Czytaj książkę: «Ночной рейс»

Nick Udev

Ночной рейс

Повесть

Правила перевозки пассажиров, пункт ноль:

пассажир без билета считается не ехавшим.

Содержание

Пролог. 23:58

Глава 1. Тишина

Глава 2. Сорок третья

Глава 3. Ежедневно

Глава 4. Место тридцать четыре

Глава 5. Круг

Глава 6. Вспышка

Глава 7. Проверка

Глава 8. Третий вагон

Глава 9. Счётчик

Глава 10. Ведомость

Глава 11. Локомотив

Глава 12. Развилка

Глава 13. Финал первый. Стоп-кран

Альтернативный финал. Служебная дверь

Пролог. 23:58

В коридоре ночного поезда бежала девушка.

Она бежала легко, на носках, как бегут по поездам — придерживаясь ладонью за плечи спящих, — и в руке у неё было зажато что-то маленькое, железное, а в другой руке она несла фотографию. Фотография была целая. Свет качался: там, там, там — тамбур, коридор, тамбур, — и пол под ногами качался вместе со светом, чуть слышно, как качается вода в стакане.

Где-то далеко впереди, за пятью вагонами, мальчик в кепке спал, положив щёку на стекло, и видел во сне, как папа ведёт поезд.

Девушка добежала до тамбура. Толкнула дверь. За дверью была ночь — обычная, фиолетовая, с редкими огнями, — и девушка остановилась на пороге, чтобы перевести дыхание, и улыбнулась кому-то, кого не было видно, и сказала:

— Держи. Ты обронил.

И в эту секунду свет погас.

Глава 1. Тишина

Саша проснулась от тишины.

Не от шума — именно от тишины. Ещё секунду назад за окном мерно стучали колёса, как стучат всю жизнь, спокойно и правильно, — и вдруг всё стихло, будто поезд остановился среди ночи и забыл сказать ей об этом. Она прислушалась. Колёса вернулись — но дальше, мягче, как будто шли теперь по другому пути.

За стеклом плыла чёрная вода. Река или озеро — не разобрать. Нигде ни одного огонька.

Саша лежала на верхней полке плацкартного вагона и не помнила, как сюда попала.

Она помнила вокзал — большой, гулкий, с чайником на длинном столе и вазочкой с засохшими барбарисками. Помнила, что куда-то опаздывала. Или уже не опаздывала? Чем дальше она ворошила память, тем меньше в ней оставалось содержимого, как у чемодана, из которого достали всё до последней нитки.

В кармане куртки лежал билет.

Половина букв на нём выцвела — не стёрлась, а именно выцвела, как выгорает фотография, оставленная на окне, — но цифры рейса читались: 00:00. И цифры места: верхнее, плацкарт, боковой. Её место. Поезд знал её место, хотя она сама не знала, как оказалась в поезде.

— Так, — сказала Саша вслух, потому что в тишине страшно молчать. — Так. Разберёмся. Вокзал. Я стояла на вокзале. Дальше.

Дальше не находилось ничего. Ни электрички, ни вагона, ни проводницы, ни чая. Только вокзал — и сразу верхняя полка. Как будто кто-то вырезал ножницами середину её вечера, аккуратно, по контуру.

Она свесилась вниз.

Внизу, вдоль прохода, спали люди. Много людей — в пальто, поверх одеял, прямо в ботинках. Мужчины, женщины, старик с тростью. Никто не ворочался. Никто не вздыхал во сне. Поезд вёз их, как везут вещи.

Саша смотрела на них долго, минут пять, и за эти пять минут никто из них не пошевелился ни разу. Ни один. Так не спят. Так — стоят в витрине.

— Хватит, — сказала она себе. — Хватит смотреть.

Она спустилась. Полки скрипнули — обычным, живым, домашним скрипом, и от этого стало легче: в этом поезде хотя бы дерево было настоящим. Куртку она застегнула, билет убрала поглубже в карман, к самому сердцу, — не потому, что так делали в кино, а потому, что билет был единственным доказательством, что она вообще ехала.

Она сделала шаг в коридор.

И коридор оказался живым. Тёплый, жёлтый от ночника, с запахом чая и чьего-то апельсина. За столиком у окна сидела бабушка в пуховой шали и вязала. Спицы ходили сами, без её участия, — бабушка смотрела в окно. Напротив, у самого стекла, мальчик лет десяти считал станции — вслух, губами, не поворачивая головы:

— Сорок третья… Сорок третья…

По проходу шла проводница с подносом — стаканы в подстаканниках, чай, сахар. На бейдже у неё было написано: НИНА. От этого простого имени — Нина! — на душе становилось тише, как будто в этой ночи был кто-то взрослый, ответственный, из тех, кто раздаёт чай и знает, что делать.

— Девушка, — окликнула Саша, — скажите…

— Чаю? — спросила Нина, не останавливаясь.

— Скажите, где я садилась? На какой станции? Я не…

Проводница поставила поднос на столик, поправила стаканы и посмотрела на Сашу. Долгим взглядом. Не сердито. Скорее так, как смотрят на человека, о котором давно всё известно и которого немного жаль.

— Все здесь садились, — сказала она тихо. — Просто не все помнят.

И ушла с пустым подносом дальше по коридору, а Саша осталась стоять посреди тёплого жёлтого коридора ночного поезда, который не останавливался, между бабушкой, мальчиком и спящими в пальто пассажирами, — и впервые за ночь ей стало по-настоящему страшно. Не от темноты и не от непонятных слов.

А от того, что все вокруг, похоже, давно перестали задавать вопросы, на которые у неё не было ответов.

Глава 2. Сорок третья

Саша села напротив бабушки.

Так, на всякий случай, решают в поездах: сядь к людям — и жизнь наладится. Бабушка не подняла головы и не замедлила спиц. Спицы стучали: цок, цок, цок — как маленькие колёса.

— Бабушка, — сказала Саша вежливо, — а вы до куда едете?

— До куда, до куда, — проворчала бабушка, не отрываясь от окна. — Едут, едут. Куда все.

— А куда все?

— Не знаю, милая, — сказала бабушка, и голос её вдруг стал совсем не ворчливым, а просто усталым. — Тридцать лет еду. Куда все — туда и я.

— Тридцать… — Саша сглотнула. — Бабушка, ну тридцать лет же не едут.

— Не едут, — согласилась бабушка. — Сидят.

Спицы стучали. Мальчик у окна считал:

— Сорок третья… Сорок третья…

— Милый, — не выдержала Саша, — а каких станций? Мы же не останавливаемся. Я слушала — мы не останавливаемся ни разу.

Мальчик посмотрел на неё так, как смотрят на человека, который спросил очевидное. Как если бы она спросила: а какие колёса стучат — те или другие?

— Я не станции считаю, — сказал он и снова отвернулся к окну.

— А что?

Он не ответил. Бабушка ответила за него — одними губами, почти без звука, чтобы не услышал он:

— Ночи, милая. Он ночи считает. Не спрашивай его больше. Ему тяжело говорить про это, а молчать он не может.

Саша посмотрела на мальчика. Обычный мальчик: кепка, рюкзак на коленях, в кулаке — букетик сухой травы, будто он ехал от бабушки. Из тех мальчиков, что засыпают в поездах на середине слова. И что-то было в кулаке у него ещё, кроме травы, — вернее, не было: кулак был сжат так, как сжимают что-то дорогое, маленькое, железное, но сжимал он пустоту. Как будто в нём что-то было. Или было — и кончилось.

— А он до куда едет? — шёпотом спросила она.

— Он никуда не едет, — сказала бабушка. — Он ждёт. Отец у него машинист. Считает, папа маршрут закончит — за ним придут. Ну и сидит. Ночи считает, чтобы не забыть, сколько ждёт. А то, — бабушка вздохнула, — забудешь, сколько ждёшь, — и всё, ждал-не-ждал.

Спицы стучали. За окном плыла чёрная вода.

Саша вдруг поняла, что держится за стол двумя руками, как за борт лодки. Она разжала пальцы.

— Бабушка, а я… я тоже к кому-то еду? К маме? К сестре? Скажите, вы же всё знаете, — я кого-то жду? Я ехала к кому-то важному?

Бабушка впервые за весь разговор оторвалась от окна и посмотрела на неё поверх очков. Долго. Как рентгеном.

— Ехала, милая, — сказала она наконец. — Все здесь ехали. Кому-то чай везли, кому-то слово сказать везли. Не бывает людей, которые просто едут: обязательно что-нибудь кому-нибудь везут. Это, — она кивнула на спящих в пальто, — единственное, что отличает пассажира от багажа. Багаж ничего не везёт. Пассажир — всегда везёт.

— А что везу я?

— А вот это, — сказала бабушка, — ты сама должна вспомнить. Тебе же нужнее.

И она снова отвернулась к окну, и спицы снова застучали сами, и разговор был окончен — Саша это поняла по спине. Со спиной бабушки разговаривать было нельзя.

Саша осталась сидеть. Чай на столике остывал. Мальчик считал:

— Сорок третья…

И тут Саша заметила стаканы.

На столике у бабушки стояли стаканы в подстаканниках — два. Два подстаканника, два стакана, два слоя чая. Она посмотрела на них без всякой мысли, просто так смотрят на вещи в поездах, — и что-то в ней звякнуло, тихо и неприятно, как звякает в животе лифт, который останавливается не на твоём этаже.

Два.

Бабушка сидела одна.

Глава 3. Ежедневно

В тамбур Саша пошла сама, без причины — просто чтобы идти.

В поездах так бывает: сидишь, сидишь, а потом встаёшь и идёшь в тамбур, к окошку, к холоду, — не потому что надо, а потому что стены кончились. В тамбуре было холодно и пахло железом. На стене висело расписание в жестяной рамке — обычное, с сеткой, с ценами, с колонкой «остановки».

Саша стала искать себя. Рейс, станцию, время — в расписании всегда можно найти себя, если знаешь, откуда едешь. Она не знала, но всё равно водила пальцем по строчкам — сверху вниз, сверху вниз, — и на середине страницы палец её остановился.

Её строка была.

Рейс 00:00. Отправление: ежедневно.

— Ежедневно, — прочитала Саша вслух, просто потому, что глаза не поверили цифрам.

Вязальные спицы за тамбурной дверью перестали стучать.

Тишина стояла секунды три — а потом за дверью послышалось шуршание, шорох пуховой шали, и в тамбур вошла бабушка. Спицы она держала в кулаке, как держат ножи.

— Не читай его вслух, милая, — сказала бабушка. Голос у неё был спокойный, но таким спокойным голосом говорят «не трогай провод мокрыми руками». — Поезд не любит, когда про него говорят, что он ходит по кругу. Он и не ходит. Он просто никуда не приезжает. Это разные вещи.

— Бабушка, я не…

— Ты прочитала, — бабушка кивнула на расписание. — Один раз уже прочитала. Дальше читай глазами, не голосом. Голосом тут очень много чего нельзя. Расписание — голосом нельзя, стихи — голосом нельзя, письма — голосом нельзя. Письма — особенно. Письма у нас в поезде до добра не доводят.

— Почему?

— Потому что письмо — это как билет, только словами, — сказала бабушка. — Слова, милая, тоже пропускают. Куда и кого. Ты слово скажешь — а поезд услышит. И запишет.

Она помолчала и добавила, уже мягче, глядя мимо Саши, в чёрное окно:

— Тридцать лет езжу. Знаешь, почему не схожу? У меня станции больше нет. Была станция — Гусиная Горка, двенадцать домов, платформа, ларёк с карамельками. Теперь там этого нет ничего. Платформу разобрали, ларёк увезли, двенадцать домов — одна Валька Морозова осталась, да и та, говорят, померла. Станция — она, милая, это не рельсы и не табличка. Станция — это когда есть кому выйти. А когда некому — какой смысл останавливаться? Вот и еду. Тридцать лет. Вязанием время провожу.

Саша смотрела на бабушку и не знала, что делать: обнять, заплакать или засмеяться. Внутри у неё всё три хотело одновременно.

— Бабушка… а я? У меня-то станция есть? Меня же кто-то ждёт?

— Была у тебя станция, — сказала бабушка. И вздохнула так глубоко, что спицы в её кулаке шевельнулись. — Все ты спрашиваешь: у меня, у меня. Ты спроси: у нас. У нас у всех станция была. У тебя, у меня, у Счётчика, у Нинки — у Нинки, между прочим, самой первой была, это она тебе не расскажет… — бабушка осеклась, нахмурилась на себя. — Ладно. Разговор не об этом. Ты лучше вот что сделай, милая. Раз уж ты такая спрашивающая — иди посмотри место тридцать четыре. Тридцать четвёртое место, боковое, нижнее, в соседнем отсеке. Там тебе сразу полегчает.

— Что там?

— То, что тебе нужнее всего, — сказала бабушка. — Чужая беда. Она, знаешь, лечит лучше нашей, потому что её хоть трогать можно.