Czytaj książkę: «Гравитационная лепка»

Пролог: Инцидент с платформой "Тишина"

В официальных отчётах катастрофа на орбитальной платформе «Геката-7» значилась как «непреднамеренный выброс гравитационной аномалии класса Омега при проведении санкционированных художественных работ».

В неофициальных разговорах лепщиков это называли просто — Седьмая.

Арам Князев арендовал «Гекату-7» на три месяца через подставную галерею с Кипра. Платформа была старой, ещё довоенной постройки, с дышащей на ладан системой жизнеобеспечения, зато с мощным гравитационным демпфером — единственным, что позволяло гасить колебания пространства во время работы. Администрация сдавала её под склады, подпольные лаборатории и изредка — лепщикам, которые не хотели светиться перед Комиссией по этике.

Арам заплатил наличными. Сказал смотрителю — пожилому инженеру по имени Иона Матеус, — чтобы тот не входил в центральный зал, что бы ни случилось. Иона, седой португалец с артритными пальцами и тридцатью годами выслуги на орбитальных объектах, только усмехнулся:

— Я видел, как вы, лепщики, путаете верх с низом. Мне не страшно.

— Вам стоит бояться не верха с низом, — тихо ответил Арам. — А того, что окажется между ними.

Иона тогда не придал значения этим словам. Он двадцать лет обслуживал платформы. Гравитация — это просто сила, тупая и предсказуемая. Она тянет вниз. Иногда — чуть сильнее, иногда — чуть слабее. Что тут можно сломать?

Он узнал ответ через восемьдесят три дня.

Три месяца Арам Князев работал в полной темноте. Ни один фотон не проникал в центральный зал — скульптор приказал отключить всё освещение и заварить иллюминаторы. Ему нужна была абсолютная, космическая тьма, потому что гравитация, которую он лепил, не должна была знать о существовании света. Свет — это информация, скорость, ограничения. Тьма — это свобода.

Он складывал пространство втрое.

Это запрещённая техника, известная среди лепщиков как «трискель». В обычных условиях гравитационное поле можно искривить плавно, как лист бумаги — чуть согнуть края, создать волну. Но сложить втрое означает создать три пересекающиеся складки реальности, где координаты «здесь» и «там» теряют смысл. Где «сейчас» начинает сочиться сквозь «потом».

Никто не делал этого со времён Кимуры — японского лепщика, чья Четвёртая скульптура растворилась в пространстве вместе с ним самим и половиной лаборатории.

Арам делал.

Каждый день он спускался в гравитационную яму, которую сам же и вырыл в ткани мироздания, и мял её руками, одетыми в тактильные перчатки с обратной связью. Он не видел скульптуру. Он её чувствовал — кожей, костями, каким-то древним, дочеловеческим отделом мозга, который умеет определять направление падения ещё до того, как ноги оторвутся от земли.

Через месяц работы у него начала отслаиваться сетчатка. Глаза больше не могли удерживать фокус в пространстве, где сам фокус стал понятием относительным. Через два месяца его радужка выцвела до бледно-голубого, почти белого оттенка — пигмент просто перестал вырабатываться, потому что клетки забыли, что такое свет. Через три месяца он ослеп окончательно.

Но он не остановился.

На восемьдесят третий день Арам Князев закончил Седьмую скульптуру. И впервые за три месяца включил свет.

Её не было видно. Ни в инфракрасном спектре, ни в ультрафиолете, ни в гравиметрическом сканере. Скульптура состояла из чистого искажения — из самого отсутствия пространства, свёрнутого в узел.

— Она дышит, — прошептал Арам. — Ты видишь?

Он говорил с пустотой. Пустота ответила слабой пульсацией — такой тихой, что её можно было принять за вибрацию корабельных двигателей. Но двигатели были отключены.

В этот момент в рубке управления ожил гравиметрический контроллер. Иона Матеус оторвался от чашки с остывшим кофе и посмотрел на показания.

Норма.

Он перепроверил трижды. Все датчики показывали стандартные 9,8 метра в секунду в квадрате — искусственная гравитация, настроенная под земной стандарт. Никаких всплесков, никаких аномалий. Даже небольшая турбулентность, которая сопровождала работу Князева последние две недели, исчезла.

Иона должен был радоваться. Но тридцатилетний опыт работы с аномальными объектами кричал ему: если всё в норме, значит, что-то очень, очень неправильно.

Он натянул рабочий комбинезон, проверил кислородный баллон и направился в центральный зал. Просто проверить. Просто убедиться, что этот сумасшедший русский не прожёг дыру в обшивке. Просто выполнить работу, за которую ему платят.

Дверь в зал открылась штатно. Внутри горел свет — тусклый, аварийный, но достаточный, чтобы разглядеть фигуру Арама Князева. Тот стоял в центре огромного пустого помещения, опустив руки и запрокинув голову. Слепые глаза смотрели в потолок, и на губах играла улыбка человека, увидевшего Бога.

— Господин Князев? — окликнул Иона. — У вас тут всё в порядке? Датчики с ума сошли.

Арам не ответил.

— Господин Князев?

Иона сделал шаг. Второй. Третий.

На четвёртом шаге он пересёк невидимую границу — ту самую складку, которую Арам лепил три месяца. И мир вокруг инженера перестал быть миром.

Сначала он почувствовал лёгкость — такую, словно с него сняли старый, тяжёлый рюкзак, который он носил всю жизнь. Потом лёгкость сменилась странным ощущением: ему показалось, что он одновременно стоит на месте, идёт вперёд, лежит в постели, пьёт кофе, целует жену, хоронит отца, рождается, умирает, кричит, смеётся — всё сразу, одной плотной волной.

Его тело не встретило сопротивления. Ни пола, ни воздуха, ни времени. Пространство внутри складки было сложено так, что координаты «здесь» и «сейчас» просто не существовали. Иона Матеус распался на отдельные секунды собственной жизни, и каждая секунда полетела в свою сторону — одна к Земле, другая к Солнцу, третья в прошлое, четвёртая в будущее, пятая просто исчезла, не оставив следа.

Арам услышал, как за спиной что-то тихо хрустнуло. Так хрустит тонкий лёд на весенней луже, когда на него наступает неосторожный ребёнок.

Он обернулся.

В зале никого не было.

Скульптура дышала. Она только что вдохнула человеческую жизнь и выдохнула вечность.

Платформа «Геката-7» разрушилась через семнадцать минут.

Складка пространства, оставленная без присмотра, начала расползаться, как чернильное пятно на мокрой бумаге. Она захватывала отсек за отсеком, складывая их в гармошку, пока не достигла реакторного. Там произошёл выброс энергии, который сбросил платформу с орбиты.

Обломки падали на острова Фиджи двенадцать часов. Крупные фрагменты сгорели в атмосфере, мелкие — рассыпались серебристым дождём над океаном. Местные жители потом неделю находили на пляжах странные куски металла, которые были тёплыми на ощупь и пахли озоном.

Арама Князева нашли в трёхстах километрах от эпицентра падения, в спасательной капсуле, которая автоматически катапультировалась за три секунды до разрушения реактора. Капсула дрейфовала в океане, и когда спасатели вскрыли люк, они увидели человека, сидящего в позе эмбриона. Он обхватил колени руками и раскачивался взад-вперёд.