Czytaj książkę: «Дитя пыли»

Посвящается тем вьетнамским потомкам американских военнослужащих и членам их семей, которые делились со мной личными историями и вдохновляли меня своей отвагой. Миллионам мужчин, женщин и детей, которых унесло вихрем Вьетнамской войны. Всем, чьих жизней коснулось насилие. Пусть на нашей планете будет больше сострадания и мира.

Во время Вьетнамской войны от связей между американскими военными и вьетнамскими женщинами родились десятки тысяч детей. Трагические обстоятельства лишили большинство из них общества отцов, а потом и матерей. Впоследствии многие родные так и не нашли друг друга.

Nguyễn Phan Quế Mai

DUST CHILD

Copyright © Nguyễn Phan Quế Mai, 2023

© Н. Фрумкина, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Иностранка®

Дитя врага

Хошимин, 2016 год

– Жизнь – это лодка, – сказала однажды сестра Ня, католическая монахиня, которая вырастила Фонга. – Когда оторвешься от первого якоря, материнской утробы, тебя понесут вдаль неведомые течения. Если сумеешь набрать в свою лодку достаточно надежды, веры в себя, сострадания и любопытства, то сможешь вынести любые шторма жизни.

Ожидая в американском консульстве, Фонг чувствовал, что надежда имеет вес, потому что держал в руках заявления на визы для себя, своей жены Бинь, сына Тая и дочери Зьем.

Вокруг него многочисленные вьетнамцы сидели на стульях или стояли друг за другом и ждали, когда придет их очередь поговорить с одним из сотрудников визовой службы, которые расположились в кабинках за стеклянной перегородкой. Некоторые вьетнамцы косились в сторону Фонга, и он чувствовал жар их любопытных взглядов, воображая, как люди шепчут друг другу: «Полукровка!»

Его всю жизнь называли мусором, ублюдком, черным американским империалистом, сыном врага. Подобные ярлыки навешивали на него с такой яростью, что они с юных лет Фонга засели где‐то глубоко внутри и не забывались. Ребенком, живя с сестрой Ня в новой экономической зоне Ламдонг, он однажды набрал в большую бадью мыльной воды, забрался в нее и стал тереться мочалом из люфы в надежде избавиться от черноты. К тому времени, как сестра Ня нашла мальчика, кожа уже кровоточила. Он не переставал задаваться вопросом, зачем его угораздило родиться сыном американца.

– Не волнуйся, держись уверенно, и все получится, ань ¹, – прошептала, потянувшись к нему, Бинь, и он почувствовал, как на запястье легла ее мозолистая ладонь.

Фонг кивнул, нервно улыбнулся и взял руку жены в свою. Эта рука готовила его пищу, стирала одежду и помогала латать жизнь, когда на той появлялись прорехи. Эта рука удерживала на плаву и самого Фонга, и их детей, а ее обладательница танцевала с ними и приносила урожаи с рисового поля. Он любил и эту руку, и каждую мозоль на ней, как любил вообще все в Бинь, и собирался выполнить свое обещание отвезти жену в Америку. Прочь от мусорных свалок, где она работала, сортируя пластик, бумагу и металлы.

Сидевшие рядом с Бинь Тай и Зьем помахали отцу. В свои четырнадцать и двенадцать они были уже почти с мать ростом, унаследовав ее большие глаза и лучезарную улыбку. А от отца им достались цвет кожи и кудрявые шевелюры.

– Не забывайте, какие вы красивые, – сказал детям Фонг, когда им всем еще только предстояло проделать пятичасовое путешествие, чтобы оказаться здесь. Он часто так говорил, зная, какие надменные взгляды нередко бросают на сына и дочь вьетнамцы, почти всегда питающие больше уважения к тем, у кого светлая кожа.

Тай вернулся к своей книге. Сломанные пополам и скрепленные скотчем очки в металлической оправе норовили соскользнуть с переносицы сына. Надо бы еще раз поговорить с соседями, напомнил себе Фонг, предложить более высокую цену за их кусок поля. Тогда к празднованию Нового года он вырастит там маш, а на вырученные от продажи урожая деньги они смогут позволить себе и очки для Тая, и платье для Зьем. Сейчас дочь была в старой одежде брата, и лодыжки девочки торчали из слишком коротких штанин.

В кабинке напротив американский служащий протягивал молодой женщине голубой листок. Этот цвет был слишком хорошо знаком Фонгу. Голубой означает отказ. Женщина отошла, а в душе у Фонга стала нарастать паника.

Он попытался припомнить, что нужно говорить во время собеседования. Вместе с семьей он ходил на подготовку к этому мероприятию, и ответы на вопросы были выгравированы у него в памяти – так мастер вырезает в древесине птиц и цветы, – но сейчас в голове не осталось ничего, кроме пустоты.

– Номер сорок пять, третье окно, – донеслось из громкоговорителя.

– Это нас, – сказала Бинь.

Идя к окну вместе с женой и детьми, Фонг твердил себе, что надо сохранять спокойствие. Пока у него есть семья, он не даст себя запугать. И станет бороться за возможность дать лучшую жизнь Бинь, Таю и Зьем.

Фонг склонил голову, приветствуя сотрудницу визовой службы, белокожую блондинку с прямым носиком, которая выглядела точь-в‐точь как американка из фильмов. Та никак не отреагировала на поклон, не сводя глаз с монитора компьютера. Фонг тоже посмотрел туда, гадая, какие тайны там хранятся. Когда он доберется до Америки, то станет много работать и купит компьютер для Тая и Зьем. Дети как‐то водили его в городское интернет-кафе показать, как работает эта машинка. Они говорили, что, возможно, когда‐нибудь Фонг найдет родителей и сможет послать им весточки через Сеть. Но появится ли у него такой шанс в действительности? Он ведь даже не знает, живы родители или нет.

Служащая повернулась к нему.

– Доп-раи утьро, – старательно выговорил Фонг, надеясь, что правильно произнес приветствие. Много лет назад он учился основам английского, но знания испарились, как капли дождя во время засухи. И добавил: – Chào bà, – чтобы американка не решила, будто он свободно владеет ее языком.

– Cho xem hộ chiếu ², – ответила она.

У нее хорошо получалось говорить по-вьетнамски, но Фонга беспокоил северный акцент сотрудницы. Он напоминал о горах и офицерах-коммунистах, которые били его в расположенных там исправительных лагерях почти тридцать лет назад.

Фонг аккуратно извлек документы из папки и положил в ящик под стеклянным окном. Они с женой отдали Куангу, визовому агенту, все свои сбережения, чтобы сделать паспорта, заполнить заявления на визы и отправить их по нужному адресу. Куанг заверил, что в Америке им не придется тревожиться о деньгах: ежемесячное правительственное пособие легко позволит выжить.

Женщина проглядывала документы, печатая на компьютере. Потом отвернулась и позвала кого‐то. Появилась молодая вьетнамка, заговорившая с сотрудницей по-английски. Фонг склонил голову набок, прислушиваясь, но звуки напоминали увертливую рыбу и ускользнули прежде, чем он успел хоть что‐то разобрать.

– Что происходит? – прошептала Бинь. Фонг приобнял жену, зная, что это поможет ей успокоиться. Бинь так боялась опоздать на это собеседование, что заставила всю семью сесть в автобус накануне. Они приехали сюда из Бакльеу, ближайшего к ним города, в четыре утра, а потом пришлось ждать у входа, пока консульство откроется.

Вьетнамка посмотрела на него.

– Дядюшка Нгуен Тан Фонг, вы подаете заявление на визу в соответствии с законом о возвращении на родину американо-азиатов?

До чего же славно, что она добавила уважительное обращение «дядюшка» и упомянула закон, на который Фонг рассчитывал! Это вселяло надежду. «Возвращение на родину» – священные слова, от звука которых его сердце начинало биться быстрее. У него есть право поехать в свое отечество, домой. Глаза защипало. А девушка вдобавок назвала его, полукровку, че лай – американо-азиатом. Фонгу всегда было неуютно, когда его обозначали как кон лай, ведь «кон» означает «ребенок», «малыш» или «зверек». А он никакое не животное.

– Да, мисс, – сказал Фонг.

– С вами будет беседовать другой сотрудник. Вот в том кабинете. – Она показала направо. – А члены вашей семьи пусть присядут и подождут снаружи.

Бинь подалась вперед:

– Мой муж не умеет читать. Может быть, вы разрешите мне сопровождать его?

– Я ему помогу, – бросила девушка, удаляясь.

В просторном кабинете горели лампы дневного света, а вот окон не было, и Фонг посочувствовал тем, кому приходится тут работать. Пусть его собственный дом и невелик, зато в нем всегда свежий воздух, который круглый год врывается в распахнутые окна ветерком, приносящим аромат цветов и птичьи трели.

Объектом его сочувствия оказался пухлый белокожий мужчина в голубой рубашке и синем галстуке в тон. Сотрудник восседал за квадратным письменным столом коричневого цвета.

Девушка встала возле стола, а Фонг сел в кресло напротив. На стене справа от него висел большой портрет президента Обамы. Несколько лет назад дети Фонга примчались домой, крича и требуя, чтобы он скорее шел с ними. Все вместе они бросились к соседнему дому, остановились перед оградой и уставились через открытое окно на экран телевизора, где показывали репортаж о том, как мистер Обама стал первым чернокожим президентом Соединенных Штатов.

– Америка – страна иммигрантов, – говорил Обама людям, которые собрались вокруг, чтобы его поприветствовать.

Фонг уже много лет мечтал поехать в Америку, но с того дня это стало целью его жизни. В стране, население которой проголосовало за чернокожего, уж всяко должно быть лучше, чем здесь, где таких, как он, порой называют mọi, что значит «варвар» или «дикарь». Однажды, когда Фонг пытался наняться посудомойщиком в уличный киоск, где готовили традиционные блюда, хозяйка киоска подняла его на смех.

– Посмотри на свою кожу, – зубоскалила она. – Мои покупатели разбегутся, подумают, что от твоих рук тарелки только грязнее становятся.

Тем временем сотрудник визовой службы за столом взял его паспорт.

– Нгуен Тан Фонг, – произнес он, опустив при этом все восходящие и нисходящие интонации. В его устах полное имя Фонга означало «стихший порыв ветра», а не «сила тысячи порывов ветра», как задумывала сестра Ня, называя приемыша.

Фонг поднялся. Человек за столом начал что‐то говорить ему, но смысл слов снова ускользал.

– Поднимите руку и поклянитесь, что вы принадлежите к смешанной расе, являете потомком американского гражданина и не лжете, – перевела вьетнамская девушка.

Агент Куанг подготовил его к этой части интервью. Фонг поднял руку и проговорил:

– Клянусь, что я че лай. Клянусь, что не лгу, и все, что я говорю, – правда.

– Откуда вам известно, что вы действительно наполовину американец? – через переводчицу поинтересовался мужчина за столом.

– Сэр, посмотрите на цвет кожи… Меня с детства дразнят черным американцем.

– Но разве вы не можете быть потомком кхмеров?

– Нет, сэр. Матери-кхмерке незачем бросать своих детей. Я был… я вырос в приюте.

– Значит, у вас есть доказательства, что вы являетесь сыном военнослужащего армии США?

– Я не знаю, сэр, кем были мои родители. Но я наполовину американец, это точно. Кхмеры – народ низкорослый, а у меня рост метр восемьдесят. И борода… Сэр, у кхмеров такой бороды не бывает. – И он коснулся густой поросли, которая сбегала от самых глаз к подбородку, почти целиком закрывая щеки. Хотя зуд порой становился совершенно невыносимым, Куанг настаивал, чтобы перед интервью Фонг не брился хотя бы пару недель.

– А раньше вы обращались в наше консульство за иммиграционной визой?

Фонг моргнул. Проклятье! Куанг уверял, что копать так глубоко никто не станет.

– Вы подавали раньше на иммиграционную визу Соединенных Штатов? – перефразировал вопрос его собеседник.

– Я… я не припоминаю. – Фонг вцепился в папку с документами. Ладони вспотели.

– Не припоминаете? – покачал головой сотрудник консульства. – Тогда позвольте мне освежить ваши воспоминания. В анкете вы указали, что обращаетесь за визой впервые, но вот тут у меня ваше предыдущее обращение. – Он помахал листком бумаги.

По спине Фонга пробежал холодок. Листок пожелтел, но не узнать молодого человека на прикрепленном к нему снимке было нельзя. Это был он сам в те времена, когда думал, что не сможет обзавестись хорошей семьей. Он сам, нетерпеливый и полный надежд. Как раз перед тем, когда господин Кхуат сделал этот снимок, Фонг смахнул с лица слезу счастья.

– Это ваше первое заявление на визу, верно? – уточнил человек за столом.

Фонг вытер потные ладони о штаны.

– Да, сэр. Это было очень давно.

– Больше двадцати лет назад. Скажите, почему тогда вам не дали визу?

Фонг разглядывал столешницу. Гладкую и сияющую, как зеркало. Тот, кто ее смастерил, хорошо постарался.

Если Фонг сможет поехать в Америку, то доведет до совершенства свои столярные навыки. Будет тратить почти все пособие на древесину и делать из нее разнообразную мебель, чтобы иметь возможность послать своих детей в лучшие школы. Он любил запах стружки и радостное чувство, которое возникает, когда доводишь какое‐то дело до конца. И еще ему говорили, что в Америке можно воплотить любую мечту.

Если сейчас станет известна правда, не бывать ему в стране своих грез.

– Я не знаю, сэр, почему мне не дали визу. Наверное… наверное, я принес не все нужные документы.

Человек за столом покачал головой.

– В те времена их требовалось не так уж много. Иммиграционные визы выдавались людям просто на основании внешности. Одних только черт вашего лица должно было хватить. Скажите мне правду.

У Фонга пересохло в горле. Как бы хотелось выхватить пожелтевший листок из рук сотрудника консульства и разорвать в клочья! Уничтожить все, что понаписал этот пройдоха Кхуат.

Его собеседник нахмурился.

– Возможно, вы думаете, что причина нам неизвестна… но из вашего досье следует, что в прошлый раз вы пытались протащить с собой посторонних людей, выдавая их за членов своей семьи.

Эти слова пригвоздили Фонга к полу. Он не мог шевельнуться, не мог поднять головы.

– Дядюшка Фонг, вы должны что‐то сказать. Объяснитесь, – обратилась к нему переводчица.

Фонг прижал к груди папку с документами. В нем пульсировала боль за жену и детей. Он должен бороться за право отвезти их в Америку!

– Сэр, я ведь неграмотный. Все бумаги для меня готовили Кхуаты. Они пообещали, что будут помогать мне в Америке, если я возьму их с собой. Я был молод и глуп, сэр, но в те времена так поступали многие дети американских солдат.

К горлу подступил комок.

– Попыткой вывезти в Америку посторонних людей вы использовали в своих интересах добрую волю нашего правительства. Вы нарушили закон. – Сотрудник консульства посмотрел ему прямо в глаза. – Чтобы мы рассмотрели ваше заявление на визу, теперь требуются веские доказательства. Одной лишь внешности больше недостаточно.

– Доказательства? Сэр, но какие?

– Доказательства, что вы на самом деле сын американского солдата. Например, документальные свидетельства того, что ваш отец состоял на военной службе, а также тесты ДНК, его и ваш.

– ДНК? – переспросил Фонг. Слово казалось каким‐то невьетнамским. Может быть, переводчица неверно его произнесла?

– Есть такой анализ, он называется тест ДНК, – объяснила та. – По нему можно выяснить, кто ваши биологические родители.

Фонг говорил о поисках родителей со множеством народа, но никто даже не заикнулся про тест ДНК. Он уже было собрался спросить, где можно сделать такой анализ, но тут чиновник добавил:

– Если ваш отец – американец, вы должны найти друг друга и предоставить результаты тестов, которые покажут, что вы состоите в родстве.

– Вы говорите, сэр, что сперва я должен отыскать отца? Если вы позволите мне поехать в Америку, я его обязательно найду. – Он знал, что Америка – большая страна, но еще он слышал, что там все возможно.

Сотрудник консульства потянулся за голубым листком.

– Сэр… с моими детьми никто не дружит в школе. Дети из нашего района даже не разговаривают с ними. Тут у них нет шансов. Пожалуйста… – И Фонг показал фотографию детей, сделанную перед семейным домом. Тай и Зьем застенчиво улыбались, склонив друг к другу головы. Утверждение, что у них нет друзей, не совсем соответствовало истине, но Фонгу хотелось, чтобы его мольбы произвели как можно более сильное впечатление.

Человек за столом даже не взглянул на снимок. Он подписал голубой листок и вручил его Фонгу. Когда тот увидел громадное множество слов, то поморщился и отвернулся. Сестра Ня пыталась научить воспитанника читать, но написанные буквы не вызывали у него ничего, кроме страха. Фонг закрыл глаза, покачал головой и передал листок переводчице:

– Скажите, пожалуйста, что тут говорится?

Девушка откашлялась.

– Консульство США в Хошимине после проведения личного собеседования с сожалением сообщает, что ваше заявление о приеме в программу для детей американских военнослужащих не соответствует критериям, определенным в разделе 584 Государственного закона 100–202, поправкам в Государственный закон 101–167, Государственный закон 101–513 и Государственный закон 101–649 о возвращении на родину американцев азиатского происхождения. Если в дальнейшем вы сможете предоставить новые доказательства, подтверждающие ваш статус ребенка американского военнослужащего, дело будет пересмотрено. Чтобы претендовать на американскую визу, вам следует доказать сотруднику консульства, что ваш отец действительно служил в Вооруженных силах США. Ваше смешанное происхождение само по себе подтверждением не является. – Она вернула Фонгу голубой листок.

– Тот факт, что вы не сказали нам всей правды, может негативно сказаться на рассмотрении последующих заявлений, – заявил чиновник. – Сомневаюсь, что у вас хорошие шансы… но если у вас есть доказательства, пришлите их нам. До свидания.

«До свидания»? Нет, не может быть. Наверняка еще не все потеряно. Фонг шагнул вперед.

– Сэр, я сожалею, что оступился, но теперь я совсем другой человек…

Сотрудник посольства остановил его движением руки.

– Когда у вас будут доказательства, пришлите их нам. До свидания.

Возвращение на землю страха

Хошимин, 2016 год

– Дамы и господа, наш самолет идет на посадку. Пожалуйста, удостоверьтесь, что ремни безопасности надежно пристегнуты, а ручная кладь находится под передним сиденьем или в специальных секциях наверху.

Дэн Эшленд глубоко вздохнул и прижался носом к холодному иллюминатору, глядя вниз.

– Что‐нибудь видно? – поинтересовалась Линда, наклоняясь к нему.

– Слишком облачно. – Дэн откинулся на спинку кресла, чтобы жене было лучше видно.

– Не успеешь и глазом моргнуть, как мы сядем, – улыбнулась она и сжала его руку.

Дэн кивнул и поцеловал Линду в макушку. Персиковый аромат ее волос успокаивал. Без нее Дэн бы не справился. Он ведь в свое время поклялся, что никогда сюда не вернется.

Самолет с ревом прокладывал путь через плотную облачность. Линда листала глянцевые страницы журнала вьетнамской авиакомпании, разглядывая снимки роскошных вилл на вершинах покрытых буйной растительностью холмов в окружении белых песчаных пляжей и синих океанских волн. Оба супруга выросли в тесных маленьких квартирках, поэтому Дэн понимал одержимость жены красивыми домами и тот образ мыслей, благодаря которому она стала агентом по продаже недвижимости. Однако вместо того, чтобы просто гнаться за прибылью, Линда часто искала людей или проекты, которые помогали ветеранам с первоначальными взносами на новое жилье. Или помещения, которые по карману ветеранам. Ветеранам Вьетнамской войны. Афганским ветеранам. Иракским ветеранам.

– Среди них слишком много бездомных, – говорила она мужу.

Он любил в ней эту черту.

Облака снаружи по-прежнему обступали самолет, теснили его, несли с собой темноту, от которой внутри у Дэна всколыхнулся старый страх. Все тело напряглось. Взгляд сам устремился к аварийному выходу. До него два шага. Один, если прыгнуть. Еще в аэропорту он обратился к агенту на регистрации:

– Пожалуйста, устройте мне место у аварийного выхода.

– Простите, сэр?

Он показал инвалидное удостоверение ветерана, но агент все‐таки покачал головой:

– Все места у аварийных выходов заняты.

Эшленд шагнул к нему ближе и процедил сквозь сжатые зубы:

– Послушайте, я должен сидеть у выхода, иначе не смогу лететь.

Теперь он был рад, что не отступился и что выход впереди него, а не позади.

Дэн сосредоточился на дыхании и велел себе успокоиться. После нескольких глубоких вдохов и выдохов он ясно понял, каким идиотизмом была эта сцена с местом у выхода. Почему ему вечно нужно соответствовать образу типичного придурковатого ветерана? Он что, собирался выбить дверь и сигануть за борт посреди рейса?

Он надел наушники, собираясь послушать какую‐нибудь успокаивающую музыку, и тут самолет дернулся. Пассажиры вокруг загудели. Кресло под Дэном будто исчезло, он запрокинул голову и вцепился в подлокотники. Самолет терял высоту. Слишком быстро. По телу разлился жар. Вокруг загрохотало, а когда они вошли в зону турбулентности, салон жестоко тряхнуло.

Из громкоговорителей донесся голос капитана, призывающий пассажиров пристегнуться. Отчаянная тряска продолжалась.

Старый страх змеей извивался внутри Дэна, то свиваясь кольцами, то разворачиваясь. Он закрыл глаза и неожиданно вновь оказался в кабине своего вертолета времен войны, а облака снаружи сменились вьетнамскими джунглями, которые дико кружились перед лобовым стеклом.

– Справа от хвостового винта всего полтора фута свободного пространства! – кричал у него в наушниках Хардести.

Внизу, на поляне, виднелись вспышки: палили автоматы Калашникова. Раппа открыл ответный огонь из своего M‐60, плечи у бойца затряслись. Пули калаша дырявили вертолет. В плексигласе прямо над головой Дэна возникло отверстие.

– Шквальный огонь на девять часов! Шквальный огонь на девять! С северного периметра! – вопил на ультракоротких частотах старший пилот Макнейр; голос у него был высоким, паническим, а потом вдруг смолк.

– Дэн? – Рука жены ласково коснулась его щеки. – Что с тобой?

Он открыл глаза. Некоторые пассажиры смеялись от облегчения. Турбулентность осталась позади. Дэн моргнул, лицо у него пылало от злости и смущения. Он мотнул головой, пытаясь вытрясти оттуда образы своего экипажа. Но они жили в его памяти: стрелок Эд Раппа, осеняющий себя крестным знамением и целующий землю после каждого вылета; бортовой техник Нил Хардести, вечно чавкающий жвачкой; старший пилот Регги Макнейр, который всегда надевал на задание «счастливые» носки, сплошь испещренные дырочками. Эшленду хотелось бы сказать им, как ему жаль. Хотелось попросить у них прощения. Почему им пришлось погибнуть, а он выжил? Не сосчитать, сколько раз он задавал себе этот вопрос за последние сорок семь лет.

– Может, дать тебе твои таблетки? – Морщины на лбу Линды стали глубже. Она сильно состарилась за сорок пять лет их брака, и только по его вине. Из-за его приступов ярости, которые быстро сменялись безудержными рыданиями. Его обмороков. И преследующих Дэна призраков войны.

– Нет, все нормально, спасибо. – На глаза навернулись слезы. Он обнял Линду, притянул к себе. Она была его опорой.

– Если вдруг понадобятся, они здесь. – Жена показала на свою сумочку, которая лежала под сиденьем спереди.

Дэн кивнул и посмотрел в окно, мечтая увидеть землю. Больше всего на свете ему хотелось покинуть самолет. А ведь когда‐то давно он любил трепет полета, ощущение полной свободы и неограниченных возможностей.

В девятнадцать лет он пошел в армию и подал заявление в авиацию, хоть и не думал, что у него хорошие шансы на успех. Многие его друзья уже служили или получили повестки, самого Дэна тоже должны были вот-вот призвать, вопрос времени. Он думал, что армия даст ему возможность попутешествовать, а потом, уволившись в запас, он поступит в колледж. Когда пришло письмо, где говорилось, что ему предстоит пройти шесть недель базовой подготовки, месяц углубленной стрелковой подготовки и девять месяцев летной подготовки, он так заорал от радости, что его мама выронила дуршлаг с макаронами, которые сварила на ужин. Она спросила Дэна, в чем дело, и он прочитал письмо вслух, а потом рассказал, что прошел многочисленные проверки и, к собственному удивлению, оказался годен в летчики. По словам занимавшегося отбором офицера, во Вьетнаме американской армии очень нужны были пилоты вертолетов, но Дэн думал, что желающих окажется слишком много, чтобы ему повезло.

Мама ворчала, что не хочет отпускать его в армию, ведь там могут убить, но Дэн попросил ее не беспокоиться, потому что Бог убережет его. Как многие в девятнадцать лет, он считал себя неуязвимым. Месяца во Вьетнаме оказалось достаточно, чтобы развеять эту иллюзию. К моменту демобилизации Дэну было лишь двадцать три, а чувствовал он себя на все шестьдесят. Близкое знакомство со смертью лишило его молодости.

Громкоговорители самолета снова ожили, из них донесся женский голос, произносящий вьетнамские слова. Дэн закрыл глаза и сосредоточился на интонациях, восходящих и нисходящих, мягких и лиричных, словно в песне. Как в тех колыбельных, которые, бывало, пела ему Ким. Некоторые слова казались знакомыми, например xin vui lòng. Вроде бы это значит «пожалуйста». Перед поездкой он постарался освежить в памяти вьетнамский язык, но, похоже, не слишком преуспел в этом.

Линда расстегнула сумочку, вытащила оттуда баночку с кремом и нанесла немного на лицо. Потом подкрасила губы розовой помадой любимого оттенка. В этом году Линде исполнилось шестьдесят шесть, но, глядя на нее, Эшленд до сих пор видел ту девушку, в которую когда‐то влюбился. Они ходили в одну старшую школу, и он начал поглядывать на симпатичную одноклассницу с первого года учебы. И сейчас Дэн по-прежнему мог вообразить, как Линда с раскрасневшимся решительным лицом носится по баскетбольной площадке, как отрываются от земли ее загорелые ноги, когда она бросается за мячом. К счастью, Марианна, младшая сестра Дэна, тоже была в команде, и можно было приходить на ее игры, чтобы понаблюдать за Линдой.

– Довольно, – несколько месяцев назад сказала ему жена после того, как он разрыдался после новостей с войн в Ираке и Афганистане. – На самом деле, милый, «довольно» – это слишком мягко сказано. Стадию «довольно» мы прошли много лет назад. – Она показала чек, который получила за продажу квартиры. – Давай-ка мы с тобой возьмем эти деньги и разберемся с твоими проблемами раз и навсегда.

«Стадию “довольно” мы прошли много лет назад». Линде незачем было говорить, что предстоящая поездка покажет, выживет ли их брак, – Дэн и сам все понял по ее интонациям. Он знал, что жена заслуживает большего счастья, но также знал, что возвращение во Вьетнам станет настоящим адом, когда оживут все его самые страшные воспоминания. Однако ради Линды он должен взглянуть в лицо своим призракам. Когда Дэн уезжал на войну, они были помолвлены, и Линда дождалась его возвращения. Она оставалась с ним вопреки всему. Но что, если она узнает всю правду о Вьетнаме? И о Ким.

Он достал из Линдиной сумочки свой паспорт и пролистал страницы. Вдруг пальцы у него задрожали.

– Да где она, черт ее дери?

– Кто?

– Виза.

Линда показала ему страничку с ярким красным штампом:

– Вот, видишь? На том же месте и по-прежнему действительна.

Дэн тряхнул головой. Вьетнам действовал ему на нервы, и он совершенно не мог себя контролировать.

– Ой, чуть не забыла. – Линда, подмигнув, вытащила из кошелька двадцатидолларовую купюру и сунула ее между страниц паспорта. Оказывается, эту хитрость посоветовали жене ее вьетнамские друзья, Зюи и Ньы. Сами они во Вьетнам не вернулись, говорили, что лишились родины из-за коммунистов, но, наверное, знали, что к чему.

Зюи и Ньы ходили с Линдой в одну церковь, ту самую, где собирали одеяла, одежду, игрушки и еду для вьетнамских беженцев, когда те только появились в конце семидесятых годов прошлого века. Тогда их называли лодочниками, потому что они прибывали в Штаты на лодках. Линда каждую неделю видела друзей во время мессы, но Дэн давно перестал посещать церковь. Во Вьетнаме он пришел к убеждению, что у Бога мало власти над миром, который так превозносит войну.

Искренне любя жену, Дэн все же сомневался, не было ли ошибкой отправиться с ней в эту поездку. Год назад Билл и Дуг летали во Вьетнам и звали его с собой. Тогда он просто не смог заставить себя к ним присоединиться, но теперь думал, что, может, было бы лучше вернуться сюда с друзьями-ветеранами. Они бы поняли его чувства, его страхи. Сейчас, почти прибыв на место, Дэн не сомневался, что плохо подготовился к путешествию. Правда, он ходил в Публичную библиотеку Сиэтла и ближайший книжный магазин, принося домой стопки книг, написанных вьетнамскими авторами. До этого Дэн годами читал произведения американских ветеранов, чтобы разобраться с пережитым и убедиться, что он не один такой. И все же глаза ему открыла вьетнамская литература. Особенно сильно на него повлиял роман Бао Ниня, его бывшего врага, под названием «Печаль войны». Читая ее, Эшленд словно смотрелся в кривое зеркало. Он легко мог представить себя на месте ее главного героя Киена, ветерана войны из Северного Вьетнама. Название романа говорила само за себя. Когда Дэн рассказывал об этом своим друзьям-ветеранам, они искренне удивлялись, почему он выбрал книги, написанные теми, кто когда‐то пытался их убить. И кого когда‐то пытались убить они сами. Но Дэну хотелось понять тех, кого во время войны он даже не считал за людей. Ища в них человечность, он пытался вновь обрести свою.

Первые несколько лет после его возвращения с войны Линда пыталась расспрашивать, как там было, что ему пришлось повидать. Он отвечал, что не хочет об этом говорить. А однажды летней ночью 1983 года ему приснилось, что на него напали вьетконговцы. Сразу несколько человек. Он боролся с одним из них, душил его и вдруг услышал, как кашляет, задыхаясь, Линда. Дэн проснулся и увидел, что сжимает ей горло.

Жена ушла бы от него, но на следующее утро он позвонил психиатру и записался на прием. До этого инцидента Дэн отказывался иметь дело с мозгоправом – не хотел, чтобы ему диагностировали какое‐нибудь психическое заболевание. Вдруг после этого его лишат каких‐то прав, может даже водительских? Но доктор Барнс сказал, что Эшленд – не единственный ветеран с такими проблемами, и попросил его посещать собрания таинственной «Группы 031», которая называлась так, чтобы обеспечить анонимность ее членов. Это порадовало Дэна: ему совершенно не хотелось, чтобы кто‐то узнал, что он ходит на собрания страдающих посттравматическим расстройством. Именно там он познакомился с Биллом и Дугом. После многочисленных консультаций и собраний группы Дэн почувствовал себя лучше, но Линда годами отказывалась спать с ним в одной постели.

На семейных сессиях у доктора Барнса Линда получила кое‐какую информацию о том, каково пришлось на войне ее мужу, но не узнала самого главного. Ей было неизвестно о Ким. О погибших членах его экипажа. О школьниках, кровь которых на глазах Дэна впитывалась в землю. В лучшие денечки ему и самому удавалось убедить себя, что ничего этого никогда не было.

Недавно супруга подружилась в группе поддержки для жен ветеранов войн с доктором Эдит Хох – доктором Э, как звала ее Линда, – которая и сама была замужем за прошедшим Вьетнам человеком. Линда настояла на том, чтобы они встретились перед этой поездкой. Хох постаралась подбодрить друзей. Сказала, что они с мужем побывали во Вьетнаме и это им помогло. Попросила Дэна с Линдой обсудить свои чувства относительно будущей поездки и тех ожиданий, которые они на нее возлагают. Посоветовала, когда прибудут на место, дать себе время на проживание эмоций и не затевать сразу слишком много дел. Написала на своей визитке домашний телефон.

– Если будет какой‐нибудь кризис, сразу звоните мне, – предложила Эдит. – Неважно, ранним утром или среди ночи, просто звоните.

Самолет продолжал снижение, и когда они вышли из облаков, Дэн посмотрел вниз. Рисовые поля. Прошла целая жизнь, но эти рисовые поля не утратили своего изумрудного цвета. Когда солнечный свет падал на зеркальную шахматную доску притопленных плантаций, они по-прежнему сверкали, как лезвия ножей. А реки, протекающие сквозь яркую зелень, все так же напоминали ядовитых змей.

Линда, улучив момент, взглянула в иллюминатор и воскликнула:

– Какая красота!

Сайгон, который теперь назывался Хошимин, постепенно вплывал в поле зрения. Некогда знакомый, как собственная ладонь, вид на город стал совершенно неузнаваемым из-за высоток, сверкающего стекла и забитых машинами улиц.

– Ты только посмотри вон на те небоскребы! – восторженно проговорила Линда.

Дэну захотелось рассказать ей о столбах дыма, которые, бывало, вздымались в это небо, о свистящих звуках, издаваемых летящими на город ракетами, о пожарах в ночи, уличных нищих без рук и ног, но он побоялся тревожить старые воспоминания.

Он вытянул шею, высматривая аэропорт Таншоннят, где ему довелось служить. Сперва Эшленд просто возил больших чинов и гражданских знаменитостей на некие подобия экскурсий.

– Много званых, но мало избранных, мой юный уоррент-офицер ³, – сказал ему старший сержант. – Ты был лучшим в своей группе и хорошо выглядишь на фотографиях: как раз то, что им тут нравится. Так что радуйся и будь благодарен.

Однажды Дэн даже доставил на базу огневой поддержки прославленную звезду Голливуда. Командир его воздушного судна и другие члены экипажа были потрясены, но сам Дэн обнаружил, что присутствие актера лишь усиливает странное ощущение, будто все это происходит на съемочной площадке фильма о войне, а не в реальной жизни. С одной стороны, Дэн радовался, что не участвует в боевых действиях, а с другой – стыдился этого и хотел испытать себя под огнем врага. Иначе зачем я здесь нахожусь, думал он.

Наконец его назначили пилотом и командиром экипажа в летный взвод вертолетов-челноков. Он летал на своем UH‐1D/H, участвовал в боевых операциях, доставлял на позиции пайки, боеприпасы и живых солдат, иногда вывозил раненых и мертвых. И не мог знать, как эти задания навсегда изменят его жизнь.

Аэропорт Таншоннят раскинулся перед взором Дэна. Место выглядело незнакомым, и гора упала с плеч. Тут все изменилось. Незачем так волноваться. Теперь он просто турист. Дряхлеющий американец с сумкой на поясе в сопровождении обладательницы палки для селфи. Никому не нужно знать, что он тут воевал.

Наблюдая, как стюардесса в кресле напротив откинулась на спинку и поправила свой аозай ⁴, Дэн опять оказался в потоке воспоминаний. Ким часто носила платья такого же фасона из мягкой ткани, ниспадающей от шеи до колен, и с высоким воротом. Однажды много лет назад он в восхищении смотрел, как Ким в белом аозае готовится к буддийской церемонии в пагоде по соседству. Тогда они только‐только переехали в квартиру, которую снял Дэн. Ким стояла у окна, водя расческой вдоль водопада волос, а Дэн лежал на кровати, пораженный противоречивостью страны, в которой он находился, где среди ужаса цветет такая красота и грация.

– Вот и прилетели. Отлично! – сказала Линда, когда самолет остановился. Дэн прижал руку ко лбу. Он пытался стереть Ким из своей жизни. Сжег все ее фотографии. Старался убедить себя, что она всего лишь призрак, греза. Но в его воспоминаниях она упрямо оставалась реальной, и теперь, когда он вернулся в город, который их свел, спешила навстречу возлюбленному.

Дэн снова видел ее лицо – прекрасное лицо восемнадцатилетней девушки. Ее карие глаза. Ее слезы.

Невозможный выбор

Деревня Фуми, провинция Киензянг,

март 1969 года

Чанг высоко подняла деревянную ручку и изо всех сил ударила мотыгой в землю. Раздался стук, откололся большой комок почвы, а правую ладонь пронзила острая боль. Должно быть, мозоли лопнули. Чанг стиснула зубы.

Чуть поодаль ее семнадцатилетняя сестра Кюинь, низко наклонившись, полола сорняки. Ее лицо пряталось под конусом шляпы нон ла. Она была на год младше Чанг и тоже не смогла сдать вступительный экзамен в старшую школу, а значит, диплома ей не видать. Чанг была уверена, что сестренка справится с заданиями, однако каждому известно, что в старшую школу переходит всего треть учеников.

Чанг мечтала о ветерке, но жара льнула к ней, точно вторая кожа. Плечи болели. Четыре урожая риса назад, когда девочка только начала целый день трудиться на семейных полях, она думала, что постоянная боль в теле – признак какой‐то страшной болезни, может даже рака. Но когда она поделилась опасениями с Хиеу – мальчиком, который ей очень нравился, – тот засмеялся и возразил, что, будь у них буйвол, чтобы пахать, их тела так не страдали бы.

Хиеу знал, о чем говорит, поскольку тоже выращивал рис.

Чанг с младшей сестрой работали с рассвета, но сорняки, которые нужно было выпалывать, по-прежнему красовались на большей половине поля. А после прополки все тут нужно будет не раз и не два залить водой, пока почва не станет рыхлой и не напитается воздухом, готовая принять в себя рисовые зернышки.

Когда ставшая совсем коротенькой собственная тень сказала Чанг, что время близится к полудню, девушка взяла высушенную тыкву-горлянку и плеснула из нее воды себе в рот, а потом дала немного сестре.

– Еще столько! – вздохнула Чанг.

– Справимся. – Кюинь вытерла пот с длинной загорелой шеи. – Có công mài sắt có ngày nên kim.

Чанг кивнула. В поговорке, которую процитировала сестра, содержалась истинная мудрость: «Упорство превращает железный прут в иголку».

Кюинь прищурилась от солнечного света.

– Сегодня ночью мне снова приснилось, что на нас напали вертолеты. Прямо здесь! – Она окинула взглядом поле, которое тянулось до самой их деревни. Вокруг почти никого не было, лишь несколько крестьян низко пригнулись к самой земле. В воздух взмыла стая аистов, их белые трепещущие крылья напоминали траурные головные повязки.

– Ты помнишь самое главное? Если они заявятся, стой спокойно. Не беги. – Чанг смотрела, как сестра пьет, и молила Будду о защите. Несколько дней назад американские солдаты гоняли нескольких якобы вьетконговцев по полям соседней деревни. Ходили слухи, будто трех крестьян застрелили с вертолетов.

– Ха, если поблизости что‐то начнется, спорим, ты первая так перепугаешься, что намочишь штанишки, ти хай. – Кюинь допила воду и подобрала свою мотыгу. Она назвала Чанг «сестра номер два», хотя та была старшим ребенком в семье. Люди в их местах верили, что злые духи часто охотятся за старшими детьми, поэтому возникла традиция звать первенцев вторыми.

Сама Чанг не знала, как поведет себя, если военные начнут штурмовать их поле, но после встреч с вертолетами ей удалось выжить. Некоторые из них пролетали так низко, что, казалось, ветер от их пропеллеров вот-вот подхватит ее и унесет, как лист. Но девушка не смела даже пригнуться, а лишь стояла столбом в окружении вихрящейся пыли, крепко зажмурившись, и мысленно бормотала молитвы. Родители преподали ей немало уроков выживания, один из которых касался вертолетов: с них стреляют по каждому, кто бежит. Стреляют и убивают.

– Будда за нами присмотрит. А жить или умереть, решают Небеса, – сказала Чанг младшей сестре и отошла на край поля. Трава защекотала ступни, прогоняя тревоги, от которых было тяжело на душе. Прыгнул и пропал в зарослях мимозы кузнечик, и листва растения мгновенно свернулась, так что на виду остались только пурпурные цветы, похожие на нежные пушистые помпончики. Интересно, подумалось Чанг, а не был ли крестьянином тот человек, который первым дал мимозе ее вьетнамское название cây mắc cỡ, что значит «чувствительное растение».

Кюинь вытерла ноги о траву. Щеки у нее порозовели, из конского хвоста выбились, обрамляя овальное личико, несколько прядок. Чанг почувствовала укол зависти. Как сестра ухитряется всегда выглядеть такой хорошенькой? У нее столько поклонников!

– Все‐таки нужно, чтобы ма готовила больше риса. Я не могу работать, когда настолько голодна. – Кюинь сунула ногу в пластмассовую сандалию.

В животе у Чанг забурчало. Вчера вечером мама съела половину своей обычной порции и заявила, что сыта. А Кюинь скребла и скребла ложкой горшочек из-под риса, хотя там уже ничего не осталось. А позднее, выйдя к колодцу помыть посуду, Чанг увидела, как мать стоит во дворе без единого движения, словно небеса заставили ее врасти в землю, и смотрит на их бывший кирпичный дом. Дом, которого они лишились.

Наконец Чанг и Кюинь ушли с поля. Вдоль деревенской дороги стояли в тени деревьев окутанные тишиной хижины с соломенными крышами. Несколько крестьян несли корзины, ускоряя шаги из-за полуденной жары. Мимо прошла группа солдат из армии Республики Вьетнам, АРВ, и Чанг порадовалась, увидев их винтовки. Меньше чем в двадцати километрах отсюда партизаны-вьетконговцы установили частичный контроль над несколькими деревнями.

В школе ей объяснили, что причиной войны стало нападение Хо Ши Мина и коммунистов, но Чанг знала, что семена конфликта были посеяны за много лет до этого, когда Вьетнам оккупировала Франция. Именно Хо Ши Мин нанес поражение французам, и теперь его правительство контролировало север страны. На юге, где жила семья Чанг, всем распоряжалось правительство Республики Вьетнам и его армия, АРВ, а еще американские войска, которые, по идее, должны были помогать мирным жителям, защищая их. Но вьетконговцы – коммунисты с севера, пробиравшиеся на юг, и поддерживающие Хо Ши Мина южане – скрывались повсюду. Это могли быть и мужчины в черной одежде, прячущие оружие, и невинного вида девушки с гранатами под рубашкой.

Чанг не понимала, зачем людям воевать, но, похоже, противостояние становилось все ожесточеннее. Поддерживающие правительство Южного Вьетнама американцы бомбили Север, и месть не заставила себя ждать. От этих мыслей мотыга на плече девушки словно потяжелела.

Она шла за Кюинь, не сводя глаз с длинных волос сестры, тех самых волос, которые они когда‐то заплетали в толстые косы, сидя в тени бананов и ожидая возвращения отца.

* * *

Четыре года назад, когда отца призвали в АРВ, он принес домой два банановых саженца для их сада.

– Вернусь в тот день, когда они принесут плоды. – Он зачерпнул воды плошкой из кокосовой скорлупы и полил землю.

Чанг вцепилась в сильную, мускулистую руку отца.

– Пожалуйста, ба… не уезжай.

– Он должен ехать, ты же знаешь, – оттолкнула сестру Кюинь. – Не смей плакать, иначе твои слезы принесут ему несчастье.

Отец бросил плошку и обнял обеих дочек.

– Я буду сражаться бок о бок с самыми подготовленными солдатами в мире. Только вообразите, их прислали из самой Америки! У них лучшее оружие, и они меня защитят. Так что не волнуйтесь.

В следующие месяцы Чанг умоляла бананы расти быстрее. Подкармливала их компостом из буйволового навоза, который мать приготовила для рисовых плантаций. Они с Кюинь прыгали от радости и хлопали в ладоши, когда один из бананов зацвел. Вскоре после этого цветки появились и на втором растении. Затем цветущие кисти стали огромными и свисали вниз, как красные фонарики, которыми украшают деревню к празднику Середины осени. Каждый день после школы сестры усаживались под бананами и смотрели на калитку. Чтобы скоротать время, они заплетали друг дружке косы. Потом на месте старых банановых растений появились новые. Однажды дождливым днем Чанг вернулась из школы и увидела мать, сидящую рядом с мужчиной странного вида. Его изможденное лицо наполовину скрывала жесткая борода, глаза смотрели устало и отрешенно. Когда мужчина прошептал ее имя, Чанг выронила бамбуковую корзинку, и белые цветки сесбании, которые она собрала для супа, рассыпались по полу.

Физически отец не пострадал, но он больше не смеялся. И не рассказывал о том, что повидал и чем занимался. Позднее Чанг узнала, что его демобилизовали из-за психического расстройства.

* * *

– Как думаешь, дождь будет? Очень уж жарко, – обратилась Чанг к идущей впереди Кюинь.

Та переложила мотыгу на другое плечо и подняла взгляд.

– Смотри-ка, это же Хан?

Чанг прищурилась. С противоположной стороны им навстречу, пригнувшись, изо всех сил крутил педали велорикша, а в его тележке сидели Хан и ее мать. Хан была лучшей подругой Чанг. Год назад она уехала из деревни в Сайгон, потому что дядя нашел ей работу в американской компании. С тех пор подруга прислала родичам столько денег, что ее мать смогла выстроить кирпичный дом.

– Прячься! – Чанг потянула сестру за руку, оглядываясь в поисках какого‐нибудь куста. Хан стала теперь богатой девушкой, незачем ей видеть их в потрепанной крестьянской одежде с грязными мотыгами на плечах.

Кюинь вырвалась.

– Ти Хан, сестричка Хан! – крикнула она, повернувшись к велорикше. – Когда ты вернулась?

Велосипед заскрипел, рикша остановился. Хан выглядела роскошно в черных шелковых брючках и блузке в цветочек.

– О, привет… с работы идете?

Чанг кивнула, мечтая провалиться сквозь землю.

– Chào cô, – поздоровалась Кюинь с матерью Хан, которая улыбнулась девушкам.

– Поезжай домой, ма. – Хан выпрыгнула из тележки.

– Не забудь, к обеду бабушка придет! – крикнула ей мать, когда рикша тронулся с места.

– Хорошо выглядишь, сестра… Так поправилась. – Кюинь осмотрела подругу с ног до головы.

– Ой, нет ничего хорошего в том, чтобы толстеть, – похлопала себя по животу та.

– Почему? – поразилась Кюинь.

– В Сайгоне модно быть худенькой, – засмеялась Хан.

Чанг покачала головой. Как такое возможно? Толстый значит богатый. Худыми бывают только бедняки.

Кюинь, Хан и Чанг направились к клубничному дереву, возвышавшемуся над деревенской улицей. Его ветви тянулись к ним, как распростертые крылья наседки, защищающей своих цыплят. В зеленой кроне прятались сотни мелких плодов, некоторые уже поспели и алели крошечными звездочками. Чанг знала, что в каждом из них скрывается ароматная сладкая мякоть. Хотелось подвернуть штанины, уцепиться за ветку и карабкаться все выше, пока не удастся до них дотянуться.

Хан встала на цыпочки, потом подпрыгнула, однако смогла сорвать лишь розовую, недозрелую ягодку и забросила ее в рот.

– Ну… как живете?

Сестры побросали мотыги. Кюинь забралась на низкую ветку и сидела, болтая ногами.

– По-всякому. – Чанг сняла нон ла и принялась обмахивать ею, как веером, себя и подругу. Эту коническую шляпу, сплетенную из пальмовых листьев и бамбука, подарила ей мать. Чанг красными нитками вышила внутри свое имя и вступительный стих «Поэмы о Киеу» Нгуена Зу: «Сотни лет, что живет белый свет, у судьбы и таланта согласия нет».

– Утром мне повстречалась парочка приятельниц… они сказали, что вчера у вас дома были какие‐то люди и стоял крик. Это правда? – спросила Хан.

Чанг закусила губу. Ну зачем ее приятельницам понадобилось сплетничать?

– Кредиторы, чтобы они в ад провалились, – объяснила Кюинь.

– Да, пусть катятся ко всем демонам! – выплюнула Чанг.

Выругаться оказалось приятно. Кредиторы повадились в их дом год назад, когда друг детства родителей сбежал невесть куда, не вернув долг. Испарился, прихватив не только все сбережения отца с матерью, но и сумму, равную сотне золотых таэлей, которую они взяли взаймы, чтобы зарабатывать на разнице в процентных ставках. Сперва кредиторы были вежливы, но со временем потеряли терпение. Неужели им непонятно, что родители – просто жертвы, не имеющие средств, чтобы возместить долг?

– Мама рассказывала о мошеннике, который вас одурачил, – вздохнула Хан. – Похоже, он втянул в якобы выгодное сотрудничество с банком кучу народу. Надеюсь, полиция скоро его поймает.

– Он уже больше года в бегах, и я не уверена, что полиция до сих пор его ищет. А кредиторы грозят отобрать у нас поле и дом, хоть они и немного стоят. – Кюинь сорвала ягоду и швырнула вперед с такой силой, что та перелетела через дорогу.

Чанг думала о долгих поездках, которые мать проделывала вместе с другими жертвами мошенничества в попытках найти бывшего друга. Вернувшись в последний раз, она изо всех сил ударилась головой о твердый, как камень, глиняный кувшин, где семья хранила воду, и заявила, что хотела бы покончить с собой из-за своей ошибки.

– Я знаю, как вы стараетесь найти работу, – понизила голос Хан, – но, может, вам поискать за пределами нашей провинции? – Она подождала, пока мимо пройдет несколько деревенских ребят. – Я вам это говорю, потому что мы подруги… Вы обе могли бы зарабатывать в Сайгоне.

– Но у тебя там дядя, а у нас – никого. – Чанг глазела на волосы Хан. Зачем она обрезала их так коротко? А кожа у нее стала такой светлой, что прямо светится. Как ей удалось этого добиться?

– Вам никто и не нужен, – улыбнулась Хан. – Достаточно только выглядеть… ну, понимаете, хорошо. Вы обе красивые. Уверена, у вас отлично получится.

– Но что именно нужно делать? – спросила младшая сестра.

– Пить сайгонский чай, – засмеялась Хан.

– Чай? – спрыгнула с ветки Кюинь.

– Ага. Сидеть в баре, пить сайгонский чай и зарабатывать хорошие деньги.

– А что такое бар? – удивилась Чанг.

– Ну, это такое место, где американским солдатам продают выпивку.

Чанг вздрогнула. Как Хан пришло в голову, что они станут распивать чаи вместе с этими иностранцами, чьи руки зачастую обагрены кровью? Кровь часто преследовала девушку в кошмарных снах.

Хан осмотрелась по сторонам. Вроде бы никого, но она все равно перешла на шепот:

– Клянетесь не говорить никому, даже призракам?

Сестры кивнули.

– Я работаю… не в американской компании, а в баре. Прихожу туда, пью сайгонский чай и получаю деньги.

Ладонь Чанг взлетела к губам.

– Но я думала, твой дядя…

– Нашел мне хорошую работу, так? А вот и нет! Я сделала ему несколько подарков, чтобы он сохранил мою тайну. Просто дальняя родственница тоже этим занимается, ну и мне посоветовала. – Хан подмигнула.

– А остальные родственники знают? – спросила Кюинь.

– Нет, конечно. Я только вам сказала, больше никому.

Чанг уставилась на Хан. Если деревенские узнают, чем та занимается, наверняка станут звать ее шлюхой. Здесь женщинам не позволялось выпивать с мужчинами, даже на вечеринках. И что подумает Хиеу, если Чанг станет чаевничать с американцами?

Прошлой ночью, при свете луны, он взял ее за руку. Тепло его ладони заставило девушку сбежать прочь.

– Послушайте, это не так плохо, как кажется на первый взгляд, – стала заверять Хан. – Мне не приходится работать под палящим солнцем, при этом в неделю я зарабатываю около пятнадцати тысяч донгов.

– С ума сойти! Мы с сестрой за весь сезон в прошлом году заработали всего в два раза больше, – задохнулась Кюинь.

– Знаю, – кивнула Хан. – Вы красивее меня, поэтому точно будете получать хорошие деньги.

– Вовсе мы не красивее! Да и не сможем мы это делать… ну, работать в таком месте, где выпивают. Сама понимаешь, – покачала головой Чанг. Мать учила их с Кюинь тому, что у хорошей вьетнамской женщины есть четыре добродетели: трудолюбие, красота, изысканная речь и безупречное поведение. Уж конечно, она ни за что не позволила бы дочерям пить с мужчинами.

– Ты что, плохо слышишь? – повернулась к сестре Кюинь. – Твоя подруга зарабатывает пятнадцать тысяч донгов в неделю. Представь, что у нас будет хотя бы половина. Тогда мы поможем ба и ма погасить долг.

Хан кивнула.

– С теми деньгами, которые я отсылаю домой, ма живется куда легче, и она может больше дать моим братьям и сестрам.

Чанг вспомнила, как мать Хан лишилась чувств на похоронах мужа. Он ушел, чтобы стать солдатом, а вернулся домой трупом. Но теперь подружкина мама выглядит просто отлично. Вот бы и Чанг так же хорошо позаботиться о маме! И о Кюинь.

– Понимаешь? А ведь это всего лишь сайгонский чай. – Кюинь потянула сестру за локоть, повернулась к Хан. – Ты ведь там чай пьешь, да?

– В основном чай… Поверь, ничего страшного с вами не случится.

– Что значит «в основном чай»? – переспросила Чанг.

– Значит, просто чай, – отмахнулась Хан. – Слушайте… если хотите помочь родителям, подумайте о моем предложении. В баре, где я работаю, ищут новых девушек.

Кюинь ущипнула Чанг:

– Такой шанс на вес золота, ти хай.

Чанг покачала головой:

– Родители не позволят нам там работать.

– Думаешь, мне мать позволила бы? – ухмыльнулась Хан. – Но она никогда ничего не узнает, вот уж точно. С этой проклятой войной, которая становится все тяжелее, нужно подкопить деньжат… ну, знаете, на будущее. – Она вскинула руку, и Чанг поразили золотые часы подруги. – Надо идти: бабушка, наверное, заждалась уже. Xe lôi! Велорикша! – крикнула Хан приближающемуся велосипедисту, обернулась к сестрам и прошептала: – Если захотите узнать больше, приходите ко мне вечером. И помните: никому ни слова.

– Конечно! Вечером увидимся, – сказала Кюинь, словно была старшей сестрой и приняла решение за них обеих.

Хан забралась в тележку. Рикша зазвонил в звонок и принялся крутить педали, увозя ее прочь. Чанг стояла в тени дерева и смотрела на цветочки, украшавшие ткань кофточки Хан, – они вспыхивали на деревенской улице, словно языки пламени. Чанг мечтала о Сайгоне, большом городе с престижными университетами и офисной работой. Но тут речь шла об ином. Она не могла вообразить себя в баре среди американских военных.

– Вид у нее довольный, и она богата. Мы тоже можем стать такими. – Кюинь уставилась на свои потрескавшиеся ступни и ногти пальцев ног, пожелтевшие от долгого и тесного взаимодействия с топкой, илистой почвой. Потом девушки подобрали мотыги и возобновили долгий путь домой.

* * *

– Về rồi đó hả? Nước chanh đó, uống đi con! ⁵– велела мать, стоило им только переступить порог. Она как раз приготовила свежий лимонад.

Сестры сполоснулись свежей водой у колодца в саду, и теперь на лице, руках и ногах Чанг еще оставались капельки. Девушка наслаждалась их прохладными поцелуями. Прищурившись, она увидела мать. Та сидела на корточках в углу их хижины и готовила еду.

– Что у нас на обед, ма? – Кюинь выпила полный стакан лимонада.

– То, что ты просила вчера вечером. – Мать протянула ей кусочек золотистой поджаристой рисовой лепешки.

Кюинь взяла ее и принялась с хрустом перемалывать зубами.

– Вкусно!

От этого хруста у Чанг потекли слюнки. Ей нравилось, как мама управляется с огнем в плите и глиняным горшком, чтобы готовить рис множеством способов: хрустящий, который так хорош с жареным луком-шалотом; нежный клейкий рис, который вкусен с вяленой рыбой; мягкий и тающий во рту, к которому полагаются крохотные креветки из ручьев и прудов, приготовленные с рыбным соусом и перцем.

– Чанг, мне никак не наглядеться на твою работу. Ты такая способная!

Это отец подал голос со своей бамбуковой кровати. В руках он держал блокнот, а на исхудавшем лице сияла широкая улыбка.

– Ба, где ты это нашел? – Чанг потянулась к своим рисункам, изображающим человеческое тело. Биология была ее любимым предметом. Девушке всегда хотелось стать врачом.

– Да мама искала бумагу, которую можно сдать в макулатуру…

– Увидев этот блокнот, отец заявил, что твои рисунки нужно вставить в рамочки и повесить на стенку. – Мать поставила на бамбуковый поднос дымящиеся плошки с рисом и шпинатом.

Чанг поглядела на высушенные кокосовые листья, из которых были сделаны стены хижины. Ее рисунки куда лучше смотрелись бы на стене кирпичного дома – того, который родителям пришлось продать, чтобы погасить часть долгов.

– Сегодня заходил господин Ань. Это от него. – Отец протянул Чанг стопку бумаги с заданиями вроде тех, что сдают для поступления в колледж на tú tài, бакалавра. Девушка кивнула, почувствовав благодарность к своему бывшему учителю. Как и ее родители, тот считал, что Чанг с сестрой могут успешно сдать экзамены.

– Мы позанимаемся вечером, ба.

Чанг углубилась в задания. У большинства учеников были репетиторы. Сестрам приходилось стараться, чтобы сравняться с остальными, но к тому времени, когда можно было наконец зажечь кокосовые масляные лампы и усесться на кровать позаниматься, у девушек уже совсем не оставалось сил.

Старшая сестра проверила повязки у отца на ногах. Эта война так жестока: пощадила папу, пока тот был солдатом, но нашла позднее, на городском рынке, когда он покупал семена перед посевной. Прямо перед ним разорвалась мина, убив десятки людей. Куски шрапнели засели у отца глубоко в ногах, и ему требовалось несколько операций. Медицинское обслуживание для ветеранов было бесплатным, но, поскольку ба оказался прикован к постели, жалованье за несколько месяцев, предоставленное ему АРВ после демобилизации, оказалось крупинкой соли в океане их долгов. А пенсии у него и вовсе не было.

* * *

Вернувшись на поле, Кюинь вонзила в землю мотыгу и заявила:

– Хочу поехать в Сайгон. Хочу жить как Хан.

Чанг отшвырнула в борозду пучок травы.

– Не уверена, что это хорошая идея. – Она чувствовала, что лучшая подруга изменилась: в ней появилось нечто загадочное.

– Значит, ты предпочтешь остаться тут и сгнить на рисовом поле? – Не дождавшись ответа сестры, Кюинь бросила мотыгу. – Эти гнусные кредиторы, ти хай, угрожали нам насилием. И вдобавок они подают на родителей в суд. А судьи, я слышала, скорее всего, распорядятся выплатить задним числом проценты по займу вплоть до прошлого года. И если мы не сможем заплатить, родителей упекут в тюрьму!

Глаза Чанг жгли слезы. Несколько месяцев назад она предложила родителям собрать вещички и сбежать, как сделал их должник, но оба лишь покачали головами. Они были буддистами и не собирались прибегать к обману. К тому же куда им идти и как выживать на новом месте?

– Я тебя слышу, – сказала она младшей сестре, – но не хочу становиться шлюхой.

– Ну да, ты боишься, что тебя назовут американской подстилкой, а сама плачешь, когда кредиторы орут на родителей… Мне все равно, что ты там решила, а я поеду.

Чанг посмотрела на сестру. Ноги вязли в илистой почве, по лицу струился пот.

– Я старший ребенок в семье, – вздохнула она, – и это моя обязанность помогать ба и ма. Так что поеду я, а ты оставайся.

– Если в большой город поедет только одна из нас, то это должна быть я. – Кюинь в сердцах пнула свою мотыгу. – Это ведь я не могу дождаться, когда уберусь отсюда.

– Я не могу отпустить тебя одну. Сайгон – город опасный.

– Думаешь, здесь безопасно? – Кюинь показала в ту сторону, откуда доносились отзвуки выстрелов. – Мы сможем пережить войну, если отправимся в Сайгон, ти хай. Там столько американцев, что вьетконговцы не посмеют туда сунуться. Поехали вместе!

– Но мы не можем бросить ба и ма… – Чанг словно спорила сама с собой, чувствуя, что пытается сделать немыслимый выбор.

– Разве взрослые люди не должны сами о себе заботиться? И не забывай, именно они втянули нас в эту неразбериху. – Кюинь подобрала мотыгу и так размашисто ударила ею в землю, что чуть не угодила в собственную ногу.

* * *

В тот же вечер Чанг стояла в саду Хан и затаив дыхание слушала истории о Сайгоне: о кинотеатрах, забитых богатыми модниками; широких бульварах, где снуют американские автомобили; виллах во французском стиле, которые обслуживают армии приехавших из деревень слуг, и о мужчинах-американцах.

– Те из них, что возвращаются с поля боя, совсем обессилены, – шептала Хан. – Достаточно их рассмешить, и тогда они набивают наши карманы долларами.

– Американские доллары. Как раз то, что нам нужно, – ухмыльнулась Кюинь, потирая ладони.

– А еще хорошо, что на работе мы не используем свои настоящие имена, – хихикнула Хан. – Я называю себя Май и говорю, что приехала из Камау.

– Вот здорово, – захлопала в ладоши Кюинь, – фальшивое имя, мне нравится!

– Имя нужно легкое для американцев, с ровными тонами, вроде Лан, Май, Хоа. Или можно взять американское – Сюзи, Тина…

– Звучит совсем неплохо, – признала Чанг. – Но чувствуешь ли ты себя в безопасности, когда находишься в Сайгоне?

– Шутишь, что ли? Сейчас там как раз безопаснее всего. Я живу возле военной авиабазы Таншоннят. Она отлично защищена, и любой вьетконговец в штаны напрудит, если окажется поблизости.

– Расскажи нам побольше про бар…

– Еда готова! – В открытом окне появилась голова матери Хан. – Чанг, Кюинь… поужинайте с нами.

– Спасибо, тетушка, но нам нужно домой, – с улыбкой ответила Чанг. С того места, где она стояла, виднелись красивый диван и радиоприемник. Когда ей тоже удастся купить своим родителям такие вещи?

– Погоди, – потянулась к руке Хан Кюинь, – я поеду с тобой в Сайгон. Когда ты уезжаешь?

– В пять утра послезавтра. С автобусной остановки. – Хан повернулась к Чанг: – Знаю, ты беспокоишься, но там десятки тысяч таких девушек, как я.

Чанг закусила губу. В «Поэме о Киеу», вступительный стих которой она вышила внутри шляпы, героиня жертвует своим счастьем ради родителей и младших детей семьи. Борьба Киеу и ее мужество были настолько поразительны, что множество людей, включая Чанг, выучили наизусть отрывки из 3254 четверостиший, посвященных жизни этой девушки. Есть ли у Чанг хотя бы половина отваги Киеу?

Мысль о Сайгоне захватила ее. Хотелось увидеть асфальтированные улицы и кинотеатры. Она возьмет новое имя, и никто ничего не узнает.

– Если работа не понравится, мы ведь сможем в любой момент уйти?

– Верно, – кивнула Хан.

Пока они с Кюинь шли домой, Чанг согласилась, что нужно рискнуть. Сердце у нее зачастило, когда они проходили дом Хиеу. Она заглянула через ограду в надежде увидеть юношу и одновременно боясь, что он появится.

– Идем! – Кюинь потянула ее прочь.

– Может, нужно все ему рассказать? – прошептала Чанг.

– Ой, да не дури, он тебя отговорит.

Мысленным взором Чанг видела широкое лицо Хиеу, прямой нос, пухлые губы. Каково было бы поцеловать их, подумалось ей. Она не знала, есть ли у юноши чувства к ней, поэтому несколько месяцев назад, когда мама с Кюинь повезли отца в больницу, оделась в лучший наряд и, держа высоко над головой «Поэму о Киеу», торжественно произнесла молитву. Большой палец скользнул в книгу, и Чанг прочла тот фрагмент на открывшейся странице, в который уперся палец. Строфа начиналась с 3095‐й строки. Вот что там говорилось:

 
     Бесценно целомудрие. Тебе оно мой дар,
     Я, брачным факелом клянусь, не пожалею.
     Цветок пал жертвой бабочек, отдав им свой нектар,
     С тех пор его несчастья с каждым днем все злее.
     Его ветра гнуть не устанут, дождик – поливать,
     Он обречен завянуть, месяц – убывать.
 

Прочитав этот отрывок, Чанг схватилась за грудь и вскрикнула. Многие люди в ее окружении верили, что по этой эпической поэме можно предсказывать будущее, но Чанг больше не хотелось гадать. Она не поняла, что может означать такое предсказание, но звучало оно мрачно.

Впрочем, Чанг знала, насколько важна девственность. В ее деревне девушке полагалось истечь в брачную ночь кровью, иначе жених имел право отказаться от супруги, оставив ее доживать дни в позоре, который темной тенью ложился и на ее родителей.

Чанг не нравилась мысль о том, что придется находиться в обществе мужчин-американцев, но Хан выглядела довольной. В Сайгоне они с Кюинь станут пить чай, и только чай. И ни одному мужчине не дозволено будет их коснуться.

Девушки миновали свой бывший дом. Его кирпичные стены поблескивали на солнце. Чанг любила каждый уголок этого здания: прохладную просторную гостиную, где они с сестрой играли в классики; спальню, где Чанг подвешивала гамак между кроватью и окном; кухню, наполненную ароматами маминой стряпни. Нужно помочь родителям вернуть этот дом. Кюинь хотела немедленно сказать им о предстоящем отъезде, но Чанг требовался еще день на раздумья. У нее по-прежнему оставались вопросы, и на следующий вечер сестры снова пошли к Хан.

* * *

Когда они вернулись домой, небо сотряс громовой раскат и на их двухкомнатную хижину обрушился целый водопад ливня. Чанг бросилась к деревянному шкафу – самому ценному достоянию семьи. Внутри хранились задания для экзамена и нежно любимые ею книги: «Поэма о Киеу», «Сказание о Лук Ван Тиене», «Сказание о Фам Конг и Кук Хоа». Все это были романы в стихах, где каждая строка состоит из шести или восьми слогов. Такая поэтическая форма называется лукбат. Шкаф уже был прикрыт плащом, но девушка завернула его в еще один слой целлофана, а потом стала передавать сестре миски и ведра. Вдвоем сестры расставили их по всему дому там, где сквозь щели в крыше текла вода.

Чанг посмотрела на отца, который лежал в кровати и смотрел на семейный алтарь. Кулаки у ба сжались. Он явно страдал от боли, но не издавал ни звука. Сидящая рядом с ним мама зашивала рубашку Кюинь, которую та порвала, забираясь на гуаяву в саду. Чанг подумала о том, сколько лет мама работала в поле, заботилась о дочках, готовила и наводила порядок. Она была тем столпом, на который опирался ее раненый муж. В пословице говорится, что бурные моря обучают моряков, но Чанг знала: войны тоже делают женщин выносливее. Несмотря на трудности, мама всегда стремилась обеспечить дочкам надлежащее воспитание.

– Вы, как и банановые растения, нуждаетесь в хорошей почве, – говорила она. – А ваша почва – это образование.

Родители вложили свои надежды и мечты в имена, которые дали дочерям. Кюинь – это цереус, редкий цветок, который распускается только по ночам. Его белые лепестки источают прекрасный, чистый аромат. А Чанг значит «привлекательная, нежная, добродетельная».

Чанг с сестрой всегда хотели вести добронравную жизнь и получать знания. Каждый вечер они засиживались под москитной сеткой над учебниками, читая еще долго после того, как гасли все остальные масляные лампы в их деревне. И каждое утро вставали прежде, чем первые петухи оглашали темноту своими криками. Как несправедливо, что война лишила их шанса получить хорошее образование!

Кюинь подтолкнула сестру локтем:

– Ты должна рассказать им, что мы уезжаем. Ты у нас старшая.

– Нет, лучше расскажи сама. Ты у нас умная, – ответила Чанг.

Кюинь покачала головой, но откашлялась и обратилась к родителям:

– Ба, ма, помните нашу старую подружку Хан? Ту, которая работает в Сайгоне. В общем, она пообещала и нам найти там работу. Мы с ти хай поедем в город.

– Что за работа? – подняла глаза мать.

– Секретаршами в американской компании, – сказала Чанг. Эту идею подала ей Хан.

– Но ведь Сайгон… он же слишком далеко. – Мама отложила рубашку.

– Всего двести пятьдесят километров, ма. Несколько часов на автобусе – и мы дома. Будем навещать вас как можно чаще. И жалованье у нас будет хорошее.

Мать посмотрела на отца, будто моля его остановить дочерей.

Отец повернулся к ним. Глаза у него были усталыми, а кожа – белой как бумага.

– Я помню Хан, она к нам приходила, но давно. С чего это она вдруг решила помочь вам с поисками работы?

– Потому что она моя лучшая подруга, – объяснила Чанг. – Хан часто навещает мать, и мы сейчас как раз оттуда.

Морщины на мамином лице стали глубже.

– Не хочу ни о ком говорить плохо, но некоторые соседи шептались про Хан. Такая молодая женщина и вдруг зарабатывает в Сайгоне неплохие деньги…

– Люди завистливы, – засмеялась Кюинь. – Хан хорошо зарабатывает, потому что умная. Она говорит по-английски со скоростью ветра. – Она вытерла руки и полезла в карман. – Вот, смотрите сами.

И она показала родителям фотографию, где Хан в длинных брючках и рубашке с длинными рукавами сидела за письменным столом в комнате с белеными стенами. Сзади стояло несколько вьетнамцев, а над ними возвышался улыбающийся пожилой американец в костюме. Такая же фотография, только сильно увеличенная, висела в свежепокрашенной гостиной матери Хан.

– И вас обеих тоже туда возьмут? Что это за фирма? – вгляделся в снимок отец.

– Мы будем работать в другом месте, в американской судоходной компании, – соврала Кюинь.

– Мне не нравится, что вам придется находиться в обществе мужчин-американцев, – проворчала мама. – Насмотрелась я тут, что они творят.

Отец кашлянул.

– Не все американские солдаты плохие. Некоторые из моих бывших сослуживцев по-настоящему добрые.

Чанг вспомнила случаи, когда американские солдаты раздавали сласти детям из их деревни. Как‐то раз она видела, как два солдата учили деревенского парнишку кататься на велосипеде. Американцы бежали по обе стороны велосипеда, подбадривая мальчика, и Чанг вдруг поняла, что они и сами, в сущности, тоже еще почти мальчишки.

– Вообще‐то никаких американских мужчин там не будет, – заявила Кюинь. – Начальница у нас в конторе – женщина, а все остальные работники – вьетнамцы.

– Пока наши девочки будут на кабинетной работе, можно не тревожиться. Американские компании известны своим профессиональным подходом, – заверил папа.

– Пожалуйста, не тревожься. – Кюинь начала массировать плечи матери. – Мы с ти хай будем так заняты, что у нас не останется времени попадать в неприятности. Нужно будет научиться куче всего.

– Но война распространяется, – вздохнула мать. – Не хочу терять вас из виду.

– Ма, если коммунисты возьмут Сайгон, мы сбежим домой, – пообещала Чанг, сама себе не веря.

– Пожалуйста, ма! – взмолилась Кюинь. – Мы не можем просто сидеть тут и смотреть, как кредиторы приходят каждый день и угрожают тебе. Мы будем осторожны. – Она обернулась к отцу: – Ба, ты же знаешь Сайгон, скажи маме, что у нас все будет в порядке.

Отец отвернулся.

– Хотел бы я поехать туда работать вместо вас.

Мама потянулась к его руке.

– Ты свою часть работы уже сделал. Если ты уедешь, кто составит мне компанию, а?

– Ма права, – поддержала Кюинь. – Ты нужен дома, ба. А ти хай и я? Да мы буйволов можем с ног валить! – Она напрягла мышцы рук, а потом рассмеялась. – Не волнуйтесь, пожалуйста. Вы же сами учили нас, что молодые птицы покидают гнездо, когда перья у них станут достаточно длинными. Нам нужно увидеть мир, и мы позаботимся друг о дружке. А жить будем с Хан и ее подругами.

Отец ничего не сказал, и это означало согласие.

Чанг дала матери пухлый конверт с деньгами:

– Вернем все Хан с первой зарплаты. Ее автобус уходит завтра утром. Мы поедем с ней.

Мать положила конверт, подобрала рубашку, но шить не стала, просто молча смотрела на нее. Потом, спустя довольно долгое время, встала и шагнула к алтарю, зажгла три палочки благовоний и склонила голову в безмолвной молитве Будде и предкам. Взяв в руки дымящиеся палочки, Чанг опустилась на колени рядом с матерью.

Окончив молитву, она присоединилась к сестре у отцовской кровати.

– Ну же, ба, – говорила Кюинь, – помоги нам с английским. Он понадобится для работы. – Они учили английский в школе, но Чанг давно не пыталась разговаривать на чужом языке, к тому же иностранный плохо давался ей на уроках.

– Посмотрим… что вы скажете своей американской начальнице, когда впервые с ней встретитесь?

– При-вьет, – предположила Кюинь.

– «При-вьет» слишком по-свойски. Нужно сказать «здрас-ту-ти».

– Здрас-ту-ти, – в один голос повторили Чанг и Кюинь.

– Как насчет «мои родители велели кланяться»?

– Незачем, – замахала руками Кюинь. – Нужно выучить более полезные слова. – Она постучала себе пальцем по лбу. – Такие как премия, жалованье, хочу есть, хочу пить…

Отец произнес нужные фразы по-английски. Чанг и Кюинь повторили.

– Все правильно, только вот зубы надо сильнее скалить, чтобы звуки получались четче, – и он показал как.

Девушки последовали его примеру, но тут же схватились за животы, согнувшись пополам от хохота.

Птица находит гнездо

Ламдонг – Хошимин, 1984–1993

Фонг стоял на коленях, копаясь в пучке слоновьей травы. Его руки, руки двенадцатилетнего мальчишки, были тонкими как хворостинки. Солнце обрушивалось на мальчика всем своим изнуряющим жаром, но ему было все равно. Он мог поклясться, что мгновение назад видел тут блестящую головку крупного сверчка, а потому продолжал яростно ковырять палочкой землю под травой. Деревенские ребята собирались устроить вечером бои сверчков. Фонга они в игру не возьмут, но его сверчки будут сражаться между собой.

Позади него торчала покосившаяся хижина, где они жили с сестрой Ня. Когда несколько лет назад их выгнали из приюта в эту деревеньку горной провинции Ламдонг, сестра Ня наняла местных мужчин, вместе с которыми работала, и они, нарубив ветви деревьев, бамбук и листья ротанга, построили хижину. Она стояла на большом расстоянии от других жилищ, возведенных мужчинами, женщинами и детьми, которых изгнали из собственных домов, потому что коммунистическое правительство объявило их «вредными элементами общества» и велело селиться тут, в Новой экономической зоне, возделывать землю и выращивать себе пропитание.

– Эй, Фонг! – окликнула его из хижины сестра Ня.

Он не обратил внимания. Сестра болела уже несколько недель. Она перестала выходить в поле, и мальчик втайне радовался этому, ведь и ему теперь не приходилось работать.

– Фонг, зайди-ка. Нам надо поговорить.

– Хочешь, чтобы я снова заварил тебе траву, зи ⁶? – крикнул он в ответ, называя католическую монахиню тетушкой, потому что так его научили. – Позже!

– Пожалуйста… Dì xin con ⁷.

Сестра Ня редко умоляла. Фонг тряхнул головой, но бросил прутик и вытер руки о рубашку.

В хижине было прохладно, сумрачно и остро пахло горьковато-сладким лекарственным снадобьем. Сестра Ня казалась тонкой тенью на бамбуковой кровати. Руками она держалась за живот, как часто делала в последние месяцы. Она очень сильно похудела. Мальчика раздражало, что она почти не спит по ночам, лишь знай себе перебирает четки и молится.

– У меня всего минута. – Он положил на пол бумажную коробку, которая служила тюрьмой его сверчкам, и еще раз пересчитал их. Всего три. Нужно еще несколько штук. Когда мальчик выпрямил спину, глаза уже приспособились к полутьме. Сестра Ня была бледна, будто призрак.

Фонг приложил тыльную сторону руки к ее лбу. Температуры не было, кожа оказалась холодной и потной.

– У тебя болит живот, зи? – Он посмотрел в осунувшееся лицо. Монахиня почти не ела. Утром, например, она приготовила батат, но сама к нему даже не прикоснулась, только сидела и смотрела, как ест Фонг.

Сестра Ня потянулась и коснулась его руки.

– Ты был хорошим мальчиком, Фонг. Ты мой красавчик-сын.

Никто никогда не называл его красивым, кроме сестры Ня.

Он прошел в заднюю часть хижины. Рядом с печью, которая была просто дырой в земле, Фонг опустился на колени, поднял черный от копоти горшок и налил из него воды в чашку. Раньше, бывало, они с сестрой Ня играли в карты, и выигравший разрисовывал сажей лицо проигравшему. Фонг хохотал взахлеб, пририсовывая монахине всевозможные усы. Она почти всегда позволяла ему выиграть и тоже смеялась вместе с ним высоким свободным смехом, заполнявшим чрево их хижины, пока копоть заполняла морщины сестры Ня. Вот бы снова рассмешить ее! Она месяцами пила отвар из древесной коры и кореньев, которые покупала на местном рынке у одного слепого, но, похоже, толку от лечения не было. Будь у них деньги заплатить врачу, может, ей стало бы лучше.

Фонг попил воды, снова наполнил чашку и помог сестре Ня сесть. Она сделала несколько глотков, покачала головой и опять легла. Мальчик собрался уйти, но монахиня сжала его руку.

– Фонг, я надеюсь, что сегодня ты уделишь мне больше нескольких минут. Я собираюсь рассказать тебе историю. Ты должен запомнить все ее подробности, чтобы потом найти своих родителей.

Родителей? Он часто спрашивал о них, но сестра Ня каждый раз отвечала, что не знает их. О собственной жизни она тоже не рассказывала, будто храня какие‐то ужасные тайны. Почему теперь она решила ему открыться? Из двух хлипких бамбуковых табуреток мальчик выбрал ту, что покрепче, и уселся возле кровати. Сестра Ня улыбнулась ему.

– Я буду рассказывать по частям. Сможешь повторять их за мной?

Фонг открыл рот, чтобы сказать «нет». Неужели она снова собирается учить его читать слова? Слова он ненавидел. Дети, которые умели читать и писать, были мерзкими, они колотили Фонга и по-всякому обзывали. Бывали вечера, когда сестра Ня вручала ему блокнот и ручку, но он швырял ручку в стену, а блокнот – на пол. Все тело у него ныло после целого дня работы в поле, хотелось только спать или играть на улице. Однажды сестра Ня, расстроившись, накричала на воспитанника. Он тоже стал на нее кричать и пнул блокнот. Она отвесила ему такую сильную пощечину, что перед глазами заплясали светлячки. Когда Фонг расплакался, монахиня крепко обняла его, стала всхлипывать, просить прощения, говорить, что ему нужен настоящий учитель. Она не знала, что от одной мысли о школе Фонга бросало в дрожь: там сидели все его обидчики, которые только и ждали, когда он явится в класс.

Сестра Ня извлекла у него из волос сухой лист, аккуратно положила его рядом с собой на подушку, словно боясь сломать хрупкий предмет. Потом взяла Фонга за руку.

– Дорогой, без имен и фотографий твоих родителей тебе остается только твоя история. И она начинается с меня.

Мальчик кивнул. Наконец‐то она собралась поведать ему о себе. Фонгу всегда хотелось знать, почему она его любит, хотя все остальные брезгуют им.

– Я родилась в католической семье, – начала сестра Ня. – В ранней юности я хотела служить Богу, поэтому вместо того, чтобы выйти замуж, стала монахиней и начала работать в приюте Фу Лонг. Это в уезде Хокмон, на севере от Сайгона. – Она посмотрела на Фонга. – А теперь повтори, как называется приют и где он находится.

– Приют Фу Лонг, в Хокмоне, – ответил он.

– Правильно, молодец! В приюте я вместе с двумя другими монахинями ухаживала и за полуамериканцами вроде тебя, и за вьетнамскими детьми. Некоторые были сиротами. Родители других не умерли, но жили в такой бедности, что не могли растить малышей. Кое-кто разлучился с родителями во время бомбежек.

Фонг кивнул. Он надеялся, что его отец и мать живы.

– В приюте приходилось много трудиться, но я была счастлива. Жизнь обрела цель. Однажды весенней ночью, через несколько часов после того, как я легла в постель, меня разбудил плач младенца. Звук был слабым и доносился откуда‐то снаружи. Я встала и взяла фонарик. Темно было, хоть глаз выколи. Ни луны, ни звезд, только ветер завывал. Я поежилась от холода и посветила фонариком на ворота приюта, откуда и слышался плач. Иногда матери оставляли своих детей там. – Она посмотрела на Фонга.

Тот повторил все, что услышал. Сестра Ня кивнула, схватилась за живот, поморщилась, но продолжила свой рассказ.

– Чем ближе я подходила к воротам, тем громче и отчаяннее становился плач. Я отперла засов. Металлическая створка заскрипела, когда я потянула ее на себя. Я вышла на улицу, огляделась, но нигде не увидела и следа младенца. Тогда я замерла и прислушалась получше. Крик раздавался где‐то над землей: «Уа, уа, уа!»

Волоски на руках и шее Фонга вздыбились.

– Младенец плакал в воздухе?

– Да. Перед приютом росло древнее дерево бодхи с сотнями висячих корней. Оно символизирует буддизм, и хотя основательница нашего приюта была католичкой, она настаивала, чтобы мы заботились о священном дереве, демонстрируя людям, что все религии могут существовать в гармонии между собой. В ту ночь я увидела, что с одной из ветвей дерева бодхи свисает сумка. Плетеная сумка из осоки! Плач доносился оттуда. Я бросилась к сумке, потянула ее вниз, сунула руку внутрь и нащупала младенца. Завернутый в синее одеяльце, он был не больше кота и весь дрожал.

Фонг тоже дрожал, повторяя подробности и напоминая себе, что должен их усвоить, чтобы найти родителей.

– Я вернулась в приют и распеленала младенца, – продолжала сестра Ня. – Это был красивый мальчик. Справа на груди у него оказалось большое родимое пятно. Больше мать ничего в сумке не оставила. Ни одежды, ни адреса, ни имени, ни свидетельства о рождении.

Сестра Ня приподняла рубашку Фонга. Родимое пятно размером в две его ладони чернело обгоревшей головней. Он не раз пытался стереть это пятно, но оно лишь становилось еще темнее.

– Запомни, дитя мое, родимое пятно поможет тебе найти мать. Она наверняка о нем не забыла. Если какая‐нибудь женщина объявит тебя своим сыном, ты должен спросить… должен спросить у нее, знает ли она о каких‐то отметинах у тебя на теле.

Фонг кивнул. От мысли про мать, которая его ищет, лицу стало горячо. Когда он найдет родителей, деревенские ребята перестанут его дразнить. Перестанут сочинять и распевать песни про Фонга, рожденного проституткой от неведомого отца.

Сестра Ня погладила его по щеке.

– Тебя новорожденным принесли к воротам приюта Фу Лонг в феврале тысяча девятьсот семьдесят второго года. Пожалуйста… запомни это навсегда. – Она порылась под подушкой, вытащила конверт и вручила ему: – Вот, сохрани. Там два письма. В одном – история твоей жизни. Другое… предназначено твоей матери. Я описала там, какой ты замечательный мальчик, и поблагодарила ее за то, что она доверила тебя мне.

– Ты не думаешь, что она могла умереть? – Слова сами слетели с губ, прежде чем Фонг успел их остановить.

– Я знаю, что она жива. Я это чувствую.

– Но зачем письмо, зи? Разве ты не можешь сказать ей все это, когда мы ее найдем?

– Фонг… – Сестра Ня дрожащей рукой вытерла капельки пота, выступившие над верхней губой.

– С тобой же ничего не случится, правда? – Мальчик пристально смотрел на монахиню. Та стала наполовину седой, скулы заострились. Фонг надеялся, что сестру Ня не положат в гроб. Он видел гробы, их несли мужчины, а женщины и дети с плачем шли следом с белыми полотнищами на головах.

– Фонг… – Монахиня с усилием приподнялась. – Мистер Тхонг, целитель, сказал, что у меня в животе сгусток и он растет.

– Он имел в виду, что ты ждешь ребенка?

– Нет, совсем другое. – Она со смешком взъерошила ему волосы. – Ох, обожаю эту твою невинность, да и вообще всё в тебе.

Он просиял от ее смеха.

– Я не забыл, тетушка. Приют Фу Лонг. Сумка из осоки. Ветвь дерева бодхи. Ты нашла меня в феврале тысяча девятьсот семьдесят второго года и дала мне имя Фонг. – Мальчик помолчал. – Зи, а кто‐нибудь приходил меня искать?

Печаль разлилась по лицу монахини, а потом исчезла так быстро, что Фонг едва успел ее заметить.

– Грустно это все, сынок. Но где бы твои родители ни были, они наверняка о тебе думают.

– Они не хотят меня знать. Они выбросили меня, зи!

– Пожалуйста, никогда так не думай. Раз тебя положили в сумку, а ее подвесили на дерево, значит, тот, кто это сделал, постарался о тебе позаботиться, волновался. А война… она была ужасной.

– Мой отец… думаешь, он американец? Меня все время дразнят черным американцем. Ненавижу это прозвище!

– Должно быть, твой отец – красивый мужчина. У тебя его кожа, его волосы. – Сестра Ня провела по кудряшкам мальчика. – Когда я продавала в Сайгоне открытки, чтобы добыть денег на наш приют, чернокожие солдаты довольно часто их покупали. Некоторые даже не брали сдачу. Твой отец может быть одним из них, Фонг.

– Они были такие хорошие? А как выглядели?

– Большинство совсем молодые. У некоторых кожа такого же цвета, как у тебя, а у некоторых гораздо темнее, прямо как уголь. Одни солдаты относились ко мне очень дружелюбно, но другие подозревали, что я замаскированная коммунистка и прячу под облачением ручную гранату. Они направляли на меня автоматы или велели проваливать. Понимаешь, они же просто мальчишки… мальчишки, которые боятся войны не меньше моего.

Фонг попытался представить отца, но образ выходил расплывчатым, словно скрытым слоями тумана. Раньше мальчик всегда считал отца хорошим человеком, но теперь начал сомневаться.

Сестра Ня открыла другой конверт и дала ему две фотографии. Одна запечатлела большое дерево бодхи и ворота приюта Фу Лонг. Со второй ему улыбались три женщины в окружении сияющих ребятишек.

– Вот это ты, – сказала монахиня, показывая на крошечного мальчугана.

Фонг принялся рассматривать фотокарточку. До чего счастливый у него тут вид! И у сестры Ня тоже. В платке и длинном платье она выглядит такой молодой, такой полной жизни. Ему бы хотелось, чтобы все они могли снова отправиться в приют и жить там одной семьей.

Потом он заметил на снимке Миенг и подумал, вернется ли та когда‐нибудь или нет. Покидая приют, сестра Ня взяла с собой и ее. Но когда Миенг исполнилось пятнадцать, она сбежала с чужим мужем, прихватив с собой все их сбережения, которые сестра Ня закопала под кроватью.

– Ты знаешь, где они теперь? – Фонг показал на людей с фотографии, а сам, щурясь, пытался припомнить имя или лицо хоть кого‐то из них.

Ничего не вышло. Его вырвали из безопасного кокона приюта, когда он был трехлетним малюткой.

– Некоторые дети, наверное, у своих родственников, – ответила монахиня. – Перед самым падением Сайгона у нас совсем не осталось денег, поэтому я написала матерям, которые оставили своих детей в приюте. А еще мы размещали объявление о том, что ищем приемных родителей.

Как бы юн ни был Фонг, он понял, что у сестры Ня не было возможности связаться с его родственниками и что вьетнамские семьи, уж конечно, не хотели брать к себе темнокожих детей, таких, как они с Миенг. Их в приюте было всего двое.

– Остальные монахини вернулись в свои семьи, но я решила поселиться тут, чтобы мы могли и дальше жить вместе, втроем. – Взгляд сестры Ня был отстраненным. – До того я никогда в жизни не занималась сельским хозяйством, так что мне пришлось многому научиться.

– Мне очень жаль, тетушка, что ты тут со мной застряла.

– Никогда больше так не говори. – Голос наставницы стал строгим. – Ты лучшее, что есть у меня в жизни. Ты дар Божий.

Фонг смахнул с глаз слезу. Должно быть, Бог действительно есть, раз на свете живет такой добрый человек, как сестра Ня. Мальчик снова наполнил чашку и потребовал, чтобы монахиня все выпила. Он решил впредь лучше о ней заботиться.

– Зи, – начал Фонг, прочистив горло, – я кое-чего не понимаю… Мне ясно, что все люди вокруг сейчас живут не очень хорошо, но почему многие так нас ненавидят?

– Ох, сынок, на самом деле у них нет к нам ненависти. – Сестра Ня снова с ностальгическим выражением лица посмотрела на фотографию, а потом аккуратно убрала оба снимка обратно в конверт. – Власти объявили таких, как мы, пособниками врагов, поэтому все нехристиане держатся от нас подальше, чтобы не нажить неприятностей. Если соседи на нас и злятся, то лишь потому, что им нужно вымещать на ком‐то свой гнев. Некоторые из них раньше были состоятельными людьми, жили на виллах, ездили на собственных машинах. А потом все это у них внезапно отобрали, заклеймили их капиталистами и выгнали из собственных домов.

Она объяснила, что война окончилась девять лет назад, но борьба не прекратилась: правительство отправляло людей, которых считало осколками старого режима, в исправительные лагеря и Новые экономические зоны, чтобы превратить их в преданных граждан. Жесткое эмбарго, наложенное на Вьетнам Америкой, делало жизнь еще сложнее, люди становились озлобленными. Фонг понимал не все, что говорила его наставница, но вспомнил, как громко вопили их соседки, мать и две дочери, вернувшись с поля и обнаружив, что к икрам у них присосались пиявки. Он никогда не забудет, с какими недовольными лицами эти женщины сидели потом на корточках в общем зале с сестрой Ня и остальными жителями деревни – по вечерам всем полагалось распевать песни, восхваляющие новое правительство. Во время таких собраний люди, которых нещадно кусали комары, слушали страстные речи правительственных агитаторов о том, что каждый должен восстанавливать родину своим трудом и осваивать пустующие земли, чтобы бороться с нехваткой продовольствия во Вьетнаме, а также о том, какие гады американские империалисты. Эти речи вместе с ежедневными передачами по радио, где речь шла о преступлениях американцев, разжигали в Фонге чувство вины. Они служили постоянным напоминанием о том, что он появился на свет неправедным путем. Мальчик был уверен, что соседи не общаются с ним именно из-за речей агитаторов и радиотрансляций. Сестра Ня вздохнула.

– Понимаешь, нужно обращать меньше внимания на действия людей и стараться понять мотивы этих действий. Твои родители… должно быть, у них имелись веские причины, по которым тебе пришлось с ними разлучиться. Я надеюсь, ситуация изменилась и теперь они смогут о тебе позаботиться.

– Но, зи, как же я их найду?

– Бог укажет тебе путь. – Монахиня сняла через голову свои четки и надела их на шею мальчика. – Вверь себя Божьей любви.

Фонг дотронулся до блестящих деревянных бусин, самого ценного достояния своей наставницы. Вдруг цепочка расстегнется или порвется, когда он залезет на дерево?

– Тетушка, я не могу…

– Отныне ты будешь их носить. А Бог станет тебя защищать. Не забывай каждый день молиться, сынок.

* * *

Раньше Фонг не сомневался, что сестра Ня любит его слишком сильно, чтобы оставить совсем одного на белом свете, поэтому, когда она умерла, мальчик так крепко в нее вцепился, что соседям пришлось его оттаскивать.

– Зи! – кричал он, когда тело монахини, завернутое в соломенную циновку, опустили в свежевырытую прямоугольную яму. Мальчик рвался к названной тетушке, но соседи держали крепко. Фонг не хотел, чтобы ее поглотила земля, чтобы они разлучились навсегда. Ей будет слишком холодно под слоем темной почвы, ведь у них не нашлось денег даже на гроб.

После похорон начался долгий ливень. Фонг выл, а вдалеке грохотал гром. Мальчик колотил кулаками по кровати, которую раньше делил со своей наставницей, а в небе сверкали молнии, разрывая темное небо на миллион частей.

Когда слезы Фонга высохли и все вокруг стихло, он познал, каким тяжелым и глубоким бывает горе, и впервые понял истинную суть одиночества. Оно грызло изнутри, как термиты грызли их жалкую мебель.

Фонг сделал сестре Ня алтарь, зажег маленькую свечку, помолился, чтобы Бог принял ее душу на небесах и защитил его на земле. Он спрашивал, не попытаться ли ему уехать, ведь ничего другого не оставалось и единственной его надеждой было найти родителей. Соседи дали ему кое‐какой еды, но было ясно, что им вскоре придется вернуться к собственной борьбе за жизнь. Через несколько дней Фонгу приснилась сестра Ня.

– Вернись в приют, – сказала она. – Может быть, твоя мать тоже отправилась туда и ищет тебя.

Мальчик опасался, что не сможет выбраться из деревни, но ему это удалось. Возможно, охранники сжалились над ним и не стали ловить, увидев, как он проскальзывает мимо. Впрочем, на лицах тех, кто встретился Фонгу на оживленном рынке, куда он осмелился зайти после целого дня пути, никакой жалости не было. Кто‐то взъерошил его курчавые волосы, дернул за ухо. Люди смеялись над ним, скандируя: «Mỹ lai, Mỹ lai, mười hai lỗ đít», что значит «американец с двенадцатью задницами». Какой‐то мужчина толкнул его без всякого повода и воскликнул:

– Ну здоро́во, америкашка черномазый. Войну ты проиграл, так почему бы тебе не свалить домой?

Люди и прежде говорили Фонгу гадости, но сестра Ня всегда была рядом, чтобы защитить воспитанника от сочащихся ядом слов. Без нее оскорбления ранили, будто ножи. Внутри рос сильный гнев, похожий на разгорающееся пламя, жар которого лишил мальчика страха. Он решился на воровство: украл горстку арахиса, яблоко, апельсин, яйцо, которое выпил сырым. В ту ночь, когда его усталое тело утопало в сухой рисовой соломке, оставленной каким‐то продавцом, Фонг вспоминал, как сестра Ня делала ему из соломы игрушечных зверушек, как сплела ему соломенную шляпу, как готовила из риса многочисленные блюда. По щекам текли слезы, ноздри щекотал слабый рисовый запах, и мальчик мысленно пообещал сестре Ня выжить – и ради себя, и ради нее. Он прижался лицом к ее четкам и письмам, напитываясь любовью покойной и мысленно повторяя историю, которую та ему поведала.

На следующий день Фонг успешно залез в чужой карман. Правда, пришлось убегать с рынка, крепко зажав деньги в кулаке, а следом мчался тип, которого Фонг обокрал и который пнул его накануне. Сандалии Фонга развалились, он мчался босиком, камешки впивались в ступни, и боль заставляла бежать еще быстрее. Он сбавил темп лишь спустя долгое время. Вокруг не было ни души, лишь деревья и птицы, которые чирикали ему слова ободрения. Фонг выбрался на шоссе, и какой‐то водитель подбросил его в Хокмон. Стоя перед приютом Фу Лонг, мальчик неотрывно смотрел на дерево бодхи, на многочисленные ветви и переплетенные корни, и представлял, как его мать тянется вверх, привязывает к ветке сумку из осоки, а потом уходит, не оглядываясь. Ему слышался собственный плач.

Здание приюта отдали под нужды армии. От одного вида солдат Фонг сжался, как улитка, которая втягивается в свою раковину. Но потом собрал все свое мужество и задержался перед воротами в надежде наткнуться на мать. Понадобилась почти неделя, чтобы он понял, как глупо себя ведет: ему ведь даже приблизительно не было известно, как она выглядит.

Фонг добрался до Сайгона и стал там тем, кого называют bụi đời – буй дой, «пыль жизни». Он ненавидел это прозвище, которым обозначали всех бездомных, тем самым словно отказывая каждому из них в индивидуальности. Многие из его знакомых буй доев были наполовину американцами. Как и они, Фонг спал на улице, дрался за еду, воровал. Стал членом банды. Через несколько лет такой дикой жизни он вломился в какой‐то дом и украл велосипед. Его схватили и отправили в исправительный лагерь, который находился высоко в горах Ламдонга.

Там ему в первый же день сказали, что он cặn bã xã hội, то есть принадлежит к отбросам общества, и ему самое место на каторге, чтобы труд мог его перевоспитать. В лагере были и другие полуамериканцы, а еще преступники и бывшие солдаты, сражавшиеся против коммунистов. Тут царили строгие правила, обязательные для всех. Часовые стреляли в любого, кто совершал попытку побега.

Сейчас, в свои пятнадцать лет, Фонг больше не выглядел ребенком. От солнца кожа потемнела еще сильнее, руки стали мускулистыми, жесткие волосы курчавились. Ему полагалось работать не меньше взрослых. Вместе с остальными он валил деревья, мотыжил, копал, превращая сухие каменистые земли в поля, где можно растить маниоку и батат. Желудок у юноши постоянно урчал от голода: во время приема пищи на каждого заключенного приходилась единственная плошка риса и несколько долек овощей. Люди вокруг него теряли сознание, умирали от всевозможных болезней, эпидемии которых то и дело случались в лагере. Сам Фонг подхватил малярию, но ему повезло выжить.

Каторжная работа заставила его еще сильнее тосковать по сестре Ня. Фонг чувствовал, что подводит ее, когда существует вот так. Он больше не молился, потерял ее четки, письма и фотографии, которые монахиня дала ему перед смертью. Маяков, которые могли бы привести его к родителям, больше не осталось. Фонг поклялся себе: если у него будет еще хотя бы один шанс, он начнет правильную жизнь, достойную любви его наставницы и той веры в него, которая у нее была. Он изо всех сил постарается вписаться во вьетнамское общество, станет избегать хулиганов и бандитов.

Освободившись из лагеря в семнадцать, он пошел в ближайший город, Далат, и решил, что тут теперь будет его дом. Юношу устраивало, что тут попрохладнее; нравились уединенные озера и покатые холмы, поросшие сосняком. Тут он чувствовал, будто стал ближе к отцу, ведь в Далат ездили отдыхать французы и американцы. Держа клятву, данную душе сестры Ня, Фонг теперь не крал еду, а зарабатывал на нее: чистил ботинки прохожим, собирал утиль и макулатуру, продавал сигареты и прохладительные напитки, работал носильщиком и разнорабочим. Целый год он спал в парках и на тротуарах, пока однажды водитель автобуса дальнего следования не приметил его и не сделал своим помощником. Теперь у парня появилось достаточно денег, чтобы снять угол в комнатушке, где жили еще четверо мужчин.

Следующие два года он провел, высовываясь из рейсового автобуса, зазывая потенциальных пассажиров и чуть ли не силком загоняя их в салон. Два года он боролся с воришками, которые постоянно затесывались в ряды путешественников. Два года помогал водителю и его клиентам перевозить контрабандные грузы, пряча их на крыше автобуса, под днищем и внутри салона. Два года таскал мешки с рисом, кукурузой, маниокой и бататом, которые весили больше его самого. Фонг ничего не имел против тяжелого труда, но вид семей, члены которых куда‐то ехали вместе, разрывал ему сердце. На их фоне он казался себе одинокой птицей без перьев и без гнезда. Летать такая птица не может, и вернуться ей некуда. Он смотрел на матерей, гадая, что могло бы заставить их отказаться от своих детей; разглядывал женщин, которые по возрасту годились ему в матери, и спрашивал себя, не был ли он когда‐то частью жизни одной из них.

Автобусы, на которых работал Фонг, часто совершали рейсы в дельту Меконга, а иногда и в другие города. В двадцать один год однажды утром он вышел с автобусной станции в Хошимине и направился в свою любимую кофейню, чувствуя себя ужасно усталым, когда вдруг услышал:

– Фонг, эй, Фонг!

Ошеломленный тем, что кто‐то произнес его имя, парень резко обернулся, потому что привык быть безымянным. Фонг уже не был буй доем, пылью жизни, и мог снимать жилье, но его босс и соседи по комнате по-прежнему звали его черным американцем. По имени Фонга когда‐то называли другие полуамериканцы, однако он очень давно ни с кем из них не виделся, ведь некоторые так и отирались в бандах, а Фонг избегал неприятностей и сосредоточился на своих планах. Ему хотелось накопить денег и однажды купить участок земли, чтобы самому выращивать себе пищу. За годы, проведенные с сестрой Ня, он понял, что на природе, среди растений, ему спокойнее, к тому же они по сути добрее, чем большинство людей.

– Фонг!

Собственное имя снова донеслось до него сквозь звонки велосипедов и шум подъезжающих к станции автобусов. Он моргнул и козырьком приложил ладонь ко лбу, защищая глаза. Оказалось, что его окликала женщина средних лет. Она вышла из тележки велорикши и поспешила к молодому человеку.

– Фонг… – продолжала звать она прерывающимся голосом, как будто ей не хватало дыхания.

– Откуда вы знаете мое имя? – Он пристально смотрел, как она приближается.

Кожа у женщин была светлой, волосы завиты, в ушах красовались золотые сережки. Такие роскошные дамы обычно не болтаются на автостанциях. Она схватила его за руку, воскликнула:

– Сыночек! – Прижалась к нему и спрятала лицо у него на груди. – Má xin lỗi con ⁸, Фонг! – Голос у нее дрожал, когда она называла себя его матерью и молила о прощении. Потом женщина подняла на Фонга полные слез глаза: – Я… я оставила тебя, когда ты был младенцем. Мне очень-очень жаль.

Эти слова будто донеслись из другого мира, такого далекого, что, добравшись до Фонга, они утратили всякий смысл. Вежливо назвав незнакомку тетушкой, он переспросил, что она имеет в виду, и отступил на шаг, оглядывая ее с ног до головы. Ей было около сорока. По возрасту она годилась ему в матери.

– Тут слишком много народу. – Она промокнула глаза платком и сделала жест в сторону людей, которые таращились на них с тротуара и из закусочных. – Поехали, я кое-что тебе покажу. Тогда ты мне поверишь. – Незнакомка, обернувшись, махнула рукой в направлении велорикши.

– Вы только что сказали, что вы моя мать? – Ему хотелось взять ее за плечи и трясти, пока она не скажет правду.

– Да. Так я и сказала, сыночек. – Потянув молодого человека за рукав, она села в кабинку велосипеда рикши.

Фонг забрался туда следом за ней. Женщина дала адрес, и рикша, наклонившись вперед, стал с усилием крутить педали.

– Если вы моя мать, то скажите, где вы меня оставили? Перед каким приютом?

В случае правильного ответа он собирался спросить ее насчет родимого пятна, а еще гадал про себя, как она узнала расписание его автобуса. Или она долго-долго ждала тут, чтобы с ним поговорить?

– Тс-с! – И женщина снова всплакнула, а потом высморкалась в носовой платок. – Погоди, сынок, с вопросами, посмотри сперва на вещи, которые я хочу тебе показать, и тогда все поймешь.

Фонгу трудно было терпеть, но женщина спрятала лицо в ладони. Ее плечи содрогались, а подавленные рыдания всколыхнули что‐то в самой глубине души молодого человека. Высокая стена, которую он возвел, чтобы себя защитить, начала рушиться, оставляя его уязвимым. Женщина взяла Фонга за руку, и он ощутил идущее от ее пальцев тепло – тепло, о котором он так часто грезил ночами в последние восемь лет, когда компанию ему составлял лишь холодный ветер. Дрожь незнакомки перекинулась на него, он тоже начал трястись. Внутри что‐то сломалось, и слезы, которые он сдерживал годами, наконец полились из глаз. Они катились по лицу, жгли веки, туманили взор. Раньше Фонг думал, что никогда не простит мать, но в тот миг решил: если эта женщина сумеет доказать их родство, он поможет ей победить призраков прошлого, чтобы они могли вместе строить будущее.

Рикша сбавил ход и остановился. Они очутились перед двухэтажным домом. Сияющий мужчина средних лет открыл дверь и пригласил их войти. Когда Фонг сел на деревянный диванчик, мужчина прошептал что‐то на ухо женщине и дал ей пухлый конверт. Фонг снова вскочил, когда та повернулась и поспешила к выходу.

– Ма! – Это слово слетело с его губ словно само собой.

Женщина исчезла за воротами.

– Присядь, Фонг, – улыбнулся ему мужчина. – Я знаю, какой твой любимый напиток, и приготовил его для тебя. – Он качнул стакан, и запах кофе со сгущенкой заставил молодого человека ощутить сильную жажду.

Однако Фонг отступил на шаг.

– Кто эта женщина и вы сами кто, раздери вас демоны?

– Не горячись, сынок. Меня зовут Кхуат. Добро пожаловать в наш дом. – И мужчина обвел рукой стены с большими картинами под высоким потолком, прочную деревянную мебель, мотоцикл. Глаза Фонга устремились к алтарю со статуей Христа. Мужчина налил себе чаю в чашку, которая по форме напоминала яйцо. – О женщине можешь забыть, никакая она тебе не родня. Что бы она там ни наговорила, ей лишь надо было убедить тебя явиться сюда. Хочешь знать правду? Я тебе тоже не родственник. Но мы с женой хотим, чтобы ты стал нашим сыном. Мы наняли эту женщину найти тебя и привести к нам.

Фонг почувствовал, как напряглись мышцы. Какой же он дурак, что позволил неизвестной тетке обмануть его своими крокодиловыми слезами! Вот бы найти ее, встряхнуть хорошенько и от души обругать. Должно быть, она шпионила за ним в кофейне неподалеку от автовокзала. До чего жестоко с ее стороны играть на страстной тоске Фонга по материнской любви!

Он направился к выходу. Если поспешить, можно успеть вернуться, пока не отбыл его автобус.

Долгие годы после этого Фонг вспоминал все, что произошло дальше, и жалел, что не ушел. Случившееся изменило всю его жизнь.

– А можешь немного задержаться и послушать, что я скажу? – Мужчина шагнул к Фонгу и протянул ему выцветшую фотографию. – Это мой друг. Его звали Фи-лип, но я называл его Тханг Кхэ, дурачок, потому что он был очень наивным во всем, что касается войны.

Фонг сердито посмотрел на снимок иностранца. Чернокожий солдат стоял на краю рисового поля: металлическая каска на голове, автомат в руках.

– Он был ко мне очень добр. – Голос господина Кхуата дрогнул. – Спас мне жизнь, а потом его убила проклятая война… Поэтому моя душа просит почтить его память, и для этого я хочу помочь чернокожему парню. Я знаю, с каким отношением сталкиваются ребята вроде тебя, и ненавижу такое положение вещей. – Тут он стал говорить тише. – Фонг, я расспрашивал о тебе. Ты через многое прошел, ты усердно трудишься. Мне это нравится. Видишь ли… я хочу усыновить какого‐нибудь молодого человека. Мы с женой… в общем, мы старались много лет, но она смогла родить только двух дочерей. Знаешь же, как говорится в старой пословице: «Один сын – есть ребенок, десять дочерей – нет ребенка». После свадьбы наши дочки будут принадлежать к семьям их мужей.

– Вы хотите меня усыновить? – Ничего более смехотворного Фонг в жизни не слышал и невольно расхохотался. – Откуда вы вообще узнали мое имя?

– Слыхал пословицу: «За деньги можно купить даже фей»? – Хозяин дома подмигнул. – На автовокзале и в окрестностях у меня есть глаза и уши. Я разузнал о многих юношах вроде тебя и понял, что ты отлично подходишь нашей семье. Теперь решение за тобой, но если ты сейчас переступишь порог, я не захочу больше тебя видеть. В моем списке несколько парней, и любой из них умер бы за шанс с нами жить. У того, кого мы выберем, наверху будет отдельная комната. Только представь себе: собственная спальня. Ты сможешь питаться вместе с нами. И тебе больше не нужно будет работать.

– Но что мне придется делать взамен? Прибираться у вас в доме, прислуживать вам?

– Нет, ничего подобного, – хохотнул господин Кхуат. – Я прошу лишь о том, чтобы ты составил нам компанию. А насчет готовки и уборки… тебе даже мизинцем пошевелить не придется. С хозяйством прекрасно справляется моя жена. Так что скажешь, а? Не хочешь попробовать? Поживи у нас пару дней, получи удовольствие от нашего дома и нашего гостеприимства. Если не понравится, всегда сможешь уйти.

Фонгу одновременно хотелось и немедленно сбежать, и остаться. Он не поверил истории господина Кхуата про чернокожего друга-американца, однако вряд ли это имело значение. Мысль о кровати, о собственной комнате была слишком соблазнительной. Он невольно сравнивал просторный дом Кхуата с теснотой общей комнаты, настолько маленькой, что днем ему и соседям приходилось сворачивать соломенные циновки, на которых они спали, чтобы там можно было хоть как‐то развернуться. А туалетом служила яма, вырытая на маленьком заднем дворе. Когда бы Фонг ни ложился спать, он неизменно ощущал вонь дерьма и слышал жужжание мух.

Он посмотрел на кофе со льдом, который хозяин дома поставил перед ним на стол, и жажда заставила его сделать глоток. Все еще гадая, как себя повести, Фонг увидел, что по лестнице в комнату спустилась с широкой улыбкой женщина средних лет. Пока она говорила, как рада с ним познакомиться, Фонг заметил у нее на шее четки. Как у сестры Ня.

Эти четки и алтарь заставили его остаться. У него возникло ощущение, что он оказался в доме, где живет Бог, и Бог его защитит.

В тот же вечер госпожа Кхуат угостила Фонга роскошным ужином. Две ее дочери, одна старше него, другая – моложе, в основном помалкивали, хотя отец и побуждал их к разговорам. Фонгу отвели комнату на втором этаже, где стояла кровать в три раза шире его циновки. В ту ночь он впервые спал на матрасе. Впрочем, с непривычки ему показалось слишком мягко, поэтому ночью он с подушкой перебрался на пол. Плитка приятно холодила голую спину. Утром он улыбался от уха до уха, метя струей в западную диковину – сияющий белизной унитаз. А потом с закрытыми глазами стоял под теплым душем. Впервые в жизни ему не пришлось зачерпывать воду из ведра, чтобы помыться.

Фонг рассчитывал остаться только на день или два, чтобы выяснить побольше о Кхуате и о том, что у того на уме, но уют и удобства жилища, где он оказался, были сродни давно желанным материнским объятиям. Неустанная забота госпожи Кхуат заставляла вспомнить о сестре Ня. Названая мать каждый день стряпала для него, купила ему новую одежду, стирала и гладила ему штаны и рубашки. Любуясь в зеркале хорошо одетым молодым человеком, Фонг испытывал благодарность. Он пытался помочь хозяйке с хлопотами по дому, но та сказала, что от него требуется только поддерживать порядок в своей комнате.

Днем господин Кхуат уходил на работу, а его дочери – на учебу, и дом оказывался в распоряжении Фонга. В его комнате стоял видеоплеер, к которому прилагалось больше двадцати кассет с фильмами. Их сюжеты словно переносили молодого человека в Америку – страну великолепных пейзажей, современных городов, гарцующих на лошадях ковбоев и девушек, настолько прекрасных, что они навещали молодого человека во сне. В нем поселилось желание хотя бы раз в жизни ступить на землю этой чудесной страны.

Вечером пятого дня, который Фонг провел у Кхуатов, как раз когда он подумывал сходить на автовокзал и оставить весточку своему начальнику, в комнату зашел сам хозяин дома, размахивая зажатым в руке листом бумаги.

– Фонг, угадай, что это! Я по чистой случайности наткнулся на твой счастливый шанс! Теперь полуамериканцы вроде тебя могут иммигрировать в Америку.

Парень сел на кровати. Как раз прошлой ночью ему снились поцелуи американской девушки. Ее шея пахла розами, а не по́том, как у тех девчонок, с которыми он имел дело.

– Собрать нужные документы – дело трудное и затратное, но я тебе помогу. – Мистер Кхуат объяснил: чтобы уехать, сперва нужно получить паспорт и разрешение на выезд от вьетнамских властей, а потом – въездную визу США. Он похлопал Фонга по плечу: – В Америке живется хорошо, но поначалу будет трудно. Понадобится семья, которая о тебе позаботится. И тот, кто свободно говорит по-английски. Как я, например. – Кхуат улыбнулся. – Если хочешь, можем поехать все вместе, как одна семья. Понимаешь, американцы – народ добрый. Сочувствуют таким, как ты. Тамошнее правительство приняло закон о возвращении на родину, и по нему ребята вроде тебя могут брать с собой семью.

– Но мы ведь не родственники. – Фонг отошел от кровати. Его вдохновлял шанс иммигрировать в Америку, но сейчас разум молодого человека прояснился, как небо после сильного ливня: эти люди залучили его к себе в качестве билета в Штаты. Подсунули фильмы, чтобы разжечь пламя соблазна. Он знал многих, кто отчаянно жаждал уехать; некоторые пускались в путь на рыбацких лодках, вверяя свои жизни океанским волнам. Фонг даже подумывал к ним присоединиться, но у него не было золота, чтобы оплатить такое путешествие.

– Насчет родства не переживай, – заявил господин Кхуат. – Дело в том, что некоторые вьетнамские семьи давным-давно усыновили ребят вроде тебя и теперь смогли уехать в Америку по этому закону. А еще я знаю людей, которые только‐только объединились с такими, как ты, кон лаями, полукровками, и вместе отбыли в Штаты. Мы будем не первыми.

Фонг не верил своим ушам. Как можно пойти на такую серьезную ложь? Заявить, что эта семья якобы его усыновила. У властей и без того было к нему предостаточно претензий. Кроме того, он ведь пообещал сестре Ня вести честную жизнь!

Господин Кхуат сунул в руки Фонгу маленький шелковый мешочек.

– Тут три кольца. Это полтора золотых таэля! Можно купить все, что необходимо для нашего путешествия в Америку. А когда доберемся до места, я дам тебе еще.

Фонг заглянул в мешочек и увидел три золотых перстня. Сестра Ня всю жизнь экономила, но все ее имущество стоило меньше двух таких колец.

– Видишь, как хорошо я о тебе забочусь? – с довольной улыбкой спросил хозяин дома. – Я уже сказал, выправить документы будет непросто, но я знаю людей… они помогут задним числом внести тебя в наши семейные архивы, чтобы все выглядело так, словно мы усыновили тебя давным-давно.

Фонг замотал головой. Ведь ему придется лгать властям. Вдруг за это его изобьют или посадят в тюрьму? Он открыл рот, чтобы возразить:

– Но…

– Никаких «но», Фонг. Не забывай, у тебя есть право взять с собой членов семьи. Ты сын Америки, и ее граждане хотят твоего возвращения домой. – Господин Кхуат обвел рукой комнату. – Только посмотри на этот прекрасный дом! Я заработал на него своим умом. Сейчас я подвизаюсь частным преподавателем английского, но во время войны сделал состояние, снабжая американскую армию мешками с песком. Я знаю, как у американцев работают мозги. Как говорится, я хожу в деревянных сандалиях у них в животе: знаю иностранцев вдоль и поперек, изучил их правила и не предложил бы эту поездку, не будь она безопасна. – Он сжал плечи Фонга: – Разве ты не рад, что мы начнем в Америке новую жизнь? Что сможем по закону стать одной семьей? Что я буду помогать тебе благодаря знанию английского?

– Но у вас и тут все есть. Зачем уезжать?

– Ты даже не представляешь, что сотворили с нами коммунисты после падения Сайгона! – Морщины на лбу хозяина дома стали глубже. – Они забрали из банков все наши сбережения. Национализировали нашу фабрику, конфисковали все остальные дома. Ситуация постоянно ухудшается, и я не могу позволить, чтобы мои дочери жили под таким гнетом. Мы хотим лишь одного – свободы. Ты поможешь нам, сынок? – Слово «сынок» слетело с уст господина Кхуата совершенно естественно, словно так и надо.

Когда Фонг не ответил, его собеседник вздохнул.

– Ладно, ты думай, а золото пусть пока останется у тебя. И не забудь, в Америке мы поможем тебе отыскать отца, но притом и сами по-прежнему останемся твоей семьей. Ты никогда больше не будешь одинок.

В ту ночь Фонг стоял у окна, вместо того чтобы спать, смотрел в черное небо и сжимал в кулаке мешочек с кольцами. Будь у него раньше такое богатство, он вылечил бы сестру Ня. Ему не верилось, что он больше не дитя пыли, а человек, у которого есть золото. «Ты сын Америки, и ее граждане хотят твоего возвращения домой», – звенели у него в ушах слова господина Кхуата. Даже если все, что тот сказал ему, ложь, в нее хотелось верить.

На следующее утро Фонг отправился в парк Воссоединения, где всегда во множестве ошивались полукровки вроде него. Он не был тут много лет и заметил, что теперь в парке куда меньше народу, чем ему помнилось. Найти нескольких че лаев удалось не сразу, но те подтвердили ему все, что говорил Кхуат. Че лаи действительно могут поехать в Америку просто на том основании, что выглядят иначе, чем вьетнамцы. А из-за того, что многие матери бросили таких детей или уничтожили их документы, боясь коммунистов, объявить своими родственниками и забрать с собой можно кого угодно.

Двое друзей Фонга, постарше него, уже получили предложения от богатых семей войти туда в качестве зятьев. А его ровесников и тех, что помоложе, многие хотели усыновить. Те, с кем Фонг разговаривал, предупредили, что уехать, конечно, можно, но подготовка документов грозит тянуться годами. Сами процедуры были сложными, стоили дорого, не говоря уже о том, что в процессе не обойтись без взяток, к тому же заявлений и так поступило чересчур много. Для неграмотного парня без гроша в кармане вроде Фонга провернуть такое почти невозможно, разве что он найдет богача, готового ему помочь.

Еще друзья сказали, что золота, которое дал ему господин Кхуат, мало и нужно просить еще или искать другую семью. Такие услуги сейчас стоили пять таэлей золота авансом.

Возвращаясь к Кхуатам, Фонг видел спящих на улице бродяг, нищих, которые тянули к прохожим ладони, моля о подаянии. Парни его возраста гнули спины на солнце, начищая обувь богатеям. Фонгу ни за что не хотелось снова стать бездомным. Сейчас у него появился шанс на лучшее будущее, и за него нужно хвататься. Но одному ему с таким делом не справиться, а господин Кхуат, похоже, знает, как доставить их всех в Америку.

Вечером Фонг сказал ему, что его друзья получили по пять таэлей, и услышал в ответ:

– Я дам тебе еще один слиток, который стоит два таэля, и еще три таэля уже на месте.

Фонг кивнул, соглашаясь.

Следующие насколько месяцев господин Кхуат всерьез готовил Фонга, жену и дочерей к собеседованиям на выездную и на въездную визы. Делал якобы семейные фотографии, отвозил снимки на рынок Тёлон в китайском квартале, а потом, через неделю, забирал их обратно, выцветшие и пожелтевшие, будто сделанные несколько лет назад.

Еще он записал целую кучу вопросов насчет того, как они все жили одной семьей, и требовал, чтобы все выучили ответы наизусть. Натаскивал Фонга, устраивал ему тренировки. Он был твердо настроен на успех, и его уверенность приглушала тревогу молодого человека.

Когда все заявления были поданы, Фонг начал делать физические упражнения: бегал вверх-вниз по лестнице, отжимался, тягал тяжелые кирпичные блоки. Еще он нашел работу: мастерил занавески из бамбука. Сидя на корточках у себя в комнате и нанизывая на тонкую металлическую проволоку бамбуковые палочки, он представлял места, в которые отправятся его занавески. Дома, в которых звучат добрые беседы и смех. Фонг твердо намеревался создать такой дом и для себя. Он начал называть госпожу и господина Кхуат мамой и папой, чтобы легче было притворяться на собеседовании, но чувствовал себя при этом неуютно. Конечно, ему отчаянно хотелось иметь родителей, но отцом или матерью не становятся, просто заплатив кому‐то. Для этого нужно время и доверие, и уж конечно такие отношения не строятся на лжи.

Однако Фонг солгал и благополучно получил разрешение на выезд.

Когда они пришли на собеседование по американской визе, Фонга вызвали первым, после него господина Кхуата, а следом его жену. Интервьюер дружески общался с испытуемым, и тот решил, что все прошло хорошо.

В ту ночь Фонга разбудил сильный шум. Молодой человек на цыпочках спустился по лестнице к комнате хозяев дома. Те ссорились. Фонг стал подслушивать и узнал, что госпожа Кхуат не выдержала и раскололась, когда некоторые ее ответы поставили под сомнение.

– Ты глупая баба! – кричал на нее муж.

– От этих его вопросов я почувствовала себя преступницей, – причитала женщина.

– Теперь мы так и останемся гнить в этой дыре, и всё по твоей милости. Чтоб тебя!

– Как ты мог пойти на такую серьезную ложь? Ты же католик! Думаешь, Бог тебя не накажет?

– Богу известно, что мне нужно выбраться из этого ада и дочек вытащить! Он не осудит меня.

Крики стали громче. Фонг зажал уши, вернулся в постель и лежал там без сна до самого утра. Он надеялся, что супруги перестанут ругаться. Ему было жаль госпожу Кхуат. Он думал, что та хорошо к нему относится, но в день, когда им отказали в визе, она велела ему вернуть золотые кольца, собирать вещички и проваливать. Глаза у нее были холодными, как у рыбы, которую она частенько приносила в дом и готовила на ужин.

– Моей вины в этом нет, я все сделал как надо, – возразил Фонг господину Кхуату, который сидел за столом и читал газету.

Названый отец лишь перевернул лист и продолжил чтение.

Фонга трясло от ярости. Его мечта поехать в Америку только что разбилась вдребезги. Он поднялся на второй этаж за своими вещами и, стоя у окна, заглянул в шелковый мешочек. Четыре золотых перстня многообещающе сверкнули под солнцем. Он носил их в ювелирный магазин, выяснить, не поддельное ли золото, потому что знал: Кхуатам обмануть – раз плюнуть.

– Это чистое золото в двадцать четыре карата, – сказал оценщик и добавил: – Где ты их украл? Хочешь продать мне? Получишь лучшую цену в городе.

Теперь Фонг сунул шелковый мешочек в нагрудный карман футболки. Кхуаты заплатили ему за ложь, и он добросовестно исполнил свою часть сделки. Постарался изо всех сил.

Внизу он направился к выходу, но сразу увидел, что путь закрыт. Перед входной дверью с большой палкой в руках стоял хозяин дома.

– Верни золото, – велел он, грозя своим орудием Фонгу. – Тебе только и нужно было, что убедить американцев, а ты не справился. Всё завалил!

– Вы уничтожили мой шанс на лучшую жизнь и меня же теперь вините? – Фонг перекинул через плечо ремень своей сумки и закатал рукава футболки, демонстрируя мускулистые руки. – Говорите, расспрашивали обо мне многих, так? Значит, должны знать, что мне нетрудно преподать урок-другой тем, кого я ненавижу.

Сердце Сайгона

Хошимин, 2016 год

Дэн поднял Линдин чемодан и последовал за ней к выходу из аэропорта. Удивительно, но никаких неприятностей не было. Проверяющий даже не взял деньги, которые Линда вложила в паспорт, и никто не стал рыться в их вещах.

В нескольких шагах от выхода Дэн замешкался. Снаружи стояло слишком много людей. Однажды во сне он шел где‐то в дельте Меконга, когда сзади к нему подбежал человек и ударил его ножом в спину с криком: «Верни мне жену и детей!» У нападавшего было то же лицо, что у фермера, которого Дэн видел как‐то рыдающим на коленях у горящего дома.

Линда обернулась, улыбнулась, протянула руку. Она видела, как ночью накануне отъезда Дэн расхаживал туда-сюда по гостиной. Он тоже потянулся к жене, переплел свои пальцы с ее.

Люди снаружи смотрели словно сквозь них, выискивая кого‐то среди вновь прибывших, прижимая к груди младенцев и букеты цветов. Тут же с непринужденным видом стояли несколько охранников в темно-зеленой униформе. Оружия ни у кого не было. Тяжесть в груди Дэна исчезла.

– Где наш гид? – Линда приподнялась на цыпочки, чтобы лучше видеть, а потом потянула Дэна за собой. Она махала возникшему из толпы мужчине, который держал табличку с надписью «М-р Дэниел Эшленд и м-с Линда Эшленд».

Гид улыбнулся, опустил табличку и поспешил им навстречу. Он был худощавым и мускулистым, так что определить его возраст было сложно. Левую щеку пересекал большой шрам.

– Ему можно доверять, – говорил Зюи Линде. – Он мой давний друг и товарищ. И вдобавок опытный проводник.

Мужчина протянул руку.

– Меня зовут Тхиен. Добро пожаловать в Сайгон!

– Спасибо, что встретили нас, мистер Тхиен, – широко улыбнулась Линда. Она последовала совету друга и прибавила к имени гида уважительное «мистер».

Стемнело. Дул сильный ветер, неся с собой запах дождя. Тхиен подозвал такси и в салоне дал Дэну и Линде по визитке:

– Тут мой мобильный телефон. Если потеряетесь, звоните. В любое время, когда только понадобится.

Дэн положил визитку в нагрудный карман, пообещав себе, что ни в коем случае не выпустит жену из виду. Особенно здесь.

Тхиен дал Линде копию их маршрута и рассказал о двухдневной программе осмотра города, после чего они отправятся в дельту Меконга. Когда они планировали поездку, Линда предложила познакомиться с мирным Вьетнамом, как бы оставив войну за скобками. Не ходить ни в военные музеи, ни в популярные тоннели Кути, где туристы могли взглянуть, как жили во время войны сторонники Хо Ши Мина, которые никогда не поднимались на поверхность. Дэн горячо поддержал эту идею.

Линда так часто читала план поездки, что, должно быть, выучила его наизусть. Но она все равно включила свет и принялась изучать страницу за страницей, будто видела маршрут впервые.

– Мне нравится, – радостно заявила она, прежде чем убрать план в сумочку.

Тхиен вручил Линде бутылочку и пояснил:

– От комаров. Моя жена сама делает это средство из лимонного сорго. Она даже магазинчик держит. Пожалуйста, обрызгивайте руки и ноги каждый раз, когда выходите из помещения. Сейчас сезон дождей, можно подхватить лихорадку денге.

– Большое вам спасибо, – с улыбкой поблагодарила Линда. – Кстати, Зюи и Ньы передали лекарство для вашей матери. Оно у меня в чемодане.

– О, они очень добры. Лучше бы я послушался их и попытался перебраться в Америку. Тут столько взяточников! И со свободой слова неважно.

– Насколько серьезна здесь коррупция, мистер Тхиен?

Пока гид с Линдой сплетничали о местных реалиях, Дэн слушал, как дождь барабанит по крыше автомобиля. Тут часто бывали такие дожди. Он их боялся, но Ким говорила, что дождь – это ее музыка. Она мурлыкала себе под нос, лежа с ним в постели, и цвет ее нагого тела был таким красивым, таким смуглым на фоне его белой кожи, в окна их квартиры стучали дождевые капли.

Улица была почти пуста. За плотной завесой дождя Дэн увидел две движущиеся фигуры. Женщина тянула за руку ребенка. Они бежали.

Когда он в последний раз видел Ким, она сильно сжала его запястье и сказала ему, что беременна и что это не ложь.

Дэн глубже вжался в сиденье, придавленный грузом вины. Он надеялся, что Ким и ребенок пережили войну. А еще надеялся, что Линда простит его, если он когда‐нибудь наберется храбрости рассказать ей обо всем. В первый год после Вьетнама он часто думал признаться, но боялся, что тогда Линда его бросит.

Без нее он давно пропал бы. Ему стало ясно, как предана ему эта девушка, в тот день, когда после года службы во Вьетнаме он вернулся в Сиэтл. Память не сохранила, как они выходили из самолета; казалось, Дэн сразу очутился в зале прибытия, а вокруг стояли другие солдаты в военной форме цвета хаки со всевозможными нашивками и серебряными эмблемами родов войск – крылышками авиации, значками боевой пехоты. Все, как и Дэн, выглядели совершенно ошарашенными. Снаружи стояла толпа народу, в ней были Линда и его мама. Девушка бросилась к нему, и тут кто‐то закричал:

– Только гляньте на этих сволочей!

Какая-та женщина плюнула в сторону Эшленда, ее примеру последовал мужчина.

– Убийцы младенцев! – раздалось в толпе. – Сколько малышей ты убил? И сколько женщин?

Мама Дэна расплакалась, а сам он застыл на месте. Люди, которые подняли крик, не принесли с собой флагов или плакатов. Они ничем не отличались от тех, кто ждал своих близких. И это были его соотечественники.

– Я очень тебе сочувствую, милый, – сказала Линда уже потом, когда везла домой его с матерью. Костяшки ее пальцев побелели, так сильно она сжимала руль. – Эти люди… они просто невежественны. Кучка богатых балованных паршивцев, которые ни за что не рискнут своими задницами – никто их не заставит. Я никогда не стану обвинять ни тебя, ни любого другого из тех, кто сражался на этой войне, как бы я к ней ни относилась. Ты с риском для жизни делал то, что считал себя обязанным делать. Ты, Дэн, человек чести. Не позволяй никому убеждать тебя в обратном.

Человек чести. Он ухватился за эти слова, будто в устах Линды они стали правдой.

– Она правильно говорит. – Мама потянулась к переднему сиденью, к его руке, и слезы навернулись у нее на глаза. – Я горжусь своим сыном. И рада, очень рада, что ты смог вернуться домой.

До получения нового назначения в техасский Форт-Уолтерз Дэну дали месячный отпуск. Несколько недель после его возвращения в городе бушевали антивоенные демонстрации, и Линда всегда горой стояла за мужа, яростно защищая его, когда кто‐то начинал ругать ветеранов. Это просто парни из рабочего класса, у которых не было выбора, говорила она. Если бы Дэн не поехал туда, на его месте оказался бы другой, убеждала она своих друзей. Лишь через три недели она сообщила Дэну, что ходила на несколько антивоенных выступлений. Она говорила об этом со стыдом, будто признаваясь в любовной интрижке, чувствуя, что отчасти предала его своим участием. Дэн заявил, что гордится ею и готов пойти с ней, если она снова соберется на демонстрацию. Но Линда не собралась. Возможно, она испытывала некоторую неловкость оттого, что муж воевал. Друзьям и знакомым она рассказывала, что Дэн участвовал исключительно в поисковых и спасательных операциях, рискуя жизнью ради товарищей. И сама искренне верила, что он не убил ни одного гражданского. Дэн ее не разубеждал. Казалось, если он позволит Линде внушить ему свою версию событий, у него появится возможность оправдать ее веру.

Их брак не развалился только потому, что Линда считала его благородным человеком.

– Мистер Тхиен, – в такси Линда наклонилась вперед, ее голос звучал бодро, – когда мы завтра закончим осматривать город, сможете проводить меня к парикмахеру, к которому ходила моя подруга Джемма? Она была тут несколько месяцев назад и сказала, что ее обслужили великолепно и очень дешево.

– Американцам тут все кажется дешевым, – заверил Тхиен. – Может быть, мадам нужна новая одежда? Я знаю хороших портных.

– Да, но мне бы хотелось пойти к портному, которого посоветовала Джемма. Он великолепно справился.

Джемма посещала ту же группу поддержки жен ветеранов, что и Линда. Побывав с мужем во Вьетнаме, подруга уверяла, что поездка помогла лучше любых врачей и лекарств.

Такси доставило их в центр города. На тротуарах кучками стояли люди, они жались к стенам зданий, чтобы спрятаться от ливня под узкими карнизами. Промчалось несколько мотоциклистов, накрыв головы и плечи дождевиками. Дэн попытался разглядеть их лица, но все было словно размыто. Узна�ет ли он Ким, если они встретятся? Наверное, нет. Прошли годы, и она, скорее всего, очень изменилась. А может, давно умерла.

Зазвонил мобильный. Тхиен ответил на вызов и быстро заговорил в трубку. Потом закончил разговор и повернулся к своим клиентам:

– Внучка. Получила за контрольную по математике девять из десяти.

– Какая умная девочка! – похвалила Линда. – Сколько ей?

– Восемь, мадам. У меня сын и внучка. А у вас?

В такси воцарилось молчание, а потом Линда наконец ответила:

– У нас нет детей.

– Ох, простите, мадам. Извините за вопрос.

Дэн потянулся к руке жены и переплел ее пальцы со своими в надежде, что это поможет Линде утешиться. Как горько, что они не могли иметь детей! К тому времени, когда речь зашла об усыновлении, Линда решила, что слишком стара, чтобы справиться с маленьким ребенком. Дэну следовало бы попытаться переубедить ее, заверить, что он будет помогать и что из нее получится великолепная мама. У Линды не было ни братьев, ни сестер, а единственная сестра Дэна жила в Австралии и не желала поддерживать общение. Иногда Дэну хотелось, чтобы семья у него была побольше. Возможно, Линда никогда не простила бы ему ребенка от Ким, ведь само его существование – словно насмешка над ее бездетностью.

Шум дождя стал тише, а потом и вовсе прекратился. Мимо такси проехал мотоцикл, на котором сидели двое взрослых, а между ними – двое детей. На другом мотоцикле молодая женщина обнимала возлюбленного, оба смеялись. Вот так и они с Линдой выглядели до войны: неразлучная парочка, смех которой казался таким же естественным, как дыхание. Война похитила их молодость, их чистую радость.

Линда опустила стекло. В салон ворвался ветер, принеся с собой свежий запах дождя.

Мальчик, который сидел на мотоцикле сзади, помахал им рукой и крикнул:

– Привет! Как деля?

– Ой, привет. А у тебя как?

Мальчишка просиял, а такси вырвалось вперед.

– Тут такой приветливый народ! – Линда помахала в ответ другому ребенку.

– Это потому, что вы добрая. С недружелюбными людьми мы можем вести себя гадко, – засмеялся Тхиен. – У нас говорят… гм-м… надеюсь, у меня получится перевести… «Когда мы идем с Буддой, то надеваем буддийские одежды; когда видим призраков, надеваем наряды из бумаги».

– Звучит очаровательно, но что это значит? – спросила Линда.

– В обществе Будды одевайся как он, в обществе призраков одевайся как они? – предложил свою версию перевода Дэн.

– Из нас выйдет отличная команда, – хлопнул в ладоши Тхиен.

Такси свернуло на широкий бульвар, обсаженный деревьями и залитый светом фонарей. Дэн поразился, увидев роскошные магазины, на вывесках которых значились названия всемирно известных брендов.

Даже под властью коммунистов Сайгон выглядел богато. На тротуарах не спали бездомные, не то что в Сиэтле. Удивительно, подумал Эшленд, до какой степени ему промыли мозги насчет того, как опасны для человечества коммунистические идеи. В армейских учебных лагерях призывникам рассказывали о принципе домино: мол, если в одной стране установится коммунистический режим, в остальных скоро произойдет то же самое, и коммунизм захватит всю планету.

До чего же наивным был тогда Дэн! На самом деле, отправившись служить в армию, он ничего не знал о Вьетнаме. Страна представлялась ему экзотическим местом. Хотя дело происходило в 1968 году, когда уже существовало антивоенное движение, Дэн был слишком занят своими домашними проблемами, чтобы обратить на него внимание. А еще он втайне мечтал стать героем. И их порождает война, куда он как раз и направлялся в составе самой могущественной армии мира спасать несчастных вьетнамцев от дикарей-коммунистов. Однако, читая о Вьетнаме впоследствии, Эшленд выяснил, что его жители в жалости не нуждались. В разное время им доводилось мужественно сражаться за свою независимость с Китаем, Монголией, Францией и Японией.

Дэну понадобились годы подобного чтения, чтобы понять: его послали спасать Вьетнам от вьетнамцев, а спасать вьетнамцев означало убивать их. Миллионами. Озарение заставляло его злиться и напиваться, однако он вынужден был согласиться с открывшимися ему истинами. Читая одну из книг, он даже орал от ярости и швырял томик в стену – это была книга Роберта Накнамары, бывшего министра обороны США. Дэн до сих пор помнил названные там одиннадцать причин, по которым Америка потерпела поражение во Вьетнаме; среди них значилось «полнейшее незнание нами истории, культуры и политики вьетнамского народа».

Незнание – это еще мягко сказано. Они вели себя как высокомерные расисты. Генерал Уэстморленд, бывший командир Вооруженных сил США во Вьетнаме, заявил: «Азиаты не ценят жизнь, как люди Запада. Она изобильна. И на Востоке очень дешева». Дэн мотнул головой. Если бы Уэстморленд встретил Ким, что он сказал бы о ее любви к жизни и тех усилиях, которые она прилагала ради своей семьи? Смог бы, глядя ей в глаза, повторить, что вьетнамцы невысоко ценят жизнь?

– Вот мы и добрались. Отель «Маджестик»! – объявил Тхиен, когда такси остановилось.

Дэн замешкался, увидев на улице людей и мотоциклы, потом глубоко вздохнул, вскинул на плечо рюкзак и вышел из машины.

«Маджестик» с его арочными окнами и затейливым входом, у которого стоял швейцар, сохранил прежнее великолепие. Над бледно-желтым зданием теперь развевался красный флаг. Эшленд поднял взгляд к крыше, вспомнив, что оттуда открывается один из лучших видов на город. Нужно будет отвести туда Линду, рассказать об иностранных журналистах, которые во время войны имели привычку посиживать в баре на крыше.

Справа протянулась Ты Зо, улица Свободы, теперь переименованная в Донг Кхой, улицу Восстания. Остались ли там какие‐нибудь бары? В последние месяцы своего пребывания в Сайгоне он частенько бывал их клиентом: тамошние девочки были моложе Ким, нетребовательные и не беременные.

– Отель построил вьетнамский бизнесмен китайского происхождения в тысяча девятьсот двадцать пятом году. – Тхиен сделал жест в сторону «Маджестика». – У него было китайское имя, Хой Бон Хоа, но мы называли его дядюшка Хоа. Когда‐то он являлся самым богатым человеком в Сайгоне. Его семья построила тысячи зданий, включая то, где теперь находится Музей изобразительных искусств.

– Поразительно, – восхитилась Линда. – И до чего интересно, что отель выглядит совсем как некоторые здания, которые я видела в Париже. – Она запрокинула голову, глядя на освещенные окна верхних этажей.

Когда Линда упомянула французскую архитектуру, Дэн подумал об ужасных вещах, которые французы творили во Вьетнаме. Десятки лет они по-хозяйски распоряжались в этой стране, сделали ее своей колонией, разделили народ и в результате вызвали Первую Индокитайскую войну, где погибли сотни тысяч людей. А потом Дэн осознал, как невинные слова Линды заставили его вспомнить французских колонизаторов. Именно так действовали на него эти места. В Америке можно притворяться, что мировая история не имеет никакого отношения к его жизни. Но стоило Эшленду снова ступить на землю Вьетнама, вдохнуть его горячий воздух, как стало ясно: все это чушь собачья.

Молодой коридорный в белом костюме бросился к ним, забрал и унес чемоданы. Дэн и Линда направились ко входу, и швейцар с поклоном открыл перед ними дверь. Дэн тоже ему поклонился. Ему не нравилось, что некоторые гости с Запада игнорируют привратника, ведя себя так, будто ничего не изменилось со времен французского владычества, хотя это верно лишь для архитектуры.

Воздух внутри отеля веял прохладой и розовой отдушкой. Линда ахнула при виде великолепного холла. За длинной стойкой регистрации стояли две девушки-администратора, которые в своих аозаях выглядели совершенно сногсшибательно. Дэн всмотрелся в их лица. Они были так молоды, что годились ему во внучки, но их черты были чисто азиатскими.

Пока Линда и Тхиен занимались регистрацией, Дэн подошел к окну и стал смотреть на дорогу, рассматривая прохожих. Через некоторое время к нему подошла жена.

– Наш номер на последнем этаже. С видом на реку! – Она вручила ему одну из двух ключ-карт.

– Увидимся через полчаса, за ужином, – сказал Тхиен.

Наверху коридорный открыл дверь их просторного номера с кондиционером. Кровать под белым пуховым одеялом, которое усыпа́ли лепестки роз, выглядела роскошно. Дэна кольнуло чувство вины. У себя на родине они не могли позволить себе отель такого класса.

На туалетном столике стояла лаковая ваза с красными розами. Ким часто украшала их квартиру свежими цветами. Она постоянно напоминала, как дешевы цветы, которые крестьяне собирают по ночам и привозят в город из сельской местности. О крестьянах Ким говорила с нежностью, и Дэн понимал, что она предпочла бы работать на рисовом поле, а не в баре «Голливуд».

Линда сняла туфли и пошла через комнату к огромному окну.

– Только посмотри, какой вид!

Река Сайгон казалась темной лентой, усыпанной светящимися точками кораблей. От нее к отелю тянулась дорога, по которой в обе стороны двигались мотоциклы.

В дверях Эшленд дал коридорному пять долларов, и тот просиял, как будто только что заработал сотню баксов. Дэн закрыл дверь на замок и на цепочку. Запер выходящее на реку окно и стеклянную дверь, которая вела на балкончик. Он всегда ложился последним и не мог заснуть, не перепроверив все двери и окна. Когда больше десяти лет назад они приобрели дом, Дэн первым делом поставил туда сигнализацию, но в его кошмарах вьетконговцам всегда удавалось с ней справиться.

Сидя на кровати, Линда разглядывала свои покрасневшие, распухшие колени.

– Я в самолете вообще глаз не могла сомкнуть, а ты?

Он отрицательно покачал головой и полез в ее сумочку за тюбиком обезболивающей мази. Потом задрал повыше, до самых бедер, подол ее платья и почувствовал приступ желания. Они уже месяцами не занимались любовью, поскольку его нервозность перед поездкой этому не способствовала.

Дэн намазал жене коленки, помассировал их.

– Не забывай пить воду. Последнее, что нам нужно, – это чтобы ты расклеилась.

Линда достала телефон и принялась делать снимки вида из окна, а Дэн опустил голову на подушку и хотел на минутку закрыть глаза, но тут увидел на противоположной стене картину маслом. Она изображала детей в поле цветов. Дети, смеясь, бежали прямо на него, и в мозгу возник образ беременной Ким. Кто у нее родился, мальчик или девочка? Пришлось ли его ребенку бежать, спасаясь от мести коммунистов? Его ребенку. Он впервые позволил себе мысленно употребить эти слова: «мой ребенок».

Много лет назад, когда его сестра Марианна уехала из дома, оставив записку, где говорилось лишь, что не надо искать ее или пытаться выйти на связь, Дэн поклялся своей матери, что будет хорошим отцом. Марианна винила его и маму в том, что они позволили отцу распускать руки: тот, набравшись, частенько поколачивал жену и обоих отпрысков. Но при этом он хотя бы был рядом все их детство, приносил в дом еду, оплачивал крышу над головой, помог отправить сына и дочку в школу.

Дэн боялся, что оказался еще хуже отца. Что он за человек такой, если бросил беременную подругу и будущего ребенка? Он оказался здесь, и, значит, нужно сделать одну важную вещь. Мысль о ней преследовала Эшленда с тех самых пор, когда решено было сюда приехать. Нужно поискать Ким. И попытаться узнать, что случилось с его ребенком. Если тот выжил, ему (или ей) в этом году исполнится сорок шесть. Может быть, Дэн уже дедушка. Или даже прадедушка. Может, его внуки или правнуки где‐то здесь, неподалеку.

И он должен их найти.

Сайгонский чай

Сайгон, 1969 год

Чанг вышла из тряского автобуса на остановке Саканг Мьен Тай. Вокруг нее тек поток пассажиров, плечи которых поникли, словно листья в засуху. Сама Чанг, в отличие от них, не устала, она во все глаза смотрела по сторонам. И Кюинь тоже. Остановка находилась на окраине Сайгона, в окружении рисовых полей, и, чтобы добраться до места, пришлось ехать сперва еще на двух автобусах, а затем на велорикше. Сиденье в его тележке было слишком узким для трех девушек, поэтому Кюинь села на колени к Чанг, держа их сумки с одеждой и несколько своих книг.

– Улица Чыонг Минь Ки, – сказала рикше Хан.

Тот наклонился вперед, заставляя двигаться тележку, прикрепленную к велосипеду. Ноги у рикши были худыми, но мускулистыми. Такими же были когда‐то руки отца Чанг, которые несли ее в школу, срывали для нее фрукты с высоких деревьев, мотыжили землю, поливали, собирали урожай. Нужно будет хорошенько трудиться на новом месте и посылать деньги домой, чтобы родители могли погасить долги и вылечить отца. Тогда папа сможет ходить, и его руки снова будут кормить семью.

Чанг держалась за стальную раму велосипеда, а мимо проносились машины, мотоциклы и се-ламы, миниатюрные трехколесные автобусики. Девушка гадала, кому выпало жить в кирпичных домах, выстроившихся вдоль дороги. Восхищалась изящными аозаями идущих по тротуарам женщин и ахала при виде коротких, откровенных мини-юбок. От одного взгляда на яркие уличные киоски, где продавалась всевозможная еда от супов с лапшой до десертов, рот наполнился слюной.

Она высматривала типа, обманувшего родителей. Возможно, здесь, в Сайгоне, они с Кюинь смогут его найти. Сестры уже договорились, что Чанг, заметив его, пойдет следом, а Кюинь побежит за полицией.

С ними поравнялся грузовик, полный солдат-иностранцев. Те выглядели молодыми и расслабленными, совсем непохожими на мужчин, которые патрулировали их деревню. Парни улыбались женщинам, орали, смеялись. Хан крикнула что‐то им в ответ, и они закатились от хохота, хлопая в ладоши.

– Они говорят, что мы красивые девушки, – хихикнула Хан, когда грузовик обогнал их тележку.

– А ты что им сказала? – поинтересовалась Кюинь.

– Что они сексапильные ребята.

– Ой, ты это брось! – Кюинь стукнула подругу по плечу. – А то не успеешь оглянуться, как нас похитят и отвезут в Америку.

– Вот было бы здорово! – Хан по-прежнему смеялась.

Чанг показала на военных полицейских – вьетнамцев в зеленой форме и стальных касках.

– Они тоже приходят в твой бар?

– У них свои бары есть, – покачала головой Хан. – Наш – только для белых парней. Черные, правда, тоже иногда заходят, но очень редко.

– Значит, для разных солдат – разные территории? – спросила Кюинь.

– Какая ты умная! – Хан постучала согнутым пальцем ей по лбу.

Они ехали мимо школы. Девчушки, одетые в белые аозаи и штанишки, гонялись друг за дружкой вокруг огненного дерева, цветы которого казались красными язычками пламени на фоне синего неба. Чанг закрыла глаза, мечтая вернуться к жизни простодушной школьницы. Она пообещала себе снова начать учебу, когда удастся заработать достаточно денег.

Велорикша свернул в переулочек, звоня в звонок. Лоточники прокладывали себе путь по расходящимся в обе стороны узким проходам, нараспев уговаривая людей купить клейкий рис, манго и пареную маниоку.

Хан жила на втором этаже бетонного здания. Когда девушки разулись, Чанг вдруг осознала, что ее смуглые ноги с желтоватыми ногтями стоят на цементном полу. У входа располагался маленький деревянный алтарь со статуей смеющегося Будды, перед ней возвышалась ваза с бархатцами и тарелка с плодами питайи. Тут пахло благовониями, и у Чанг поднялось настроение.

В окно лился дневной свет. В противоположных углах стояли две деревянные кровати, а между ними висела такая красивая одежда, что Чанг не могла оторвать от нее глаз. На кровати лежали три девушки, распевая народную песню.

– Мои соседки, – объяснила Хан. – Они тоже работают в баре.

Чанг кивнула, прислушиваясь к переливам мелодии. Девушки пели хорошо, их голоса, в которых слышался акцент дельты Меконга, звучали чисто. Чанг знала текст. Эта была песня о трагической любви, «Лан и Дьеп», которую она и сама часто пела, раскачиваясь в гамаке. Почему, порой приходило ей в голову, любовные истории, особенно красивые, должны быть настолько грустными?

И не постигнет ли печальная участь и ее расцветающую любовь к Хиеу?

Девушки допели песню и соскочили с кровати. Одна из них была высокой, вторая – стриженой, а у третьей на правой щеке виднелась ямочка, похожая на малюсенький цветочек.

– Это Чанг и Кюинь из моей деревни, – сказала соседкам Хан. – Будут работать с нами в «Голливуде».

– Первый день в Сайгоне? – Девушка с ямочкой на щеке окинула вновь прибывших взглядом.

– Да, сестра, – улыбнулась ей Кюинь.

– Они найдут себе жилье, но сперва им нужно заработать, – объяснила Хан. – Не возражаете, если обе пока поживут у нас?

– Здесь? – подняла брови стриженая.

– Я не против, – пожала плечами высокая. – Все мы были новенькими в этом городе, и каждой из нас кто‐то помог.

– Только спать вам придется на полу, на кроватях места нет, – предупредила стриженая.

– На этом прекрасном полу? Будем рады, – просияла Кюинь. – Может, чтобы отблагодарить вас за помощь, мы будем готовить и убирать?

Чанг хотелось бы обладать уверенностью младшей сестры и так же быстро соображать.

– Ну как от такого откажешься? – захлопала в ладоши та, что с ямочкой.

Стриженая принюхалась.

– Может, с моим носом что‐то не так, но я чувствую запах еды. – Ее глаза устремились к сумке из осоки, лежащей у ног Хан.

– От тебя ничто не укроется, да? – засмеялась Хан. – Моя мать снова решила нас побаловать.

Все они уселись в кружок на полу. Пока во рту у Чанг таяла тушеная змееголовая рыба с рисом, девушка думала о матери, которая теперь осталась в их кухне одна. Стриженая девушка взяла кусочек рыбы палочками для еды.

– Знаете, что лучше всего сделать, пока вы в Сайгоне? – Она повернулась к Чанг. – Завести дружка-американца.

Чанг переглянулась с сестрой. Она во многом сомневалась, но одно знала точно: американский солдат в качестве возлюбленного ей не нужен. Она насмотрелась на то, какими жестокими могут быть военные, к тому же служба в армии сломила ее отца.

– Американцы… они порой очень щедры, доложу я вам, – подмигнула высокая. – Но берегитесь: некоторые из них слишком большие. Могут вас поломать. – Высокая понизила голос, а остальные девушки расхохотались.

Девушка с ямочкой положила риса себе в миску.

– Не обязательно связываться именно с американцем. Тут и австралийцы есть. Кое-кто из них очень даже ничего.

У Чанг отвисла нижняя челюсть. Дома Хан упоминала лишь сайгонский чай, и вот пожалуйста. Иностранец в качестве возлюбленного? Пить чай она сможет, тут сомнений нет, но если ей понадобится дружок, то это будет Хиеу, и только Хиеу.

– Не делай резких движений, а то от тебя голова кружится, – засмеялась Хан. – Ладно, все по порядку. Пора немножко поучиться. – Она повернулась к сестрам: – Когда солдат придет в бар, ему сразу захочется поговорить с красивой девушкой вроде одной из вас. Но для этого он должен сперва купить выпивку себе и сайгонский чай вам. Не забудьте: вам платят за напитки, которые он покупает, поэтому если через полчаса он не сделает новый заказ, велите ему что‐нибудь взять. А если не послушается, оставьте его и займитесь другим клиентом.

– Серьезно? – Чанг даже жевать перестала.

– Конечно, – подтвердила стриженая. – Флиртуйте сколько угодно, хоть с одним, хоть с целой толпой, но только не с теми, кто уже выбрал другую девушку.

Чанг вовсе не хотелось флиртовать с мужчинами. Она будет разговаривать с ними и пить чай, но на этом все.

– Поняла! – с энтузиазмом воскликнула Кюинь. – Во-первых, мы раскручиваем парней на выпивку. Во-вторых, не сманиваем клиентов друг у дружки.

Высокая кивнула.

– В баре мы пьем вот из такого. – Она показала крошечный стаканчик. – Фиксированного жалованья нам не платят, но за каждый стакан, который покупает тебе клиент, ты получаешь свою долю, а если ты ему понравилась, он тебе еще и чаевые даст.

– Фантастика, – захлопала в ладоши Кюинь.

– Но… сайгонский чай – это ведь просто чай, да? – Чанг вспомнилась неуверенность в голосе Хан, когда та говорила на эту тему.

– Ну… считается, что это чай, смешанный с виски, потому он и стоит так дорого, – хихикнула Хан. – Солдаты, которые приходят к нам в бар, из Америки, а американских мужчин легко обвести вокруг пальца, понимаешь? Так что в наших стаканах простой чай, и поэтому мы не напиваемся, зато можем флиртовать со многими мужчинами, заставляя их покупать новую и новую выпивку. Бар делает деньги, мы тоже. И все в выигрыше.

– Погоди, – забеспокоилась Кюинь, – но разве мужчины не догадываются?

– Не-а, пойло, которые они глотают, не дает им ничего заметить, – покачала головой Хан. – Ну и нужно флиртовать напропалую, чтобы полностью завладеть их вниманием, тогда они не станут пялиться тебе в стакан. Да не волнуйся ты так! Чай и виски одного цвета, коричневого. И вообще, некоторые американцы знают, что мы их дурачим, но им все равно. Им просто хочется поболтать с хорошенькими девчонками. Чем девушка красивее, тем лучше.

Глаза у Чанг широко раскрылись. Опасно, наверное, обманывать американцев. Тем более что они такие большие и при оружии.

Стриженая девушка наполнила малюсенький стаканчик водой.

– На самом деле нужно просто притворяться как следует. Расслабься, играй, и все будет отлично. Изобрази, будто пьешь виски, а не пустой чай. – Она подняла стаканчик, запрокинула голову, опрокинула его содержимое себе в рот, глотнула, поморщилась и стукнула стаканчиком об пол.

Все зааплодировали. Стриженая вытерла губы и снова наполнила стакан. Пришла очередь Кюинь. Та набрала воду в рот, скривилась, проглотила и громко ахнула. Глядя на нее, Чанг вспомнила о мужчинах из их деревни, которые вот так же пили рисовую водку.

Опять раздались аплодисменты, стаканчик вновь наполнился. Чанг подмывало вскочить, вытащить Кюинь из комнаты и позвать домой. Но в памяти возникли образы кредиторов. Всего несколько дней назад те, оттолкнув рыдающую маму, забрали и унесли всех поросят. К лицу Чанг прилила кровь. Она опрокинула воду в глотку и со стуком поставила стакан.

– Убедительнее нужно. – Девушка с ямочкой налила еще воды, поднесла к губам, отпила чуть-чуть, передернулась и отставила в сторону. Взяла снова, глотнула и прищелкнула языком.

– Американский виски чертовски хорош. – Это прозвучало невнятно, и остальные девушки захлопали.

– А теперь ешьте, – велела высокая. – Скоро пора отправляться на работу. У вас есть одежда получше? – Она осмотрела сестер с ног до головы.