Czytaj książkę: «Сэр Гавэйн и Зеленый Рыцарь»

Песнь Первая

После приступа, долгой осады и падения Трои,

Преданной пламени и обращенной в персть¹,

Тот самый, кто сплел тенета² темной измены,

Был осужден и оправдан, ославлен и обелен.

Это он прозывался в эпосах принцем Энеем:

Племя его и поныне попирает Запад пятой,

Овладев в оны дни окаемными островами.

Где раскинуться Риму – Ромул резвою рысью,

Громоздит на холмах гордый каменный град:

В честь него наречен – носит надменное имя.

Таций в Тосканию – ставить тесовые терема,

Лангобард лощины Ломбардии одевает в леса,

Флот свой за море франков ведет Феликс Брут,

И блистая встает перед ним бугристый Британии

Брег:

Кровь рекой, вино веселья

Здесь текут из века в век,

Стороною от спасенья,

Ибо в ад впадает грех.

Бодро, бесстрашно барон наш Британией правил,

И взошли от его борозды мощные братья-бойцы.

Даровиты, двужильны, да только дерзали без меры -

Через них мы немало испытали невзгод и напастей,

Зато же и дивных чудес, на зависть землям чужим.

Хоть и крепкими кладисты наши края королями,

Благородством особым от них отличался Артур.

От великих времен тех веками ходили в народе

О приключениях, подвигах и о походах преданья,

И откровенье одно об отчаянном рыцарском испытаньи.

Сядьте кругом и слушайте дивное наше сказанье,

Про турнир, о коем темные толки докатились теперь

И до нас -

Соразмерную старую повесть,

Строгим слогом, звучавшим не раз,

И затверженным мною на совесть,

Без потаек и без прикрас.

Рождество и Крещенье гуляет король в Камелоте;

Дом Артуров открыт для дворян и для дам,

Круглый стол в тронном зале, с ковшами – князья,

Там веселие вволю, в чаши пенное льется вино.

Где раскинулся луг, бьются рыцари на ристаньях,

Хрип коней, хруст щитов, леди в ладони – хлоп!

Ввечеру всей гурьбой ворочаются в замок:

От заката и заполночь в замке песни звенят,

Раздаются радостные Рождественские гимны.

Пятнадцатый день, почитай, празднуют святки:

Днем в доспехах дерутся, ночи с дамами в танцах,

Залы замка да галереи знай гудят да грохочут,

Сияют пылом каминов, порывом паникадил.

Хорошее, храбрее князей еще под Христом не ходило,

Дамы и добродевы дивной красы, наподбор,

И пылкий король, кипучая кровь с молоком,

Ибо в нежных еще, в невинных летах народ,

Ей же ей!

Не бывало в Божьем свете,

Светлым счастием пьяней

Посреди пиров, чем эти,

В поле битвенном вольней.

А гость новый к ним в гости³ идет, Новый год,

На возвышье вдвое и яств подают, и вина -

Вот король показался, колонной за ним князья,

Все примолкло, пресеклося и пенье в часовне;

Из кута, там где клир, клубами катятся клики -

Под сводами гулко гремят голоса: «Новый год!»

«С Новым годом!» гостей государь поздравляет:

Отзываются хором в хоромах «Во имя Христа!»

Разбредаются рыцари в разные стороны и раздают

Дамам прекрасным подарки, и пытаются, прыская,

Дамы узнать-угадать, в которую же руку укромно

Рыцарем спрятан сюрприз, спорят, смеются.

Проигравшие платят с пылающими щеками,

И на обмене теряя, отдают они лаж⁴ охотно.

Вот, свежей водою умыты, важною вереницей

Ступают к скамьям, за дубовы садятся столы,

Всяк по заслугам своим, знатности али званью.

От Гвиневры-красавицы по гриднице – грев⁵,

Сидит, что свеча горит, в кресельце синего бархату;

То тулузская ткань над нею, по ткани тисненный узор,

Сень⁶ снизана самоцветами, что ни сторговать,

Ни сметить.

Нет милее ее, хорошей,

Ни во сне, ни на белом свете,

А сияющих смурых⁷ очей,

Вам и в сказке другой не встретить.

Угощают гостей, но Артур не отломит и хлебца -

Жил он жаркою, жадною и ненасытною жизнью,

Непоседлив и неукладист, ну ребенок-неугомон!

Кипела в нем княжая кровь, и кругом шла голова -

Вьюн! Все высматривал новых себе впечатлений.

А у всякого принца свои и прихоти, и причуды:

В праздник порою простынет обед без притрога,

А упрямец ни-ни: пусть попотчуют сказкой сперва, али песню споют

Да о бранных походах, о битвах за Божию веру,

О великих героях, волшебстве, ворожбе и волхвах,

Аль проезжий какой паладин пожалует в пированье,

Пожелавши померяться силой на поединке с любым,

И удар на удар сшибутся они, пытая удачею участь.

Так, по преданию, время они проводили, и вот потому

За столом -

Стоит Артур, не сядет,

С ликующим лицом,

И чуда ждет, да грядет

В веселии своем.

Близ супруги за высоким столом он стоит,

С нею и прочими ведет за прохлад⁸ беседу.

Перед ним узорчатый плат дарами покрыт,

Справа от госпожи Гвиневеры сэр Гавэйн,

Слева – сэр Агравэйн, Артуров аколит⁹,

Сородичи короля, сестрины сыновья,

Птенцы его гнезда, преданная подмога.

А там, гляди, на другом конце гостьбы,¹⁰

Бискуп¹¹ Бодевин благословляет брашна¹²,

Айвен, Урьенов сын, убрался в уголок,

И уже уплетает уху втихомолку!

На помосте пирующих полным-полно,

И за столами по сторонам едоков сила!

Первая постава: взголосило полчище труб,

Бьют бубны, бухают тимпаны, бубнят гобои,

Воем варварской музыки витязей тешат,

Вносят славные стяги на середину:

При виде их выпрыгивают от восторга

И гордости у гостей аж сердца из груди.

А у короля каких только кушаний

Ни подают на пиру: просто прорва!

На скатертях места свободного не сыскать,

От сутолоки серебра стук да гром, словно

Рати рубятся в дым.

А рыцари ладные – и с собой в ладу,

Засмеют, не попадайся на зубы им,

Двоим тащи яко дюжине еду,

А вина да браги не бегом, а кубарем.

А про яства и яться¹³ не стану: поберегу язык,

Что там блюд пруд пруди, подавали без перебоя.

Чу! Что за чудный слышится шум у врат во чертог?

Али повод Артуру присесть, да попить, да поесть?

Эй, на страже, а ну-ка? Незапное наваждение: едва

Стихают струны, а над супами еще струится пар,

Вламывается в гридню¹⁴ верзила, верхом на коне -

Такого громадного, такого гнетучего господина

Вряд ли рожала Земля! Проход заградил, ни зги

Не видать: ага! Ого-го! Огромен, осанист он,

Тумбами ноги, тулово будто тесано топором,

Великан не великан, а с полвеликана, верно, будет…

И не чучело, человек человеком, только чудной -

Он просторен, широк в плечах, в пояснице тонок,

Он статен и пышет силой, он соразмерно сложен,

И высится странно и страшно, словно падуб он,

Али клен.

Ай да рыцарь! Кто растерян,

Кто, обратно, изумлён:

Ибо весь он ярко-зелен -

Точно зелием зелён!

И на нем сверху донизу зеленый наряд:

Знатный запахнут зипун зеленого цвета,

Простенькая приволока¹⁵ кинута на плеча,

Вся оторочена огнисто-меховою опушкой,

Купавый капюшон подхвачен под кадыком,

От гибкой спины до голешек зеленые гачи¹⁶,

Вместо шпор золотистые шелковые шнуры,

Не чедыги¹⁷ на нем, а что кожа чулки-черевики,

Покоятся ступни в стременах серебра со сканью¹⁸.

Истинный крест, он искусно изодет в изумруд!

Зеленый пояс подхвачен золотою пряжкой,

На чепраке искрятся, играют чистые изумруды,

Зеленым отливают и залихватские луки седла,

И зеленым там и сям сияют на свитке камни…

Ярким… но яться не стану, устанет язык,

Стан затянут в скурлат¹⁹, стрижи и стрекозы

На темно-зеленом земе²⁰ порхают, зернисто -

Красным златом – блещут клювики и коготки.

Камни на сбруе коня, и зеленая камка²¹ на крупе,

В зелень забраны забедра²² и зависистый хвост,

От холки хрущатое²³ ожерелье зеленой глазури,

Репица²⁴ конская в зелени, и резное седло, и решма²⁵,

И попона, и потник, и подпруга, и донца стремян,

Вот он повалил на них пятки, чтобы прямо в седле

Привстать -

На этом грозном, гордом коне,

Созданном пропасти перелетать,

На этом стальных удил грызуне,

Зеленой масти, ему под стать.

Вырядился вельможа весь по-весеннему,

Муравчатый²⁶ наряд к лицу могучу молодцу,

Вихрами вьются вкруг вязей²⁷ зеленые волосы,

Под цвет и густой гриве, и гребню скакуна,

Пышно пряди прыгают на широких плечах,

Борода, как бурьян, бурлит до самого брюха,

Локоны льются от упрямого лба до локтей,

Кутают будто в кокон, а-ля кападос короля,

И голову его, и мощную грудь; конская грива

Убрана и увита, как у витязя шевелюра,

Ровно расчесана, расплетена в два распада.

В конских прядях пламенеет рыжая пряжа,

И жгут златой жарко женится со зеленым.

Хлещет хвост, а от темени хрипуна-ходуна

Грива до холки струится золотой гроздью,

Провязана зеленым переливчатым бантом,

На репице узел, а гнуто-резная шея рысака,

Звякает сладкими золотыми колокольцами!

Купола от копыт гремят, конному проезды

Тесны, узки,

Взглядом сбивает с ног,

Рыцарь и первой руки,

Сразиться бы с ним не смог:

С одной оплеухи б раскис.

Но нет байданы²⁸ на нем, бахтерца²⁹, брони,

Ни лат, ни литых доспехов, ни на лице

Забрала, ни шелома³⁰, или в шуйце³¹ щита -

В одной везет руке взъерошенную ветку,

Сорванную со священной пушистой ели,

Той, что и в обнаженных озябших лесах,

Среди злобной зимы, занозиста и зелена,

И сверкает свирепая в деснице его секира,

Беспощадный бердыш боевой, да с багром,

Чтобы скоком стянуть из седла сарацина.

Что секач той гизармы³² станет в сажень,

На ратовище³³ насажено железное жало,

Заостренное, сыплет златым и зеленым,

Лихое лезвие любовно заточено до лоска,

Вольящатое³⁴ аж само впивается в воздух.

Мощною дланью держит дубовую рукоять,

Она окована железом и отливает в зелень,

Топорище тисненной перевито тесьмой,

Оплеткой до обуха обернувшей его алебарду.

У навершия она прочно прихвачена петлей,

Пята протазана³⁵ вставлена в плотный чехол,

На зеленом чехле тонкая червонная чеканка

И затейливы сценки засад, и в засеках сугоней.³⁶

С оружием этим, и лапой еловой в охапку,

Всадник въезжает в высокую тронную залу,

И не трогая никого и ни о чем не тревожась,

Без поклона, привета, или приличных речей,

Становит коня и цедит сквозь зубы: «Скажите,

Кто у вас верховод над разгульной ватагою? Я бы

Рад-радешенек был поглядеть, да решить кой-чего

По уму…»

Он обводит за рядом ряд,

Знать, надобно знать ему,

Кому тут князья кадят,

Кто хозяин в красном дому.

С изумленьем, испугом, мертвым до истуканства,

Кто сидел, кто стоял, на месте застыли, и смотрят:

Что значит зеленое это вторженье на званый обед?

Зелены ж! Зеленее травы в заповедных чащобах!

И фарь³⁷, и фаревщик³⁸ зеленым горят как финифть,

Зеленою эмалью на застежке из чистого злата.

Слуги толпою таращат глаза; дивятся в тревоге;

Подступаются, полюбопытствовать и – отбежать;

Озираются из-за столов ошарашенно и осторожно -

Как он с ельничкой ездит и кружит коня, при езде

Ни едва не качаясь. Необычна наружность, наряд…

Те чертоги – чего не видали! Немало и чар, и чудес!

Волшебства же такого вовеки и отроду – не! не видали!

А что скажешь? Секира одна отбивает к ответам охоту:

Тишина настает там такая, точно дремою скован

Двора королевского цвет.

Тот от ужаса, тот от унынья,

Уступают Артуру ответ.

Как воды в рот набрали иные -

Ибо так им велел этикет.

Оторопели! Но ясной Артур осветился улыбкой,

И обе раскинув руки, как объятья ему открывая,

Промолвил: «Добро пожаловать тебе, пилигрим!

Заезжай к нам на двор, за хозяина я, звать Артуром, —

Сделай милость, слезай-ка с седла, и присядь:

Мы к услугам твоим, ублажим, а с делом успеем.»

«Нет, смеется, помогай мне Сидящий в Сиянье Небес,

Прохлаждаться у печки, простите мне, парни, не стану.

Славные слышал я сказки про смельчака короля,

Про доблесть двора и его несравненной дружины -

В Камелоте красного камня дома и купцы тороваты!

Первые панцырные наездники – то ж артуровы пэры!

Рыцари ражие рубаки, им нет на ристалищах равных!

Короче, кровь голубая, краса и гордость земли – тут.

Знатоки законов чести, зерцала истины и чистоты.

Послушав сих басен, бросил все, поднялся, приехал.

Везу на веру ветку священного древа, что вражды

Иль избойни³⁹ я не ищу, а иначе бы в вашу беседу -

Броню бы надел, поддел бахтерец, булат прихватил

И копье, а коня обстегнул ладно-кованою попоной:

Оружия у меня напасен арсенал, оно всегда наготове.

Но едучи с миром, а не мечом, я мягко оделся-обулся,

И хотел об одном: коль ты храбр, как тебя мне хвалили,

Окажи мне услугу, не откажи в одиночной забаве, так -

Ради смеха.

Артур отвечает, спокоен:

«Ты на поединок приехал?

Добро же, доблестный воин,

Поверь, будет тебе потеха.»

«Нет уж, где мне биться с безбородой богатырней,

Стыд один! Сяду я на коня, себе самому под стать,

Самый отчаянный из твоих не окажет мне отпору.

Речь только об одной резвой рождественской игре,

Славной в святочные дни у сорвиголов-удальцов.

Видь: важный топор? Вызываю любого вашего взять

Двумя руками за верное его ратовище, да рубануть

По небороненной шее, и отсечь буйную мою башку.

У кого из твоих хватит духу или дури, долбануть -

Сей же час подставлю под удар затылицу и плечи:

Выходи, кто хочет, и хорошенько хватани меня –

Я откажу смельчаку и секиру свою, коли сдюжит -

Потому как в ответ я ж попотчую прыткого тоже!

А, ребята? Да не сразу расплата, погулять разрешу

Хоть недолго.

Год и день готов пождать

Вишь-ка ты, с возвратом долгу,

Только чур – мне слово дать -

А то ищи в стогу иголку!»

Тут все выпучились: он вообще в своем уме,

Или от зелени и мозги до затылка замшели?

А приезжий сидит в седле, да смотрит: слабо?

Сверкает своими красными свирепыми очами,

Поводит бровями, поглаживает бравую бороду,

И рыскает по рядам, неравно найдется рьяный,

И вскочит, но не встал и рьяный, тут вальяжно

Захохотал он, аж закашлялся и злорадно гаркнул:

«Да это ль хваленый Артуров доблестный двор?

Где ваша гордость, где грозный и праведный гнев?

Смелые речи, светский манер, жажда до состязаний?

Знать, у бойцов-то бравада одна, да бахвальство -

Стоило слово сказать, вы чуть под стол не скатились,

Здоровы! А еще топоришко не зазвенел, не занесся!»

И так громко гордец этот загоготал, гадко трясясь,

Что король, губу закусив, и краску обиды скрывать

Уж не силясь,

Вдруг вскипел как ветер,

И все вокруг сгрудились:

Он не страшился смерти -

Им рыцари гордились.

Но Артур собой овладал, и ответил: «во имя Отца,

Приятель, просьба твоя не глупа, зато причудлива -

Много ты над ней мозговал? Но мы тебя уважим.

Наших никого не смутили твои надменные слова.

Живо, где твоя железяка, я тя с легкой душою ожгу,

Пособи мне Господь, ты получишь заветный подарок!»

Тут Артур низко нагнулся и схватил наглеца за рукав,

С силой вынял секиру и с нею прыгнул вниз со стола.

Всадник сей же час сходит на лещадь⁴⁰ с коня и стоит,

Беспечно пред королем, нависая как башня, башкою.

Опять он посмеивается и поглаживает бороду, полы

Кафтана распахивает и не комом кладет на скамью,

А бережно, будто бы в баню, будто ему не булатом

Шею просадят, а поднесут пересохшему горлу чарку

Вина.

Гавэйн подле королевы,

Как сидел, едва склонясь,

Говорит: «Артур, без гнева,

Испытать изволь меня.

Велите мне выйти изо стола и встать подле вас -

Любо пособить, лишь бы леди молвила «ладно»,

Бок о бок с вами пред сим благородным двором!

Потому не пристало Вам во престольных палатах,

Ваше величество, возражать на вздорный вызов,

Хоть не терпится на топорные речи дать твердый

Ответ самому. Здесь сидят на скамьях смельчаки,

Жизни которых, кажется мне, не жарчее вашей,

И не богаче бранные подвиги, где б ни бряцала

Сталь и ни свивались стяги. Я самый слабый из вас,

Еще без царя в голове, вчера от цацек да в ципках,

Тот и прок, что племяник я ваш, и бренная плоть -

Вашею орошается кровью! Отдайте оружие мне:

Я вызвался первым, всем поперек, на эту потеху!

Пусть я опозорюсь, все плюнут, да и позабудут,

И по совести если, смерть моя никому не страшна;

От меня не убудет, а и убудет, убиваться не станут,

Особо-то…»

И палаты, до последнего рыцаря,

Ожили одобрительным ропотом –

«Пусть попробует, самая ему пора!

Ибо что за отвага без опыта!»

Король-от кивает, чтоб ему с козел к нему сойти;

Сходит он кротко и становится рядом спокойно.

Получает племянник из дядиных рук протазан,

Преклоняет колени, король покрывает ладонью

Правое ему плечо и, подъявши руку к молитве,

Благословляет Гавэйна брешью Божьего сына:

«Уговор у вас такой, ты ударишь его только раз,

Постарайся сильней садануть; коли сладишь,

То потом он тебя острием обиходит в ответ».

Сэр Гавэйн, сжимая секиру, ступает: зеленый

Просто и без промедленья его приветствует так:

«Давай уточним наш договор, а уж там и за дело.

Во-первых, ты вишь-ка, велишь как себя величать?»

«Звать меня Гавэйн, и я заклинаю тебя, зеленый,

Принять от меня подарочек межи плеч и темени,

Этой секирой, а там чему стать, тому судьбовать!

Через двенадцать месяцев день-в-день ты должен

Разить меня и с размаху развалить хотя пополам, —

Коли буду на свете, свижусь с тобой, а секира, небось,

И другая найдется.

И в ответ зеленый (змей!):

«Сэр Гавайн, как доведется

Бить меня – ты бей сильней!

Скоро ли! Мне аж неймется!»

«Поверь, продолжает Рыцарь, мне особо приятно,

Господин мой Гавэйн, от тебя принять гостинец,

Какой я выклянчил под кровлей этого короля.

Ты точно, до запятой и точки, повторил трактат.

Последнее: поклянись, что пройдешь все пути,

Найдешь меня, где б ни был под навесом неба,

И уплатишь сполна за условленный удар: уговор?»

«Уговор, – промолвил Гавэйн, – но позволь, подскажи –

Не таи: где искать тебя? Я терять твоего следа

Не хочу, но, не зная твоих ни земель, ни звания,

Знать разве, что ты – Зеленый рыцарь, не злись,

Одного этого мало. Открой свое имя, а я дам обет –

Не щадить ног, не спать ночей, найти твой намет».⁴¹

«В Новый год, – нудит Зеленый наездник, – начинают

С подарка, а потом получают в ответ. Приступай!

И я, как снесу твой суровый удар, сразу открою,

Имя мое, и именье, и в каких избываюсь краях.

Как кровь потечет, свяжет нас крепкою клятвой,

Я все расскажу, а рта не раскрою, вы не ратуйте⁴² –

И тебе легче легкого, ленись, лежи себе на боку,

Никуда не езжай, ибо если как навей⁴³ я нем – долг навек

Твой простил.

Ну, бери мое махало,

Садани что хватит сил!»

«На!» И хряжево в нахала

С тяжким выдохом сгрузил.

А Зеленый и зубоскалил, да готовился к злой секире:

Поклонился в пояс и, распушив пышные пряди,

Отложил их от шеи, оголив для удобства острия.

Витязь, вышагнув левой вбок, враз намахнулся,

Сосверз на него протазан, прорубая позвонки,

И прямо сплеча врезал верхней пятою в пол.

От удачного удара тот уронил хвойную голову -

Она прыжками постукала под ноги пирующим,

Подкатилась, те пинать ее, кто пяткой, кто пыром,

А кровь шумной струей, шипя, шпарила из шеи,

Заливая зеленые одежды обезглавленного тела.

Но Рыцарь не растерялся и не рухнул наземь –

Припав под лавки, принял пунцову голову из пинков,

Встал крепко на ноги, и за волоса воздел ее в воздухе.

Твердой походкой идет к рысаку, поднимает поводья,

Вставляет ступни в стремена, стрункой садится в седло:

Все нипочем.

Хоть бы покачнулся телом,

Кровь кидающим ручьем!

Знать, злодей, идя на дело,

Все предвидел, все учел.

Тут у головы подпрыгивают веки; глаза гложут

Государыню Гиневру, голубку, на горнем месте,

Губы оживают и тихо молвят гневному Гавэйну:

«Смотри же, сдержи слово, данное при свидетелях,

Этих рыцарях – ровно через год разыскать меня,

И утром Нового года сквитаться ударом за удар.

Чем свет ты пожалуешь в чащу Зеленой часовни:

А звать меня запросто-просто – Зеленый Рыцарь.

Ты волею вызвался, сам вверил выю моему мечу,

Не придешь, прослывешь предателем и трусом.»

Тулово разворачивает рысака, рванувши за ремень,

Голова на весу, в горсти волоса, грядет из дворца,

В галоп разгоняя коня загрохотавшим проходом,

Извергая, как ископыть⁴⁴, искры из каменных плит.

Куда он девался из потрясенных палат, непонятно,

Как неясно и то, в каких обретался краях, и какой

Принес его бес.

Сэр Гавэйн с самим Артуром

Над Зеленым смеялись до слез,

И над видом витязей хмурым -

Очумевших от этих чудес.

Но хотя храбрился Артур, хохотал он притворно,

Скрывая свое смятение от погрустневшей супруги.

И, завидя великую в лице ее боль, он воскликнул:

«Ничего она не значит, наша забава с Зеленым -

Притча в прямом духе святочных праздненств,

С турнирами, трапезами, тонкими розыгрышами,

Представлениями, пляской дам и их паладинов.

Навернуть бы мясца миски две, ибо я не мечтал,

Видит Бог, о таком великом волшебстве, как это.»

И Гавэйну: «сэр рыцарь, вешай секиру на стену,

Ты намахался для Нового года немало, передохни!»

Прикрепляют они протазан над тронным парапетом,

Доказательством чуда, памяткой дивных деяний,

И оба в обнимку идут ко столу с остывшим обедом.

Кушают за четверых, кравчие крушат им пироги,

И чашники цедят вино в чарки из чистого серебра.

Вот и ночь подкатила, и набок пора, да попробуй-ка

Сам прикорнуть!

Час пробьет, и порошей белой -

Может быть, последний путь…

«Сэр Гавэйн, ты самый смелый,

Приезжай, не позабудь…»

Песнь Вторая

Так обломились Артуру, не в одну руку, в обе,

И кудесник, и коляда, о какой и не помышлял.

Снова садяся за стол, ему не до слушанья сказок:

Из дремучих чащоб понагнало диковиннее дела.

Гавэйн погоревал, да затеял в горелки с гостями,

Вы подивитесь: пирует и позабыл про похмелье?

Весел человек, как выпьет пол-ведра зелена вина!

А год катит кривым колесом, и в коловращенье,

Ничто почти никогда не кончается, как началось.

Поспешают одна пора за другой, все четыре погоды:

Бегут быстрые дни: было на Богоявленье белым-бело,

Сугробами да стужею откатали святки: сорокадневный

Потянулся пост, пытка грешной плоти скудною пищей.

Вот уж весна восстает против вьюжной зимы, и холод,

Проваливаясь под землю, томится пленником погребов,

Тянет теплом: протаяли тусклые дни и туманные тучи,

Мягко моросят над миром дожди, мнут снега, мерзлую

Растапливают и рыхлят почву, уже распускаются цветы,

О ту пору поля и перелески примеряют зеленые платья,

В шумной листве щебечут и счастливо вьются птицы,

Ибо солнце блещет в синеве, и серебряные струи реки

Журчат и плещут.

В ветвях не молкнет певчих хор,

Рулады горлом хлещут,

Бурлит, гремит зеленый бор,

И хвойным духом мещет.

Льется лето, ласкает ветром лепечущую листву,

В зарослях и зеленеющих злаках дышит Зефир.

На рассвете травы расплачутся сладкою росою,

Слезами счастья, завидя смеющееся им солнце…

А улыбки все угрюмей и реже, поспевает урожай,

И закаляет, гранит зерно: «зрей, зри: грядет зима»,

Пыль поднимается с пашен и пудрит пегую дубраву,

Свищут, свиваясь столбом, с силою задувая солнце,

Одичалые ветры, обрывают одежду с дерев, осыпая

Палой листвой пожухшую, вчера еще праздничную,

Гарную траву, и гибнет густившееся летом, и гниет,

Не сжатое ко сроку.

Минуется Михайлов день,

Зима змией к порогу -

И начинает сэр Гавэйн

Готовиться в дорогу.

Свиделся сэр Гавэйн на праздник Всех святых

С королем Артуром и князьями Круглого стола;

Артур закатил отменный обед, иначе – отвальную,

Пришли попрощаться с ним и прекрасные леди:

Глаза заплаканы, грустят о сэре Гавэйне, горюют,

Смеются через силу, отойдут в сторонку, скиснут,

В уголку поплачут; после угощенья, улучив минуту,

Оборачивается он к Артуру и обращается вот как:

«Повелитель и порука жизни моей, настала пора,

Дозволь ехать; ты знаешь, как дорого мне это дело.

Скажу лишь словечко, и больше не стану об этом.

Заутро поскачу к Зеленому Рыцарю, а Зиждитель

Коему предаю себя, пусть повершит мою судьбу.»

Тут, ковши побросав, краса и гордость Камелота,

Айвен, и Айрик, а за ними и многие остальные,

Сэр Доддинал де Саваж, Дюк герцог Кларенс,

Ланселот, Лайонел, и добрый лорд Лукан,

Сэр Бус и бравый сэр Бадуэр, богатыри оба,

Прочие панцырщики и сам Мадор де ля Порт,

Всей компанией, король впереди, идут ко Гавэйну,

Окружают, заключают в объятия, да про оружие,

Говорят, и с такой горечью в сердце, «грядет-де удар,

Неотвратимый, и надежды нет, а ты не шевелнись,

Как склизнет острие: свела же судьба с проклятым

Дровосеком!»

«Послушать вас, так вставши, за вытье,

Но злая ли судьба, – ответствует со смехом, —

Иль добрая, испытывать ее –

Вот все, что остается человекам».

Спозаранок одет, он шлет за снаряжением слуг -

Сбегали они, а за то время и в зале уже застлали

Каменный пол кошениловым⁴⁵ тулузским ковром:

Складают на самый серед златокованную сбрую.

Воин встает над ее величественным мерцанием.

Он одет в облегающий тело объяринный⁴⁶ вамс⁴⁷,

И в кольчужный капюшон колокольной формы,

С огненной меховой оторочкой, осеняющей чело.

Сильные икры стягивают ему стальными сапогами,

От лодыжек до колен ладят на голени литые латы,

Покрывают чашечки полированными полянцами⁴⁸,

Подхватывают повыше колен золотыми подвязками,

Битюжьи бедра берут в крутые битвенные квисы⁴⁹,

Он продевает руки в проемы блестящего панцыря,

Чажелою чешуей чехлит грудь да чрево до чресел.

На руки надевают налокотни да наручи до пястий,

И пластинчатые руковицы, поособь каждый палец.

Вот, доряжен в дорогие славные доспехи, он теперь,

Напридачу убору,

Облачается в тунику «куате-армур»⁵⁰,

К каблукам цепляет леву-праву шпору,

Ножны вяжет на шелковый шнур -

Задвигает добрый меч до упору.

Благородный воин ступает в богатой броне.

Кажный хлястик кручен из красного злата.

Облачен, к обедне идет, застывает у алтаря,

Там причащается тайн, твердит имя Творца,

Сходит с паперти на площадь, идет в палаты

Артура, тот обнимает его и осеняет крестом,

Целует в лоб, и лорды, и леди во имя Иисуса.

На дворе уж грызет удила гнедой Гринголет:

Седло солнечно сияет золотыми гвоздками,

Наново набитыми на такое неотложное дело,

Поводья перехлестнуты на шее, а пахвица,

Потник и подхвостник⁵¹ из парчи, и по цвету

Сочетаются с седлом и остальной сбруей.

Заклепки пылают на пурпурной попоне,

Золотые играют как зеркала в лучах зари.

Потом поднимает он шелом и, поцеловав -

А шелом важной, внутри выстелен мягким,

С высоким верхом – водружает на голову.

Ослепительное ожерелье охватывает горло,

Крепится к краю забрала лентой с каймой,

Продетой в прозоры и прихваченной бантом:

На широкой шелковой ленте, узорами шитой,

Порхают горлицы, попугаи чистят перышки,

Там свиваются сердечки и сдвоенные узелки,

И до того роскошной и редкой работы лента! —

Долгу зиму рукоделили девицы день да ночь,

Никому не сказывая.

Драгоценный обруч венчает шлем:

Обруч весь усыпан алмазами -

Он сияет светлей царских диадем -

Зеницы слепит огнями разными.

И шлют ему на верх щапной⁵² червленый щит,

По пурпурну полю золотая пятиострая звезда.

Приторачивает перевязью через правое плечо,

Чтобы высоко висел и всем вдозор, кто витязь.

Вас утомить и самому устать, да из уст в уши,

Я рад рассказать про рыцаря этого пятивенчие.

Сия звезда считалась символом царя Соломона:

По преданию, пятиконечник знаменует правду,

Поелику сия фигура на плоскости, о пяти пиках,

Образована двойною обводкою своих остриев,

Очерченных одной и той же линией, без отрыва

Пера, причем каждый луч проходит по разу под

И над соседним, сверху и снизу, то и сдвоенные

Внешний и внутренний периметры везде единое

Целое, зане звезда замкнута как в замόк, и зовут

Ее в Британии будто бы «безразрывным узлом.»

Вот затем она впору тому воину во всеоружии,

Что сэр Гавэйн был рыцарь сильный и светлый,

Чистый помыслом, правдивый, лишен пороков,

Пылкий и прочный, како пять и пятижды пять,

Как золото и как эта звезда, и не было в нем зла,

И мыслей низких.

Сего совершенства старинный знак

На щите он носит и на тунике:

Эмблема, как рыцарь, проста и ясна, —

По пяти сущностей в каждом пике.

Перво дело, что не подводили его пять чувств.

На себя он полагался, как на свои пять пальцев.

Уповал на пять пробоин во плоти Иисуса Христа,

Претерпленных пресветлым на перекладине креста:

Рыцарю и в рьяной сече мерещилось это распятие.

А силы черпал в пяти радостях той, чьим чревом

Мир был спасен – Божьей матери девы Марии.

Благостный образ Богородицы он перед битвой

И велел изуграфу⁵³ изразить на исподе⁵⁴ щита,

Дабы, взглянув на него, воину возвращалась воля.

И еще последние пять присущих рыцарю качеств:

Вот они все: вежливость, великодушие, верность,

Набожность и непорочность, неискривленная ничем.

Эти пять доблестей, никогда не покидая его, прочно

Соединялись с другими по пяти звездным остриям,

И поколе во имя правды пять первых поддерживали

Вторые пять, и поколе плавно по всем пяти пикам

Линии шли, ни в коем луче не ломаясь, крепчее лат, —

И в самом бешеном бою не отыскать было бреши -

Воина ни смутить, ни свалить, ни сразить, ни осилить.

Упорней брони укреплял его безразрывный сей узел,

Затем и накована златая звезда на алую земь⁵⁵ верного

Его щита.

И подхватив копье сверкающею дланью,

Слиян со статью скакуна-гнеда,

Он попугаит: «до свиданья!»

Но понимает – «навсегда».

Он пришпорил коня, будто пронзая, и помчался,

Что камни вспыхивали под копытами как печка,

И все провожавшие почувствовали такую печаль,

Глядя, как сэр Гавэйн уносится на верную гибель!

И, сокрушаяся в сердце своем, сказал сосед соседу:

«Во имя Иисуса, я истерзанным взором смотрю,

Как жертвует жестокому жребию джентльмен,

Самый достойный на свете и почти что святой.

Гораздо б мудрее было сделать Гавэйна герцогом,

Господином громадной отчины, гордостью края,

Чем отдать его на заклание зеленому злыдню!

Разумно ли разбрасываться верными рыцарями,

Подбивая их на святки состязаться со смертью?

И куда смотрят и сам король, и его советники?»

– А тот взором, полным слез, провожал рыцаря, пока,

Почти потухший, в последний раз, на повороте,

Шелом его не блеснул.

Не затянул прощанья он,

Вскочил, как на войну.

Его скитаний целый том

Сложили в старину.

Вот он пересекает похолодевшие просторы Логреса,

Оглашая тракт конским топотом и не ища турниров.

Иногда глубокой ночью сэр Гэвэйн, славься Господь,

Блуждает в самой чаще бора или в бескрайней блони⁵⁶,

Сбившись с дневной дороги, и нет рядом с ним друга,

Разве что конь под ним, но над ним в небесах Творец,

Отец наш не оставляет рыцаря и откликается молитве.

Он забирается далече на север Уэльса и слева от себя

Едва различает шум еловых вершин острова Энглсей.

Он переправляется через протоки порожистых рек,

Взбирается на высокие холмы Холихед и въезжает

В лесное урочище Уирол, в узких ущельях которого

Мало живет людей милосердных и молящихся Богу.

И на развилках он расспрашивает о Зеленых рыцаре

Или часовне, но ни один человек не чает, что чудной

Водится там великан.

Скакал, не думал повернуть он,

Все дали взором проникал,

В распутицу и на распутье

Зелену звонницу искал.

Он карабкался на каменистые скалы в диких краях,

Лишенный любимых друзей в лихих испытаньях;

Бывало не раз, за бурным потоком, на диком бреге

Подстерегал его злой человек, а чаще злое чудище,

И в мертвой ночи, во мраке мшистых чащоб, мечом

Он разрушал чары; на него скалились черепа и черти;

Он одолевал драконов и диких зверей; дивные видел

Дали; так что десятой доли пережитого им не упомню.

Угрожали ему матерый волк, медведь, мощный кабан,

И одержимые бесами отшельники – обитатели отрогов

Безвестных гор вступали с ним в бой, но бездыханные

Падали к ногам Божия слуги, одаренного силою свыше, —

Ибо рыцаря растерзали б рыкающие звери и разбойники,

И когда бы не Господь, где б нашел гибель сэр Гавэйн?

Железные битвы были его жизнь, но жестокая стужа

Тяготила его – во тьме трескучие морозы как тисками

Сдавливали тело: становилась зима, стекленела вода,

Дождь грохотал в горах, на лету превращаясь в град:

Приходилось спать в панцыре, спасаясь от порывов

Вьюжного ветра в улогах и впадинах, меж валунов,

Могучих валунов, поросших влажным мхом, мокрых

От снега, или под гребнем седого водопада, на скалах,

Под гул и рассерженный рев, пробуждаясь по утрам

От сумрачного света, струившегося сквозь сосульки,

Свисавшие со страшной высоты почти до самого дна –

Иссеченный иглами измороси, издрогший, иззябший,

Видя, как мечется в мутном небе метель и мерцают

Между стволов матовые сугробы, он стремит ввысь

Взволнованный верующий взор и вдруг вспоминая:

«Навечерье⁵⁷ Рождества!»

Молит Милостиву Деву,

Шепчет жаркие слова:

«Укажи к укрыву, греву

Путь за снежны покрова.»

Вот спозаранку в сочельник скачет он на ретивом

Своем коне по снежным браздам в соборном лесу:

Вершины под белыми шапками шевелятся, шумят;

По обе стороны тропу опоясывают огромные горы;

В оврагах целые рощи орешника одеты невестами;

Величавые дубы важно скрипят на вековых корнях,

Сыплют с ветвей сверкающий снежок на сизый шлем,

И птицы на голых сучьях печально пищат от стужи.

Он под ними скользит на Гринголете, своем скакуне,

И летит мерзлая ископыть на мраморно-мертвый снег,

А рыцарь в эту рань думает про рождественскую мессу,

Страх боясь пропустить службу во славу Божия сына,

Дарованном миру Девой Марией, дабы избыть наш грех.

И вздохнув, он возвел в небеса взор и вот что молвил:

«Молю, Отец мой, и Дева Мария, милая матерь наша,

Дайте мне приют и покой: скоро полдень и пора мессы.

Я покорно и кротко прошу, и прочту, в подтвержденье

Верую, Богородица Дева, Отче наш. И вот, вздохнувши,

Начинает, слышно чуть.

Грунью⁵⁸ конь. Гавэйн молитву

Кончив, трижды крестит грудь,

И под нехристеву бритву

У Христа пытает путь.

Перекрестясь после «Отче», он поднимает взор, и -

Замечает на заломе дубравы неожиданный замок,

Кинувшийся ему сквозь стволы и сплетенные сучья,

С лесной возвышенности, у воды, и вьющийся ров

Кругом, и замок такой красивый, как жилище князя,

Окруженный парком и обнесенный плотной палью,

Тянувшейся между дерев, может быть, мили на две.

Долгожданный приют поблескивает ему в прогале

Дубовой рощи, и рыцарь, разбирая между деревьев -

Шпили, шапки башен, – благоговейно стягивая шлем,

И с почтительностью прижимая его правой рукой,

Благодарит благого Иисуса и блаженного Юлиана,

Услыхавших усталые уста и указавших забежище.

«Помогите мне, пожалуйста, обрести там приют», —

Торопливо крестится он и тревожно трогает

Шпорами и шенкелями чуткого Гринголета.

Тот ворохнулся, прянул, и верную выбрал дорогу,

Повела путников и поставила перед подъемным

Мостом на цепях.

Мост как на дыбы вознесся,

Ворота на весь запáх:

Что для них твои морозцы,

Натиск вьюг и снежный прах!

Рыцарь и конь под ним рассматривали двойной ров,

Отделявший их от отвесных стен огромного замка,

Из тесанных каменищ крутой крепостной кладки,

Встающих из толщи воды на неподъемную высоту,

С поясным выступом вдоль периметра укрепления.

Зубцы защищены, по закону битвенного зодчества,

Брусками или балками; дозорные башни в боевой

И полной готовности; мелькают прорези бойниц:

Словом, рыцарь ни разу не видел раската⁵⁹ мощнее.

Задержавшись на главной зале прекрасного замка

Восхищенным взором, он внимательно оглядывал

Округлые башни, одетые лиственным орнаментом,

И великолепные венцы их, и высоченные шпили,

И целое полчище пылких печных труб над покатом

Белой черепичной кровли, заблиставшей до боли

На солнце, и сонм свеже-выкрашенных светелок -

Выглядывая из-за военных возведений твердыни,

Бельведерчики-всходницы⁶⁰ были будто резаны из бумаги.

Молодой витязь ездил взад и вперед вдоль воды,

Размышляя, как за размашистым рвом и вратами

Обрести в обители келийку, да сходить к обедне

В этот праздничный день.

«Эге-гей!» – взывает ратник.

Сей же миг в бойнице тень:

Появляется привратник -

Улыбается со стен.

«Мил человек, – молвит сэр Гавэйн, – послужи мне:

Не сочти за труд, сходи к своему хозяину, спроси –

Не приютит ли путника на самую краткую пору?

«Во имя святого Петра, – приглашает привратник, —

Мой господин будет рад, гостите хоть целый год».

Вскорости привратник возвращается с вереницей

Помощников, пожелавших поклониться принцу.

Ослабив цепи, они опускают подъемный мост,

Толпа, с топотом перейдя ров по гулкому трапу,

Встает пред вельможным всадником на колени

Прямо на стылую землю и стоит со смиреньем,

Покамест, прикрикнув, не прикажет подняться.

Поспешно распахивают они ворота на всю пяту⁶¹,

Валят за проскакавшим верховым и еще воюют,

Кому держать стремена, пока он слезает с седла.

Какие-то крепкие люди утягивают кормить коня,

У дверей дома дожидаются гридни⁶² и оруженосцы,

Чтобы с воином вместе войти в высокий чертог.

Он стягивает шлем, и щит долой, самые шустрые

Из толпы торопятся принять их; то же и с мечом.

Затем он здоровается с ними, заключая в объятья,

Каждый из компании норовит обнять сего князя,

Наконец, наздоровавшись надлежащим образом,

Ведут витязя во всем облачении в высокую залу,

Где в пышущей печи звонко прогорают поленья.

Входит глава дома, господин всех этих гридней -

Самолично спустился с сеней ради сэра Гавэйна:

«Добро пожаловать в мой домишко, дорогой гость!

Располагайся поудобнее и пользуйся по праву всем

Что есть, от верху вниз».

«Вот спасибо, – баит рыцарь, —

Дай Христос благие дни -

Отплачу тебе сторицей»

И к плечу его приник.

Гавэйн поглядывал на гостеприимца-хлебосола,

Владельца замка, высокорослого и на возрасте,

Могучего сложения, маховой мерной поступи:

Большая борода бурая лежит, как бобер бежит,

Лицо пышет пламенем, язык хорошо подвешен:

Достойный господин добрых людей и дружины.

Барин приказал натопить баню и принести белье,

Приставил к нему проворного парня-прислужника -

Он отвел рыцаря в отведенную ему одрину⁶³ – покой,

С пуховой периной, хрустящей постелью, пологом,

Портьерами шемаханского шелка, на витом шнуре,

С кистями, катающимися по кольцам красна золота.

А стены в горнице не голые, на них везде гобелены,

Вышитой товар тулузской и туркестанской отделки,

И такого ж рисунка редкой работы под ноги ковер.

Слуги сноровисто и с прибаутками совлекают с него

Пожар панциря и сполохи перезвончатой кольчуги,

Несут роскошные рубахи с раскидистыми рукавами:

Он выбирает две виссоновые с богатыми вышивками,

И в развивающихся длинных рубахах точно в ризах,

Оборачиваясь ангелом в ослепительном облачении -

Стройные икры и завити⁶⁴ светло сияют сквозь ткани -

Что все подумали о нем:

«Он даже среди наиславных

Стократно будет оценен,

Принц этот не имеет равных,

В Христовом воинстве земном.»

Уголек в печи, а пред печью уже и услон⁶⁵,

Удобенный и богато убранный, уготован

Для путника, с подушками и подстилкой,

Он берет богатый байберековый⁶⁶ балахон

С капюшоном, кидает красный на плеча,

Укутывается до пят узорным уполоком,

Хмельная брага, ходкий хмыл⁶⁷ в камине,

Милостивая мантия мягчайшим мехом

Горностая греют прозябшего Гавэйна,

Все вместе возвращая ему веселый дух.

Собирают на стол, белоснежну стелят

Скатерть, солонки и судки из серебра,

Он умывается, а вот и убрус!⁶⁸ – усадили…

Чашники и прочая челядь так и чешут:

Тащат в трапезную за тарелкой тарелку,

В них закуски, зелень, заливной окунь,

Разварной налим, да рыбные расстегаи,

Белорыбица, балык, в бочонке сельдь,

С хлебцем, под хреном, сомий холодец,

Снедь сдобрена смышленными речами,

Сам хозяин им первый смеется, смакует.

Трапезники галдят тосты товарищества, и уже «на ты»

С Гавэйном:

«Не еда – епитимья!⁶⁹

Потерпи, поразговеем!»

«Други, вы мне как семья…»

(Вишь как забирает хмелем!)

Впрочем, они еще не ведали, как его величать!

А как оказалось, что он – Артуров огнищанин⁷⁰,

Князь Кругла стола, да и королевских кровей,

И что обет верности он давал одному Артуру,

Что сам сэр Гавэйн, собственной персоной,

Располагает разговеться с ними в Рождество,

То магнат, от мысли, какого он мает молодца,

Растаял на радостях, расплылся, расхохотался,

Прочие же просто потеряли дар речи, а после

Взвились от восторга, ибо всем ведом витязь

Сэр Гавэйн, галантный, но грозный дуэлянт,

В деле ли с дамами, на дамасских ли саблях,

А потому и питук пошептал питуку на ушко:

«Это главный эксперт по этикету и экивокам,

В нашей глуши мы глядим олухами, а Гавэйн,

Можно сказать, магистр модных наук и манер,

Златоуст, умница, уговорщик, увещеватель, ух!

Господи, мы ж горевали, а Ты угадал с гостем,

Сам в сочельник свалился в руки, и станет с нами

Рождество встречать.

Славно привалило к святкам:

Нас научит, примечай,

И учтивости ухваткам,

И любезности речам.»

Засиделись за столом до самых синих сумерек -

Вот все встают, ибо и время уж идти к вечерне;

Святые отцы своим чином отворяют образную,

Воздух вздрогнул: звонница возрадовалась, раздался

Над замком перезвон, празднуя радость Богородицы

В канун Христова рождества; хозяин и его хота⁷¹

Входят во крестовую, кланяются, идут к киоту,

Госпожа проходит в боковой покойный придел,

Исчезая вслед за иерееем в своей исповедальне,

В ту минуту втиснулся наш молодец в молельню,

Тихо хрустящую свечами – тут хозяин хвать его

Ласково за локоток, сажает рядышком на лавку,

Заботливо заглядывает в глаза, зовет по имени,

Говорит шепотом Гавэйну: «мой дорогой гость,

Окажите нам честь», оба опять-таки обнимаются,

И уж всю службу сидят на скамейке бок о бок.

В конце вечерни вышла взглянуть на рыцаря

Из своего молельного сидения со служанками

Госпожа, и Гавэйн, грешно дело, глянул сам и -

Загляделся: кожа гладкая, стан гибкий, и какая

Соразмерность всех линий, и светлое струение

Горячей голубизны в глазах! да сама Гвиневра

Казалась меньшой королевой перед тою красавицей!

Рядом с купавой барыней ковыляла какая-то карга,

Древняя, задубелая, как дерево, да еще и с дуплом.

Вековуха, впрочем, держалась властно, высокомерно -

Окружающие обращались к ней особо почтительно,

И даже вельможи вокруг нее вились как вьюны.

Контраст меж дамами до крайности карикатурный:

Барыня белотела, а бубулька безобразно желта.

На румяных ланитах одной расцветают розы,

У старухи рыхлая рожица в резких морщинах.

На улыбчивой узорчатые платки унизаны перлами,

Ее голое горло и грудь в глубоком вырезе лифа

Слепят ярчей свежевыпавшего снега на склонах холмов, —

У шаберки⁷² шея повязана сплошь шелковым шарфом,

Матово отливающим белизной молока на мерклых ее,

Изжелта-черных щеках; череп в скорлупке чепца;

Лоб оболокнулся лилейною мертвенною лентою;

Наружу выставлено всего-ничего: ноздреватый нос,

Гнусавая губа, два глаза, да еще сурьмяная у грымзы бровь.

В общем, отталкивающий, отвратительный вид.

Поклоняться такой прекрасной перечнице – ну уж нет,

Господь избави!

Топотунья, толстый зад

Вислогрудая, кривая -

Не смотрели бы глаза

На нее б. Зато другая…

И витязь, взглянув еще на красавицу, вежливо

Просит прощения у хозяина, подходит к дамам:

Преклонной в знак привета не пинок, не поклон,

Миловидную, обняв… медлит… не может оторваться.

Оба церемонно целуются, молвят цветистые речи,

Дамы явно довольны дорогим с ним знакомством,

Он же сказывает, что рад сегодня быть им слугою,

Они берут его под руки и бережно ведут, беседуя,

По комнатам и по коридорам в каминный покой,

Велят принесть им вкусной всячины, сладка вина,

Хозяин прохаживается по залу, подходит к ним,

Любовно заботится, все ли ладно для ликования,

Капюшон свой для смеха вешает на конец копья,

И провозглашает: вот – праздничный приз тому,

Кто в Рождество всех рассмешит пуще и резвее,

«И я сам сражусь со смельчаками, ибо, святой крест!

Не готов гардероб делить с кем другим, и на голове

На старости лет носить вместо накидки рогожку».

Так развлекал нашего рыцаря радушный барин,

Пока не стали слипаться и у самых смешливых

Глаза, и не сделался галдеж все глуше и глуше,

Вот -

Ближе к ночи вносят свечи,

С кресел сэр Гавэйн встает,

И прощаясь – поздний вечер -

В свой прилечь покой идет.

Наутро наступил день, напоминающий народам

О Господе, рожденном гибнуть на гибель греху,

И весь мир весьма и возликовал, и возвеселился,

Да и здешний замок зарделся, здороваясь с зарею.

В трапезной трещал камин, там толпились гости,

Тропари⁷³ торжественно перемежаются тарелками,

На сенях сидят самые почетные пировальщики

В ярких одеждах, яблоку негде упасть, яства

Носят нарядные слуги наперебой, без перерыва.

Важную вековуху вознесли на самую вышину,

Посаженная подле барина, пялится пучеглазая,

Гавэйн и грациозная госпожа тож во главе стола,

Вместе молятся, мягко глядят, мило мурлыкают,

Ухаживают друг за другом, угощают улыбками;

За столами снедь едокам подают согласно сану,

И так тепло, трогательно, тесно, да не обидно -

Описывать обед: если только в общих чертах,

Но не в подробностях, а впрочем я, пожалуй,

Готов сообщить, что и госпожа, и сэр Гавэйн

Прекрасно коротали время в своей компании,

Лились там и любезные речи и вино, но лишку

Ни-ни, а и шепот ли, не шуры-муры, не шу-шу,

Речи приличные, пристойные и без пошлостей,

Изысканная их беседа была знатною искусною

Игрою:

Барабан бубнил тугой,

И гортанили гобои,

Всякий занят был собой,

И друг другом – эти двое.

Дружно веселье делили и день, и другой,

Третий уже тут как тут, бежит тороплив,

Игрищ с избытком и на Святого Иоанна,⁷⁴

(В день Избиенья младенцев еще догуляв,)⁷⁵

Праздник помалу утих, ибо приезжим с утра

Спозаранку садиться в седла свои да сани,

И ворочаться восвояси в вотчины и города.

Просыпались, паковались, пили на посошок,

Трапезничали, танцевали, трогались в путь,

И ввечеру в замке воцарилось молчание.

Сэр Гавэйн стал собираться, велел уж седлать,

Однако отменно учтиво отозвав его в сторонку,

Лорд ведет ладого⁷⁶ за локоток в личный покой,

Как раз возле каминной и, кланяясь в пояс,

Благодарит за блаженство, за бесподобную

Радость, дарованную в Рождество рыцарем,

«Уважившим мой скромный убогий уголок»,

«Я, – говорит, – до гроба запомню, что господин

Гавэйн был моим гостем в Господни святки»,

А витязь великодушно отвечает: «Это я вам

Сказать хочу спасибо за светлый праздник,

Огромную честь не я вам оказал, а вы мне -

Отче отплатит вам особо за теплый прием,

Располагайте мной, ради Бога, я рад буду

Служить всем, что в скромных силах моих

И во власти»,

«Задержитесь, – просит тот,

Прогостили день и – здрасьте!»

«Рад бы, дел невпроворот -

Не могу никак, к несчастью.»

Хозяину не хватает этого ответа, он бы хотел

Дознаться доподлинно, зачем в дорогие дни,

От двора короля забрался тот в дальнюю даль,

Не досидев дома, не дотерпев даже до конца

Святок? «Справедливый вопрос, – сказал сэр

Гавэйн. – Гонит меня грозное и срочное дело,

Надо мне найти одну незнакомую местность,

Если бы еще я знал, в какую сторону ехать!

Но к Нову году нужно мне непременно туда

Поспеть, и я все пастбища и пашни Логреса,

Обладай я ими, отдал бы, чтоб его отыскать,

И отыщу, Творец наставит на твердую тропу.

Может быть, ходит в местности вашей молва

О Зеленой часовне, в какой земле звонит она,

Или рассказы о рыцаре, разодетом в зеленое?

У нас был уговор, по условию которого утром

Первого числа я буду в чаще Зеленой часовни,

Если могила не возьмет меня из мира прежде.

Жизнью клянусь, ничего так жадно не желаю,

Как предстать в срок пред старым приятелем.

До нашей с ним встречи времени так немного, —

Три дня всего, дозвольте же мне с денницей⁷⁷

Отбыть, ибо лучше отойти в область теней,

Чем сорвать свидание и не соблюсти уговор.»

Хозяин хмыкнул и говорит: «не худо было бы

Тебе и задержаться, ибо о Зеленой звоннице

Больше и беспокоиться не надо: брось тоску,

До чащи Зеленой часовни отсюдова час ходу.

Поживи у нас привольно три дни до первого,

Новый год наступит, напоим, накормим, и -

Привет!

Подымайся в Новогодье,

Запрягай коня чем свет -

От меня до тех угодий,

Две версты, и тех-то нет.»

Горе Гавэйна как рукою сняло, он громко

Рассмеялся: «ну, раз так, я радешенек-рад

С тобою три дня отдохнуть, не тревожась,

Ибо идет к исходу моя с ним лихая игра».

Сам усаживает сердечного сударика рядом,

Приглашает неразлучную парочку придти,

Дабы дамы на досуге могли поразвлечься,

Хотя хозяйке с хрычевкой, видимо, хватало

Веселья вполне и вдвоем. И, возбужденный

Согласием сэра Гавэйна остаться, он сыплет

Шутки, прибаутки, свищет и поет песенки,

Сам себя не помня от свалившегося счастья,

Краснеет от чувств и кричит Гавэйну: «Князь!

Ты твердо обещал мне исполнить то, о чем я

Тебя попрошу: так? Не сочтешь ли за труд?»

«Обещал, – отвечал гость, – и оставшись с тобой,

Связал себя словом: скажи, уж я постараюсь».

«Ты притомился, – продолжает он, – прибыв издалече,

От обеда переходил к обедне, ни отдохнуть не мог,

Ни поспать толком, я прекрасно все понимаю.

Поваляйся в своем покое завтра поутру, пропусти

Даже мессу, не мечись вставать, с моей молодой

Пообедай женой, поразвлеки ее, пока к вам домой

Я не вернусь.

Потому как на рассвете

На охоту я помчусь.»

«Что ж! Охоться, – тот ответил, —

Я охотно отосплюсь.»

«И еще есть одно дело, по егерскому обычаю –

Мнется медведь, – мы условимся махнуться:

Друг с другом обменяться любой добычей:

Какую бы дичь я ни добыл за день на охоте -

Везу тебе, а ты вернешь мне вечером все то,

Чем покамест в моих поживишься покоях.»

«Идет, – говорит сэр Гавэйн, – видит Господь,

Приятная просьба, доброе пари мне по нраву»,

«Спрыснем же сделку, эй слуги, вина нам сюда!» –

Зычно зовет хозяин замка, заливается смехом,

Витязь смеется с ним вместе, вносят им вина,

Честная компания то чокается, то челомкается,

И два друга, и обе дамы, и гомонят допоздна,

Обмениваются отменно остроумными речами,

Пока не приходит пора, снова поцеловавшись,

Отправляться им в свои опочивальни: «Огня!»

Призывает попотчун, – пых! бежит прислужник,

Скор.

Барин гостя до порога

Сам довел: «про уговор

Не забудь!» Игрок от Бога -

Чуть чего – давай на спор!

Песнь Третья

Задолго до зари знать в сборе -

Конюхи споро готовят коней,

Торочат в тороки⁷⁸ коням торбы,

Пружат пахвы, прочат подпруги⁷⁹,

Собят совни⁸⁰ удобно для скоку,

Гоп: под господами горячатся кони,

В опор откосы огромляет охота,

Лорд, он лётом ломит лютым,

Гонит гостьбу в голове галопа,

Полночно поел, прослушал мессу,

В трудной теми⁸¹ торопит травлю,

Тутнет⁸² тонет в трубном зове,

Рожок в губах ревет, к руке ревнует.

Потом попарно псов они поделили,

Калитки в клетках открыли и кличут:

Выжлецы⁸³ в вольерах визжат, на волю

Лезут, лают, рявкают, лязгают челюстями.

Три тугие тесные ноты тут вострубили,

Охотники арапниками охаживают гончих.

Слышно, добрая сотня верхами съехалась

На двор.

А доезжачие уж во поле,

Выжлятники не держат свор -

Разом взревели рога: их вопль

Сотряс до листа дуплистый бор.

От задорного звука охоты зверье затрепетало,

Обуянные страхом олени забились в овраги,

Потом на пригорок они помчались, но пылко

Заулюлюкав, загонщики их назад завернули,

Статных сохатых сохранно они пропущают,

И крапчатых тоже, рогов качающих кроной,

Сам хозяин-де замка зимню закрыл охоту

На самца, и стрелять запретил его строго.

В барловинах⁸⁴ косуль пуганули «Бей! Береги!»

И ланей с ними погнали в лозняк лощины, —

Там уж скользят, сыплют, стелются стрелы,

Истуга по изворотам лесным из луков лузгают срезни⁸⁵,

Бьют, буравят бодучим теменем бурую мякоть!

Ах! На разлогах ручья, в руде⁸⁶, рюхая⁸⁷, издыхают,

Гончие их окружают с голодным и гневным лаем,

Охотники псов разъяряют рокочущими рожками,

От клокотанья на кряжах будто крекают камни.

Какую прыгунью прометнула проноза⁸⁸, с пригорка,

Перехватив, гонят на низ, и пешие их принимают, —

Так их травили на кручах и по тропам к воде сгоняли,

А в улогах народ охотный ухватистый да умелый,

А борзые большаки большие, беглянок берут, рвут

В клочья.

А вельможа, весь в поту,

То спрыгнет с седла, то вскочит,

И влетает в темноту

Надвигающейся ночи.

Меж тем как сей муж мечется по дубраве,

Добрый молодец млеет в мягкой постели,

Под сенью, светлеющей от ясного солнца,

Серебрящего стены и сводчатый потолок,

И сквозь дрему слышит, дохнули дверью,

И скользя, кто-то тихо ступает по спальне…

Он выпрастывает из-под пуховой подушки

Голову; гадая, приподымает край гардины,

И обводит осторожно одним глазом покой:

Хм: хорошенькая хозяйка, храня молчание,

Плотно-прочно прикрывает за собой дверь,

И крадется к его кровати: краснея от стыда,

Он прячется под подушку и притворяется

Спящим: она совсем рядом, миг – и садится,

Отогнувши занавес, опускается у его ног

На постель; перина под ней чуть поддается,

А леди полулежа, любуется им, и ласково ждет,

Пока он проснется; он пролежал долго,

Про себя пытаясь понять, что приключение

Это бы значило, или он забылся и загрезил?

Наконец, надо же, наставляет он сам себя,

Спросить ее будто спросонок, что случилось, —

Он пошевельнулся, потянулся, пробормотал,

Открыл оба глаза и, внезапно обнаруживая ее,

Опрометью осенил себя крестом для обороны -

Грозен враг!

Смехом осветились зубки,

Щечки рдеются как мак,

В маках ямочки, а губки

Приговаривают так:

«С добрым утром, сэр Гавэйн, ну вы и соня!

Сопит и не слышит, пока в сети не схватят:

Я взяла вас врасплох, вы весь в моей власти,

Сдавайтесь сами, а не то я вас сейчас свяжу»,

И ползая по постели, понарошку его опутывает.

«Доброе утро, улыба моя, – учтиво отвечает он, —

Будь по-вашему, признаю себя побежденным,

Силою захвачен в плен, ваш, сударыня, слуга

И пленник, молю победительницу о пощаде».

(Слова свои он сопровождает добрым смехом.)

«Но не соизволит ли ваша светлость сойти

С этого узилища и уделить узнику миг свободы,

Дабы я поднялся с постели и, переодевшись,

Мог удобнее угождать вам со всем усердием.»

«Ну уж нет, ненаглядный мой, – отвечает насмешница, —

С постели вы не встанете. У меня получше идея:

Я вас уложу, укрою, все уголки подоткну, вот, – и

Постараюсь приятно и с пользой провести время,

Раз уж рядом со мной тот самый рыцарь Гавэйн,

Которым восхищается весь свет. Вас везде знают,

Боготворят благородство и бесподобные манеры,

От вас без ума и бравые лорды, и блестящие леди,

Теперь же вы тут, в моем терему, мы одни, тихо,

Мой муж и его молодцы умчались за много миль,

Другие гости дрыхнут, да и сенные девушки тоже,

Заповедная дверь затворена, на ней крепкий засов,

Желанный мой со мной, минуты медлить не хочу:

Увеселюсь, украдкою поймав удачу, стыдливость

Одолев свою.

Овладей же мною, милый

Твои желанья утолю!

Не ты, а я в плену: пред силой

И удалью не устою. »

«Господи, – говорит ей Гавэйн, – я уже весь горю,

Если б еще я был тот самый идеал, о коем идет

Речь, тот рыцарь, пред коим все рассыпаются,

Но я, к несчастью, недостоин этих нежностей –

Боже, будь я способен на благие слова и дела,

На все, на что вы намекаете, неужто б я ныл -

Да я б уже служил, сходя с ума от счастья!»

Госпожа говорит: «А Вы гордец, сэр Гавэйн!

Или я дешево ценю ваши достоинства и доблесть?

Ужели я умалила их? Учтивость моя так неуклюжа!

Многие мечтали бы поменяться со мной местами,

Полежать подле вас, да потолковать за прохлад,

Вымолить взгоду у вас, выплакать девичьи досады,

Лишь бы вы их полюбили, приласкали, полелеяли,

За одно ваше объятие, очертя голову, они бы отдали

Часть сокровищ, спрятанных в их пудовых сундуках,

Благодарю Хозяина небесных хором, его хотеньем

Не они, а я дерзновенно держу в руках драгоценный

Дар.

Вновь и вновь он отвечает,

Охлаждая ея жар, —

Ни один не пропущает

Ниже пояса удар.

«Мадам, – замечает молодец, – милость Марии с вами!

Чуткость и чарующее благородство делают вам честь,

Я недостоин даров, коими дарили меня другие девы,

Бывало, барыни баловали меня, веря басням о моем

Волокитстве, вас же увлекает ваше великодушие».

«Во имя Марии, – возражает милая, – вы меня мучаете!

Будь я краше всех красавиц от края света до края,

Обладай я всеми богатствами этой бренной Земли,

Стань я выбирать любого вельможу себе в мужья,

Предпочла бы тебя – ты пригож, приветлив, учтив,

Услыхала давно, узнала недавно, убедилась сейчас,

Во всем мире мне не найти мужа милее, чем ты!»

«Но вы нашли, – нашелся он, – несравненно лучше меня…

Впрочем, я вам обязан: вы меня так высоко ставите,

И я, грешный, готов признать вас моею госпожой:

Буду вашим паладином, и продли Христос ваши дни!»

Так они проговорили почти до самого полудня -

Леди любовалась им, и любезничала, и льстила,

Но молодец держался молодцом и во мгновенье

Паририровал все ее попытки, не переходя черту,

И хоть такой хорошенькой хмары он не встречал

Еще, но головы не потерял, ибо пыл его остужал

Топор,

Что в отдаленье заносился,

И скалился уже, остёр.

Вдруг госпожа с постели – порх!

И он с ней радостно простился.

Возле самой двери, весело взглянув на рыцаря,

Она приковала его к постели прямотою укора:

«Велик вложивший в уста ваши умные речи,

Но тот ли вы самый сэр Гавэйн? Сомневаюсь».

«Я?» взволновался витязь, засыпая ее вопросами,

Подумав, что дал промаху в правилах хорошего тона.

«Упаси Боже, – успокаивает она, – все ж удивительно:

Говорят, сэр Гавэйн чуть ни гений галантности,

И умудренная учтивость – украса его удальства,

Да разве б, долго держа даму едва не в объятьях,

Не увенчал он свидания учтивым чмоком в уста,

Не прибавив к тому ж приятного какого пустячка».

«Не гневайтесь, – говорит Гавэйн, – будь по-вашему,

Я вас поцелую, как подобает паладину, но пожалуйста,

Больше ни-ни, иначе, боюсь, будет беда».

Он привстает, она подходит, протягивает руки,

Низко наклоняется, напечатлевая ему на уста

Пылкий поцелуй, просит прощения у Христа,

И бесшумно бросается бегом из опочивальни.

Молодец мигом прыг на пол, мечется, хватает

Первую попавшуюся полсть, кличет постельника,

Наскоро нарядившись, направляется к мессе,

Оттуда к обеду, особо оставленному для него,

И весел весь день, и вечер, а вон уж выплыла

Луна.

Потешает он привольно,

Дам забавит допоздна,

И донельзя им довольны

Жаба и жена красна.

Ну, а владетельный вельможа весь в своей охоте -

Летает по лесам и лощинам за яловыми ланями,

И к сумеркам, как солнце стало садиться за лес,

Столько забил самок, что и в сказке не сказать.

Наконец, охотный народ лихо несется на поляну,

И давай сваливать в кучу добытую за день дичь.

Знать с загонщиками берется за работу у завала –

Копаются в куче, тащат самых крупных косуль,

Начиная разделывать их по надлежащей науке:

Сначала надрез на груди наточенными ножами -

На пробу в пробой погружают пальцы: а плоть

Толщиною в два пальца на самой тощей из туш.

Потом через прорезь под горлом тянут пищевод,

Скоблят его стальными ножами, свивают узлом,

Остью отсекают конечности; освежевав зверя,

Вспарывают брюхо, вынимают внутренности,

Заботясь, как не зацепить бы завязанный узел.

Отдирают в горле гортань от глотки, дойдя до

Пищевода, подтягивают пищащие кишки, потом,

Лоснувши тонким лезвием за лопаткой, не ломая

Суставов, слобонят бока, стараясь не повредить,

От зареза⁸⁹ до завитка⁹⁰ крушат на два зева грудину;

Переходят к ошейку⁹¹, и пропахав прямо до вилки,

Чистят зоб, черева легких – чирк, ссекают с ребер,

Скоблят полости, прогоняя потроха до подпашка.⁹²

Освежеванную тушу вешают за огузок, отрезают

Лакомую массу – ее литоньей, а лучше – ливером

Зовут.

Оборыши от барловины

У крестца жгутом плетут,

На весу, на половины

Туши делят по хребту.

Голову, у загривка гунув⁹³, гораздо⁹⁴ отсекают,

Борзо, ан бережно бочины берут от хребта,

Клювное⁹⁵ зашвыривают в каркающие купы,

И под ребра в разрубы продевши ремешки,

Сырые туши за стегна⁹⁶ споро садят на сучья.

Загонщики забирают добычи законный пай,

Каждый гикальщик⁹⁷ кормит гончих гобиной⁹⁸,

Псы теребят теплое тезево⁹⁹, давятся требухой,

Им кидают хлебные куски, кляклые от крови.

Трубят в трепетны рога, торопятся тявканьем

Да лаем, на лошадей ладят ловитные¹⁰⁰ трофеи,

И оглашая раздолья отважной руладой рогов,

Держит охота тусклой долиной дорогу домой,

Где их поджидает, как гостей дорогих, Гавэйн,

Смущен слегка.

Печь ползала озаряет,

И младого игрока,

Он охотника встречает

Точно старого дружка.

Тут хозяин требует всех тотчас же в трапезную -

Дамы со служанками спускаются из светелок.

Перед всем причтом повелевает свалить на пол

Добытую за день охоты дичь: все диву даются

Гости, но лорду главное, чтоб Гавэйну угодить -

То-то он хвастается хвостами хрупких косуль,

Сочным салом, сверкающим на бурых ребрах.

«Ну, чем отплатишь ты за эту охоту? Озолоти!

Похвали меня за мою прыть, уменье и подвиги!

Да уж, дакает другой игрок, такой дивной дичи

Нам самим не случалось стрелять за семь зим.»

«И все это ваше, мой витязь, – говорит вельможа, –

Ибо таковы были, истинный крест, условия игры»

«Золотые слова, – замечает гость, – знатная добыча.

Потому все, чем ни поживился и я за прошедший

День в вашем дому, дарю вам с дорогою душой»:

Берет за плечи, привлекает пышноборода к себе,

И в лал¹⁰¹ красит лорда ласковым лобзанием в уста.

«Возьмите мой выигрыш: вот он весь, и поверьте -

Будь дороже моя добыча, отдал бы, не дрогнув.»

«Приятная пожива – пророкотал тот, – пожалуй,

Дар стоит всей дичи… будь добр, поведай ты мне,

Где ты, умничка, удил, что удался тебе сей улов?»

«Не могу, – молвит молодец – такого не было мазу:

Что вам причитается, вы получили, а как, почему –

Не знаю сам. »

И смеясь, за стол садятся,

И по ихним голосам

Ни за что не догадаться -

Что скребется по сердцам.

После кушаний сидят они в креслах у камина,

Несут им наперебой наливки, настойки и вина,

Беседуют о том о сем, борода знай бахвалится,

И предлагает повторить пари поутру по новой:

Что ни достанется им за день в дому, в дубраве -

Вернуть ввечеру, и витязь, не желая выходить

Из игры, говорит: «идет! Еще испытаем удачу.»

Приносят им братчину¹⁰² браги, берут, выпивают,

И ласково, любовно прощаясь, и лорды, и леди

С огнями отправляются по своим опочивальням.

Петел не успел, прокашлявшись, прокукарекать

Трижды, а уж барин в темноте встает торопливо,

И с молодцами к мессе, после – мечут все из печи.

Чуть забрезжил рассвет, как загонщики к засеке,

Прямиком через луга,

Скачут, выжлецов спускают,

В дебрь дремучу дубняка:

Травля! Стаи алчно лают

И трубят, ревут рога!

Голос подан на гон там где грязи густые болот,

Хрипло хвалит охотник перво-почуявших псов,

Дик он, горло дерет, донимает гончих на драку,

Слыша стрекот, хруст сучьев, стая, штук сорок,

Срывается с места и под сыгрыш рогов садится на след -

Заливистый, зычный и злой лай заложили задиры:

Аж камни на склонах кругом – яко кованые звенят.

Псари трубят, тутнят¹⁰³, гончих на травлю туганят¹⁰⁴,

Текучая стая друг к дружке трется по черной тропе,

И борзо берет бережком буреломной бочаги¹⁰⁵,

Взлетает на кручу, крутясь меж колючих кустов,

На краю мочажины¹⁰⁶, меж сосен, где мрачная падь¹⁰⁷,

Лягавые к лежке летят, и люди охотные следом -

Обложили они и осевший в осинах утес, и обрыв,

Заводя со знанием цепь на зверя залегша в забоке,

Изводящаго импетом¹⁰⁸ смрада истошных ищеек.

Кричат, по кустам колотят: мол, какого! Вставай!

Он и вышел на выгонявших, вплотную, веприна,

Свирепый секач, свинища – не сыщешь мощней.

Громаден, грозной грубиян, по годам от гурта он

Отбился, обретается одинцом, по оврагам гудует.

Хрюкнула харя угрюмо: ховайтеся, ох, будет худо,

Хрясь – клыкастым хайлом хапанув, сходу наземь

Трех конных крушит, многих кладет не поранив, и -

Наутек: все завопили, заулюлюкали, скоком за ним,

Разлетелись на радость, резвы роги дудят, рыдают,

Весело вепря ведут выжлецы, весь гон вереницей,

Гикают, гавкают, галдят, шпорят коней, погубить

Его хотят.

Кабана настигнет стая

Встанет он, клыки блестят –

Бьет, и в воздух псы взлетают:

Вертятся волчком, визжат.

Тут как станут стрелять совокупно по нем стрелки!

За колчаном каленых колчан, кучно кладут по цели,

Да об панцырь стрелы стучат, ан сыплются наземь,

Али боком идут, бреют бугры на буйном загривке,

Вязнут в шерсти, али щелк по щетине, дай в щепки,

Только ткнет его злая по темю, он тряхнет головой -

Если ж, екнувши, ерзнет в яримую¹⁰⁹ плоть ему егоза,

Дай Бог ноги: от боли бросается бешено к бьющему

Вепрь, и вопя, вонзает клыки, валит наземь, увечит,

Многих охотников окоротил: однако! они отступают,

Лишь храбрый хозяин рогатиной харалужною¹¹⁰ колет,

Да ретиво трубит в рожок, как на ристалище рыцарь.

Созывая отставших, он скачет сквозь самый гущарь¹¹¹,

Мертво мотая матерого кабана, пока за макушечки

Сосен не скатилося мягкое солнце. И стрелы, и стая -

За вепрем вились, а витязь валялся в постели, – вдруг

Чует Гавэйн: чьи-то горячие глазки взора не сводят

С его лица.

Вздрогнул он, хотя не заяц -

Снова в спаленке краса!

Нежно дышит, домогаясь

Милостей от молодца.

Стоит в проеме портьер, смотрит на сердечного:

Сэр Гавэйн по всем правилам приветствует ее.

Учтива ответная речь и уснащена убором слов.

Едва касаясь его, она садится на край кровати,

Облокотилась, прилегла и с ласковой улыбкой:

«Все-таки мне не верится, что вы – сэр Ваувэйн…

Вы меня изумляете: искушенный в играх любви

Рыцарь, рядом с дамой, столь робок или рассеян:

Не подозревает о правилах поведения или предпочитает

Забыть? Ибо вы забыли все, о чем вчера на заре

Я вам толковала, чему научила с таким трудом.»

«Да что же? – дивится добрый молодец, – задача!

Но если впрямь все так как вы сказали, я виноват.»

«Прошлым утром мы проходили поцелуи, помните?

Знакома я вам или нет? Значит, вы заслужили право

Потребовать с меня поцелуй, как пристало паладину.»

«Да, хорошо вам, хозяюшка, говорить, а хитрости-то

Нет никакой, я не смел, не хотел нарываться на отказ.

Полезь я с поцелуями, а вы, положим против – позор!»

«А вы попробуйте, я не против, – предлагает красавица, —

К тому же сил у вас столько, что вы скрутите любого,

Даже самого отпетого: кто осмелится вас ослушаться!»

«Видит Бог, говорит витязь, все в ваших словах правда,

Но в моей стороне считают, что брать силою – стыдно…

Ладно, царица моя, будем целоваться хоть целое утро,

А ежели вам наскучит, и я настаивать не стану, на нет

И суда нет.»

Тут она, прильнувши телом,

Жаркий запечатлевает след

На устах, и между делом

Просит дать любви совет.

«Поведайте вы мне пожалуйста, – продолжает она, —

Пусть не прогневит вас просьба, как получается,

Что вы, молодой, как май, наливной как малина,

Мэтр, можно сказать, марьяжных, молчите! дел,

Князь, кавалер, знаток кодекса чести, краса всех

Рыцарей, а в постели рохля: вас не расшевелишь.

Витязи выбирают изо всех восторгов любви этот,

Почитая его путеводной звездой своих подвигов,

Ради любовных ласк терпят они любые лишения,

И доблестно, и дерзновенно служат своим дамам,

Богатою битвами жизнью приводя их во блаженство,

А вы, самый пригожий паладин в подлунном мире,

О коем гремит молва, на кого все молятся – мямля:

Я два дня с вами сижу, хочу отдать самое дорогое,

Но ни единого нежного слова, ни единого намека

На любовь, на лекарства моего лона я не слыхала!

Вы, юноша столь учтивый, удачливый, успешный -

Помогите молоденькой послушнице познать тайну

Нежной страсти, наставьте меня не спеша в науке.

Почему, о почему вы так прохладны? или мой пыл

Докучает вам, или вы думаете, что я недостойна ваших даров?

Боже, как мне нелегко!

Что не вычитать из книжек -

Покажите мне тайком,

Дайте к вам прижаться ближе -

Муж умчался далеко.»

«Боже мой! – бормочет Гавэйн – благослови небо,

Очарователен в вас этот огонь, я премного обязан,

Вы, дама столь достойная, такой дивной красоты,

Снизойдя до столь скромного малого, как я, стали

Осыпать его блеском благодеяний: благодарю вас.

Но мне ли серьезно судить о сердечной страсти,

Трактовать эту тему, толковать о турнирах любви,

С вами! Верно, вам об этом ведомо много больше,

Чем мне, а может, и многим другим молодцам! мы

Вовек не узнаем всего того, что успели узнать вы.

Чего душенька ваша хочет, худо ли, хорошо, уж я

Постараюсь исполнить, как первейший мой долг,

Я слуга вашей светлости, спаси меня Создатель!»

Так соблазняла его синеглазая супруга охотника,

Как только не толкая в грех: только того и хотела,

Но он оборонялся с такими остроумием и отвагой,

Что ни он, ни она не впали в низость, напротив – духом

Даже вознеслись:

Всласть она наговорилась,

А взлетело солнце ввысь –

С поцелуем, но простилась:

Губки гневались, тряслись.

Оставшись один, он одевается и спешит к мессе,

Оттуда обедать, отхлебнул супа, отведал окорока,

Остаток дня проводит в обществе дорогих дам, —

А хозяин дома по долам давит за дикой свиньей,

Успевшей уходить насмерть двух самых ушлых

Его псов, перебив им клыками хребты пополам,

И снова забившейся в заросли, пока загонщики

Не прорвалися поближе, туже затягивая петлю,

И терзая вепря тучею стрел: тут он яро взревел,

Прыгнул, посшибал кой кого, попытался бежать,

Но уж ноги еле несли его, и не нашед новых сил,

Он юркнул под самый утес у ручья, и ютяся там,

Выставив рыло, начал рыть землю, раскачиваться,

Гудеть, будто хотел заговорить от гнева да горя,

Точил белые свои клыки-тесаки. Тоже нетвердо

Стояли стрелки вокруг: все смертельно устали,

Но в отдаленьи от страха держались, опасаясь

Подойти к нему:

«Стольких он порезал за день,

Стольких перебил как мух!

Сам подохнет, будь неладен -

Он не стоит наших мук.»

Скоро рыцарь к ним скачет, знобит скакуна.

Завидев зверя в кольце загонщиков злых -

Сходит с коня, по склону спускается вниз,

Обнажает блестящий булат, бросается вброд,

По бурлящим ключам, на тот берег, где баламут.

Смекнув, что страшно сверкает у супостата в руках,

Хряк вздыбил щетину, и так хищно он хохотнул,

Что загонщики на защиту рыцаря сделали шаг…

Но, корябая камни копытами, кабан кидается на него,

Сшибает, и свиваются оба на стремнине струй,

Где вертится вода. Только вепрю не повезло:

Барин знал куда бить, и бросаясь под брюхо,

Вонзил лютое лезвие под леву ему лопатку,

Сажая сталь по самую рукоять, аж до сердца.

Побежден, повержен; шумный поток тащит

Его к валунам.

И хорти¹¹², задрав хвосты,

По камням летят горюнам,

Молодцы волокут из воды

Секача на потеху псам.

В роще трофея ради ревут, разрываются рога,

«Отбой!» И охота, как оглашенная, орет: «эге-ге, ага!»

Лают лягавые на лохматую тушу, наущаемые людьми,

Загонщиками, чья в злой охоте главная заслуга.

Раздельщик, разумник, знающий как рубить,

Начинает крушить кабана на крупные куски.

Сперва он мертвому морду мечом отсек,

После тушу развалил пополам по хребту,

Извлек кишечник, изжарил его на углях,

Кидает жареные кишки с краюхою хлеба псам,

Постругал плоть на пласты подобно латам,

Тащит тугую требуху, отсекает семенники,

Кутырь¹¹³ раскладает на два крупных кошеля,

И вешает всю эту вагу¹¹⁴ на высоченный шест.

Под вечер ватага с вепрем ворочается домой,

Клыкастая морда кабана красуется на крупе

Барского коня, и бежит он, будто бахвалясь

Знатным зверем, заломленным под утесом,

В ручьях.

Сам с порога Гавйэна кличет,

Витязь вышел к нему сей же час:

На устах – двойная добыча -

Ан одна голова на плечах.

Удивляясь унынию гостя, сам, ему в утешенье,

Весело подмигнул, тут и витязь выжал улыбку.

Всех господ с госпожами выйти зовут на ганку¹¹⁵,

Смотреть при факельном свете убитого секача.

Лорды и леди глядят на ломти от лютого зверя;

Охотник, размахивая руками, начинает рассказ,

В подробностях повествуя о поединке в болоте,

Молодец рукоплещет мощи и мужеству барина,

Ибо красного зверя, как этот, крупного кабана,

Ему, дескать, добывать не доводилось ни разу.

Хозяин подымает, как глыбу, громадную кабанью головину,

И переваливает ее паладину в подставленные руки,

Говоря: «Ну, Гавэйн, этот груз теперь на тебе,

Отдаю честно, все чем Бог послал, твой черед.»

«Хорошо сказано, храбрый хозяин, ход за мной,

Получи ж и ты от меня мой последний подарок» –

Шебуршит ему шевелюру, притягивает за шею,

И целует разок, и другой, прямо в румяный рот!

«В расчете, – говорит ему рыцарь, – я расплатился,

В доме твоем никому ничего не должен, и душа

Моя чиста.»

«Помогай святой Эгидий!¹¹⁶ -

Лорд воскликнул. – Это да!

Я таких как ты не видел,

Ай, невинные года!»

Сноровисто составляют и застилают столы,

Огромный зал озаряется золотыми огнями

Восковых свечей, водруженных вдоль стен -

Затевается почестной пир, он пьет и гуляет,

Кто голосит, кто горланит, гогочут, галдят…

Подвигаются к пламенной печи песенники:

Соловьи старого времени садятся в кружок,

Заведут то кондак¹¹⁷, то колядки, а то и канцону,

Льются, ласковые да лихие, на любые лады,

А прекрасная дама, прижимаяся к паладину,

Нежит его небесными очами, и не надышит,

Томно и тихо вздыхает, вся точно трепещет -

Тут и железное сердце от жалости б сжалось!

Гавэйн огнем горит, вне себя на себя от гнева,

Но вида не подает, вежливую ведет беседу,

Не склоняясь на соблазны слов, ни на хмель

Ее дыханья.

Вот все наплясались, напелись,

Лишь Гавэйну не до гулянья.

К ночи у камина расселись,

Под самое огня полыханье.

И заходит разговор, что завтра было бы здорово

На той же неслабой ноте встречать Новый год.

Молодец взмолился: «уж вели поутру мне уехать,

Всего день до заветной встречи, время не ждет.»

Барин берется его отговаривать, говорит: «Брось!

С места мне не сойти, спешить некуда, смотри -

Часовня твоя – вон за тою чащобою, что чернеет,

Январь наступит, ты с ясным солнышком и язжай,

А пока лежи себе на боку, ленись, поспи лишку,

С утра я слетаю в соседний лес на охоту, слово:

Что ни набью – твое, что ты ни наваришь – мое.

Оба раза, что испытывал я тебя, был ты искрен,

Третий капкан – на талан¹¹⁸, не трусь, мой рыцарь,

Покуда везет – веселись, не выпускай из рук радость!

Как бабахнет беда, бить будет всех без разбору.»

Деваться некуда, дорогуша остается еще на день,

Вспрыснули уговор свой вином как и в прошлые

Вечера:

Сэр Гавэйн, как свалился, спит -

Ночь напролет до утра,

А лорд, он без сна лежит,

И встает ни свет ни заря.

Помолясь спозарань, хозяин и парни поели, попили.

У крыльца разливается красное утро. Ведут и коня,

Ступает, статный. Вся свита гарцует на скакунах,

Вишь, как фыркают, как волнуются возле ворот:

Пронзенный морозом, прекрасен земной простор,

Рдяное солнце реет в тучах над темною рощей,

Гонит их за горизонт, горяча свод до голубизны.

Охотники по опушке обложили овражистый лес -

Руслища да рытвины рыдают от рыкания рогов.

Вот легавые почуяли на лежке лиса,

Ищейки излазили чащу, изощряя нюх,

Выжлок ворчит на вонь рыжего вора,

Сворщики спускают за ним по следу

Борзых, будоража, бырко¹¹⁹ бросают в погоню

За зверем – он как зарево в зеленях, зигзагами -

Пламен, пушист, прыжками летит по кустам:

Завидя его, как залают они по зрячему!

Рыжий путает их, рыская по разлогам,

Хоронится в ямках, за кучами хвороста, хитрец,

Выставит нос, нюхает воздух, вертит головой,

Зыркает из заслона, да… знать, что-то задумал…

Вот крадется из крепи на краю хвойной топи,

И – деру дает из дубравы, в дураках оставляя псов!

И уж было уверовал огненно-красный, что удалось,

Только чуть он из чащи на чистое место помчался –

Три борзые

Полетели к нему стрелой,

Вязкие, резвые, злые,

Распускает он хвост трубой,

И уходит в глуби лесные.

Мнится райской музы΄кой могучий мятущийся лай

Дружной давки борзых, устремившихся за добычей:

Рыча да рявкая аж до рыданий, разились они в азарте,

Словно трескались скалы, ссыпаясь осколками вниз.

«Гоп!» – голосили грозно, гоняясь за ним, егеря,

Улюлюкая оголтело, оглушая, ерничая, обзывая,

Колотя по комлям и по кустам, крича ему: «тать!»

А хорти висят на хвосте, сил уже не хватает,

Жмется к жнивнику, но жадная стая за ним, —

Плут петляет, прячется в падях: лукав Патрикей!

Водит их вереницей, и выжлятников, и вельможу,

По отвершкам, по лесным островам, пока ободняло -

Все это время наш витязь во власти смутного сна,

Занавешен в гардинах, согрет голубым горностаем.

Ан лизунья в любовном томленье, ей не лежится,

Страсть так и колет в самое сердце, спать не дает,

Ретивое ее разбудило едва разрумянилось утро,

И в мантильке на лисьем меху летит к молодцу:

Пряди не под повоем, переливаются в перлах,

Жемчуга как живые огни, два десятка на жгут,

Гордое личико горит, и горло лебяжье оголено,

Перси полуобнажены, спина почти что по пояс,

В спальню скользнула, за собою сторожко прикрыла дверь,

Открывает настежь в опочивальне окно, и озаренная

Солнцем, смеясь и сияя, стыдит его такими словами:

«Ишь!

Ну, лентяй, ну, лежебока,

Всю-то красоту проспишь!»

Он узнал, хоть спал глубоко,

Звонкий смех, пронзивший тишь.

Тяжелые, темные думы душили его и во сне,

Мрачные метались пред ним видения смерти,

Через сутки всего слово свое изречет ему Судьба:

Чудится ему, что в часовне бьет он кому-то челом -

А! Это Зеленый заносит над ним заостренный топор!

Однако ж, очнувшись, он справился с отчаянием,

И поспешил пожелать милой прекрасного дня.

Искусительница, вся искрясь, идет к его одрине,

Наклоняется, никнет к нему, нежно целует в уста.

Весело, восхищенно, с восторгом он встречает ее,

Ибо она обворожительна в ослепительном наряде,

В очах пылает огонь и в облике такое очарованье,

Что теплая волна стесняет его тоскующее сердце.

Радостно рассмеявшись, растворяются друг в друге,

Будто душа беседует с душой, доверяя ей все беды,

Не скрывая ничего.

И горят глаза влюбленно

У нее – и у него.

Грозный миг: спаси, Мадонна,

Паладина своего!

Эта княгиня красоты калила его, гнала к краю,

Вводила в великий соблазн, вынуждая выбирать –

Либо взять ее всю с ее любовью, либо выгнать вон: и вся любовь.

Учтив сэр Гавэйн, да и вообще грубить женщине гнусно,

Но грех еще гаже, он гибель души, не говоря уж о том,

Что, поддавшись, он подло предаст хозяина дома.

«Огради, Отец!» – шепчет он, – «Отведи обваду!»¹²⁰

И успокоившись, он с учтивой улыбкой отклоняет

Все прозрачного смысла слова, слетающие с ее губ.

И баит барынька непобедимому батырю: «Бессердечный!

Вы не любите, не ласкаете ту, что лежит подле вас,

И сохнет, страдает из-за вас сильней всех на свете.

Знать, запала вам на душу зазноба, заворожила вас

Дроля, душа-девица, и дав слово любить ее до гроба,

Вы, как я посмотрю, преданы ей и боитесь ее потерять.

Так и скажите, не таите сердечную тоску-кручину,

Угадала я? Умоляю, во имя любви: что, у вас уже

Кто-то есть? »

«Иоанн святой свидетель, —

Молвил он: и вздрогнул весь -

Милой я еще не встретил,

А и встречу, то не здесь.»

«Вот и весь сказ! Страшнее этих слов я не слыхала!

Просила правды, и вот получила: пронзена насквозь.

Поцелуйте меня напоследок и пойду от вас в печали,

Лить слезы по любимому, и лихую долюшку клясть.»

Сходит бледная с постели, смиренно целует витязя,

И перед тем как проститься, с прерывистым вздохом

Молвит: «Милый мой! Молю, смягчите мою утрату,

Подарите на память какую вещицу, хоть бы перчатку,

Я стану глядеть на нее, и горевать о моем Гавэйне.»

«Ах, я бы – отвечает он ей – охотно бы отдал вам

Лучшую из вещиц, самую мою любимую ладанку,

Или чудесные четки: ваши чувства, честное слово,

Достойны дорогих даров, да ведь в дальню дорогу

Отправился я налегке, не навьючивал коня, ничего

Не прихватил, а моя перчатка – пустяшный подарок,

Боюсь, для благородной души она – барыш небогатый!

Я к тебе с большой теплотой, но не тот это талисман,

Как мне кажется, которого заслуживает твоя краса,

Прости же ты меня, пойми правильно, не печалясь,

Не сердясь…»

И она: «Я спорить с вами

Не могу. Ну что же, князь…

Дара нет у вас для дамы?

Дар у дамы есть для вас!»

Дай кажет ему кручено кольцо красна злата,

Украшенное крупным камнем-самоцветом,

Бушующее богатыми огнями будто солнце,

Сдается мне, оно стоило многих сокровищ.

А витязь возвращает ей великолепный дар:

«Не до наград мне, ненаглядная, и неместно:

Нечего мне вам дать, ничего не приму от вас.»

Она стала умолять, упрашивать, но упрямо

Он стоял на своем, и ни за что не соглашался.

Очень она опечалилась, и молвит в отчаянии:

«Пусть перстенек мой вам слишком пышен,

Чтоб не держать вас в таком дорогом долгу,

Так я подарю вам мой простенький поясочек.»

И ловко выдевает ленту, шелковый лоскуток -

Повязан поверх юбки, под пушистым плащом,

Затейливый, зеленый, да с золотыми узорами,

С чудесным рисунком тонкой ручной работы.

И медово молит молодца, краснея как малина:

«Извини, мол, изделие не игриво, и не искусно»,

Но он ни за что не хочет принять от нее ничего,

Ни самоцветов, ни сокровищ, соизволь только Боже,

Укрепить его дух к утру, как решится его участь -

«А потому прошу вас, пожалуйста, не пытайтесь,

Не настаивайте, я не назло, но ничего не приму –

Пока.

Мне дороже жар сердечный,

Ваша ласка дорога -

Зной ли, стужа, ваш я вечный,

И почтительный слуга.»

«Отчего ж отвергаете вы эту оборочку, – молвит она, —

Что скромна, не смотрится, так ничего и не стоит?

Тсс! Во тесьмяной тряпице таится великая тайна:

Знал бы ты, какие заключены здесь могучие чары,

Ценил бы ее превыше цехинов тридесятых царств!

Препояшься под панцырем сим зеленым пояском,

Спрячь его на теле, и станешь стократно ты силен,

И неуязвим, под небесами никто, ничто не нанесет

Тебе вреда, ни воинский меч, ни коварство волхва» –

«Как?» И кровь кинулась в лицо: «кусок материи,

Это дар Божий, он ему жизнь от жестокого жребия

Сбережет, как сверкнет в часовне свирепая секира,

Я, не уронив чести, ускользну от смертного удара!»

В раздумиях разрешил он ей расхваливать ремешок,

Воркуя, вложила вотамоница¹²¹ ему кушачок, внушила

Принять поясочек, прощальный любови подарочек,

Не выдавая ее вероломства властелину-вельможе,

И не чающему о пропаже чудесного чресельника¹²².

Он святое дает ей слово сохранить секрет ото всех

На свете:

Чуть не начал алилуйю!

Тут спасенного от смерти

Дама дарит поцелуем –

Жарким, а по счету третьим.

И, рукою махнув, резво с ним распрощалась,

Не питая на новые нежности особых надежд.

Чуть она за порог, он поднимается с постели,

Одевается в благородные алтабас да аксамит¹²³,

Залог любви, ленту, дар леди, кладет в ларец,

Прячет подальше, дабы потом поближе взять.

Сходя по ступеням, спешит скорей в часовню,

В божнице просит у батюшки благословения,

В исповеди открывая уста свои святому отцу,

Совещается о спасении души, сбирает ее в дорогу,

Во всех своих проступках, вкупе и врозь, винится,

В маетных и малых, молит о милости и прощении,

О разрешении рабу Божию рыцарю Гавэйну грехов,

И преподобный прощает покаянному прегрешения:

Стал человече чище чистого, хоть сейчас – конец света.

Успокоясь, он с улыбкой ухаживает за обеими дамами,

Поет с ними хором, водит хороводы, и так ему хорошо,

Так весело, что время летит до вечера будто бы в вихре

Упоенья.

Счастливо смеется витязь

Прочим в удивленье:

«Мы таким веселым видим

В первый раз Гавэйна.»

Лад ему да любовь в замке ловчего и лоскомои!¹²⁴

А лорд между тем скачет с людьми за лукавцем.

Замотался он сам, замотал и темнорыжего зверя,

И взял его не в лесу, из-под изгороди, игрочина –

Вот грядет он с горы на гончих звонкие голоса:

Проказник по полю промчался, прилег у плетня,

Тут свалилася на него вся собачья свирепая стая,

Осадил охотник коня, и обводит глазами ограду,

Потащил из ножен пылающий палаш: лис прянул,

Щурится на лезвие, лезет, задом виляя, в лазейку,

Псы плотней прижимают его спереди и по бокам,

И у самых копыт коня падают на него всей кучей -

Деться некуда нам, дружок, от дикого визга и воя!

Лорд прыгнул с коня и хвать лиса из самого лязга,

Спасая черемяного от челюстей; вровень с челом

В воздух воздел он его, вертит выжлецам на забаву,

Задиры на задних лапах за ним, заливаются лаем,

Свита рысью рвется к нему, всех рожками сзывая,

Сигналя на сбор, скачут, смотрят: да вот же он сам,

С топотом, ржаньем теснится толпа вкруг трофея,

Разом ревут, рыдают, режут уши радостные рога,

У кого ни трубы, ни горна – громогласные глотки,

Эх, приятна погудка – до сих пор перепонки звенят,

Отродясь не отпевали опочившего плута, поднимая

Столько шуму!

Лапки – псам, что побойчей,

Остальным шлепки, ан в шутку.

Пригорюнясь, Патрикей

Сбросил огненную шубку.

И держит охота дорогу домой, ибо дело уж к ночи,

Сопрягают свой стрепет рога, споряяся али споря,

Ласково пахнет жильем; лорд, он с лошади сходит,

В очаге огонь, поодаль от плясок сидят, отдыхают

Гость его дорогой, гарная запыхавшаяся госпожа,

У лады ланиты от танцев горят, лютня еще играет,

Сэр Гавэйн закутан в синий опашень¹²⁵ до самых пят,

Красавцу к лицу камчатный кафтан на подкладке,

Кромчатый капюшон он откинул, рассыпав кудри,

На плечах плащ, подбит богатой белой пушниной.

Витязь, увидев хозяина, встает, и идет ему встречь,

Весь так и светится от восторга и весело молвит:

«Разреши в этот раз с тобой расплатиться сначала,

Уговор дороже денег, держу слово: держись и ты!»

Припал и поцеловал трижды прямо в пряные уста.

Целует, не цедит, по целой вечности длит поцелуи.

«Ради Христа, – тот ему, – да ты родился в рубашке!

Тороват купец на темный товар, а толикие траты?»

«Прибыль покрыла потери, – проронил он в ответ, —

Черезной¹²⁶ барыш честно тебе отдаю чистоганом.»

«Однако! – воскликнул охотник, – ну, а я оплошал,

Дал маху: да, гонялся день-деньской за добычей,

А кроме лисьего кобеля – козни коварного Ката!¹²⁷ –

Ничего не надыбал, да эка негодна тебе награда,

За прекрасные подарки, за три пылкие поцелуя -

Уж ты прости.»

«Вот те крест святой: мы квиты, —

Говорит он, – не грусти.»

«Да?» Тот тотчас о ловитве -

Как он лиса гнал, настиг.

Застолье, веселье, величатели-виршеплеты, вино,

Весь вечер вместе пируют, всласть и пьют, и едят,

Ласково леди смеются, локотничают они, ликуют,

Господин хозяин и храбрый Гавэйн хвалят гульбу,

Брагу бочонками пьют, а все же не аки блажные,

Пировали они пока не приспела на боковую пора.

Вот витязь к вельможе идет, вешает важно поклон,

Барина-балагура благодарит за бережь да брашна:

«Ты по-божески принял меня во богатых палатах,

Вознагради всех вас Всевышний за ваше радушье,

Спасибо за хлеб и за соль, я слуга твой до смерти,

Будьте здоровы, а я, как вы знаете, завтра с зарею -

Помнишь ли уговор о приспешнике-провожатом?

Чтоб через чащу путь указал ко Зеленой часовне?

Новый год настает, с ним найдет меня Провиденье.»

«Конечно! – хозяин ему, – крестная сила! А как же!

Остановки за этим не будет, как обещал, отпущу».

И приказал одному из парней ехать с ним поутру,

Довезти через дебри до звонницы самой, да взять

Прямика.

Сэр Гавэйн опять: «спасибо,

Вот тебе моя рука!»

Обнялася с ним улыба,

И корявая карга.

С поцелуями прощается он с неразлучной парочкой,

Бесконечно, чуть ли не безутешно их он благодарит,

Обе отвечают огорченно, осеняя его святым крестом,

Вздыхая, вручают его воле Воскресшего заступника.

Расстается он со всеми рыцарями и ратниками замка:

Никого не забыл, всех нашел, и на дорожку обнялся,

Прислугу, на чьем попечении жил, он поблагодарил,

Ибо он добровал, им всем добавляя довольно хлопот.

Каждый крушится, и крестит его, и кладет поклоны,

Прощаясь печально, будто век с паладином прожил.

Лакей с шандалом ведет его по лестнице в ложницу,

Поднявшись в покой, погасил он свечу – и в постель,

Не сказать, чтоб спалося ему под сумрачной сенью,

Ибо утром узнает он участь, если ужас во тьме с ума

Не сведет.

Он лежит в раздумье строгом:

Что его в часовне ждет?

Год гадал – уже недолго -

Наш рассказ к концу идет.

Песнь Четвертая

Новый год настает, на исходе грозная ночь,

Тускнет темь, тлеет день, так содеял Творец,

За воротами не ведро, буря воет по-волчьи,

Летят стылые облака, леденят, лубянят луга,

Порывист ветр полунощи¹²⁸, плоть нагую дерет,

Сыплется снег сырой, сечет и стрекает зверье,

Свистящие вихри свергаются вниз с вершин,

Один за другим вдогон, дико дуют в долины.

Завыванию вьюги внемлет недвижен витязь -

Веки смежив, лежит, слух напрягает, не спит,

С каждым кочета кукареку час до казни карнает.

Он поднялся, и хоть в окнах еще черно, оделся

При лампаде, вполтемна лепетавшей в ложнице.¹²⁹

Постельничего разбудил, попросил поспешить

В спальню доспехи снести, да седлать скакуна.

Теремничий, одна нога тут, другая там, тащ`ит

Нашему сэру Гавэйну весь надлежащий наряд.

От холода на ноги хлопунцы¹³⁰ да ханский халат,

Следом сорочку, свиту, и всю остатную сбрую:

Плаши¹³¹ наблещены вослепень, пылает панцырь,

Кольчужна рубаха от ржавчины рознена рокотом¹³², И, как новенькая, начищена-наярена его надежная

Броня.

Статен, закован в доспехи златые,

Рыцарь – распашистей рамена¹³³

Не водилось у витязей и в Византии –

Велит: «ведите верн´ого коня!»

И достойный сей воин, надевая дорогие доспехи,

А там и тафтяную тунику, со тисненной тамгой¹³⁴ -

Полукафтанье, аксамитов¹³⁵ испод, кругом каменья,

Крыт шелком, шит серебром, да швы кружевные,

Оторочен мехом, огонки бобровые, искрометные -

Однако ж лежащую ленту в ларце, дар любви, не забыл:

Сгреб голуба Гавэйн, чтобы грешным делом не сгинуть.

Обвил богатырские бедра пояском, спрятал под панцырь,

Вкруг талии тайный свой талисман обмотав дважды,

Заботливо, затаив дыхание, зеленый тот да златой.

А как бы пошел ему шелковый шептунок-поясок,

Красуясь на ярко-красном, княжеском одеяньи!

Да только не напоказ, не за ненагляд он его носит,

Не за великую цену его, за варварочки, или вошвы,¹³⁶

Не за кисти красного злата на обоих концах кушака,

А что сподобит спасти он его от смертной секиры,

Как с плечами, с потылицею¹³⁷ поведет прямой она

Разговор.

И совсем уж успокоясь,

Храбрец, да не хорохор,

Поклонясь домашним в пояс,

Вышел на широкий двор -

Где гордый гнедой Гринголет потряхивает гривой,

Ступист сил набравший скакун, ухожен на славу,

Грохоча кует копытами плиты, горячится в галоп.

Удалец берет коня под уздцы да оглядывает убор,

Словно сам с собою он говорит, с тихим сердцем:

«В этом доме, где каждому дороги доблесть и честь,

Благородный барин живет, дай Бог ему счастья!

И ласковая госпожа, долгих лет ей жизни в любови!

От полноты души они привечали бедного путника,

Хранили и холили, пусть за их хлебосольство Господь,

Наш небесный хозяин, их наградит, а с ними всех вас!

А я, если выйдет заминка и на этой земле задержусь,

Ворочуся с великой охотой и воздам вам за ваше добро!»

Провожатый держит ему стремена, он садится в седло,

Принимает от приспешника¹³⁸ щит, подбирает поводья,

Оба мчатся они в опор, к открытым настежь воротам,

И звеня копытами, въезжают на заметенный поземкою

Мост.

Еле слышно за дробным топотом

Витязь ту же молитву вознес:

«Этот замок своими заботами

Огради, не остави Христос!»

Проехав по простерту перед ним подъемну мосту

Надо рвом со ржавой водою, наш рыцарь младой,

Перекрестясь, приветствует старого привратника,

Признавшего в нем принца и павшего на колени.

Он Гавэйна благодарит, бьет поклоны: «Бог помочь!»

И пустился в путь паладин со своим провожатым,

Что дремучей дубравой довезет его точно до места,

Где уж год ожидает его алебардой ответный удар.

Бредут кони брегом, ветвями их бредник¹³⁹ бичует,

На кручах, на кряжах от стужи колеют колом,

Прояснело небо, пар пеленами ползет по отлогам,

Стекая в низины, туманы на топких трясинах дымят.

Холмы холодеют, хороняся в хламиды снега и хляби,

Ручьи ревут на разломах камней, рокочут в ракитах,

Брызжут, бурлят в берегах, бел-белой пеной блестят.

Меж угрюмых урочищ ужом вьется тропа по улогам,

Вот средь сосен сверкнули и стелются солнца седого

Власы.

Встали. Тихая вершина.

Сверху сыпет, моросит.

Провожатый паладина

Заклинает не рысить.

«Я вас доставил, доблестный воин, догодя свету,

К заповедным местам: а Зеленая звонница – там.

Отсюда до рощи рукою подать, пора расставаться.

Поскачу я назад, на прощанье ж послушайте правды,

Расскажу как родному, хоть рыцарю я и не ровня,

Но плохого не пожелаю, ибо вы приглянулися мне:

Это гиблое место, гноючее, мертвое, точно могила,

Здесь в засеке завелся злодей, каких и Земля не рожала,

В дебрях давит людишек лихой великан-душегуб,

Он страшен, свиреп, знай палицей садит с размаху,

Огромней в обхват четырех из артели Артуровой,

За громилу, не глядя, я бы Гектора отдал с оравой.

Этот шатун черепами усеял Зеленую всю часовню,

Мимо него не шмыгнет и молодец самый могучий,

Тотчас тяжелой дубиной по темени тюкнет: всем тошно,

Ибо он беспощаден, бесстрашен и буен в бою.

Челядинец ли едет, что черту не брат или честный чернец,

Святой ли аббат, абаим¹⁴⁰ ли какой иль акудник¹⁴¹,

Развеселый Каин-разбойник любого раздавит и рад.

Слово свято мое, вот как то, что в седле вы сидите,

Вам поехать туда – поминайте как звали, погибнуть, пропасть,

Будь даже двадцать жизней у вас, и двадцатую душу

Он вынет.

Смерть живет в его дому,

Головы торчат на тыне:

Щит и панцырь ни к чему -

Гибель молодца не минет.

Так что, господин Гавэйн, не гадая гоните коня,

И гайда от этого грозного гая¹⁴², во имя Господне,

За хребты синих гор, в те края где храни вас Христос.

Да и я подобру-поздорову – домой, на прощанье ж

Побожусь и Марией Мадонной, и святыми мощами,

Всемогущим Воеводой, воскрыльями ангелов вышних,

Не разболтать о вашем, рыцарь, решеньи, расторопно,

Без оглядки, без боя бежать от булавы беспощадной.»

«Огромное, – с горечью говорит Гавэйн, – спасибо,

Дружище, дай тебе Бог, что желаешь ты мне добра,

И верю, вовек ты не выдашь великую нашу тайну,

Но как хорошо ты ее ни храни, нет мне ходу назад.

Мне бежать от бродяги с булавой, как ты тут баишь?

Курицей кинуться в кусты? век себя клясть и корить за это!

Что бы ни было, сей же час еду в чертову эту часовню,

Перемолвлюсь с тем парнем и с палицею парою слов,

Ждет меня жизнь или смерть, этот жребий мне свыше

Сужден.

Хоть силен, свиреп и страшен,

Кат-разбойник с кистенем,

Но стоит Господь на страже,

Слуг своих спасает он.»

«Вот как! – восклицает проводник, – больше нет вопросов!

Вы, рыцарь, лезете на рожон, расплачивайтесь сами,

Охота, чтоб башку отсекли? Останавливать не стану! Шлем на шалыгу¹⁴³, шпирон-копье¹⁴⁴, шелепень¹⁴⁵ в руку,

Съезжаете по той снежной тропе, вдоль скалы, вниз,

Дорожка повьется по дну дремотной и дикой балки.

Там в лощине, по левую руку, что-то вроде левады,

И чагарничек с чахлой травой, а на склоне часовня,

И собою само супостат, сторож ее, или смотритель.

Храни вас Господь, господин мой Гавэйн, и в гробу!

А я ни за что, ни за какое золото на Земле в Зеленую

Часовню ни шагу, чур меня, от той чахлой чащобы!»

С тем проводник потянул поводья, повернул вправо

Своего чагравого, и как чесанет сквозь чаплыжник

Опрометью, оставляя молодца одного, упрямство его

Кляня.

«Поскачу, – промолвил витязь, —

Встречу смерть, не семеня,

Только верю, Бог не выдаст,

И обережет меня.»

Гально¹⁴⁶ шпорит он Гринголета, и спускается гатью,

О леву руку осыпь, обрыв, о праву – осока и очерет¹⁴⁷,

Сквозь колючий густой кустарник с кручи в долину.

Смотрит по сторонам: местность сумрачная, сырая,

Нигде никакого намека на жилье: неживая пустошь,

Голые гребни гор усыпаны галькой, высокие гряды,

От вершин и вниз по склонам валуны, да валежник,

Кромы холмов карябают катящиеся по небу тучи.

Он остановил коня, и стал озираться окрест, оборачивая его

То вправо, то влево, вглядываясь в даль, ища Часовню.

Ничего похожего! Это показалось ему подозрительно,

Кроме какого-то кургана, у купы прибрежных кустов,

Насыпью нависавшего над немолчным шумом, ничего!

Там, по-видимому, впадал в пруд пенящийся поток,

Бурлил, бил в берега брызгами, кипел, бешено клокоча.

Он направил гнедого по низине и в сторону насыпи,

Под челпаном¹⁴⁸ нашел чисть, вяжет чембур¹⁴⁹ к ивушке,

Узлом да покрепче, и пошел побродить по бережку,

Силясь понять, что случилось и не сбился ли он с пути…

Правда, в том кургане был пробит полутемный проход,

Весь заросший зеленым камышом, внутрь затекала вода…

Вроде пещеры – подземный, полуобвалившийся вертеп,

Иль то тесная трещина в тверди, в тине, болотной траве,

Еле видна?

«Где ж под колокольной медью,

Здесь Часовня зелена?

В полночь служит тут обедню,

Сам, быть может, Сатана!»

«Как я погляжу, – говорит Гавэйн, – гиблое место,

В этом клятом костеле и костей не соберешь,

Здесь, знать, мой знакомец, зеленый злыдень,

С дьяками приносят дикие дары свои Диаволу.

Чую, аж всеми пятью чувствами, чую я Черта!

Он подбил меня на спор и пригнал на погибель -

Лихая лавра, в ней служат литургию при луне,

От сей церкви смрад цери¹⁵⁰, цеплование¹⁵¹ на дверях.»

Звеня кольчугой, копье в руках, цепляясь за кусты,

Поднимается на покатую крышу погребальницы.

С вершины холма, али храма? холодея от страха,

Слышит он, сквозь шум воды, странный скрежет.

Клац! Кто-то, кажись, водит железом по кремню,

Копотливо, кряхтя, точит о камень кривую косу,

Вжик! И визжит, верещит, что под мельней вода,

Жерновами вращает, вгрызаясь, вонзаяся в уши.

«Ну, Господи, – говорит тогда Гавэйн, – этот глянец,

В мою честь, я чай, наводят черти, чтоб по чину

Гостя ублажить.»

«Ах, какой же страшный скрежет!

Звать на помощь?» «Не дрожи!

Бог решает жить, иль не жить,

Песнь, иль голову сложить!»

И зычно взывает витязь в звенящий воздух:

«Кто княжит в этих краях, выходи-ка ко мне,

Год промчался, пожаловал гость, сэр Гавэйн,

Отвечай, да откройся, коли хошь отыграться,

Нынче ж, или уже никогда, ибо мне недосуг.»

«Стой спокойно, – сверху послышался голос,

Что тебе причитается, в пору ты и получишь.»

Снова скрежет стальной, скользкий лязг раздается.

Наконец, наточив лезвие, начинает спускаться -

Под Гавэйном пещерой прошел, проявился внизу,

Обдает ослепительным блеском ужасное острие:

Тяжкий датский топор, для уплаты давнего долга,

Страсть! Скалится сталью желоб для стока крови –

Отруб отточен на оселке, огромен в четыре сажени,

Никак не меньше, колдовским поклянусь кушаком!

И тот же зверюга, весь зеленый, как прошлой зимою,

Кудри те же, кустом борода, стан крепкий, красные очи,

Разве только что пешим идет, приминая стопами полынь,

Протазан вместо посоха, пятой упирается в камни,

Вот он к воде подошел, и вместо того, чтобы вброд,

Опирается на алебарду! Гоп! Отважно перемахнул,

Ладный да лютый, легко заснеженным лугом идет,

Свят! Свят!

Рыцарь ждет его там, на месте,

Не отводит, не тупит взгляд.

Тот подошел: «Ну вот мы и вместе.

И вы точны, как и год назад.»

«Гавэйн! – говорит Зеленый, – храни тебя Господь!

Я рад тебя видеть, рыцарь, в родных моих местах,

Ты поспел в самую пору, прав я был, поверив тебе,

Знать, твое слово закон, не забыл ты нашей затеи.

Да, двенадцать месяцев тому назад, день в день,

Был у тебя в руках и мой топор, и я сам, а теперь,

В Новый год, мне черед ножевать тебя и немедля.

Одни мы, дружище, в этой дикой долине, ты да я,

В нашу возню не вмешаться ни волку, ни волоту¹⁵²,

Снимай-ка шлем с шальной головы, да и шарфик

Свой с шеи смотай, чтоб, да, отстегивай шлейку,

Чтоб честь по чести расчесться со мной, как и я,

Помню: ах! с первого разу с плеч моя полетела!»

«Душою, Богом мне данной, докажу и не дрогну,

И зла за то на тебя на том свете не стану держать,

В свой раз руби меня, в этой равнине, на р′агорке,¹⁵³

Хоть…»

Вот склонился; ниже – шеи

Бледная мелькнула плоть -

Ни вот столько… не робея…

Дрожь пытаясь побороть.

И тотчас изготовился, изогнулся зеленый изверг,

Воздвигся над витязем, вздымая вражину ввысь,

Вложившись в удар всем телом, визгливую вниз

Сосверз секиру, с силой, словно хотел сокрушить.

Ой, придись плясунья прямо по плечам паладина,

Особоровала бы с одного маха отчаянную башку,

Но Гавэйн вполглаза глянул на гриф¹⁵⁴ над головою -

Как зеркальная, падая, сталь зажглась-загорелась зеленым,

И отпрянул едва-едва, отклоняясь назад от удара.

Тут великан высаживает лезвие из вязкого дерна,

И, краснея от гнева, ну князя корить и бесстыдить:

«Ты, говорит, не Гавэйн, Гавэйн, говорят, гордый,

Ни шагу не сдаст назад, не втянет голову в плечи,

А ты сразу струхнул, от одного сверчочка секиры,

Я такого, чтобы тот трепетал и трусил, не слышал!

Двинул я разве плечами, дернулся я или дрогнул,

Как выходил при дворе короля Артура на казнь?

И когда громыхнула моя голова, как об пол горох,

А я ничего, у тебя же, еще до удара, екает сердце,

Выходит, что ты – воробей, и вящий витязь из нас,

Из двоих – я.»

«Ничего оно не значит,

Повело чуток меня -

Но моей, когда поскачет,

С пола будет не поднять -

Головы, – говорит ему Гавэйн, – ты грянь вдругорядь,

Руби, решай судьбу, реши меня жизни, но разом,

Увидишь, не отшатнусь, не отведу и лба от удара,

Покуда не получу, не пошевелю плечом: правда!»

«Так получи же! – прорычал тот, и подъяв секиру,

Обрушил острие вниз в какой-то огненной ярости.

Описав ослепительную дугу, алебарда уже отсечь

Торопилась голову: но тать тянет назад топор – а тихо

Стоял молодец, славно стоял, не содрогнувшись,

Как столб, или на ста корневищах ствол на скале –

Тут замечает ему Зеленый, чтобы задеть за живое:

«Теперь ты точно с духом собрался, давай, двину!

Решим, был ли резон посвящать тебя в рыцарский

Сан, способен ли он спасти твою от секиры шею!»

Тут уж не выдержал, взвился, вскипел сэр Гавэйн:

«Ты, гордец, говори, да не заговаривайся: грозил,

И догрозился до того, что у самого душа в пятки!»

«Ишь разошелся, – молвит Зеленый рубака, – раз так,

Тянуть нечего, принесем Богу требу¹⁵⁵, третий удар –

И будь здоров!»

В воздух взъял топор, во гневе

Брылю¹⁵⁶ вспенил он и бровь,

Сэр Гавэйн у смерти в зеве!

Студенеет в теле кровь!

Зеленый легко пустил лезвие и пошло с лоском,

Нежно, на полпути к земле настигая нагую шею,

По сильной дуге, свистя, злая садилася стрикуса,¹⁵⁷

Однако острием едва оцарапала оголенную кожу.

Краюшком, кромкою, ковырнула кусочек плоти:

Из-за плеч хлынула яркая юшка на ясный свет,

Кинулся в очи, краснея кровавой капелью, снег,

Как сиганет Гавэйн, одним скачком, на всю сажень,

Хватает свой шлем, сходу ховает в него голову,

Под честной широкий щит прячет плечи и шею,

Крутит над головой княжиим мечом, да и в крик,

А чело, как из чрева матери вышел он человечком,

Еще не сияло у него таким сумасшедшим счастьем:

«Был удар! Был! И ага! уймись! Убери алебарду!

Я как пень стоял под твоим протазанищем, право,

За новый замах, Зеленый, я засвечу в тебя тем же,

Буду биться с бердышом беспощадно, и поглядим

Кто кого!

По условью оставался

Мне один удар всего,

Я с тобою рассчитался -

Даже больше одного!»

Но бьющий больше не бьет, и не собирается бить -

Он на шаг отошел и в обнимку встал с бердышом,

Топорище в траву упер, на топор же грудью налег,

Смотрит на смельчака сэра Гавэйна, не то смеется,

Не то умиляется: как тот мечется, да машет мечом!

Заговорил Зеленый: зычный голос на зимнем ветру

Раскатывался и рокотал, рубил по-рыцарски прямо:

«Не гневайся, грозный воин, а вели верное молвить:

Никто тут тебя не унизил, над тобою не надсмеялся,

Слово, данное другу друг при дворе Артура, делом

Мы подкрепили: причитался тебе удар, ты и принял,

Я отказываюсь от прав на отмщение, и освобождаю

Тебя от любых обязательств: будь лих я али ловчей,

Не сносить бы тебе головы под срезчивою секирой.

Первый раз попужал я тебя протазаном понарошку,

Но чисто мимо тебя просквозил, не чиркнул, честно:

Ты был правдив в первый день, не погрешив против

Нашего договора, отдав мне добытое дома до крохи.

Втора ударял я, мой витязь, за утро второе: вестимо,

Получил ты от женки моей поцелуи, и не припрятал,

Все вечером мне и вернул: потому я нанес без вреда

Два удара.

Там где правда, там и милость,

Голова спаслась недаром:

В третье утро искусилась,

Поделом и пострадала.

Потаенный пояс, у тебя под панцырем – мой,

Получил ты его от моей половины, на память,

Про все знаю, про поцелуи, про твой ей отпор,

Как прельщала тебя моя пригожая. Я подучил ее,

Подослал в спальню соблазнить тебя. Скажу так,

Не было и нет безгрешнее князя на белом свете,

Чем господин Гавэйн: что перед жемчугом горох,

То ж вершние витязи Земли перед тобою – ветошь.

Одна на тебе вина: велмник¹⁵⁸: не во всем был ты верен:

Но не преступные ласки, не пышный поясок поманили тебя,

Жизни своей пожалел: эту жадность тебе я прощаю.»

А Гавэйн горестно глядит, грудь туга¹⁵⁹ гнетет,

Кровь клокочет, кипучая, кидается ему в лицо.

Плечи передергивает презрением, и поднять он

Не смеет глаз, наконец, скрепясь, находит слова:

«Будь прокляты трусость, подлость, посягательство,

В вас пагуба порока, вы пятнаете праведную жизнь.»

Он нашарил рукой узелок, распустил его и рванул,

И швырнул шелковый шептунок Зеленому под ноги:

«Будь неладна оборочка, опутавшая меня обманом,

Так трепетал я твоего топора, что липкая трусость

Соблазнила меня на стяжательство, я предал себя,

Великодушие и верность, все достоинства витязя,

Втоптал в грязь, гнусный грешник, хранившийся

Пуще прочего от предательства и неправды, чтоб

Им было пусто!

Я в себе не пощажу

Ни стяжателя, ни труса,

Повели: я докажу

Жизнию тщету искуса.»

Тот рассмеялся: «Так-то уж не ругай себя, рыцарь!

Малое зло, что ты мне нанес, затянулося, зажило,

Ты мне правдиво признался во всех прегрешеньях,

И за то отпущенье тебе дала острием моя алебарда,

Ею чинен, ты предо мной чистым-чист, беспорочен:

Белым-бел, как от бремени мать разрешилась тобою.

Уж прими от меня в подарок полпарчовый мой поясок,

Зелен он под златыми цветами, как мой зимний зипун,

В веселой толпе витязей взглянешь на весенний шелк,

Вспомянешь чаянье¹⁶⁰ свое в моей часовне, и мой чекан¹⁶¹.

Ну? Разом на коней и назад, наверстывать Новый год!

Дома нас заждались, и дорога от дубравы давит в очи

Звонарю:

Пир горой тебе устрою,

Винный погреб разорю,

С подшутившей над тобою

Госпожою помирю.»

«Нет уж», – молвит на это Гавэйн, надевает шлем,

Все приладил, палачу поясной он отвесил поклон:

«И так я промедлил, пора! Прощай – и пусть на тебя

Прольет Благодать Кто блюдет и богатых, и бедных!

Передай от меня привет пригожей твоей жене,

И ее опекунше, им обеим, остроумно обманувшим

Глупого рыцаря, угодившего в гибкую их паутину.

Ну, да оно не диковинное дело – обдурить дурня,

Женские жала сразили многих железных мужей,

Одна из них опутала в Едемском саду Адама,

Соломона не одна, целая стая, следом Самсон,

Доверясь Далиле, ею предан; дальше – Давид,

Воспылав к Вирсавии, претерпел великое горе.

Хоть бы сыскался на ихнюю хитрость храбрец,

Кто, любя их, лганью их, и лести, и ласкам не верил!

Но нет! Непобедимых царей народов, баловней небес,

Исполинов, и тех доводили до исступления, их, владык

Земли!

Всех их женщины жестоко

В сети завлекли свои –

Я ль без страха и упрека,

Чтоб меня не провели?

А поясок твой приму, и помогай тебе Бог,

С дорогою душою, и тут не в узорах дело,

Не в шелку, не в шитье, не в тиснении шва,

Не что на земе зеленом золотые цветут цветы:

На память о неверности своей стану его носить -

Случись мне гарцевать на гнедом Гринголете,

Вмиг вспомню про злобесие вередной¹⁶² плоти,

Страшащейся смерти, поддающейся скверне,

Станет грех гордыни глодать горячее сердце -

Укротит его, как уздой, затейливый твой узор.

И позволь, не прогневайся, еще тебя попрошу:

Ты будешь барин края, где безбедно я обретался?

В твоем дневал-ночевал я дому, и двойчиво¹⁶³, и дворно¹⁶⁴,

Да дарует милость тебе Держитель дольнего мира,

Позволь узнать твое подлинное имя, а потом прощай!»

«Охотно отвечу, – отозвался другой, – да, отчина – моя,

Я барон этой богатой земли, Берсилак д’Отдез′ер,

Изменила внешность мою, и окрасила в изумрудную

Масть меня Моргана ле Фэ, что в моем живет дому,

Она многой магии научилась у волшебника Мерлина,

Ловкого, лихого чудодея из Камелота; ах, как любила

Она его!

Феей звать ее Морганой,

Все ей внятно волшебство,

Ей обязан я и тайной,

Превращенья своего.

В этом обличье она отправила меня ко двору Артура,

Обуянному, как она узнала, огромной гордыней: это-то

Мне предстояло проверить и посрамить его паладинов.

Их должен был ужаснуть и лишить ума зеленый урод.

Кровавая казнь, красные очи, вперясь в королеву

С говорящей головы, грозили Гвеноре горячкой,

Ибо ея хотели мы истомить, извести испытанием.

Помнишь ли старуху, в моих палатах, подругу жены?

Она – Артурова единоутробница, ей-Богу! а ежели так,

Твоя тетка: дочь Утера и той герцогини Тинтагельской,

У коей в корчах родился кутенок – славный король Артур.

Ну что? Едем назад, к ненаглядной тетушке, нещечко?¹⁶⁵

Повеселимся, попраздничаем! Тебе по душе мой причт,

Я желаю тебе только добра, дорогой и достойный гость,

Да будет с тобой, за твою преданность, Божья благодать.»

Но Гавэйн, недолго думая, отвечает: «Нет! Ни за что!»

Постояли, побухали друг друга по плечам, приобнялись,

Да на том и простились, препоручив себя попечению

Пречистых небес.

Сэр Гавэйн ко двору короля

Помчался, и вскоре исчез,

А Зеленый, дрожала земля,

Домой ломанул через лес.

Дубравой, долами, над дебрями скачет Гавэйн,

Мерно машет по милости Божьей избегши могилы,

А ночует неприхотливо, под навесом небес,

По пути, что ни поприще¹⁶⁶ – то приключенье,

Но мне нынче неместно и начинать-то о них.

Кровь на засечке запеклась, царапина зажила,

Шрамик на шее прикрывает шелковая лента,

Пущена перевязью да через левое она плечо,

Вязана бантом; витязь взглянет – воспомянет

Сызнова о слабости плоти и о смятении духа.

Конь домчал его в Камелот, ко двору короля.

Новость: «к нам воротился Гавэйн! Невредим!»

Доставила радости рыцарям, девам рыданий.

Обнял молодца Артур, в обе щеки расцеловал,

Налетела вся веселая ватага витязей Камелота,

Просят они паладина поведать о приключенье.

Он доходчиво им – и о тяготах дальней дороги,

О часовне, как чин чином рыцарь его привечал,

Как ластилась люба, ловила его, да ленту дала,

Отгибает шелк, кажет на голой шее щербинку,

«Тут задела меня секира, сохранила от смерти

Для стыда…

Вот он пояс! С ним от правды,

От позора – никуда!

Как я мог принять, припрятать,

При обмене не отдать!»

«Господи! – сказал Гавэйн, – вот мой гайтан!¹⁶⁷

Клеймо и крест, казнь моя до скончания века,

Шелк, а под ним шрам на шее ношу, как знак

Стяжательства и трусости, а травчатая¹⁶⁸ тряпка

Вервие¹⁶⁹ моего вероломства, вериги воровства,

Буду тихо тлеть и в гроб сойду с этим тавром,

Позор плоти еще бы можно было прикрыть,

Но подлая душа, поддавшись греху, пропала!»

Однако Артур успокаивает удальца, утешает,

Гридница хохочет над горемыкой Гавэйном,

Князья, кормленщики Кругла стола, как один,

Уговаривают угрюмого юношу не унывать,

Все ладят зеленые ленты через левое плечо,

И носят их с ним заодно, без зазрения чести.

Стала оборочка не стыдом, а славой Стола, и,

По речению знаменитых рыцарских романов,

Наивысшей наградой, коею каждый гордился.

Произошла сия притча при короле Артуре,

А следы ея сохранились в сборниках Брута,

Бесстрашного барона, кто Британии берега,

После долгой осады, пожара и падения Трои,

Первым достиг.

Дивности такого рода,

Доводились в древности,

Ты, чья в терние корона,

Нас помилуй и прости!

Аминь.

HONY SOYT QUI MAL PENCE

Примечания к Песне Первой

Строка 5. Вергилий в «Энеиде» описывает, как троянский принц Эней спас своего престарелого отца Анхиса и сына Аскания-Юла из горящей Трои. Эпоха Просвещения за это деяние сделало его имя чуть ли не нарицательным, как идеального семьянина, но в Средние века ходило предание, согласно которому Эней был связан с предателем Трои Антенором. Таким образом, фигура Энея двусмысленна, на что и обращает внимание поэт.

Строка 6. По легенде, потомки Энея, добравшегося до Италии, стали праотцами правящих родов Европы.

Строки 7–9. В Средние века считалось, что Лангобард, Таций и Брут (Феликс Брутус) были основателями ранних государств, что нашло отражение в названиях Ломбардии, Тоскании и Британии. Сэр Фредерик Мэйден полагал, что Тит Таций – вождь сабинян, позже соправитель Ромула в Риме, а Кулидж Отис Чэпмен – что переписчик рукописи ошибся, и что это не Таций, а Турнус, в хронике Ранульфи Хигдена «Полихроникон» названный королем Тоскании. Вообще европейские хронисты выводили роды основателей государств от троянских героев; например, французский летописец утверждал, что первым монархом Франции был Франсио, сын троянца Гектора.

Строки 13–15. Праправнук Энея Феликс («Удачливый») Брут (Брутус) не имеет никакого отношения к Бруту, заколовшему Юлия Цезаря. Брут, живший тоже в Риме, был изгнан из города вследствие несчастного случая: он на охоте убил стрелой своего отца, чего не простили ему родственники. По преданию, описанному Гальфридом Монмутским, Брут после долгих блужданий в море высадился на необитаемом острове Леогесии, и нашел там разрушенный город и полуразвалившийся храм Богини Дианы. Он принес ей жертву и обратился с просьбой указать ему место, где обосноваться. Заснув возле жертвенного огня, он увидел сон, в котором богиня велела ему выплыть в море и далеко на западе заселить богатый остров, построить стольный город, стать основателем королевской династии и будущей империи. Мореплаватель во исполнение данного ему пророчества открыл Британские острова, получившие от него это имя.

Строки 20–27. Обо всем этом и о многом другом: Гальфрид Монмутский, «История королей Британии».

Строка 40. Сказанье: в оригинале laye старофранцузское слово – ле, песнь, небольшая стихотворная поэма лирического или эпического характера. Самой известной сочинительницей так называемых «бретонских ле» была Мария Французская. «Бретонские ле» были популярны в Англии во времена поэта «Гавэйна». Весьма характерно, что он уподобляет свой роман этим самым «ле», или «проблемным сказкам», по классификации современных критиков. «Ле» ассоциировались в Англии с менестрелями, а в 14-м веке стали означать поэму сказочного содержания.

Строки 33–35. Аллитерационным стилем, славным в британской древности («Беовульф») и возрожденным в Средние века.

Строка 37. Камелот, легендарная столица Артурова королевства, в которой, согласно французским романам, король праздновал пять великих католических праздников: Пасху, Вознесение, Троицу, День Всех Святых и Рождество.

Строка 39. Английский поэт и компилятор, священник Лейамон (конец 12-го – начало 13-го веков) пишет, что как-то раз, когда король был в Корнуоле, подошел к нему человек и сказал, что, по слухам, за обедом Артуровы рыцари вечно спорят, кому куда сесть (видимо, этакая английская разновидность нашего русского местничества: «И умер, Сицких пересев» (Пушкин), ибо все хотят сидеть за столом по знатности рода. «Я тебе сколочу стол, за которым усядутся 16 сотен без обиды. И даже в походах сможешь ты возить его за собой…» Впрочем, в других романах Артурова цикла говорится, что Круглый стол был взят королем в приданое за Гвиневерой, и умещал только 150 рыцарей. При бракосочетании был учрежден и Орден Рыцарей Круглого стола, и в него вошли всего 32 приближенных Артура. Для равенства всех сидящих стол сделали круглым.

Строка 45. В оригинале carols. В современном словаре carols – рождественские песни, но те, давние, сильно отличались от современных. В ту эпоху это были хороводные танцы с пением, и не всегда рождественские. Английский язык заимствовал слово из французского, но происходит оно, по-видимому, от греческого chorea через латинское chorus, то есть танец, либо от choraules, что обозначало аккомпаниирующего танцу флейтиста, либо от corolla – корона, точнее, цветочный венок, гирлянда. Во всяком случае, во всех этих толкованиях элемент кольца, как образа совместного действа. В Англии во времена написания поэмы в хороводных песнях уже участвовали не только дамы, но и кавалеры. Пример припева такой рождественской песни:

Make me myrth

For Crystes byrth,

And syng we Yole tyl Candelmas.

Строка 47. Празднование начиналось от самого Рождества 25 декабря (Christmas), отмечавшегося пением Farewell, Advent – Прощай, Рождественский пост, до Сретения 2 февраля (Candlemas), пением Good Day, Sir Christmas – Добрый день, Господне Рождество.

Строка 74. Новогодняя игра наподобие фантов. Не угадавший, в какой руке зажат подарок, расплачивался поцелуем.

Строка 78. Жена короля Артура, красавица Гиневера, Гиневра, или Гвенора. По одной из легенд Гиневера, или как ее называли еще барды Гвенвивар Gwenhwyvar или Guahumara, была небесной красоты дочь Леодиграса, короля Камелиарда (Камелота), а по другим источникам происходила из древнего римского рода. Она привлекла внимание Артура, и тщетно прорицатель Мерлин, зная, что неверность Гиневеры (ее любовники – Ланселот, Мордред) погубит Артурово царство, отговаривал его от женитьбы. Гиневера по смерти Артура была заточена в монастырь, понеся наказание за свою измену.

Строка 80. Тулуза славилась роскошными тканями в середине ХIV века.

Строки 110–111. Один из самых прославленных рыцарей Круглого стола, сэр Гавэйн был сыном Анны (известной также под именем Белизент), единоутробной сестры Артура, и Лота, государя королевства Оркни, и приходился, таким образом, племянником королю. Агравэйн а ла Дюр Мэн, «Крепкая рука», родной брат Гавэйна. Другой единоутробной сестрой Артура была фея Моргана – Моргана ле Фэ.

Строка 105. Артур был неравнодушен к чудесам, и пользовался их взаимностью. По словам Лейамона, чудеса окружали его с рождения и феи ему покровительствовали.

Строка 114. Бискуп Бодевин, или Болдуин. Бискуп (бископ) – старинное русское написание титула епископа.

Строка 115. Айвен, сын Урьена. В старейших легендах кимвров центральной фигурой был Урьен, великой воин, предводитель войск кимвров северной Британии в войне против Ады, предводителя племен англов. Древние барды воспевали Урьена даже чаще, чем Артура.

Строка 119. Тимпаны – в оригинале "накры", т.е. литавры. Слово "накер" арабского происхождения, имеется в итальянском и старофранцузском. Может быть, инструмент и слово были привезены из крестовых походов.

Строка 161. Вопрос, долго дебатировавшийся критиками: почему Зеленый рыцарь приехал без сапог? По наиболее убедительной версии, в мирные времена всадники выезжали на скорую ногу в кожаных чулках, а стальные сапоги (sabatounz) надевали для поединка.

Строка 190. Кападос – нечто вроде гугеля или шаперона: кожаная пелеринка-капюшон, облегающая шею и слегка прикрывающая плечи.

Строка 210. Ветки остролиста или падуба, служившие, до елки, украшением на Рождество. Ель – поэтическая вольность переводчика, если не до конца оправданная, то объяснимая, а потому простительная.

Строка 214. Алебарда, протазан, топор, секира, стрикуса или гизарма – в оригинале это орудие, очевидно в угоду аллитерации, тоже именуется по-разному: ax, giserme, denez ax, sparþe.

Строка 235. Это может показаться вольностью переводчика, но нет: в оригинале сказано: “governor of the gang”.

Строка 268. Один из отличительных признаков стиля Анонима – употребление развернутых синонимов слова Господь Бог. Не исключено, что этот прием берет начало в древнеанглийской поэзии, где такие составные поэтико-описательные характеристики – не редкость и называются «конунгами». Например, в «Беофульфе» (ориентировочно 5–6 век н.э.), море не море, а «дорога китов» и проч.

Строка 308. В оригинале (строка 296) стоит слово Barlay. Языковеды связывают его с диалектизмом Barley. Это – условный крик в детских играх наподобие наших «чуриков!»; выводят его от старофранцузского par loi, par lei, что означает: «по закону».

Строка 376. Ритуал, напоминающий посвящение в рыцари.

Строка 448. В прототипы Зеленого рыцаря предлагались различные исторические личности. Например, сэр Ральф Холмс, Зеленый Эсквайр (Оруженосец). Он был сторонником испанского короля Педро, казненного в марте 1369 года по повелению Генриха Трастамарского, незаконнорожденного брата короля. Заодно бастард приказал отрубить голову и еще одному английскому дворянину – Джеймсу Роланду. Или – Амадей Шестой, граф Савойский (1334–1383), про прозвищу Зеленый граф (у которого, кстати, был могучий конь по кличке «Люцифер»), герой швейцарского фольклора, «ставший для альпийских стран чем-то вроде британского Артура или галльского рыцаря Роланда», как пишет В. Де Сен-Жени в «Истории Савойи от ее основания до ее поглощения» (Histoire de Savoie depuis les origines jusqu’à l’annexion).

Примечания к Песне Второй

Строка 485. «Коляда», по Далю, это не только святки и праздник Рождества, не только хождение под окнами для сбора денег или иных подарков (колядование), но и сами подарки, собранные при этом.

Строка 488. Гавэйн, в оригинале, «с охотою затеял в зале эти игры». Что же это за игры? Видимо, какие-то новогодние развлечения. Горелки – игра, конечно, старинная, и что-то подобное могло существовать и в Британии, а на веселый, легкий нрав Гавэйна намекает и процитированная строчка оригинала, и несколько последующих, переведенных близко к тексту.

Строка 508. Легкое заимствование (кажется, из Тютчева).

Строка 511. В оригинале именно – Зефир, как обозначение приятного, теплого ветра («божок легких ветерков», пишет Даль). Слово по происхождению древнегреческое и обозначает западный ветер, но в нашей поэзии широко употреблялось классицистами конца 18-го – начала 19-го века. Оно пришло в староанглийский через латынь, а к нам, по всей видимости, от французов, и носит у нас несколько жеманный и куда более поздний оттенок, чем было бы желательно для перевода средневековой поэмы. Тем не менее, я его оставил – может быть, для того, чтобы появилась возможность в примечании заострить разность во времени употребления одних и тех же слов в разных языках.

Строка 514. В оригинале есть и эта персонификация Урожая, обращающегося к зерну с наказом зреть до зимы, и схожая игра слов: «поспевать» в смысле «зреть» и «успевать к сроку, спешить.»

Строка 522. В оригинале: Til Meзelmas mone Watz comen wyth wynter wage. Переводчики на современный английский толкуют по-разному. Толкиен: «Пока месяц Михайлова-дня не принес предвещания зимы». Бороф: «На Михайлов день луна на небосводе по-зимнему бледна». Дословно: «Пока не пожаловал месяц Михайлова-дня с первыми признаками (приметами, привкусом) зимы». И хотя в России Михайлов-день справлялся 8 ноября по ст. стилю, а в Англии (Michaelmas), 29 сентября, Михайлов-день тут, по моему, означает поворот на зиму, по русской пословице: «со дня Михайла Архангела зима морозы кует».

Строка 526. День Всех Святых, Халлоуин (All Saints Day), 1 ноября.

Строка 528. Употребление таких слов («отвальная») – конечно, риск, но я беру его на себя не в погоне за аллитерацией, а потому, что поэту-анониму присуща ирония в словоупотреблении и постоянное снижение героического стиля до бытового с помощью таких приемов. Если вдуматься, таким снижением он помогает читателю влезть в шкуру героя.

Строка 540. Некоторые из перечисленных рыцарей играют видную роль в других романах Артурова цикла. Здесь их имена придают подлинность повествованию, особенно для сведущих читателей. Сэр Доддинал де Саваж, или Сауаж, любитель охоты – Sir Doddinal de Sauage (salvage – старофр., silvaticus – лат, дословно «лесной»). Герцог Кларенс, его кузен или родной брат. Мадор де ла Порт – Мадор-привратник (la port (фр.) – дверь). Может быть, начальник королевской стражи?

Строка 549. Склизнет, неологизм князя Льва Николаевича Мышкина («Идиот», Ф. М. Достоевский).

Строка 558. «Складают на самый серед». Я оставил это просторечие потому, что в образе повествователя проглядывает иной раз нечто простодушно-поэтическое и народное, то есть как наши великие романисты прятались за сказовый слог в целях художественности, так и Аноним, кажется, умышленно прячет свою искушенность за наивностью взгляда и легкой малограмотностью оборотов речи (см. например, «за то время, что они бегали». ) Постоянные детали быта, снижения – есть одно из главных украшений этой поэмы, по жанру относящегося к произведениям героического эпоса.

Строки 565–567. «Полянцы» и «квисы», – два старофранцузских слова, обозначающих элементы экипировки рыцаря, не получили и в оригинале английских аналогов.

Строка 574. Средневековая матерчатая туника «куате-армур» (англ. – coat of arms) служила для распознавания рыцаря – на нее наносился фамильный герб.

Строка 581. В оригинале – «отстоял мессу у высокого алтаря».

Строки 594–598. По поводу шлема Гавэйна при желании можно найти особое разъяснение, как и по поводу ленты, которой верхняя полоса панцыря (в виде ошейника) крепилась к нижнему краю шлема для защиты горла.

Строка 600. Насчет попугаев, чистящих перышки: в оригинале слово periwinkles, то есть растение барвинок или могильник, и тогда смысл таков: «изображены попугаи в зарослях травы», но есть также версия, что здесь переписчик сделал ошибку и в оригинале стояло «попугаи, приводящие себя в порядок» (pernyng).

Строка 610. Одно из разъяснений по поводу этой Звезды Соломона таково: В Средние века считалось, что печатью Соломона был в сущности, магиндовид, то есть звезда шестиконечная, теперь именуемая звездой Давида. Каким-то образом со временем шестиконечная составленная из двух треугольников, превратилась в пятиконечную из двух переплетенных контуров. Звезда эта считалась одним из символов черной магии, но по иронии рода человеческого вскоре была наделена и белой магической силой, ибо пятниконечник мог заключать в себе священный смысл – количество вершин (пять) совпадало с числом букв в именах Иисус и Мария. Пифагорейцы считали пятиконечник символом здоровья и совершенства.

Строки 615–624. Таков этот период, растянувшийся, совершенно умышленно, на десять строк, по числу вершин (внутренних и внешних) в звезде Соломона. Хотя в оригинале описание звезды занимает чуть меньше места (6 строк цельным периодом), я хотел обыграть на этом примере любовь Анонима к символическим цифрам и числам, которым он придает особое значение, связывая их с сутью своего повествования.

Строка 624. Этот якобы широко известный в Британии образ, на самом деле нигде, кроме как в нашей поэме, не встречается.

Строка 640. Пять радостей Богородицы: Благовещение, Рождество, Воскресение, Вознесение, Успение.

Строки 666–675. Критики обращают внимание на иронию автора, язвительно вставившего в одно из наиболее драматических мест поэмы эту сценку, вероятно, подсмотренную им в жизни.

Строка 680. Здесь, как и в ряде других мест, поэт демонстративно отступает от традиции рыцарских романов, славящихся фантастически долгими описаниями вещей неправдоподобных. Он и далее будет краток и реалистичен, излагая в одной-двух строфах тяготы Гавэйна в походе.

Строка 683. Логрес. Так называет Британию эпохи короля Артура Гальфрид Монмут в своей «Истории королей Британии».

Строка 690. Север Уэльса. Путь Гавэйна пролегал через Сернарвон (Кернарвон), и далее на восток по северному берегу Уэльса. На карте 14-го века уже отмечен сходный маршрут, он проходит по таким населенным пунктам, как Бангор, Конвэй, Абергеле, Руддлан и Флинт. По всей видимости, поэту и его слушателям, уроженцам северо- западной части страны, были хорошо знакомы описываемые места.

Строка 691. Энглсей – группа островов в виду северного берега Уэльса: Энглсей, Холи-айленд и Паффин-айленд.

Строка 693. Холихед – по всей вероятности, горный проход между Конвеем и Клидом. Возможно, это Холиуэлл близ аббатства Бесингверк, где древнеримская дорога достигает речки Дии.

Строка 694. Уиролл, расположенный в области Чешир, пользовался в 14-м веке дурной славой. Вот что пишет в статье «Чешир в средневековье» H. J. Hewitt: «Бандиты, укрывавшиеся в Уирролском лесу, так досаждали жителям Честера, что они обратились с челобитной к Эдварду Вудстоку, Черному Принцу об «обезлесении» Уиррола, (то есть не о вырубке леса, а лишь об отмене его статуса как королевского леса – В. С.), что позволяло служителям Короны и в особенности шерифу въезжать в лес с вооруженной свитой, задерживать и предавать суду обнаруженных там разбойников. Такой указ был в конце концов издан, но не Черным принцем, в то время герцогом Чеширского палатината (то есть территории, владелец которой обладал королевскими правами, пользуясь полнотой судебной и исполнительной власти – В. С.), а его отцом, королем Эдвардом Третьим, 20 июля 1376 года, через полтора месяца после смерти Черного принца. Тем не менее лес почти до конца 14-го века оставался убежищем разбойников.»

Строка 713. Отшельники, нечто вроде наших леших. В оригинале – «лесные люди», волосатые чудища, изображения которых сохранились во множестве на английских средневековых картинках.

Строка 765. В одном рыцарском романе, содержащем схожие элементы повествования, описан замок, обнесенный частоколом. Все его колья тесно утыканы головами; одно место пустое, то есть зарезервировано за героем. Здесь паль выглядит не столь зловеще.

Строка 771. Святой Юлиан, покровитель путешественников.

Строки 783–790. Знатоки отмечают соответствие укреплений замка последним достижениям крепостной техники середины –конца 14-го века.

Строка 803. Обитель, разумеется, не в смысле монастыря, а в смысле пристанища, дома.

Строка 812. Главного христианского привратника, святого Петра, ключаря райских ворот.

Строки 815–830. Комизм этой сценки напоминает чичковские приезды к различным помещикам.

Строка 856. Одни объясняют: это – Тарс, другие – Tharsia (Тарсия, Фарсия?, т.е. Персия?), третьи Туркестан, четвертые Турция, я оставил Туркестан, как в переводе Мэри Борофф, да и нам оно как-то ближе.

Строка 894. Гавэйн попадает к ним в последний день Рождественского поста.

Строка 895. Характерное смешение, без вводных, сразу нескольких голосов, здесь – застольцев, Гавэйна, и самого поэта, обыкновенно влезающего в лирический эпизодец с едким замечанием.

Строка 898. Я употребляю это старинное русское слово в значении, которое предложил историк Н. Павлов-Сильванов («Феодализм в России»).

Строка 907. В отношении Гавэйна, как и многих других рыцарей Круглого стола, чем больше романов, тем больше мнений. И если в этом романе Гавэйн выведен рыцарем целомудренным, то о нем же ходила и иная слава: дамского угодника и покорителя сердец. Неясно, с какой целью автор сталкивает лбами две версии о том, кто такой Гавэйн (во французских рыцарских романах 13-го века Гавэйн похотлив и распущен, и полнит тридесятые царства и государства эпохи Артура своими незаконнорожденными детьми.)

Строка 968. Славу этой злой находки приписывают советскому поэту М.Светлову.

Строка 1011. Я немного усилил здесь сухость авторского отчета о происходящем за столом, полагая, что такое неожиданное отступление вполне в его юмористическом духе. В оригинале так: «рассказывать подробно выйдет довольно нудно, хотя я и мог бы сообщить все до последней детали. Скажу, однако, что Гавэйн…»

Строка 1027. Поэт в отношении цифр – совершенный пифагореец, и ему важно выдержать задуманную их симметрию: ровно год между первой и второй встречей Гавэйна с Зеленым рыцарем, три дня Гавэйна в замке, три искушения, три охоты, и т.д. По мнению большинства критиков, с этой целью в этом месте поэмы он пускается на плутовство и нечаянно роняет один день. Как гласят многочисленные комментарии, Гавэйн прибывает в замок под вечер 24-го, пирует 25, 26, 27, и об этом сказано в поэме. Три охоты занимают три дня, 29, 30, 31-го, таким образом, в поэме ничего не сказано о 28-м числе. В тексте так: «много всякого пирования было в тот день и на другой, Вот и третий день пробежал за ними, Всем на радость развлечения в день Святого Иоанна, И был он последним праздничным днем для всех гулявших…» День святого Иоанна – 27-е число. Знатоки толкуют текст в том смысле, что гости разъезжаются утром 27-го, и вечером того же дня Гавэйн заключает пари с хозяином. Если так, то первая охота должна прийтись не на 29-е, а на 28-е, что противоречит счету. Следовательно, 28-е действительно выпадает из повестования. Один из первых толкователей текста, сэр Израиль Голланц, предположил, что одну строку, посвященную 28-му декабря, выпустил переписчик, а один из первых, если не первый переводчик поэмы Толкиен предложил в скобках свой вариант этой якобы пропущенной строки «Под ликование избранных прошел и День Избиенья младенцев». Я поддался его примеру, но хочу заметить, что, по-моему, все легко встает на места и без этой строчки. 27-е было последним днем застолья, и гуляли до позднего вечера, а разъезжались гости с утра 28-го, и разъезжались весь день, что часто так и бывает поныне: не толпой же они все поднялись! Вечером того же 28-го хозяин и Гавэйн заключают пари, оставляя три дня для охот и искушений. 28-е декабря, День избиенья младенцев, считался одним из самых несчастливых дней в году. Заключать сделки в тот день не рекомендовалось; Гавэйн этим правилом пренебрег, на свою же голову.

Строка 1088. Долго боролся этот вариант с другим: «мили две – и тех-то нет», и все-таки победил более русский.

Строка 1117. Егерь, по-немецки, охотник, стрелок, потом служитель в охотничьей форме при дворе вельможи, только потом солдат. Если и есть здесь анахронизм, то, смею думать, небольшой.

Строка 1118. Всю эту строку либо принимать художественно, либо нет, а по-моему, и «махнуться» тут допустимо, и «медведь» весьма в духе оригинала.

Примечания к Песне Третьей

Строка 1139. Автор, не отступая от основных параметров строки, в сценах охоты резко меняет ее ритм.

Строка 1152. Попарно. В оригинале «couples huntes of kest.» Как объясняют специалисты, это не борзые, а легавые. Легавых пускали по запаху, чтобы поднять зверя, а затем спускали борзых для «гона по зрячему» при прохождении зверя мимо охотничьих застав (постов). Итак, лягавые попарно спускались на зверя, а загонщики с борзыми на поводках в это время расходились по своим постам.

Строка 1162. Трубные сигналы. В сценах охоты следует различать, по разъяснению специалистов, три трубных сигнала: the mote, the recheat, and prise. При выпуске гончих в первый день охоты подаются три сигнала «mote». Это три простые ноты, которые могли звучать отрывисто или протяжно.

Когда убит олень, подается сигнал «prise», из четырех нот, затем пауза, а затем еще четыре ноты, звучащие чуть протяжнее первых. Этот же сигнал охотники повторяют, возвращаясь с добычей домой.

Во второй день при загоне кабана охотники трубят «recheat». Это сигнал из четырех нот, повторяемый трижды для науськивания гончих.

Строка 1168. В оригинале автор различает самца благородного оленя (red deer, Cervus elaphus), родственнного нашему лосю, или сохатому,

и оленя поменьше, самца лани (fallow deer, Dama dama), родственного, насколько я могу судить, нашему чубарому оленю (Даль). Чубарый – т.е. крапчатый; по объяснению специалистов, рога у него не кустятся высоко, как у сохатых, а стелются широко. Поэтому в оригинале про сохатых сказано: «с высокими статными головами», а про крапчатых – «с широкими рогами.»

Строка 1270. Героиня говорит языком своего мужа, называя здесь Бога «Хозяином небесных хором». Будь Гавэйн литератором-типистом, по выражению Достоевского (т.е. вставляющим подслушанные типичные слова в записную книжку), он бы уже заподозрил неладное, ибо та же речевая манера была присуща и Зеленому рыцарю при посещении Камелота. С другой стороны, автор сам так любит эти развернутые характеристики имени Господа, что под конец начинает вставлять их уже и в уста Гавэйна, снимая речевую индивидуализацию своих героев.

Строки 1300–1303. Эффекта ради пришлось здесь – в первый и последний раз – отступить от схемы рифмовки.

Строки 1323–1324. Ибо спали тогда без ночных рубашек.

Строки 1340–1370. Ритуальное изображение разделки добычи, существующее во многих средневовых охотничьих руководствах, и составлявшее большую часть всей охоты. Позже, предъявляя добычу Гавэйну, Берсилак просит его оценить не только его мастерство охотника, но и как раздельщика туш. (þonk þurз my craft serued).

Строка 1407. Это словцо «мазу» несколько замарано современным употреблением, однако искони оно означало именно то, что хочет сказать сэр Гавэйн: что «домазывать» новые условия в заключенное пари они не договаривались. См., например, в Словаре Даля: «маз – в банковской игре – прибавка, примазка к ставке.» Или у Гоголя: «Швохнев: Черт побери, пароле! Утешительный: И пять рублей мазу!»

(«Игроки». Явление VIII).

Строка 1425. Аллюзия на Евангельский текст («Но Он сказал: говорю тебе, Петр, не пропоет петух сегодня, как ты трижды отречешься, что не знаешь Меня» (Ев. от Луки, 22; 34).

Строка 1460. «Гикают, гавкают, галдят». В старинной Турбервилиевой книге (Turbervile, Booke of Hunting – «Искусство охоты») говорится: «вы должны поднимать страшный шум, пугая вепря, иначе он разорвет ваших собак в клочья».

Строка 1493. Вауэйн – в мидлендовском диалекте W и G могли чередоваться. Хотя в этой переводной строчке можно было бы и обойтись без изменения Гавэйна на Вауэйна, так как правило – три слова, начинающиеся на «В», выдержано, все же хотелось показать, как это делается в оригинале.

Строка 1494. Что Гавэйн искушен в играх любви считалось на основании ряда французских рыцарских романов.

Строка 1541. В оригинале нет в точности ссылки на книжки науки любви, но такие книжки, например «Роман о Розе» были в большом ходу и чести у средневековой знати и в аллегорической форме учили многим уловкам, так что я счел допустимым этот «книжный пассаж».

Строки 1609–1603. Вероятно, прозвучали три сигнала. Первый: перед смертью оленя, второй – как первый кусочек вынули из плоти при разрезке туши и третий, названный «curée». Могли быть и другие погудки, а подавались они для псов в отъезжем поле.

Строка 1664. В замке Берсилака компания проводит время в пении, танцах или прочих музыкальных развлечениях. В первый вечер поют менестрели, в другой вечер гости танцуют, взявшись за руки (carolling) или поют более серьезный кондак conductus. «Кондак» – религиозная песнь с текстом на метрической основе, исполняемая тенором на музыку не церковного происхождения, а переработанную из светской. Вот пример текста кондака:

Veri floris sub figura,

Quem produxit radix pura,

Cleri nostri pia cura

Florem fecit misticum

Preter ususm laicum,

Sensum trahens tropicum

Floris a natura.

К середине 14-го века кондак в Британии петь уже перестали, поэтому появление его в тексте «Гавэйна» сообщает поэме налет древности. «Кэроли» того времени сочетали в себе пение и танцы: леди и лорды, поочередно, взявшись за руки, танцевали под аккомпанимент менестрелей, игравших на трубах и барабанах («pipes and tabors»).

Строки 1702–1707. Эти строки описывают идеальную погоду для охоты, ибо, как гласит пассаж в книге «Мысли об охоте» под редакцией Ото Пажета, «запах неустойчив при северном или восточном ветре, исчезает в бурю при падении барометра, хорошо стоит в теплую несолнечную погоду и при морозце». Многое в запахах зависит от типа и влажности почвы. В третий день охоты все признаки удачи налицо: день ясен, однако солнце поднялось в тучах, что означает высокое атмосферное давление, поле подернуто морозным инеем, то есть почва в прекрасном состоянии.

Строка 1712. Выжлок, «kenet» от старофранцузского «chenette» – маленькая собачка. По-видимому подразумевается коротконогая гончая «beagle dwarf hound», выжлец, выжловка, они бегут по следу по запаху с низко склоненной головой в отличие от собак более высокой породы. Именно она берет след, в то время как остальные собаки еще маются на привязи.

Строка 1879. Поэт ведет строгий учет. Он так и говорит: «За этот день она поцеловала непреклонного рыцаря трижды».

Строка 1886. Джон Бэрроу в своей работе «Две сцены исповедания в «Сэре Гавэйне и Зеленом рыцаре» утверждает, что отпущение грехов, данное Гавэйну в замке Берсилака после прощальной сцены с соблазнительницей не имело искомого действия, ибо в поведении Гавэйна на исповеди не хватало нескольких элементов: полного признания о тайном подарке, раскаяния в содеянном (Гавэйн, веселящийся с дамами, не похож на раскаявшегося грешника), наконец, намерения вернуть незаконный дар. Так что «человече стал чище чистого» – это ирония, понятная для читателей. Нечистая совесть говорит в Гавэйне, потому-то в третий раз он сам спешит навстречу хозяину, торопясь рассчитаться. Но, приняв подарок, он поставил себя в двусмысленное положение, ибо обещал госпоже молчать, а, вернув пояс, он не только изменит слову, но и навлечет на нее подозрения, ибо пояс – деталь нижнего белья. Оказавшись в Зеленой часовне и узнав о подробностях обмана, Гавэйн обращается к Зеленому рыцарю по сути как к священнику, прося отпустить ему грехи и наложить епитимью. «Дай мне срок, я докажу жизнию тщету искуса». «И Зеленый эту роль играет», – пишет Бэрроу. Таким образом, в конце поэмы Берсилак неожиданно предстает в роли исповедника и утешителя. «Наконец, происходит и третье мощное – ибо публичное – покаяние Гавэйна, на этот раз при дворе Артура». Гавэйн исповедается Зеленому в трех грехах: любостяжании (couetyse), трусости (cowardyse) и нечестности (untrawþe, trecherye). По словам Бэрроу, для героической поэмы, каковой является, по его мнению, «Сэр Гавэйн», характерна не победа здравого смысла над максимализмом героя и не веселья над скорбью и раскаянием, а смешение того и другого, в результате чего «рыцари носят подвязку со славой, а Гавэйн со стыдом».

Строка 1933. «Alle þat euer ber bugle». Рожки, скорее всего, только у знати. Существовало множество разных рожков, но обладание им означало высокое положение охотника.

Примечания к Песне Четвертой

Строка 2024. Неологизм: слепят глаза, так начищены.

Строка 2025. Неологизм, образованный по подобию «грохота». В те времена кольчуги от ржавчины очищали в барабанах с песком.

Строка 2028. дословно «самый благородный рыцарь отсюда и до Греции».

Строка 2036. См., напр., аналогичное описание нарядов в старинных русских текстах (по книге М. Г. Рабиновича «Очерки материальной культуры русского феодального города»).

Строки 2037–2050. Сэр Гавэйн одевается перед нами во второй раз, только на сей раз мы его видим не со щитом, на изнанке которого икона Девы Марии, а с волшебным поясом-оберегой. То есть, подсказывают критики, Гавэйн уже не столько на Марию уповает, сколько на обольстительницу-прощелыгу, совершая духовную измену по отношению к Богоматери.

Строка 2077. Домысел. В русском народе ключи иногда называют «ржавцами», когда исходящая из них вода носит буроватый оттенок из-за их соседства в почве с бурожелезной рудой. Вероятно, ров в замке Берсилака мог наполняться почвенной и дождевой водой, к тому же с ночи шел снег и таял хлопьями в бурой воде рва, по пословице: «как ржа на болоте белый снег поедала, так кручинушка добра молодца сокрушала.»

Строка 2114. Дословно: «могучее, чем любой рыцарь в Артуровом дому, чем Гектор, кто… кто угодно.» Гектор, который в оригинале прописан как Гестор, очевидно, троянский герой, или по второму толкованию, один из рыцарей Круглого стола – Гектор де ля Мар.

Строки 2119–2120. Челядинец – барской челяди человек, чернец – монах, абаим – плут, акудник – колдун.

Строка 2229. «Страшный датский топор», по всей видимости, долго помнился англосаксам, которые на протяжение 9-го столетия подвергались набегам свирепых датских викингов.

Строка 2232. Волшебным пояском, клятва от лица Гавэйна или самого автора.

Строка 2238. Картина, напоминающая развязку охоты на вепря.

Строки 2272–2274. Переводчица поэмы Мэри Бороф обращает внимание на кинематографичность ракурса в этом описании: первая попытка Зеленого изображена с точки зрения Гавэйна.

Строка 2317. Старинное русское название секиры, (см. «Слово о полку Игореве».

Строка 2404. Тот, что на колокольне, все глаза проглядел на дорогу из лесу.

Строка 2419. Тирада Гавэйна против женщин стяжала множество комментариев. Какой ни развернешь, везде одно: это Гавэйн сгоряча, и вряд ли автор был так непримиримо настроен против женщин, он просто платил дань предрассудкам и предубеждениям Средневековья, и т.д. и т.п. Имеются в виду: Ева, искусившая Адама ослушаться запрета Господня, наложницы царя Соломона, сбившие его с истинного пути, Далила, обманувшая богатыря Самсона и предавшая его врагам-филистимлянам, царь Давид, за сожительство с замужней Вирсавией наказанный Господом.

Строка 2448. Берсилак д’Отдезер. Фамилия в переводе с французского означает «Высокую пустынь», или «Возвышенный скит», и в таком случае здесь обыгрывается функция Зеленого рыцаря как своего рода монаха-исповедника Гавэйна. Имя же Берсилак, или Бертилак некоторые этимологи производят от валлийского bachlach – «вахлак» (!), что означает лесной шатун, бродяга-леший. Отмечают также, что в переводе со старофранцузского “haut desert” может означать «высокую награду» (за доблесть).

Строка 2450. Моргана ле Фэ (Фея Моргана, или Моргана, королева Фей), единоутробная сестра короля Артура, дочь герцога Горлуа Тинтагельского и его жены Игерны (Игрейны). Не исключено, что волшебница Моргана, в одних романах фея, в других злая колдунья, в третих – ненасытная распутница, проникала в спальню к Гавэйну под видом жены Берсилака, и что вообще никакой жены у него не было, ибо Моргана могла не только менять обличья, но и принимать одновременно разные, распадаясь в глазах бедного Гавэйна на красавицу и ведьму.

Строка 2451. Мерлин – знаменитый волшебник древней Британии, соучастник многих коварных деяний и роковых свершений в истории древних британских королей ( по Готфриду Монмутскому). Именно Мерлин помог королю Утеру Пендрагону принять облик мужа Игрены, герцогини Тинтагельской, и вступить с ней в связь: в эту ночь и был зачат доблестный король Артур; идеал британских королей был незаконнорожденным.

Строки 2458–2460. В других романах Артурова цикла Моргана ле Фэ тоже подсылает могучих и бесстрашных рыцарей в Камелот для испытания королевских застольников.

Строка 2466. Ненависть Морганы к Гиневере «берет начало, – как пишут некоторые критики, – в темных истоках артуровых легенд», где Моргана предстает любовницей великого короля, брошенной им ради будущей жены. Эта волшебница кочует по многим легендам Артурова цикла, живя бурными страстями и меняя одного за другим мужей и любовников; ей легко могла придти в голову идея мести и обольщения.

Строка 2525. Или британских хроник.

Строка 2527. И поэма, таким образом, возвращается к своему началу.

Строка после 2533. «Пусть будет стыдно тому, кто плохо об этом подумает» – девиз Рыцарей Ордена Подвязки, учрежденного около 1348 года Эдуардом III. Эта строка на латыни вписана в рукопись поэмы другими чернилами и другой рукой. Большинство специалистов считают, что было бы натяжкой видеть в этой поэме историю возникновения Ордена подвязки.

Испытание совершенного рыцаря
Об истории рукописи

Средневековая поэма «Сэр Гавэйн и Зеленый рыцарь» дошла до нас в манускрипте, принадлежавшем сначала библиофилу шекспировской поры Генри Сэвилу, жившему в Йоркшире с 1568 по 1617 годы, а потом – собирателю древностей сэру Роберту Коттону. Ныне эта рукописная книжка, в которой, кроме «Сэра Гавэйна», еще несколько поэм, выставлена в Британском музее, где числится под своим библиотечным номером MS Cotton Nero A.x., Art 3. Эта книжка известна в кругу специалиистов как «Манускрипт Коттон-Неро».

Всего в карманных размеров томике из пергамена (веллума, или велени) шесть поэм, и все без заглавий. Две – на латинском языке, четыре другие – на северо-западном диалекте среднеанглийского языка. Это не тот язык, на котором писал создатель «Кентерберийских рассказов» Джеффри Чосер, и который впоследствии развился до языка Шекспира, а северо-западный диалект, еще до Шекспира превратившийся в окаменелость. Тем не менее знатоки среднеанглийского языка, прочитавшие четыре поэмы в начале позапрошлого века, сочли необходимым издать их как великие памятники английской литературы. В 1839 году под редакцией сэра Фредерика Мэддена вышла в свет одна из поэм, получившая название – «Сэр Гавэйн и Зеленый рыцарь», в 1864 году под редакцией Ричарда Морриса – три остальные поэмы, озаглавленные так: «Жемчужина», «Чистота» и «Терпение». Поэма, которую при первой публикации окрестили «Сэром Гавэйном и Зеленым рыцарем», за прошедшее время переводилась на современный английский много раз, и входит в большинство антологий английской литературы.

Манускрипт «Коттон-Неро» выполнен, по мнению экспертов, рукою не самого поэта, а переписчика, копииста, трудившегося не позднее 1400 года. И хотя имя автора нигде не указано, особенности стиля и круг идей выдают во всех четырех поэмах одного творца. Называют его в истории литературы «Поэтом-анонимом 14-го века», а чаще Поэтом «Гавэйна» или еще Поэтом «Жемчужины». Время написания поэм датируют последней третью 14-го века.

Язык поэмы и язык страны

После завоевания Англии норманами в 1066 году, придворным языком на островах стал старофранцузский, или, точнее, нормандское его наречие. Заимствовались в Англии и нравы французского двора, хотя копия была далека от оригинала. Той рыцарской жизни, с ее пышными турнирами и церемониалом, характерными для Франции, в Англии не существовало. Даже роль рыцарства там была скромнее, чем во Франции или в Германии.

Соответственно, в 12-м и 13-м веках большинство произведений создавалось в Англии на латыни или на нормандском диалекте старофранцузского, и только к 14-м веку ситуация стала меняться: английский получал признание. До Чосера мало кто из поэтов считал себя народным поэтом англичан и английский язык не признавался литературным. В 14-м веке сочинения на английском языке начинают цениться представителями высших классов, как видно из рукописей в таких коллекциях как «Вернон» (Vernon Ms) или «Очинлек» (Auchinleck). Это было время (вторая половина 14-го века), когда желающих читать французские тексты становилось все меньше, английские же – все больше: эпоха англо-нормандской литературы подходила к концу. В этом отношении 14-й век стал для народного языка англичан отчасти тем же, чем конец века 18-го для нас, когда стало падать употребление французского языка в образованном обществе, и на первый план в литературе выдвигался русский.

Жанр поэмы

По классификации, «Сэр Гавэйн и Зеленый Рыцарь» – английский средневековый рыцарский роман. Под словом «роман» современники Поэта «Гавэйна» могли понимать либо просто интересную историю, либо историю на французский лад, то есть опирающуюся на какой-то французский источник. Возникнув в Англии значительно позже, чем их германские или французские прототипы, они сильно отличались по форме и содержанию от известных образцов средневекового куртуазного романа. И может быть, слава Богу, ибо английский рыцарский роман – нечто совсем другое, нежели его старший французский брат. Английский роман решал вопросы нравственного порядка и этим, может быть, более близок традициям русской литературы. Правда, автор «Сэра Гавэйна и Зеленого рыцаря» почти с наслаждением описывает одежду, архитектуру, нравы двора и досуг знатных феодалов, и делает это гораздо подробнее и зримее, чем большинство его современников. Но он не бытописатель. Перед нами яркое свидетельство того, что католическое европейское сознание еще со старины легче, чем русское православное, примиряло духовное с материальным, хотя и постигало их конфликт.

В Англии рыцарские романы включались в один манускрипт с произведениями религиозного характера, ибо между светскими романами, житиями святых и религиозными поучениями в английских сборниках гораздо больше сходства, чем в континентальных. Из 4365 стихотворных произведений английского средневековья меньше трети можно назвать светскими, но даже и в этой трети есть вещи, которые современниками могли цениться за разработку проблем религиозного свойства. В целом же характерно, что и хроники, и жития святых, и романы, посвященные рыцарским похождениям, были схожи, то есть образы рыцаря и святого сближались, а жанры влияли друг на друга: святой мог сталкиваться на пути своем с трудностями светского характера, а рыцарь служил возвышенно-религиозным целям ( «Житие папы Григория», цикл романов «О Святом Граале»). Точно также трудно разграничить романы и хроники, ибо и в тех, и других есть общие элементы: в структуре, в интонациях, в дидактическом тоне, и проч. Например, «Сэр Гавэйн» начинается на летописный лад, и в первой строфе пересказывает популярную в Средние Века историю основания европейских земель; две строфы написаны в эпическом ключе, потом тон повествования меняется.

По форме поэма занимает среднее место между романами в стихах и короткими романсами. Ее вряд ли прочтешь за один присест, но ясно, что поэт добивался цельности впечатления за счет сжатости повествования. Такие произведения, как «Сэр Тристам» или «Смерть Артура» можно отнести к небольшим романам, а «Гавэйн» скорее повесть в стихах; в ней одна сюжетная линия, и пересказать ее довольно просто. С другими стихотворными повестями и короткими романами поэму сближают летописные зачин и концовка, строгость и четкость в повествовании и в использовании стихотворного размера.

«Сэр Гавэйн», хотя и продолжает английскую традицию постановки в романе светского содержания проблем нравственно-религиозного плана, многим отличается от прочих романов, житий и хроник. Это, по общему мнению, «самый значительный вклад англичан в искусство рыцарского романа»; но поэма настолько выше прочих в художественном и философском отношении, что ее сложно отнести к этому жанру.

Стиль поэмы

Часть слов и оборотов, встречающихся в поэмах, вымерли, у других есть отдаленные родственники в современном английском, третьи заимствованы из старофранцузского, завезенного на острова завоевателями-норманами после битвы при Гастингсе в 1066 году.

Стал архаизмом не только язык, на котором писал Поэт «Гавэйна», но и стиль всех четырех поэм, так называемый аллитерационный, известный еще по древнеанглийскому эпосу «Беовулф». Литературное течение 13-го – 14-го века, называемое «английским аллитерационным возрождением», представляет собой яркую страницу в истории литературы, хотя русло это засохло, и уже навсегда, к концу 14-го века. Конечно, алллитерация, как прием, во все века использовалась и используется поэтами, но тут речь не о приеме, а о принципе, которым руководствовались при создании длинных поэм ( в «Сэре Гавэйне», например, свыше 2000 строк). Аллитерация соблюдалась строго, в каждой строке. В традиционной английской аллитерационной строке «Беовулфа», как правило, от четырех до пяти слов, из которых три созвучны по опорной согласной (под ударением), или по ударной гласной, кроме того, строка распадается на две части, разделяемая цезурой, или паузой.

Строфа «Гавэйна» – весьма законченная и в то же время гибкая единица повествования. Она состоит из длинных нерифмующихся строк, причем их число в строфе может меняться, и всегда завершается пятистишием, рифмующимся по типу ABABA, (так называемая «ось и колесо» – «bob and wheel».) Таким образом, поэт соединил тонический принцип стихосложения в длинной строке (присущий старине) с новым европейским веянием – короткой, силлабо-тонической строкой куплета.

Длинные аллитерационно-ассонансные строки строфы позволяют сжимать их или удлинять, меняя внутренний ритм; рифмованное четверостишие придает законченность эпизоду. Сочетая длинные белые строки с коротким рифмованным куплетом, автор ведет рассказ как бы в обрамленных сценах. Он не держится за определенное число строк в строфе и размещает в них ровно столько содержания, сколько находит нужным. Это своего рода маленькие главки, в смысловом отношении завершенные, что отдаленно напоминает принцип "онегинской строфы". Заключительное четверостишие может быть чем угодно – может подводить итог сцене, развивать сюжет, быть своего рода эпиграммой. Благодаря сочетанию длинных строк с рифмованным куплетом поэт избегает монотонности повествования, не теряя в стройности и чистоте. Число длинных строк в строфах поэмы варьируется от 12 до 37 (в оригинале); примерно такое же соотношение в переводе.

Автор поэмы – Аноним

Вряд ли рыцарские романы в Англии сочиняли и исполняли проезжие менестрели, хотя одно время так принято было думать. Это упрощенный взгляд. И хотя большинство романов и баллад, включая и нашу поэму, начинаются с обращения к слушателям, это не значит, что все они исполнялись менестрелями на площадях. В 14-м веке такие обращения стали литературным приемом. Известен он и нынешнему читателю. Достоевский или Гоголь прибегали к сказовой манере повествования, но не были сказителями.

Конечно, эпизоды из рыцарских романов запоминались и рассказывались странствующими исполнителями, ибо выступление менестрелей было обычным делом не только на площадях, но и в домах феодалов. Скорее всего, большинство романов создавалось в так называемых «книжных лавках», где собирались переписчики, авторы, переводчики, будущие исполнители, то есть менестрели, выкладывали на стол французские или английские рукописи и путем отбора создавали из кусков прежних и носившихся у них в голове образов и эпизодов новые сказания и романы. Такая вещь записывалась, но была часто только основой для устного рассказа. Менестрель, исполняя его под музыку, мог добавить и свое. Но все же большинство дошедших до нас английских рыцарских романов создавались не на бегу и не под сурдинку, а за столом с перьями и чернильницей. И почти со стопроцентной уверенностью можно сказать, что автор «Сэра Гавэйна» занимался литературой профессионально.

Есть основания полагать, что манускрипты в 14-м веке создавались по заказу феодала или обеспеченного купца. В них включались, наряду с рыцарскими романами, работы религиозного или исторического свойства, проповеди, поучения, жития святых, хроники. В течение всего 14-го века наращивала мускулы коммерческая отрасль издательства рукописных книг и их распространения по территории островов.

Будь «поэт Гавэйна» трижды профессиональным литератором, а не странствующим менестрелем, все равно его безымянность не должна нас удивлять. Анонимность поэта была для тех времен правилом, и то, что нам известны имена таких современников «Поэта Гавэйна», как Чосер или Легленд – счастливое исключение.

В 14-м веке только они, да еще Гауэр заботились о том, чтобы их произведения им и атрибутировались. Большинство народных поэтов той поры (народных в том смысле, что писали они на языке народа, английском, неважно, на каком именно диалекте), оставались анонимами, между тем имена поэтов предшествующей эпохи, писавших в Англии на французском языке, до нас дошли.

"Поэт-Аноним", скорее всего, был жителем северо-западной британской провинции Мидленд, где говорили на диалекте, в котором сильнее, чем в центрально-южном, то есть лондонском, чувствуется скандинавское влияние.

Не исключено, что он входил в свиту одного из видных вельмож того времени. Например, герцога Ланкастера Джона Гонта, сына короля Эдуарда Третьего. Гонт был крупным землевладельцем, меценатом и библиофилом.

Версий относительно личности Поэта «Гавэйна» много. Например, что он был «клерком», письмоводителем, а если совсем по-русски, так «дьячком», то есть церковнослужителем низшего чина, которых в Средние века в Англии принимали в знатные дома для канцелярской работы и мелких церковных поручений. По этой версии, он прислуживал видному вельможе Агеррану де Куси, графу Бедфордскому, с которого написал своего Зеленого рыцаря. Критик Генри Сэвидж полагает, что поэма «Сэр Гавэйн» была написана по случаю бракосочетания Агеррана де Куси со старшей дочерью английского короля Эдуарда Третьего Изабеллой ( праздновалось в Виндзоре в июле 1365 года), или позже, перед отъездом де Куси во Францию в 1376 году.

Интересно предположение о том, что поэт был письмоводителем в замке графа Пемброкского. Даже предлагают на выбор одно из двух имен письмоводителей графа: либо Джон Донн, либо Джон Прат, ибо у одного из них, как следует из архивных записей, в 1369 году умерла дочь Маргарет, или Марджери. Одна из поэм манускрипта, «Жемчужина», может быть прочтена как элегия в память о маленькой умершей Маргарите (И по-русски «маргарит», «маргарита» – «жемчуг», «перло», см. Словарь В.Даля).

Может быть, поэтом был высокообразованный Джон Эргоум из Оксфорда, круг чтений которого совпадает с кругом чтения Анонима? И даже высказывалось предположение, что он – не кто иной как Ральф Строуд, которого Чосер в поэме «Троил и Крессида» называет «философическим Строудом».

Во всяком случае, наш поэт хорошо знаком с обычаями богатых дворов, с одеждой и вооружением рыцаря, с подробностями охоты, читал книги на латыни и французском, разбирался и в вопросах теологии. Автор произведений из манускрипта «Коттон-Неро» был мыслителем своей эпохи, интересовавшимся проблемами религиозно-нравственного характера. Судить об этом можно не только по нашей поэме, но и по трем другим. В них во всех можно проследить одну и ту же ключевую идею: испытание смертного силами не от мира сего. (В этой связи обратите внимание на одно мелкое обстоятельство: замок Берсилака возникает перед сэром Гавэйном сразу после молитвы к Богородице. Не было ли во всем приключении небесного замысла, вмешательства божественных сил, решивших проверить величие христианнейшего воина Гавэйна? В конце концов, и в книге Иова Сатана спорит с Богом, а ставкой в споре – богобоязненный пророк).

О короле Артуре: исторический фон

Устные предания о полулегендарном короле Артуре появились приблизительно в 6-м веке нашей эры, в песнях уэльских бардов Лливарча Хена, Анеурина и Талиессина. По преданию, из них троих кто-то даже сражался в рядах артуровской армии. Их песни на протяжении нескольких столетий передавались из уст в уста, и вошли в древний сборник «Мабиноги». Есть там и прозаические переложения баллад об Артуре. Первые письменные исторические свидетельства об Артуре можно найти в произведении 9-го века. Это написанная по-латыни «История Бритов», приписываемая валлийскому автору Ненниусу ( «Historiz Britonum»). Он пишет, что «великодушный Артур, со всеми королями и ратью Британии воевал саксов и, хотя были там и познатнее его, 12 раз выбирали его военачальником, и всегда оставался он непобедим. В свое восьмое сражение Артур пошел с изображением Святой девы на бармах, и, силою Иисуса Христа и Святой Марии, обратив в бегство саксов, гнал их и губил весь день.»

В легендах племени кимвров говорится, что Артур был сыном Утера Пендрагона, а сам Утер предстает в них как Король Теней, мистическое тайное существо, своего рода Бог войны, кимврийский Марс. В тех песнях описывается, что Утер вступает в связь с будущей матерью Артура Игерной, пав на нее в образе облака. Облако, по-валлийски, Gorlois. Вполне вероятно, что когда бретонские труверы перелагали эту мифическую историю, первый муж Игерны, герцог Корнуэльский (Тинтагельский), получил от них имя Горлуа.

Ожесточенные войны между саксами и кимврами привели к бегству последних через нынешний Ла-Манш на север теперешней Франции, в Бретонию. Ее еще называли Арморией или маленькой Британией.

Там и возник цикл бретонских песен о короле Артуре. Описывая обстоятельства создания своей книги, бестселлера 12-го века, «Истории королей Британии», британский священник Гальфрид Монмут утверждает, что архидиакон Уолтер Калениус передал ему старинный фолиант на валийском языке, который он просто перевел на латынь. Был ли этот Калениус реальной или мифической личностью, существовал ли описываемый Монмутом фолиант – сказать трудно.

Как бы то ни было, книга вышла в свет в 1147 году на латыни под патронажем Роберта графа Глостера. В 1155 году Роберт Уэйс, желая угодить могущественной Элеоноре Аквитанской, перевел ее на нормандский диалект старофранцузского языка. Перевод Уэйса был озаглавлен «Le Roman de Brut». Уэйс не только переводил, но и добавлял от себя. Через 50 лет в конце 12-го века Лейамон, священник из Уостершира, переложил эту историю на англосаксонский язык, на котором тогда разговаривали в Англии простолюдины.

У Гальфрида Монмутского, писавшего свою «Историю королей Британии» по разным источникам, в том числе и бретонским, герцог Корнуэльский Горлуа – один из ближайших советников короля Утера Пендрагона. Этот последний, воспылав любовью к Игерне, жене герцога Горлуа, с помощью колдуна Мерлина принимает вид герцога и проникает в замок к Игерне, в то время как ее законный муж отбивается от войск короля в другом замке. Так, бесчестно, вероломно был зачат король Артур, идеал английских государей. Когда Артуру было 15 лет, отец его умер, попив воды из отравленного источника.

В Англии одним из самых известных популяризаторов легенд о короле Артуре был писавший на нормандском и латинском придворный короля Генриха Второго Уолтер Мэп, теолог и поэт, ставший впоследствии архидиаконом Оксфорда. Он умер незадолго до конца правления в Англии короля Иоанна Безземельного ( т.е. к 1216 году).

В 1458 году, примерно лет через сто после написания «Гавэйна», в типографии первого английского первопечатника Сэкстона была издана книга «Смерть Артура» Томаса Мэлори, переведенная с французского на английский. Как видите, подвиги Артура, исконного короля бритов, веками звучали даже и в Англии на чужих языках, нормандском и латинском, публикация же книги Томаса Мэлори означала вторую после лейамоновского «Брута», и уже окончательную победу народного языка на островах: фигурально говоря, останки великого государя вернулись на родину под английскими цветами.