Czytaj książkę: «Ярый»
Ник Стайни
Ярый
Говорят, перед смертью жизнь проносится перед глазами. Безбожно врут. Жизнь вспоминается яркими, подобно взрывам, образами. Вращающимся калейдоскопом. Цветные стёкла складываются в картинки. Вот ты впервые идёшь в школу. Вот тебе дарят щенка, и ты рад появлению первого друга в твоей жизни… Смена стёкол — первый поцелуй, робкий и неуклюжий. Первая любовь, яркая и короткая, словно вспышка… Смена стёкол — первый мотоцикл, и ветер свободы звучит в твоих ушах словами Кипелова…. Всё то, что было впервые. И нет больше места ни детским обидам, ни взрослым поражениям. В ней нет ни боли, ни грязи. Калейдоскоп падает, яркая вспышка и темнота…
Сцена первая
Делай всё что по душе,
на своём стальном коне
мы здесь,
чтоб полночь взорвать.
(с)Ария
Ночная дорога, ветер, бьющий в лицо, ощущение свободы и огня в крови, когда твоя «драга» ревёт под тобой. Всё это и есть квинтэссенция того, что делает человека мотоциклистом.
К счастью, на этом участке трассы не было ни камер, ни постов ДПС, поэтому можно было спокойно ехать, превышая скорость. Как ни крути, штрафы — штука весьма неприятная.
Я остановился возле придорожного кафе, заглушил двигатель. Закурил.
Память. Кто мы без неё? Не она ли делает человека — человеком? На этот вопрос у меня не было ответа, как всегда.
Взяв у заспанной и, явно недовольной моим визитом, продавщицы баночку энергетика, я присел на лавочку и щелчком отправил окурок в урну. На удивление, даже попал.
Усмехнулся. Рука восстанавливалась быстрее, чем прогнозировали врачи. А значит, через месяц, после комиссии, меня ждёт возвращение к работе. Выбив из пачки сигарету, я глубоко затянулся и, сделав хороший глоток энергетика, погрузился в воспоминания…
— Ярый! Ярый, твою разэдак! Кто так соединяет? Кто, мать твою, так делает скрутки* Их же, бл.., даже трёхлетний сопляк порвёт! — голос прапорщика Степанова, инструктора по полевой связи, бил по мозгам. Бывают же люди: вроде здоровенный мужик, а голос тонкий, как у девчонки.
* скрутка – соединение проводов способом плотного скручивания.
— Виноват, тащ прапорщик! Исправлю! — бодро откликнулся я и, матерясь про себя, чтобы прапор не услышал, отправился к предыдущей скрутке. Вообще, занятия по полевой связи я считал глупыми и абсолютно ненужными. Ну в самом деле, 21-й век на дворе, какие полевые телефоны с проводами? Есть же рации, спутниковые телефоны, те же самые мобильники! Но нет, армейская машина, закостеневшая в пятидесятых, была неумолима. Связист? Значит, должен тянуть линии, подключать коммутаторы и тапики, уметь обращаться со всей этой хренью.
Моя срочная служба в роте связи была сплошным кошмаром. Пока разведка, антитеррор и даже комендантская рота пропадали на полигонах, расстреливая патроны цинками*, связисты то тянули провода по траншеям, то чинили обрывы этих самых проводов, то бегали с катушками в полном боевом облачении. Мало того, что бронежилет и каска были не по размеру, так ещё и катушки древнее мамонтов и весили, казалось, по тонне каждая. И пяток километров — будь добр, пробеги. А коли косяк есть в роте, то десяточку.
Командир роты гонял нас немилосердно. Что называется, и в хвост, и в гриву.
Как же я ему благодарен!
Из дымки воспоминаний меня вырвала громкая музыка из видавшей виды «девятки». «За деньги, да….тыц-тыц-тыц, За деньги, да!»
Я поморщился и, выкинув банку, медленно направился к мотоциклу. Довольный рык мотора заглушил надоедливую мелодию и безвкусный текст. Надев шлем и усевшись верхом на своего «коня», я вырулил со стоянки на ночную трассу. Голос в наушниках пел о том, как ему хорошо в королевстве кривых зеркал. Как ни странно, но воспоминания не отпускали, но и не отвлекали от трассы, блуждая на периферии сознания отдельными образами.
Вот сержант, один из многих, учит нас, как правильно надевать броник, чтобы нигде не жал. Это учебка. Здесь ребята довольно дружелюбны, и царит больше Устав, чем пресловутая дедовщина.
Вот ботинок другого сержанта врезается мне под дых, и в глазах — кровавая пелена.
Вот я стою на плацу, и меня переводят в связисты, подальше от группы антитеррора, за неуставные взаимоотношения со старшим по званию.
Вот я снова делаю скрутку, и кто-то из старшего призыва крутит ручку — меня не то чтобы сильно пробивает разрядом.
Вот я становлюсь младшим сержантом, мне отдают отделение. Я не гноблю парней почём зря, не издеваюсь так, как над нами.
Вот первый раз, когда я огрёб от взводника, и парни «качались» полночи за косяк кого-то из них.
Вот я ухожу на дембель, в звании сержанта, со значком специалиста первого класса на груди, и парни суют мне собранные деньги «на дорожку». Мне даже жаль уходить, но впереди дом, любимая девушка и гражданская жизнь.
Под хорошую музыку и этот фон я и не заметил, как добрался до пункта назначения.
Наступало утро.
* Цинк — металлическая коробка для хранения и транспортировки патронов к стрелковому оружию.
Сцена вторая.
Мой дом, есть ли ты?
Даже если есть, то зачем ты мне?
(с)Пикник
Зайдя в квартиру, я включил свет и огляделся. Хотя, что могло измениться?
Приняв душ и позавтракав, я улёгся спать. Но… Взгляд задержался на фотографии, которую давно стоило убрать. Что заставляло меня хранить её? Опять нет ответа.
Фотография в обычной, дешёвой рамке запечатлела один из лучших моментов моей жизни.
Я — в строгом тёмно-синем костюме, она — в строгом белом платье. Жанна всегда была фотогенична. А я, наоборот, на фотографиях выглядел не очень…
— Ребята, ну что вы как неродные? Улыбнитесь! — голос фотографа, потного лысого дядьки с щербатой улыбкой, уже раздражал.
Darmowy fragment się skończył.