который считает, что это инфаркт, но уже смотрит на Люсю так, будто прикидывает, какие наручники ей больше подойдут.

Капитан Ветров слушал не перебивая.

— Зинаида Павловна, — сказал он, когда она закончила. — Вы где сейчас?

— В «Рябинке». У правления.

— Буду через полчаса. Котову ничего не говорите. И подругу вашу пусть пока помолчит.

— Она уже помолчала, — сказала Зинаида Павловна. — Только поздно.

* * *

Капитан Ветров приехал через двадцать пять минут.

Он оказался высоким, широкоплечим мужчиной с усталым лицом, ранней сединой на висках и умными серыми глазами. В джинсах и в клетчатой рубашке — прямо из дома. Ничего общего с тем худеньким, бледным, температурящим мальчиком, которому Зинаида Павловна когда-то ставила банки и пела вполголоса, чтобы не боялся. Кроме глаз. Глаза были те же.

Он подошёл к ней первым. Ещё раньше, чем к Котову.

— Зинаида Павловна. — Пожал ей руку, осторожно, двумя ладонями. Посмотрел на её платье, на колени. — Вы как?

— Нормально, Серёжа. Спина болит. Двадцать две минуты — это много в моём возрасте.

— Двадцать две минуты — это много в любом возрасте, — сказал Ветров. И пошёл к Котову.

Зинаида Павловна не слышала, о чём они говорили. Видела только, как Котов сначала что-то горячо доказывал, размахивая блокнотом, потом замолчал, потом снова заговорил — уже тише, — потом посмотрел в её сторону, и лицо у него было такое, будто он только что раскусил лимон.

Потом Ветров вернулся.

— Так, — сказал он. — Вскрытие назначено. С токсикологией, на гликозиды — отдельно, я сам позвоню эксперту. Банки — все двенадцать — на экспертизу. Термос — тоже, хоть он и вымыт. Иногда в резьбе под крышкой что-то остаётся. Таблетки его из дома — изымем. — Он помолчал. — Зинаида Павловна. Я вам верю. Но я обязан вам сказать: пока экспертиза не покажет, это просто смерть пожилого сердечника на жаре. Таких смертей — по три в неделю. Если яд — будем говорить об убийстве. Если нет…

— Яд, — сказала Зинаида Павловна.

— Посмотрим, — сказал Ветров. — Дня два-три. Раньше в нашей лаборатории не сделают.

Он помолчал. Посмотрел на Люсю, которая сидела на скамейке, сгорбившись, кутаясь в розовый платок, хотя было жарко.

— И ещё, Зинаида Павловна. Подруга ваша. Людмила Ивановна. Если в её банке что-то найдут…

— Не найдут.

— Если найдут, — повторил Ветров мягко, — я ничего не смогу сделать. Вы это понимаете?

Зинаида Павловна понимала.

— В её банке ничего нет, Серёжа, — сказала она. — Ваниль там есть. Сахар. Вишня. Пятьдесят лет любви к этой ягоде. И больше ничего.

Ветров не ответил. Только кивнул. И пошёл к машине.

* * *

Вдова приехала, когда тело уже грузили в машину.

Белый «Мерседес» — не новый, но ухоженный, блестящий — влетел в ворота «Рябинки» так, что из-под колёс брызнул гравий. Затормозил у самого навеса. Из-за руля выскочил молодой мужчина — лет тридцати, очень загорелый, очень мускулистый, в обтягивающей футболке, — обежал машину и открыл пассажирскую дверь.

Из машины вышла Алла Буркова.

Сорок пять лет. Высокая, стройная, с длинными светлыми волосами, явно знакомыми с хорошим салоном. В больших тёмных очках. В белом льняном костюме. На каблуках — на настоящих, высоких каблуках, на которых в «Рябинке» по гравию не ходил никто и никогда. В «Рябинке» её видели редко. Она приезжала на дачу раз в лето — на шашлыки, на день рождения мужа — и всё время жаловалась на комаров. Остальное время жила в городе, в трёхкомнатной квартире на Советской, и, по слухам, ходила в фитнес-клуб «Олимп» шесть раз в неделю.

По тем же слухам — не только ради фитнеса.

Алла сняла очки. Посмотрела на машину, в которую грузили носилки с белой простынёй. Прижала ладонь ко рту.

— Гена, — сказала она. — Геночка…

И зарыдала. Громко, в голос, запрокинув голову. Загорелый молодой человек бросился её поддерживать.

Толпа смотрела. Молча. С тем особым выражением, с каким смотрят на чужое горе люди, которые не очень в это горе верят.

— Тренер, — шепнула Люся на ухо Зинаиде Павловне. — Вадик. Из «Олимпа». Мне Тамара Ивановна рассказывала, у неё внучка там на аэробику ходит. Говорит, он Аллу на машине каждый день возит. И не только возит.

— Люся.

— А что? Я ничего. Я просто говорю.

Зинаида Павловна смотрела на Аллу.

Рыдала Алла громко. Но — Зинаида Павловна отметила это машинально, профессионально, как отмечала когда-то цвет кожи, блеск глаз и дыхание пациента, — тушь у неё не потекла. Ни капли. А тушь была густая, синяя. Такая, которая течёт от первой же слезы.

Если, конечно, это настоящая слеза.

* * *

Домой они вернулись в шестом часу.

Люся не поехала к себе — осталась у Зинаиды Павловны. Сказала — одной страшно. Сидела на веранде, закутавшись в Колин старый свитер, и пила чай с мятой, держа чашку двумя руками. Пуговица лежала у неё на ногах — тёплая, тяжёлая, — и Люся машинально гладила её по рыжей спине.

Зинаида Павловна переоделась — платье в мелкий синий цветочек отправилось в таз с холодной водой, отмокать, хотя надежды было мало, — приняла душ из летнего бака, нагретого солнцем, выпила две таблетки от спины и смерила себе давление. Сто пятьдесят пять на девяносто пять. Пульс восемьдесят восемь. Плохо. Но объяснимо.

Потом зазвонил телефон.

— Мама! — сказала дочь Ирина из Москвы. Голос — напряжённый, как струна. — Мама, мне Тамара Ивановна позвонила! Это правда? Председатель ваш умер? Прямо на конкурсе?

— Правда, Ирочка.

— И ты его откачивала?!

— Пыталась.

— Мама! — В голосе Ирины зазвенело. — Тебе шестьдесят восемь лет! У тебя давление! У тебя спина! У тебя грыжа в поясничном отделе! Какое ещё откачивать?!

— Ирочка, человек умирал.

— Там что, больше никого не было?! Сорок человек, Тамара Ивановна сказала! Сорок! А откачивала — ты!

— Остальные не умеют.

Ирина замолчала. Зинаида Павловна слышала, как она дышит в трубку — часто, сердито. Как в детстве, когда что-то не получалось.

— Мама, — сказала Ирина наконец, тише. — А ещё Тамара Ивановна сказала, что ты там с полицией ругалась. И что его… что его вроде отравили. И что ты в этом всём… копаешься.

— Я не копаюсь. Я просто сказала, что видела.

— Мама. — Голос Ирины стал таким, каким она говорила со своими подчинёнными в банке — Зинаида Павловна однажды слышала, когда Ирина при ней разговаривала по работе. Ледяным. — Мама, я тебя прошу. Не лезь. Это не твоё дело. Это дело полиции. У тебя возраст, у тебя здоровье. Посиди на даче, покопайся в огороде. Отдыхай. Ты на пенсии. Слышишь? На пенсии!

— Слышу, Ирочка.

— И вот ещё что. — Ирина вздохнула. — Тёму я тебе отправляю. Завтра. Утренним автобусом.

— Завтра? Ты же говорила — через неделю.

— Говорила. А теперь — завтра. Пусть с тобой будет. Хоть кто-то. — Пауза. — И пусть присмотрит, чтобы ты никуда не лезла.

— Двенадцатилетний ребёнок будет присматривать за мной?

— Он у меня ответственный, — сказала Ирина. — Не то что некоторые. Всё, мама. Целую. Не лезь.

И отключилась.

Зинаида Павловна положила телефон на стол. Посмотрела на Люсю.

— Тёма завтра приезжает, — сказала она.

— Слышала, — сказала Люся. — Ирка твоя кричала так, что и в Москве, небось, слышали. — Она помолчала. — Зин. А ты правда не будешь лезть?

Зинаида Павловна не ответила.

Она встала, прошла в комнату, открыла ящик комода. Достала оттуда старую общую тетрадь в клеёнчатой обложке. Тетрадь была толстая, наполовину исписанная — когда-то Зинаида Павловна вела в ней записи о пациентах, которых наблюдала на дому: давление, пульс, сахар, назначения. Последняя запись — шесть лет назад. «Воронцов Н. А. АД 90/60. Пульс нитевидный. Вызвала скорую». Почерк — неровный, дрожащий.

Это был Коля. Её Коля.

Зинаида Павловна посмотрела на эту запись долго. Потом перевернула страницу. На чистой стороне написала крупно, своим разборчивым почерком — почерком, который аптекари Луговска сорок лет называли «единственным, который можно прочитать»:

«БУРКОВ Г. А. 62 г.»

И ниже, по пунктам:

«1. Утро, 8:00. Жёлтое зрение, тошнота, пульс 52, аритмия. Дигоксин — "одну, как всегда". Значит, отравление началось РАНЬШЕ конкурса. Когда? Вечером накануне? Утром?

2. Конкурс. Пил чай из термоса после каждой пробы. Термос доливал Ряхин. С каждой чашкой — хуже.

3. Люсино варенье — "горчит". Но он к тому времени уже едва держался. Горечь — во рту? Или в варенье?

4. Последние слова: "Мой термос". Не "варенье". Термос.

5. Термос вымыт через 20–30 минут после смерти. Кем? Эльвира говорит — не она.

6. Кто был рядом с термосом? Ряхин. Тамара Ивановна. Кто ещё?»

Она подумала. И дописала:

«7. Кому выгодно? Вдова (наследство). Дятлов (забор). Тихоновы (вода). Москвич (Березняк). Эльвира (конкурс?). Кто-то, кого он собирался "вывести на чистую воду" на завтрашнем собрании».

Люся заглянула ей через плечо. Прочитала. Подняла глаза.

— Зина, — сказала она. — Ты же обещала Ирке не лезть.

— Я ничего не обещала, — сказала Зинаида Павловна. — Я сказала — «слышу». Это разные вещи. — Она закрыла тетрадь. — И потом, Люся. Если в твоей банке что-то найдут…

Люся побелела.

— …то кто-то должен будет доказать, что ты ни при чём, — закончила Зинаида Павловна. — Серёжа Ветров — хороший мальчик. Но у него таких смертей — три в неделю. А у меня подруга — одна.

Люся смотрела на неё. Потом губы у неё задрожали, и она бросилась Зинаиде Павловне на шею — так, что опрокинула чашку с мятным чаем. Пуговица возмущённо тявкнула и выбралась из-под свитера.

— Зинка, — всхлипывала Люся ей в плечо. — Зинка моя…

— Ну-ну, — сказала Зинаида Павловна, гладя её по розовому платку. — Ну всё. Всё. Ты мне весь свитер намочила. Колин, между прочим.

За окном садилось солнце. Над Березняком, над рекой, над крышами «Рябинки» небо было розовым, золотым и — совсем чуть-чуть — жёлтым.

Где-то на другом конце товарищества, на пятьдесят третьем участке, у самого Березняка, в маленьком домике с аккуратными занавесками загорелось окно.

Но этого Зинаида Павловна не видела.

Глава 4
Белый порошок

Утренний автобус из Луговска приходил к воротам «Рябинки» в девять двадцать. Если не ломался. Ломался он примерно через раз, и тогда пассажиры шли от трассы пешком — два километра по пыльной грунтовке, мимо поля с подсолнухами и заброшенной фермы. Зинаида Павловна вышла к воротам в девять. На всякий случай.

Ночью она почти не спала. Люся храпела в соседней комнате — громко, с присвистом, как всегда, когда нервничала, — Пуговица то и дело вскакивала и бегала к двери, а сама Зинаида Павловна лежала в темноте, смотрела в потолок и раз за разом прокручивала вчерашний день. Серое лицо Буркова. Его дрожащие руки. Ряхин, наклоняющий термос. «Горчит». «Жёлтое». «Мой термос».

Под утро она задремала — и ей приснилось, что она снова в поликлинике, в своём кабинете номер четырнадцать, и к ней на приём пришёл Бурков. Сел на стул, протянул руку для давления и сказал: «Зинаида Павловна, а вы ведь знаете, кто это сделал». А она ответила: «Покажите язык». И Бурков открыл рот, а язык у него был жёлтый-жёлтый, как одуванчик.

Она проснулась в шесть. Без будильника.

* * *

Автобус не сломался. Пришёл ровно в девять двадцать — пыльный, дребезжащий, с надписью «Луговск — Заречье» на лобовом стекле. Двери с шипением открылись, выпустили двух старушек с корзинами, дачника с рассадой — и Тёму.

Тёма вырос. Это было первое, что Зинаида Павловна заметила. За год — сантиметров на десять, не меньше. Худой, длинноногий, с отросшей светлой чёлкой, которая падала на глаза, в огромной чёрной футболке с каким-то непонятным рисунком, в шортах ниже колен и в кедах. За плечами — рюкзак. В руке — телефон. Глаза — в телефоне.

— Бабушка, привет, — сказал Тёма, не отрывая взгляда от экрана.

— Здравствуй, Артём, — сказала Зинаида Павловна. — Посмотри на меня.

Тёма поднял глаза. Глаза были Колины — серо-голубые, внимательные, с чуть опущенными внешними уголками. Зинаида Павловна каждый раз, когда видела внука, на мгновение переставала дышать.

— Вырос, — сказала она.

— Мама говорит — на одиннадцать сантиметров, — сказал Тёма. И вдруг улыбнулся — широко, по-детски, совсем как раньше. Убрал телефон в карман. Обнял её — неловко, одной рукой, но крепко. — Бабушка. А правда, что у вас тут человека убили?

Зинаида Павловна вздохнула.

— Мама рассказала?

— Не-а. Мама сказала, что у вас «неприятность» и что я должен следить, чтобы ты «не лезла». — Тёма показал пальцами кавычки. — А про убийство я в группе прочитал. В «Рябинке» есть группа во «ВКонтакте». Там вчера сто сорок комментариев. Все пишут, что отравили. Кто-то пишет, что вдова. Кто-то — что сосед. А одна тётенька пишет, что это месть инопланетян за Березняк.

— Это Раиса Кузьминична, — сказала Зинаида Павловна. — С девятого участка. Она во всём видит инопланетян. У неё на огороде однажды круги на картошке появились.

— Правда? Инопланетные?

— Колорадский жук.

Тёма засмеялся. Подхватил рюкзак поудобнее.

— Бабушка. А ты — будешь лезть?

Зинаида Павловна посмотрела на него. На Колины глаза.

— А ты маме скажешь?

Тёма подумал. Серьёзно, по-взрослому подумал, сдвинув брови.

— Если будешь лезть одна — скажу, — сказал он наконец. — А если со мной — не скажу.

— Шантаж, — сказала Зинаида Павловна.

— Переговоры, — поправил Тёма. — Мы на обществознании проходили.

* * *

Воскресенье в «Рябинке» было странным.

Обычно по воскресеньям здесь было шумно: жужжали газонокосилки, стучали молотки, визжали дети, кто-то включал радио на полную громкость, кто-то ругался из-за межи, кто-то жарил шашлыки, и запах дыма плыл над участками, смешиваясь с запахом скошенной травы. Сегодня было тихо. Газонокосилки молчали. Радио — тоже. Люди выходили на дорожки, собирались по двое, по трое, переговаривались вполголоса и замолкали, когда кто-то проходил мимо.

На доске объявлений у правления, поверх бумажки «Продам рассаду помидоров», висел новый листок. Отпечатанный на принтере, ровный, аккуратный.

«Уважаемые члены СНТ "Рябинка"!

С глубоким прискорбием сообщаем о скоропостижной кончине председателя правления Буркова Геннадия Аркадьевича.

В связи с трагическими обстоятельствами общее собрание членов СНТ, назначенное на воскресенье, переносится на следующее воскресенье, 12:00, здание правления. Повестка дня: выборы председателя правления; отчёт ревизионной комиссии; разное.

До выборов обязанности председателя правления исполняет казначей СНТ Ряхин О. К.

Правление».

Зинаида Павловна прочитала объявление дважды. Тёма — один раз, сфотографировал на телефон и спросил:

— А казначей — это кто?

— Тот, кто считает деньги, — сказала Зинаида Павловна. — Взносы собирает. Платит за свет, за воду, за ремонт.

— А, бухгалтер.

— Почти.

— А почему отчёт ревизионной комиссии? Это что?

Зинаида Павловна подумала.

— Это когда проверяют, правильно ли бухгалтер считал деньги, — сказала она медленно. — Чтобы не было ошибок. Или… чтобы не было чего-нибудь похуже.

Тёма посмотрел на неё. Потом на объявление. Потом снова на неё.

— Бабушка. У тебя лицо такое, как у мамы, когда она кому-нибудь по работе звонит и говорит «Нам нужно поговорить».

— Ничего у меня не лицо, — сказала Зинаида Павловна. — Пошли. Люся пирожки обещала.

* * *

Люся пирожков не напекла.

Она сидела на веранде, бледная, в том же Колином свитере, и смотрела в одну точку. Перед ней стояла чашка остывшего чая. Пуговица лежала у её ног и время от времени тыкалась носом ей в коленку, но Люся не реагировала.

— Тётя Люся! — Тёма бросил рюкзак на крыльцо. — Здрасьте!

Люся вздрогнула. Посмотрела на него. Попыталась улыбнуться.

— Тёмочка… Вырос-то как… — И вдруг расплакалась. Беззвучно, закрыв лицо руками.

Тёма растерянно посмотрел на бабушку.

— Тёма, — сказала Зинаида Павловна. — Иди, разбери рюкзак. Твоя комната — как в прошлом году. На кровати чистое бельё.

Тёма ушёл. Зинаида Павловна села рядом с Люсей. Взяла её за руку.

— Мне Галка Тихонова звонила, — сказала Люся сквозь слёзы. — Говорит, вся «Рябинка» болтает. Говорят — я его отравила. Вареньем. Говорят — у меня мотив был. Из-за взносов. Я ж на прошлом собрании с ним ругалась, помнишь? Из-за того, что он смету не показывал. Я ж бухгалтер, Зина, я ж понимаю, когда цифры не сходятся! Я его при всех спросила — где деньги на водопровод? Три года собираем! Три года! А он на меня наорал и сказал, чтобы я не лезла не в своё дело.

— Помню, — сказала Зинаида Павловна.

— Ну вот. А теперь говорят — я ему отомстила. — Люся всхлипнула. — Зина, я ж в жизни никого не травила. Даже тараканов. Я их тапком.

— Знаю, Люся.

— А если в банке что-нибудь найдут? Если какая-нибудь… ну не знаю… бактерия? Я ж стерилизовала! Я ж всё как положено! Двадцать минут в духовке! Но если вдруг… — Люся посмотрела на подругу полными ужаса глазами. — Зина, а вдруг ботулизм?

— Не ботулизм, — сказала Зинаида Павловна. — При ботулизме так не умирают. И не так быстро. И глаза — другое. Двоится, а не желтеет. — Она сжала Люсину руку. — Люся. Послушай меня. В твоей банке ничего нет. А если найдут — значит, кто-то это туда положил. Не ты. И мы узнаем — кто.

— Мы?

— Я. Ты. Тёма. И Пуговица, — сказала Зинаида Павловна. — Хватит реветь. Пошли пирожки печь. Ребёнок с дороги голодный.

* * *

Пирожки получились кривые — у Люси тряслись руки, и тесто рвалось, — но с капустой и с яйцом, горячие, пахнущие так, как пахнет только в детстве. Тёма съел семь штук и сказал, что в Москве таких не делают. Люся расцвела. Ненадолго. А потом снова задумалась, глядя в окно.

Остаток воскресенья прошёл тихо. Тёма лежал в гамаке под яблоней, уткнувшись в телефон, и время от времени зачитывал вслух комментарии из группы «Рябинки» — Зинаида Павловна делала вид, что не слушает, но слушала. Люся полола Зинаидину морковку — яростно, будто вымещала на сорняках всё, что накопилось. Пуговица рыла яму под смородиной — тоже яростно. Зинаида Павловна сидела на крыльце со своей клеёнчатой тетрадью и писала.

Вечером, в начале девятого, на дорожке у калитки появился Ряхин.

Он шёл медленно, сутулясь, в той же бежевой кепке и в том же сером пиджаке, застёгнутом на все пуговицы. В руке — папка. Увидев Зинаиду Павловну на крыльце, остановился. Снял кепку.

— Добрый вечер, Зинаида Павловна.

— Добрый вечер, Олег Кузьмич.

— Я… вот… — Он неловко помял кепку в руках. — Обхожу участки. Сообщаю насчёт собрания. Перенесли на воскресенье. Слышали?

— Видела объявление.

— Да-да. — Ряхин покивал. — Ужасно. Ужасно, что случилось. Геннадий Аркадьевич… мы с ним восемь лет вместе. Тяжёлый был человек, что говорить. Но — своё дело знал. — Он вздохнул. — И вот… так.

— Да, — сказала Зинаида Павловна. — Так.

Ряхин помолчал. Переступил с ноги на ногу. Посмотрел на Люсю, которая выпрямилась над грядкой и смотрела на него в упор.

— Людмила Ивановна, — сказал он. — Вы… держитесь. Я слышал, что болтают. Это всё глупости. Я так и сказал полиции. Людмила Ивановна мухи не обидит.

Люся моргнула.

— Спасибо, Олег Кузьмич, — сказала она неуверенно.

— И вам, Зинаида Павловна, спасибо. — Ряхин повернулся к ней. — Вы ведь до последнего… Двадцать минут, говорят. Я видел. Не всякий так сможет. — Он помолчал. — Жалко, что не помогло.

— Жалко, — согласилась Зинаида Павловна.

Ряхин снова надел кепку. Кивнул. И пошёл дальше по дорожке — к соседнему участку, медленно, сутулясь, прижимая к груди папку.

— Хороший он человек, — сказала Люся, глядя ему вслед. — Тихий. Вежливый. Валечку свою как любил… До сих пор, говорят, каждую неделю на кладбище ездит.

Зинаида Павловна ничего не ответила. Она смотрела Ряхину вслед.

Ряхин стоял у соседской калитки — у Головановых, — что-то говорил, кивал. Потом, будто почувствовав её взгляд, обернулся. Посмотрел через три участка — прямо на неё.

И снова отвёл глаза.

Как вчера.

* * *

Понедельник начался со звонка.

Без пятнадцати восемь, когда Зинаида Павловна поливала помидоры в теплице, а Люся на веранде резала хлеб для бутербродов, в кармане фартука зазвонил телефон. Номер был незнакомый. Городской.

— Зинаида Павловна? Ветров.

Голос у капитана Ветрова был такой, что она поставила лейку на землю.

— Слушаю, Серёжа.

— Предварительные результаты пришли. Я эксперта в воскресенье из дома вытащил, он мне теперь коньяк должен… то есть я ему. — Ветров помолчал. — Вы были правы. Дигоксин. Концентрация в крови — в двенадцать раз выше терапевтической. Это не две таблетки вместо одной. Это — горсть.

Зинаида Павловна закрыла глаза.

— Значит, убийство.

— Значит, убийство, — сказал Ветров. — Дело возбуждено. Сегодня с утра.

— А термос?

— Термос чистый. Вымыт со средством, тщательно. В резьбе под крышкой — следы чая с чабрецом, и всё. Без дигоксина. — Пауза. — Зинаида Павловна. Теперь плохая новость.

Она знала. Ещё до того, как он сказал.

— Банка номер двенадцать, — сказал Ветров. — Вишнёвое варенье Пряхиной Людмилы Ивановны. В верхнем слое — толчёные таблетки дигоксина. Много. Смешаны с белым порошком, которым посыпана поверхность. Эксперт говорит — сахарная пудра с ванилином.

Зинаида Павловна стояла в теплице, среди помидоров, и не могла вдохнуть.

— Серёжа…

— В остальных одиннадцати банках — ничего. В таблетнице Буркова, у него дома — всё правильно, по одной таблетке на день, ничего лишнего. — Ветров вздохнул. — Котов уже выехал. С ордером на задержание. Я ничего не мог сделать, Зинаида Павловна. Факты — против неё.

— Серёжа, она не могла…

— Я знаю, что вы так считаете. — Голос стал мягче. — Задержание — на сорок восемь часов. Это не арест. Это — время, чтобы разобраться. Если за это время мы найдём что-то другое… Зинаида Павловна. Найдите мне что-то другое.

И отключился.

* * *

Котов приехал через двадцать минут.

С ним был Митрофанов и ещё один полицейский — молоденький сержант, который смущённо топтался у калитки и смотрел в землю. Котов прошёл по дорожке быстро, уверенно, держа в руке какую-то бумагу.

Люся вышла на крыльцо с ножом для хлеба в руке. Увидела Котова. Увидела бумагу. Увидела лицо Зинаиды Павловны, которая шла от теплицы.

И всё поняла.

Нож выпал у неё из рук и звякнул о доски крыльца. Пуговица бросилась к Котову с яростным лаем — маленькая, рыжая, оскаленная, — и Котов отступил на шаг.

— Пуговица! — сказала Зинаида Павловна. — Место!

Пуговица не послушалась. Стояла между Котовым и крыльцом, растопырив короткие лапы, и рычала. Тёма выскочил из дома в пижаме и подхватил её на руки.

— Пряхина Людмила Ивановна? — сказал Котов. Официально, громко. — Вы задерживаетесь по подозрению в совершении преступления, предусмотренного статьёй сто пятой Уголовного кодекса Российской Федерации. Убийство. Вот постановление. Прошу проехать с нами.

— Убийство? — прошептала Люся. — Я? Я?!

— В вашем варенье обнаружен дигоксин. Толчёные таблетки. Смешанные с сахарной пудрой.

Люся побелела. Потом покраснела. Потом снова побелела.

— Это пудра! — закричала она. — Ванильная! Я её сама насыпала! Сверху! Для запаха! Это мой секрет! Зина, скажи им! Это пудра!

— Вот именно, — сказал Котов. — Пудра. Очень удобно. Белый порошок — в белом порошке. Никто не заметит.

— Да как вы смеете! — Люся шагнула к нему. Она была ниже Котова на две головы, но лейтенант снова отступил. — Да я… да я пятьдесят лет это варенье варю! Пятьдесят! Его вся «Рябинка» ест! Его в мэрии на Новый год ели! Его сам главный врач районной больницы ел и добавки просил! А вы мне — дигоксин?!

— Людмила Ивановна, — сказал Котов. — Не усугубляйте.

— Люся, — сказала Зинаида Павловна.

Люся обернулась к ней. Лицо — красное, мокрое, перекошенное.

— Зина…

— Езжай, — сказала Зинаида Павловна. Тихо. Твёрдо. — Езжай с ними. Ничего не подписывай без адвоката. Ничего не говори, кроме правды. И не кричи. Слышишь? Не кричи. Два дня. Я тебя вытащу.

Люся смотрела на неё. Губы дрожали.

— Маркиза покорми, — сказала она наконец. — Он у меня рыбу любит. Минтай. В холодильнике. Размораживай заранее, он холодное не ест.

— Покормлю.

— И цветы полей. На подоконнике. Фиалки. Их сверху нельзя — только в поддон.

— Полью.

— И… — Люся всхлипнула. — И Ирке своей не говори. Она меня и так не любит. Скажет — я тебя втянула.

— Не скажу.

Люся кивнула. Вытерла лицо рукавом Колиного свитера. Выпрямилась — маленькая, круглая, в ярко-розовом платке. И пошла к калитке. Сама. Не оглядываясь.

У машины она всё-таки оглянулась.

— Зин, — сказала она. — Это ведь правда пудра.

— Я знаю, Люся, — сказала Зинаида Павловна. — Я знаю.

Дверь машины захлопнулась. Машина развернулась, подняв облако пыли, и уехала по главной дорожке «Рябинки» к воротам. Соседи стояли у калиток и смотрели.

* * *

Зинаида Павловна стояла у калитки, пока пыль не осела.

Потом повернулась. Тёма стоял на крыльце — в пижаме, босой, с Пуговицей на руках. Лицо у него было бледное и очень серьёзное.

— Бабушка, — сказал он. — Тётю Люсю посадят?

— Нет, — сказала Зинаида Павловна.

— Но они же сказали — в варенье яд.

— Сказали.

— Значит, кто-то его туда положил. Если не тётя Люся.

— Значит, кто-то положил.

Тёма помолчал. Опустил Пуговицу на крыльцо. Пуговица тут же побежала к калитке и стала нюхать землю там, где стоял Котов, — сердито, громко сопя.

— Бабушка, — сказал Тёма. — Я не скажу маме. Если ты будешь лезть. Только… только давай вместе. Ладно?

Зинаида Павловна посмотрела на внука. На его взлохмаченную светлую чёлку. На серо-голубые Колины глаза, в которых сейчас было то, что она видела у Коли всего несколько раз в жизни: решимость. Спокойная, упрямая, твёрдая решимость человека, который понял, что надо делать, и не собирается отступать.

— Иди оденься, — сказала она. — И позавтракай. Голодный сыщик — плохой сыщик.

Тёма просиял. И исчез в доме.

Зинаида Павловна поднялась на крыльцо. Подобрала Люсин нож. Положила на стол рядом с недорезанным хлебом. Потом взяла свою клеёнчатую тетрадь, открыла на странице «БУРКОВ Г. А.» и дописала внизу, крупно:

«8. Толчёные таблетки в Люсиной банке — в верхнем слое, в пудре. Кто-то их туда насыпал. Когда? До конкурса банка была закрыта — бумажная крышечка, бечёвка. Открыл — Бурков. Сам. При всех. Значит — ПОСЛЕ. После того как он открыл и попробовал. В суматохе. Пока я делала реанимацию.

Кто подходил к столу?»

Она подчеркнула последнюю фразу двумя линиями.

Потом подумала. И приписала ниже, мельче:

«Если яд был в варенье — почему у него с утра жёлтое зрение? Он варенья утром не ел. Он пил чай. Из термоса.

Яд — не в варенье. Варенье — для отвода глаз. Кто-то очень хотел, чтобы все смотрели на Люсю.

И кто-то вымыл термос».

Она закрыла тетрадь. Посмотрела в сад. Пуговица, вернувшись от калитки, снова рыла яму под смородиной — сосредоточенно, упорно, отбрасывая землю задними лапами.

— Ищи, Пуговица, — сказала Зинаида Павловна вполголоса. — Ищи. Нам с тобой теперь много чего искать придётся.

Пуговица подняла испачканную в земле морду, посмотрела на хозяйку. Чихнула.

И снова принялась рыть.

Глава 5
Тушь, которая не течёт

Кот Маркиз весил девять килограммов, был серым, как грозовая туча, и ненавидел всё живое, кроме Люси и минтая.

Зинаида Павловна знала это давно. Пуговица узнала сегодня.

Люсин домик стоял на тридцать первом участке, через улицу от Зинаидиного, — маленький, жёлтый, с резными наличниками и с геранями на всех подоконниках. Ключ лежал там, где лежал всегда: под третьим горшком с левой стороны крыльца. Об этом знала вся «Рябинка», и Люся каждый год обещала его перепрятать, и каждый год забывала.

Маркиз ждал за дверью. Зинаида Павловна открыла — и серая туча молча, без единого звука, вылетела на крыльцо и обрушилась на Пуговицу. Пуговица, которая увязалась следом и сунула нос в дверную щель первой, взвизгнула, перекувырнулась и бросилась под крыльцо. Маркиз сел у края ступенек. Посмотрел вниз — с презрением, с каким английский лорд смотрит на опоздавшего к ужину слугу. И неторопливо принялся вылизывать лапу.

— Ну и котяра, — сказал Тёма с уважением.

— Он не котяра, — сказала Зинаида Павловна. — Он Маркиз. Так Люся считает.

Она прошла в дом. Внутри пахло вишней, ванилью и геранью. На кухне — на всех горизонтальных поверхностях — стояли банки. Пустые, полные, недокрученные. Тазики для варенья — медные, старые, начищенные до блеска. Сито. Шумовка. Деревянные ложки. На подоконнике, среди фиалок, — пакет с сахарной пудрой. Наполовину пустой. Рядом — пакетик ванилина.

Зинаида Павловна посмотрела на пудру долго.

Пудру она трогать не стала. Пусть лежит. Пусть, если понадобится, полиция сама её заберёт — и увидит, что это просто пудра. Обычная, из магазина «Пятёрочка» на Советской, сорок девять рублей за пачку.

Она достала из морозилки минтай — Люся предусмотрительно разделила его на порции, каждая в отдельном пакетике, подписанном её главбуховским почерком: «Маркизу. Пн». «Маркизу. Вт». «Маркизу. Ср». До пятницы. Будто знала.

Зинаида Павловна положила понедельничный пакетик размораживаться в миску с тёплой водой. Полила фиалки — в поддон, как велели. Положила в миску Маркизу сухого корма, пока минтай оттаивает. Маркиз вошёл на кухню, понюхал корм, посмотрел на Зинаиду Павловну с глубоким разочарованием и ушёл обратно на крыльцо — сторожить Пуговицу.

— Он ждёт тётю Люсю, — сказал Тёма.

— Все ждут, — сказала Зинаида Павловна.

* * *

Дача Бурковых стояла у самых ворот «Рябинки», на первом участке. Самом большом — двенадцать соток, а не шесть, как у всех: Бурков, став председателем, присоединил к своему участку соседний, заброшенный, и никто так и не понял, как именно он это оформил.

Дом был двухэтажный, кирпичный, под красной металлической крышей, с балконом и спутниковой тарелкой. Вокруг — забор из профнастила, коричневого, высокого, без щелей. Ворота — автоматические. Перед воротами сейчас стоял белый «Мерседес».

Зинаида Павловна позвонила в звонок у калитки. Тёма стоял рядом. Пуговицу оставили дома — после встречи с Маркизом она была не в том настроении, чтобы ходить в гости.

Калитку открыл тот самый загорелый молодой человек. В спортивных штанах и в майке, обнажавшей впечатляющие плечи. Посмотрел на Зинаиду Павловну. На Тёму. Снова на Зинаиду Павловну.

— Вы к кому?

— К Алле Викторовне, — сказала Зинаида Павловна. — Соболезнования выразить. Я Воронцова. Доктор. Я делала Геннадию Аркадьевичу реанимацию.

Молодой человек помедлил. Потом обернулся к дому.

— Алла! Тут доктор пришла! Которая Гену…

— Пусть заходит, — донеслось из дома.

* * *

Алла Буркова сидела в гостиной, на большом кожаном диване, и пила белое вино из высокого бокала. На ней было чёрное платье — короткое, облегающее, явно дорогое. На ногах — чёрные туфли на шпильке. Волосы собраны в высокий узел. Лицо — тщательно накрашенное, бледное, с той же густой синей тушью, что и в субботу.

Гостиная была огромная — метров сорок. Кожаная мебель, ковёр с длинным ворсом, плазменный телевизор во всю стену, камин, облицованный мрамором, над камином — голова кабана. Из стеклянных дверей серванта смотрели хрустальные вазы, фарфоровые статуэтки и коллекция коньяков. На стене — огромная фотография в золотой раме: Бурков, лет на десять моложе, в костюме, пожимает руку какому-то человеку в ещё более дорогом костюме на фоне флага.