Czytaj książkę: «Фрау с собачкой»

Равенсбрюк, ноябрь 42 г., учебная база.

Только я разлеглась на кровати грызть яблоки, что утащила с вечеринки, как ввалилась Марта. Раскрасневшаяся, резко пахнущая потом, перегаром и терпкими духами.

– Почему ты ушла с вечеринки?

– Меня нервирует громкая, шумная компания.

– Там потом Фриц хорошо пел.

– А от протяжных песен мне хочется подвывать.

– Ты совсем как собака :).

– Ну и что у тебя с этим Фрицем? Роман закрутила?

– Какой роман, кому он нужен, Фриц этот – кобель известный. Так, для здоровья.

– Сама теперь как сучка.

– Кстати, по-собачьи он хорош ;)).

Скалится.

Равенсбрюк, май 43 г., столовая при складских помещениях цеха Siemens.

Сегодня, как я ни старалась отвязаться от Марты и убежать есть в столовую одна, она догнала меня, сцепила наши руки в локтях, и так неудобно, в сцепке, мы шли до столовой. Она все время болтала. Мысли в ее словах не было, только пересказ, кто с кем и сколько раз. Все эти новости ее настолько возбуждали, что она шла подпрыгивая, отчего идти в сцепке было особенно неудобно. А на самых пикантных подробностях ее голос срывался в визгливый фальцет, и мне хотелось на нее рявкнуть.

Марта почему-то считала, что есть одному, да и быть одному – плохо. Потому взяла надо мной шефство и навязывала свое общество. Прогнать ее разумными увещеваниями, что мне это нравится и это мой выбор – не получалось. Подмывало сорваться на рык.

Настроение было окончательно испорчено. Совместное принятие пищи отвлекало от процесса, мешало наслаждаться, смаковать, фыркать, отдуваться, цыкать, высасывать сок, рвать хлеб руками… Приходилось «показывать воспитанность». В придачу слушать дальше сплетни, но уже в свистящем шепоте, отчего было не легче.

Марта все же заметила, что я взяла хлеб с собой. Пришлось оправдываться:

– Голодное детство, наверное. Ем-ем и никак не наемся. Вроде, уже и не голодная, а покажи мне хоть кусок горбушки – слюна потечет!

– Ты совсем как собака.

Рассказывать, что я беру косточки и хлеб в масле или подливе для Удо, я не стала. У Марты чуйка, кто с кем спал, но она абсолютно равнодушна ко всему остальному, происходящему в лагере.

Бесцеремонность Марты была не от невоспитанности, а от любопытства. Опять она ввалилась без стука. Сука! Надо закрывать дверь. Я переодевалась. Увидела мой рубец поперек живота.

– У тебя что, дети есть? Ты не рассказывала.

– …был. Сын. Отдала на перевоспитание.

Равенсбрюк, июнь 44 г.

Только что прибывшие раздеваются, их осматривают, бреют. Вши, блохи. Вонь. Морщим с Удо носы. Марта зверствует:

– Животные! Проклятые суки!

Колошматит, подгоняет. Жара. Мухи.

Раньше Марта с удовольствием разглядывала тела, несмотря на жару или мороз, тщательно осматривала прибывших, особенно молодых. На глаз и нюх выбирала тех, кто потом пойдет работать в бордели – их не брили и не били. Сначала. И сначала их это радовало.

Сейчас эта масса немытых тел ее злит, и тоже возбуждает, но теперь не в эротическом плане, а в садистском. Выбешивает до пены у рта, визгливой брани и бесконечного битья палкой.

Апрель 45 г., внешний лагерь Равенсбрюка Мальхов.

Полосатое платье, черный винкель.

После «марша смерти» нас заперли в лагере, и когда Красная армия вошла в лагерь, мы ничего не видели. Только слушали и, у кого остались боги, молились.

Как мы потом узнали, охрана лагеря бежала. Остались собаки и одна надзирательница. Та дородная, дебелая фрау, что всегда была с одной и той же холеной овчаркой. Вечно равнодушно смотрящие. Даже визгливо тявкающая фрау Марта не вызывала во мне того отвращения, что возникало к этой оплывшей надзирательнице с собачкой. Да, оплывшая – лучшее прилагательное к ней. Будто была большая свеча – ярко горела, давала много тепла и света, но воск оплыл: бровные дуги почти закрыли глаза, крупный нос опустился на губы, подбородок слился с тяжелыми грудями, которые покоились на животе и вот кто-то или что-то задуло огонек и теплое – охладело и застыло восковой массой. Но отвращение вызывал не облик надзирательницы, а привычка незаметно, из каких-то невероятных складок одежды, доставать кусочки хлеба и с неожиданной ловкостью скармливать его своей собаке. Овчарка не умела и не хотела скрывать свою «награду» и долго, широко открывая пасть, влажно перекатывала хлеб по острым зубам, не рассчитанным на такую трапезу. Все эти манипуляции не замечали другие надзиратели, но с внимательной злобой отслеживались жителями барака.

Теперь они и лежали рядом, почти обнявшись. И уставились на нас, выходящих узников, серыми и карими безднами. С таким одинаковым выражением недоумения: «за что?».

Они верно служили и были преданны и преданы.