Czytaj książkę: «Любви Нет В Наличии »

ГЛАВА 1

Теория несовместимости

Воздух в фитнес-клубе «Империя здоровья» был тяжелым и плотным, словно его специально замесили из пота, амбиций и дорогого парфюма, который безуспешно пытался перебить запах хлорки из бассейна. Анна стояла у монолитной стойки ресепшена, выполненной из полированного черного камня с неоновой подсветкой по контуру. За ее спиной огромный логотип клуба переливался холодным синим светом.

Зал жил своей жизнью: за стеклянной стеной, отделяющей кардиозону, десятки людей бежали никуда на беговых дорожках, их лица в свете мониторов напоминали маски. Оттуда доносился тяжелый ритм рока — музыка здесь была не для удовольствия, а для поддержания звериного темпа. Пахло резиной от ковриков, железом и чуть приторным ароматизатором освежителя воздуха, который тщетно пытался создать иллюзию стерильности.

В этой атмосфере индустриального культа тела Анна чувствовала себя залетной птицей. Строгий темно-синий костюм — узкая юбка-карандаш, приталенный пиджак с тонкой белой окантовкой — сидел на ней идеально, подчеркивая хрупкость фигуры. Но здесь, среди людей в спандексе и мокрых майках, он выглядел карнавальным костюмом, нарядом пришельца из другого мира.

Секретарь — женщина лет тридцати пяти с идеальным макияжем и настолько стянутыми в хвост волосами, что казалось, кожа на висках натянута до предела. Она пролистывала документы Анны с выражением лица, будто вскрывала конверт с налоговой претензией. Её длинные ногти, покрытые гель-лаком цвета «пыльная роза», брезгливо касались бумаг.

— Студентка-журналистка? — слово «студентка» прозвучало как диагноз. — Опыта ноль. Зачем тебе это? У нас тут проходной двор?

— Мне нужны живые люди для исследования. Это заказное интервью для ведущего журнала, — голос Анны звучал ровно, хотя внутри от этого снисходительного тона уже зарождалось раздражение. Она поправила папку из темно-бордовой кожи. — К тому же я пишу диплом по коммуникации в условиях стресса. А где, как не в спортзале, люди наиболее искренни? Здесь маски слетают вместе с усталостью.

— У нас тут не лаборатория, милая, — усмехнулась женщина, даже не пытаясь скрыть превосходство. — И не журнал. Это бизнес.

Их прервал звук, который Анна не спутала бы ни с чем, — тяжелый удар, гулко разнесшийся откуда-то из-за поворота, со стороны зала единоборств. То ли груша сорвалась с крепления, то ли штанга упала на пол. А затем из полумрака коридора вышел он.

Анна никогда не верила в глупые клише про «воздух, который стал плотнее». До этой секунды. Его появление действительно изменило давление в помещении.

Высокий. Под два метра. На нем была простая черная майка-алкоголичка, настолько мокрая от пота, что прилипла к торсу, как вторая кожа, очерчивая каждый мускул. Черные, коротко стриженные волосы блестели от влаги, классическая мужская стрижка подчеркивала волевые скулы и тяжелую линию челюсти.

Он шел широкой, тяжелой походкой хищника, который только что поел и теперь лениво выходит на прогулку. Дышал он все еще ртом после спарринга, глубоко и шумно.

Капли пота стекали по его шее, теряясь в вырезе майки, скатывались по груди, оставляя влажные дорожки на рельефных мышцах. Он разматывал на ходу красные боксерские бинты — старые, с темными пятнами, видавшие сотни тренировок. Запах от него исходил за версту: терпкий, мужской, смесь пота, кожи и металла.

Он даже не смотрел в их сторону. Он был полностью погружен в свой мир — мир адреналина, эндорфинов и чистого тестостерона.

Но Анна смотрела. И ей стало не по себе. Не от страха. Нет. От какого-то древнего, животного импульса, который включился в самой глубине подсознания. Тело отреагировало раньше разума. Мурашки побежали по спине, сердце на секунду сбилось с ритма.

— А вот и наш хозяин, — секретарь мгновенно преобразилась, вскочила, одернула юбку, голос стал медовым. — Ильяс Равильевич, тут девушка к нам за интервью пришла.

Мужчина остановился, как вкопанный. Медленно, словно нехотя, перевел взгляд на стойку. Его карие глаза, темные, почти черные в этом освещении, скользнули по фигуре Анны. Без интереса. Как по предмету мебели. Но взгляд зацепился. Зацепился за контраст — фарфоровая статуэтка в деловом костюме посреди царства пота и железа.

— Кто такая? — голос был низкий, с хрипотцой, простуженный или сорванный криками на тренировках.

— Анна Молчанова. Журналист, — секретарь опередила Анну.

Ильяс подошел ближе. Теперь Анна чувствовала исходящий от него жар. Он был как раскаленная печь. Пахло кожей перчаток, потом и чем-то опасным, первобытным.

— Журналист? — он усмехнулся, и усмешка вышла недоброй, хищной. Он окинул её взглядом с головы до ног, задержавшись на строгом пучке каштановых волос, на голубых глазах, которые смотрели на него слишком смело. — Ты потерялась в жизни, принцесса? Твое место на шее у сильного мужчины. Вон там, — он махнул рукой в сторону зала, — бабы в бикини ягодицами трясут. Иди, покачай пресс. А писать статейки — это не твое.

— Я не потерялась, — Анна выдержала его взгляд, хотя внутри всё сжалось в тугой узел. Голос её звучал ровно, как на защите курсовой, — она специально тренировала этот тон. — Я пришла работать.

Ильяс окинул её фигуру новым, оценивающим взглядом. От строгой прически до туфель-лодочек на невысоком каблуке. Кубики пресса на его животе, еще напряженные после тренировки, перекатывались под влажной кожей. Анна поймала себя на том, что смотрит на них, и тут же отвела взгляд, разозлившись на себя.

— Слушай, — он вдруг наклонился к ней, сократив расстояние до опасного минимума. Понизил голос до полушепота, интимного и угрожающего одновременно. От его дыхания у Анны перехватило горло, а по спине снова побежали мурашки. — Иди-ка ты отсюда. Пиши свои статейки про звезд и диеты. И не лезь на рожон к серьезным дядям, а то костей не соберешь. Здесь тебе не место. Здесь не гладят по головке за умные глазки. Здесь бьют.

Он выпрямился, и контраст между его огромной фигурой и её хрупкостью стал почти пугающим. Он бросил скомканные, воняющие потом бинты на полированную стойку прямо перед ней. Грязные, мокрые, они упали с тяжелым «шлепком», оставив темное пятно на черном камне.

— Бинты убери, — бросил он через плечо, уже разворачиваясь. — Раз уж пришла.

Кровь прилила к щекам Анны жаркой волной. От злости, от унижения, от бессилия. Она смотрела на его широкую спину с проступающими под мокрой майкой лопатками, на мощные плечи и чувствовала, как внутри закипает холодная, кристально чистая ярость. Этот наглый, высокомерный самец. Который посмел смотреть на неё, как на пустое место, посмел разговаривать с ней, как с дешевой девкой.

Дрожащими пальцами, стараясь сохранить остатки достоинства, она аккуратно взяла вонючие бинты двумя пальцами, будто дохлую крысу, и с отвращением бросила их в урну под стойкой. Звук падения прозвучал как финальный аккорд.

— Не встречала таких хамов, — тихо, почти беззвучно, сказала она в пустоту, глядя на пустой коридор, в котором он скрылся. Глаза защипало, но она сжала зубы. Плакать из-за какого-то качка? Ни за что. Она еще покажет этому Юсупову, кто тут «потерялся в жизни».

ГЛАВА 2

Инстинкт хищника

Ледяная вода душа обжигала разгоряченную кожу, смывая пот и усталость, но не смывала образ. Ильяс стоял, уперевшись рукой в кафельную стену, и сквозь шум воды в голове стояла одна картинка: девчонка. Молчанова.

В душевой «Империи» было стерильно чисто. Белый итальянский кафель, хромированные смесители, запах дорогого мыла. Все для людей, которые платят большие деньги. Но Ильясу сейчас было плевать на интерьеры.

Каштановые волосы, собранные в этот дурацкий, тугой пучок, открывающий тонкую шею. Глаза голубые, чистые, как полярный лед. И взгляд. Этот взгляд! Она смотрела на него, как на экспонат в зоопарке. Без страха. Без заискивания. С каким-то дурацким, интеллигентным любопытством, словно изучала букашку под микроскопом.

За двадцать лет в бизнесе и десять в большом спорте он научился читать людей с полувзгляда. Он знал, кто перед ним: лохотронщик, лизоблюд, конкурент или влюбленная дурочка. Эту он прочитал сразу. И её вердикт был уничтожающим. Она мысленно поставила на нем клеймо: «Фу, какой». Примитивный. Грубый. Не ее круга. От этого бесило вдвойне.

Он со всей силы ударил кулаком по кафельной стене. Хрустнули костяшки, боль отрезвила, привела в чувство. О чем он вообще думает? Какая-то сопливая журналистка, пришедшая брать интервью.

Ильяс фыркнул, выключая воду. Вода с шумом ушла в слив. Что она вообще забыла в его зале? Такие как Молчанова водятся в совершенно других местах. В библиотеках с пыльными книгами, в кофейнях, где подают латте с корицей, в офисах с кондиционерами, где пахнет бумагой и офисной ерундой. Хрупкие, правильные, верящие в сказки. Любовь, чувства, «мы будем жить долго и счастливо».

Любовь? Он знал этому слову настоящую цену. Женщины любят его деньги. Любят его тело. Любят его связи. Он любит их за то, что они есть, и за то, что их легко менять. Всё честно. Всё прозрачно. Любви нет в наличии. Есть спрос и предложение. Есть симпатия, уважение, страсть. Но любовь? Это товар, которого нет на складе. И не будет.

Через час, чистый, выбритый, пахнущий дорогим парфюмом, он снова превратился в Ильяса Юсупова — успешного бизнесмена, владельца сети крупного бизнеса, человека в идеально сидящем темно-сером костюме, рубашке с запонками и часы за полмиллиона на запястье. Он шел к выходу, мысленно уже переключившись на переговоры с поставщиками оборудования. Но проходя мимо ресепшена, он снова её увидел.

Анна сидела возле стойки. В том же дурацком строгом костюме. И читала книгу! Физическую, бумажную книгу! В его зале, где люди смотрят в телефоны даже во время отдыха между подходами! Посетители сновали мимо, гремели железом за стеклом, о чем-то переговаривались, а она сидела, склонив голову к плечу, и читала. Что-то в этом жесте было до невозможности старомодное, трогательное и бесконечно раздражающее.

— Эй, — он подошел бесшумно и щелкнул пальцами прямо перед её лицом, заставляя оторваться от чтения.

Анна медленно, с какой-то королевской грацией, подняла глаза. Ни тени испуга. Только легкое, едва заметное раздражение, как от назойливой мухи.

— Я слушаю.

— Что это? — он кивнул на книгу в потрепанной обложке.

— «Анна Каренина», — спокойно ответила она, и в голосе проскользнула тень снисхождения. — Вам вряд ли будет интересно. Это классика.

Он усмехнулся. Наглость, с которой она его «отшивала», начинала забавлять всерьез.

— Ошибаешься. Люблю истории про баб, которые под поезд бросаются из-за несчастной любви. Поучительно. Сразу видно, к чему приводят эти ваши «чувства».

— Это история не про поезд, — Анна захлопнула книгу, и в её голосе проскользнули учительские нотки. Она смотрела на него снизу вверх, но казалось, это она нависает над ним. — Это история про то, как общество и предрассудки давят человека, заставляя его задыхаться в несвободе. Про то, что даже самая сильная страсть может стать клеткой, если нет воздуха.

— Несвобода, — протянул Ильяс, опираясь руками о стойку и наклоняясь вперед, нависая над ней своей массой. — Слушай, книжная ты душа. Хочешь, я тебе открою секрет жизни? Один простой секрет? — он выдержал паузу, впиваясь взглядом в её голубые глаза. — Самая большая несвобода — это твои иллюзии. Ты думаешь, что если будешь хорошей девочкой, правильно питаться, читать умные книги, то мир тебя за это наградит принцем на белом коне? Не наградит. В реальности либо ты бьешь, либо бьют тебя. Третьего не дано.

Анна смотрела на его руки, сжимающие край стойки. Сильные пальцы, выступающие вены, тяжелые запястья. Руки убийцы, мелькнула у неё шальная, пугающая мысль. Или скульптора. Руки человека, который умеет не только разрушать. Слишком красивые для простого «качка».

— А вы, значит, бьете? — тихо спросила она. В её голосе не было вызова. Было что-то другое. Изучение. Попытка заглянуть за ширму.

Ильяс на секунду замер. От неожиданности. Она не испугалась, не отшатнулась, не начала оправдываться. Она спросила. В лоб.

— Всегда, — ответил он, сверля её взглядом, пытаясь найти в ней брешь. — И советую тебе, Молчанова, не попадаться мне под горячую руку, — он выпрямился, поправил пиджак. — И что ты тут забыла? Мало тебя послали?

— Изучаю материал для дипломной работы, — она говорила спокойно, но книгу прижала к груди, как щит. — «Коммуникация в условиях стресса». Вы, Ильяс Равильевич, отличный экземпляр для наблюдения. Простите за прямоту.

Он усмехнулся. Уже открыто. Экземпляр? Она назвала его экземпляром?

— Наблюдай, — разрешил он. — Только не обожгись.

Он резко развернулся и ушел, чеканя шаг по мраморному полу холла. А в голове стучала одна мысль: «Надо было её вышвырнуть сразу, как только увидел. Послать подальше, и дело с концом».

Но где-то в темном, инстинктивном уголке сознания, там, где живет древний хищник, тот самый, что когда-то выводил его на ринг и заставлял побеждать, нашёптывало другое: «Оставь. Пусть приходит. Будет весело. Интересно же посмотреть, как треснет эта фарфоровая куколка. Как она будет выглядеть, когда её правильный мирок разлетится на осколки».

ГЛАВА 3

Стратегия охоты

Анна вылетела из «Империи здоровья» как ошпаренная. Только оказавшись на улице, и вдохнув влажный вечерний воздух, она поняла, что всё это время почти не дышала. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, а в ушах всё еще стоял этот низкий, хрипловатый голос: «Иди-ка ты отсюда... Здесь бьют».

Она прошла два квартала быстрым шагом, сжимая в руках папку так, что побелели костяшки. Первый порыв был правильным и логичным — послать всё к черту. Написать в редакцию, что интервью сорвалось, что герой неадекватен, и забыть этого наглого самца как страшный сон.

Но чем дальше она уходила, тем сильнее внутри разрасталось другое чувство. Злость. Холодная, профессиональная злость. Ее успешная практика зависела от каприза этого самца? Ну нет!

Он посмел смотреть на неё как на пустое место.

Он посмел разговаривать с ней как с дешевой девкой.

Он бросил ей в лицо свои грязные бинты.

Анна остановилась посреди тротуара, пропуская спешащих прохожих, и посмотрела на свое отражение в витрине закрытого бутика. Из темного стекла на неё смотрела красивая, хрупкая девушка в строгом костюме, с аккуратным пучком каштановых волос и голубыми глазами, в которых сейчас горел нехороший огонек.

— Ну уж нет, Ильяс Равильевич, — прошептала она собственному отражению. — Так просто ты от меня не отделаешься. Я сделаю это интервью.

Это было уже дело принципа. Она, Анна Молчанова, круглая отличница, краснодипломница и гордость родителей, не позволит какому-то бывшему боксеру вытереть об себя ноги.

Следующие три дня Анна потратила на подготовку. Первым делом она позвонила своей лучшей подруге Кате, с которой они дружили с первого курса.

— Кать, ты же ходишь в какой-то фитнес? — спросила Анна без предисловий.

— Ага, в «Империю здоровья», — радостно отозвалась Катя. — А что? Решила заняться телом? А то вечно с книжками своими…

— Идем туда завтра, — перебила Анна. — На йогу. Или на что там у них есть вечером.

— Ничего себе! — присвистнула Катя. — А что случилось? Ты же терпеть не можешь спортзалы, говоришь, там пахнет носками и тестостероном.

— Изучаю материал, — сухо ответила Анна. — Для диплома.

Катя, конечно, не поверила, но спорить не стала. Подруга была девушкой легкой, улыбчивой и обожала любые авантюры. Если тихоня Анна решила вдруг пойти в спортзал — значит, там определенно что-то происходит. И Катя горела желанием это выяснить.

На следующий день в шесть вечера они стояли в холле «Империи здоровья». Анна снова надела свой строгий костюм — назло ему, назло им всем. Пусть видят, что она здесь чужая. Пусть помнят, что она не отсюда. Катя, напротив, была в модных леггинсах с завышенной талией и коротком топе, открывающем плоский животик.

Анна сделала вид, что вообще не смотрит по сторонам. Но краем глаза сканировала пространство. Она знала, что он здесь. Интуиция подсказывала. И точно, когда они проходили мимо стеклянной стены зала единоборств, она его увидела.

Ильяс стоял у тяжелой груши, нанося серии ударов. Технично, мощно, безжалостно. Удар. Пауза. Удар. Каждая мышца на его спине перекатывалась под мокрой от пота кожей. Он был похож на машину, на идеально отлаженный механизм для убийства. Или для защиты. Анна поймала себя на том, что замедлила шаг, рассматривая его.

— Ого, — выдохнула Катя, тоже заметив объект. — Это кто? Аполлон? Почему я его раньше не видела? Запиши меня к нему на тренировки, срочно!

— Это хозяин, — равнодушно бросила Анна, хотя сердце пропустило удар. — И он не тренер. Пошли, мы опаздываем.

На йоге Анна не могла сосредоточиться ни на асанах, ни на дыхании. Она прокручивала в голове план. Главное, чтобы он её заметил. Но не просто заметил, а запомнил. Чтобы в его наглой, самоуверенной голове застряла мысль: она здесь. Она не сдалась. Она пришла.

После занятия они задержались в холле. Катя болтала без умолку о каком-то парне с соседнего коврика, а Анна делала вид, что изучает расписание групповых программ. И тут из душевых вышел он.

Чистый, переодетый в узкие темно-синие джинсы и белую рубашку с закатанными рукавами, открывающими сильные руки. Волосы были влажными, зачесанные назад. Он шел к выходу, разговаривая по телефону, и сначала даже не заметил её. Но Анна смотрела прямо на него. Не отводя взгляда. Их глаза встретились.

Ильяс на секунду замер. Узнал. В его взгляде мелькнуло удивление, тут же сменившееся насмешкой. Он что-то быстро сказал в трубку, убрал телефон в карман и направился прямо к ней.

— Какая встреча, — протянул он, останавливаясь в опасной близости. — Молчанова, кажется? Ты чего тут забыла? Я же тебя выгнал.

— Вы меня не выгоняли, — спокойно ответила Анна, глядя снизу вверх. Наслаждаясь этим моментом. — Вы просто посоветовали уйти. А я пришла заниматься. Йога, восемь вечера, среда. Ваш клуб предоставляет такие услуги, насколько я знаю.

Катя стояла рядом, открыв рот, переводя взгляд с подруги на этого невероятного мужчину и обратно.

Ильяс усмехнулся. Усмешка вышла кривой, но в глазах зажглось что-то похожее на интерес.

— Йога, значит, — повторил он, окидывая её костюм насмешливым взглядом. — В этом? — он кивнул на её юбку. — Ты бы еще на каблуках пришла.

— Форма, это запасная одежда. Я не вижу смысла ходить в таком... в своей обычной жизни, — парировала Анна.

Она развернулась и, подхватив обалдевшую Катю под руку, направилась к выходу. Спина горела от его взгляда, но она шла ровно, не ускоряя шаг. Краем глаза она видела, как он смотрит им вслед.

— Аня, твою мать, — выдохнула Катя, когда они вышли на улицу. — Кто это? Что это было? Вы знакомы? Почему он на тебя так смотрел? Ты чего мне не рассказывала?!

— Потом, Кать, — отмахнулась Анна, но внутри пело торжество. — Это только начало.

Следующие две недели превратились в хорошо спланированную военную операцию. Анна купила абонемент. Самый дешевый, на йогу два раза в неделю. Но ходила она не только на йогу. Она приходила за час до занятия и бродила по клубу с умным видом, делая вид, что изучает тренажеры, пьет воду из кулера, читает объявления на доске информации.

Она появлялась в поле зрения Ильяса с завидной регулярностью. То она «случайно» проходила мимо зала единоборств в тот самый момент, когда он заканчивал тренировку. То сидела в холле с книгой, когда он проходил к выходу. То «забывала» бутылку с водой у стойки и возвращалась за ней, когда он разговаривал с администратором.

И каждый раз она смотрела на него спокойно, с легким вызовом. Как на объект исследования. Как на экспонат. Первые дни он просто усмехался, проходя мимо. Потом начал замечать. А потом, задерживать взгляд дольше, чем следовало.

— Опять ты, Молчанова? — бросил он как-то, проходя мимо.

— Опять я, Юсупов, — кивнула она, не отрываясь от книги.

— Книжку-то хоть интересную читаешь? — не удержался он.

— «Преступление и наказание», — ответила она, поднимая глаза. — Про одного человека, который считал, что ему всё позволено, потому что он сильный.

— И чем кончилось? — усмехнулся он.

— Плохо, — улыбнулась Анна. — Очень плохо. Прочтите, узнаете.

Он хмыкнул и ушел. Но Анна видела, что задела. Зацепила. Крючок заглотнут.

Через две недели Анна поняла: пора. Дальше тянуть нельзя, либо сейчас, либо он привыкнет и интерес пропадет. Она пришла в клуб в субботу утром, когда там было особенно людно. Она знала, что по субботам у Ильяса нет тренировок, но он часто заезжает проверить, как идут дела. Анна подкараулила его у входа в администраторскую.

— Ильяс Равильевич, — окликнула она, и голос её звучал ровно, уверенно, профессионально. — Можно вас на минуту?

Он обернулся. Удивленно поднял бровь.

— Слушаю.

Анна достала из папки официальный бланк. Плотная бумага, логотип журнала, печать, подпись главного редактора. Она подготовилась основательно.

— Вот, — она протянула ему лист. — Это официальное предложение от редакции журнала «Столица». Полоса о успешном бизнесмене, формирующем облик современного спорта в городе. Право на рекламу вашего фитнес-клуба. Полный разворот, цвет, глянец. Бесплатно. Взамен — интервью. Один час вашего времени.

Ильяс взял лист, пробежал глазами. Нахмурился. Поднял взгляд на Анну. В его карих глазах читалась сложная гамма чувств: удивление, недоверие, уважение и... раздражение. Ему не нравилось, что его поставили в положение, где он не может просто послать.

— Это ты всё подстроила? — спросил он тихо.

— Я всего лишь журналист, выполняющий редакционное задание на практике, — Анна смотрела ему прямо в глаза. — Вы можете отказаться. Полоса достанется вашему конкуренту — «Олимпии». Они уже согласны. Но, — она сделала паузу, — мне показалось, что «Империя здоровья» достойна большего. Это просто бизнес, Ильяс Равильевич. Ничего личного.

Она специально использовала его же фразы. «Это просто бизнес. Всё честно».

Ильяс смотрел на неё долго, очень долго. Изучал. Сканировал. Искал подвох, слабину, брешь.

— Ты рисковая, Молчанова, — наконец сказал он. — Я же тебя предупреждал.

— Я помню, — кивнула она. — «Здесь бьют». Но я пришла не драться. Я пришла работать. Это разные вещи.

Он усмехнулся. На этот раз усмешка была другой. Не насмешливой, не злой. Усталой, что ли.

— Ладно, — сказал он, складывая лист пополам и убирая в карман пиджака. — Уговорила. Когда и где?

Анна внутренне выдохнула, но виду не подала.

— Завтра, в два, здесь, в вашем кабинете, — она протянула ему визитку. — Это мои контакты, если у вас что-то изменится. До завтра, Ильяс Равильевич.

Она развернулась и пошла к выходу, чувствуя спиной его тяжелый, сверлящий взгляд. Сердце колотилось где-то в горле, колени дрожали, но она шла ровно, гордо, как королева, выигравшая битву.

— Молчанова! — окликнул он, когда она уже взялась за ручку двери.

Она обернулась.

— Ты на что рассчитываешь? — спросил он в упор. — Что я растаю? Стану милым и пушистым? Не дождешься.

— Я рассчитываю на профессиональное интервью, — ответила Анна. — А вы, Ильяс Равильевич, можете оставаться любым. Мне даже интереснее, если вы будете в своем репертуаре. Материал получится живым.

И она вышла, оставив его стоять посреди холла с совершенно непередаваемым выражением лица.

«Боже, я сделала это. Я сделала это! Он согласился. Молчанова, ты гений. Или сумасшедшая. Время покажет», – думала Анна.

Ильяс поднялся к себе в кабинет и смотрел на визитку девушки.

«Ну, Молчанова... Ты либо очень смелая, либо очень глупая. Или... — он усмехнулся своим мыслям, — или очень умная. Интересно, кто же ты на самом деле? Что ж, завтра узнаем. Игра начинается».

ГЛАВА 4

Правила ведения боя

Анна не спала всю ночь. Она лежала на кровати в своей съемной квартире и смотрела в потолок, по которому плясали тени от фар проезжающих машин. Рядом на тумбочке лежал блокнот с набросанными вопросами, диктофон на зарядке и распечатанное досье на Ильяса Юсупова, которое она собрала по крупицам за последние две недели.

Сорок третий размер ноги. Любит черный кофе без сахара. Был чемпионом России по боксу среди юниоров, ушел из спорта после травмы плеча. Разведен, детей нет. Последние три года не замечен в серьезных отношениях. Сколотил состояние на сети фитнес-клубов, но имеет доли в строительном бизнесе и ресторанном деле.

Сухие факты. Цифры. Даты. Но за ними стоял человек, который смотрел на неё вчера в холле так, что мурашки бежали по коже. Человек, чей голос снижался до интимного полушепота, когда он наклонялся слишком близко. Человек, чьи руки... Анна тряхнула головой, отгоняя наваждение.

— Это просто интервью, — сказала она вслух пустой комнате. — Ты журналист. Он объект. Всё, — голос предательски дрогнул.

На следующий день в 13:45 Анна снова стояла перед дверью с табличкой «Ильяс Равильевич Юсупов, генеральный директор». Сердце колотилось где-то в горле, но внешне она была само спокойствие. Новый строгий белый костюм, волосы убраны в безупречный пучок, в руках — папка с диктофоном и блокнотом.

Она постучала.

— Войдите, — раздалось изнутри.

Анна глубоко вздохнула, мысленно пожелав себе удачи, и толкнула дверь. Кабинет оказался совсем не таким, как она ожидала. Никакой вычурной роскоши, никакого пафоса. Большое светлое помещение с панорамными окнами, выходящими на город. Минималистичная мебель: черный кожаный диван, стеклянный стол на хромированных ножках, стул с высокой спинкой. На стенах черно-белые фотографии боксеров в бою, пара наград за спиной в стеклянном шкафу.

Ильяс сидел за столом в белой рубашке с закатанными рукавами, обнажающими сильные руки. Рубашка была расстегнута на верхнюю пуговицу, открывая основание шеи. На столе перед ним стояла чашка с черным кофе и лежали какие-то бумаги.

Он поднял голову, и их взгляды встретились. На долю секунды Анне показалось, что время остановилось. В его карих глазах не было вчерашней насмешки. Было что-то новое. Изучающее, серьезное, почти опасное.

— Проходи, Молчанова, — кивнул он на стул напротив. — Кофе будешь?

— Черный, без сахара, — ответила она, усаживаясь и внутренне усмехаясь: она знала, что он пьет такой же.

Ильяс чуть приподнял бровь, но ничего не сказал. Поднялся, прошел к кофемашине в углу кабинета. Анна смотрела, как он двигается. Плавно, текуче, как хищник, который всегда начеку. Широкие плечи были обтянуты тканью рубашки, темные волосы аккуратно уложены. От него пахло дорогим парфюмом, свежестью и чем-то неуловимо мужским.

— Наблюдаешь? — спросил он, не оборачиваясь, ставя перед ней чашку.

— Изучаю, — поправила Анна, беря кофе. Руки чуть дрожали, но она надеялась, что он не заметит. — Спасибо.

Он сел напротив, откинулся на спинку кресла, скрестил руки на груди. Поза закрытая, но расслабленная. Хозяин положения.

— Ну, давай, журналистка, — усмехнулся он. — Удивляй. Только предупреждаю сразу: на банальные вопросы вроде «как вы добились успеха» и «каково это быть бизнесменом» я отвечать не буду. Скучно.

Анна внутренне усмехнулась. Она готовилась к этому.

— Не бойтесь, Ильяс Равильевич, — она достала диктофон, положила на стол между ними. — Мне самой неинтересно про успех. Мне интересно про вас.

Он чуть наклонил голову, внимательно глядя на неё.

— Это интервью для делового журнала или исповедь? — в голосе проскользнула насмешка.

— Это интервью для людей, — Анна включила диктофон. — Которые хотят понять, что стоит за цифрами в отчетах. За стеклом и бетоном ваших клубов. Кто вы, Ильяс Юсупов? Не генеральный директор, а человек.

Повисла пауза. Длинная, тягучая. Ильяс смотрел на неё, и в его взгляде мелькнуло что-то... странное. То ли уважение, то ли опаска.

— Рисковая ты, Молчанова, — тихо сказал он. — Ладно. Попробуй.

— Почему бокс? — спросила Анна, открывая блокнот. — Не футбол, не теннис, не плавание. Именно бокс.

Ильяс усмехнулся, но усмешка вышла какой-то ностальгической.

— Отец привел. В семь лет. Сказал: «Сынок, в жизни надо уметь защищаться. А лучше нападения — защита, сам знаешь», — он пожал плечами. — А мне понравилось. Честный спорт. Ты и противник. Никаких команд, никаких оправданий. Проиграл, значит, был слабее. Выиграл, значит, работал больше.

— А травма? — Анна смотрела прямо, не отводя взгляда. — Говорят, вы ушли после травмы плеча. Это правда?

Ильяс чуть напрягся. Руки, лежащие на столе, сжались в кулаки на секунду и расслабились.

— Правда. Разрыв связок. Операция, полгода восстановления. А пока я восстанавливался, все менялось. Пока я жалел себя, другие строили... — он усмехнулся жестко, безрадостно. — Я понял тогда одну вещь: мир не ждет, пока ты залечишь раны. Либо ты бежишь, либо тебя догоняют и съедают.

Анна что-то записала в блокнот.

— Звучит цинично.

— Это не цинизм, Молчанова. Это реальность, — он подался вперед, и стол между ними вдруг показался слишком маленьким. — Ты вот книжки читаешь про любовь, про чувства. Думаешь, мир справедлив? Думаешь, если ты хорошая, добрая, умная, то тебя ждет принц и счастливая жизнь? Не ждет. Миру плевать на твои книжки. Миру важно, кто сильнее.

— И вы считаете себя сильным? — тихо спросила Анна.

— Я знаю, что я сильный, — ответил он, глядя ей прямо в глаза. — Потому что я выжил. Потому что я построил всё это с нуля. Потому что я не жалею себя и не ною.

— А одиночество? — вопрос вырвался раньше, чем Анна успела его обдумать. — Вы сильный, успешный, красивый. Но вы один. Это плата за силу?

Повисла тишина. Густая, тяжелая. Ильяс смотрел на неё так, что Анне захотелось провалиться сквозь землю. Она перешла черту. Спросила то, что не имела права спрашивать.

Но он вдруг усмехнулся. Коротко, зло.

— А ты смелая, Молчанова, — он откинулся на спинку кресла. — Одиночество — это не плата. Это выбор. С бабами, которые лезут в постель, потому что у меня деньги и тачка, я и сам не хочу быть. А других... — он пожал плечами, — других я не встречал. Или они меня не интересуют.

— А какие интересуют? — спросила Анна, и голос её прозвучал хрипло. Она ненавидела себя за этот вопрос, но не могла остановиться. Профессионал в ней знал, что женщинам это будет очень интересно.

Ильяс медленно перевел взгляд с её лица на строгий костюм, на руки, сжимающие ручку, и снова в глаза.

— Интересные, — сказал он тихо. — Те, с кем не скучно. Те, кто не боится. Те, кто смотрит в глаза, даже когда страшно. Те, кто не гнется.

Пауза. Тикали часы на стене. Где-то в коридоре прозвучали шаги и стихли.

— Как вы, Молчанова, — закончил Ильяс, и в его голосе не было насмешки. Было что-то другое. Что-то, от чего у Анны перехватило дыхание.

— Я... — Анна отвела взгляд первой, не выдержав. Сердце колотилось где-то в горле. — Может, сделаем паузу? Я проверю диктофон.

— Боишься? — усмехнулся он, но беззлобно.

— Нет. Просто... — она сделала глоток остывшего кофе, пытаясь собраться. — Вы играете не по правилам.

— А в боксе нет правил, Молчанова, — тихо сказал Ильяс. — Там есть только ты, твой противник и желание победить. Всё остальное — иллюзия.

Он встал, подошел к окну. Солнце светило ему в спину, очерчивая мощный силуэт.

— Знаешь, почему я согласился на это интервью? — спросил он, не оборачиваясь.

— Потому что я принесла выгодное предложение, — механически ответила Анна.

— Нет, — он обернулся, и солнечный свет ударил ей в глаза, заставляя щуриться. — Потому что ты первая за последние пять лет, кто не просил у меня ни денег, ни помощи, ни связей. Ты пришла и сказала: «Я возьму то, что мне нужно, сама». Это... редкость.

Анна молчала, не зная, что ответить.

— Давай дальше, — Ильяс вернулся за стол. — Спрашивай, что хотела. Я обещал час. Время идет.

Оставшиеся сорок минут пролетели как один миг. Анна спрашивала о бизнесе, о планах, о философии, о том, как он видит развитие спорта в стране. Ильяс отвечал. Уже спокойнее, без провокаций, но каждое его слово было точным, выверенным, как удар.

Она узнала, что он финансирует детскую спортивную школу в своем родном городе. Что трижды в год его клубы проводят бесплатные тренировки для детей из малообеспеченных семей. Что он спит по шесть часов в сутки и не помнит, когда в последний раз брал отпуск.

— Вы работаете как проклятый, — подвела итог Анна. — Зачем? Денег у вас и так достаточно.

— Затем, — ответил Ильяс, глядя куда-то в сторону, — что, если я остановлюсь, меня накроет. То, от чего я бегу, догонит.

— А от чего вы бежите? — спросила Анна, и вопрос повис в воздухе.

Ильяс перевел на неё взгляд. Долгий, тяжелый.

— От себя, Молчанова. От того парня, который проиграл и сдался. От того, кто пожалел себя однажды и чуть не сдох от жалости, — он усмехнулся. — Достаточно откровенно для твоей статьи?

— Более чем, — тихо ответила Анна. Она выключила диктофон и убрала его в сумку. — Спасибо, Ильяс Равильевич. Это было... неожиданно.

— В каком смысле? — он прищурился.

— Я думала, вы будете ломать комедию. Играть в крутого бизнесмена. А вы... — она запнулась, подбирая слово, — настоящий.

Ильяс усмехнулся, но усмешка вышла какой-то мягкой, необычной для него.

— Ты тоже, Молчанова, — сказал он тихо. — Ты тоже настоящая. Это редкость в наше время.

Она поднялась, поправила пиджак. Пора было уходить, пока она не наделала глупостей. Пока не сказала лишнего. Пока не посмотрела на него ещё раз так, чтобы он понял всё.

— Я пришлю статью на согласование, — деловым тоном сказала она. — И макет полосы. До свидания.

Она уже взялась за ручку двери, когда его голос остановил её:

— Молчанова.

Она обернулась.

— Ты завтра на йогу? — спросил он, и в глазах плясали чертики.

— В среду, — ответила она, не понимая, к чему он клонит.

— Я тоже подумываю заняться йогой, — невозмутимо сказал Ильяс. — Говорят, расслабляет. Может, увидимся.

Анна замерла на секунду, а потом улыбнулась. Впервые за всё время их знакомства — открыто, тепло, чуть растерянно.

— Боксер на йоге, — протянула она. — Это будет зрелище. Не пропущу.

И вышла, оставив дверь открытой.

Анна стояла в лифте, прижимаясь спиной к холодной стене, и думала: «Что это было? Что это, черт возьми, было? Он смотрел на меня так, будто... Нет. Не думай. Это просто интервью. Просто работа. Йога в среду — просто совпадение. Или нет? Боже, Молчанова, ты влипла».

Ильяс смотрел в окно из своего кабинета и сказал сам себе:

— Ну, Юсупов, ты попал. Тридцать пять лет, баб перевидал всяких, и тут какая-то студентка с книжкой... А она не гнется. Смотрит в глаза. Не боится. Интересная. Черт, какая же она интересная, — он усмехнулся. — Интересно, как она отреагирует, когда я приду? Пошлет или ляжет под меня?

ГЛАВА 5

Йога для чайников

Среда наступила быстрее, чем Анна успела к ней подготовиться. Два дня после интервью она провела как в тумане. Пыталась писать статью, строчки расплывались перед глазами. Пыталась читать, буквы складывались в его голос. Пыталась спать, перед глазами стоял его обжигающий взгляд, когда он сказал: «Интересные. Как вы, Молчанова».

Катя звонила каждый час, требуя подробностей.

— Он просто сказал, что придет на йогу? — не верила Катя. — Ань, ты понимаешь, что это значит? Он клеит тебя! Такой мужик! Аполлон! Клеится к тебе!

— Он не клеится, — устало отбивалась Анна. — Он издевается. Ему скучно, он развлекается.

— Ага, развлекается он, — фыркала Катя. — Бизнесмен с миллионными оборотами будет тратить время на то, чтобы развлекаться за счет студентки. Нет, девочка моя, тут что-то другое.

Анна и сама это понимала. Но признаться себе в том, что это «другое» может быть взаимным интересом, было страшно. Слишком страшно.

В среду утром она перемерила весь свой скромный гардероб. В итоге остановилась на темно-синих леггинсах, свободной белой футболке и олимпийке, повязанной на бедра. Волосы собрала в высокий хвост. Минимум макияжа, только тушь и блеск для губ.

— Ты идешь на йогу, а не на свидание, — сказала она своему отражению. — Повтори: не на свидание.

Отражение смотрело на неё с сомнением.

Зал для йоги находился на третьем этаже «Империи здоровья». Просторное помещение с панорамными окнами, плиточным полом и легким запахом ладана. Анна пришла за десять минут до начала, расстелила коврик в углу, откуда был виден вход, и попыталась сосредоточиться на дыхании.

Не помогало. Сердце колотилось, как у зайца. Она ловила себя на том, что каждые пять секунд поглядывает на дверь.

— Расслабься, — шепнула она себе. — Если придет, то придет. Если нет, значит, это была шутка.

В зал начали заходить другие занимающиеся. Знакомая девушка с соседнего коврика, пожилая дама в смешных носках, парень с дредами. Катя пришла, плюхнулась рядом и сразу зашептала:

— Ну что? Будет? Не будет? Я вся на нервах!

— Кать, успокойся, — шикнула на неё Анна. — Имей достоинство.

И в этот момент дверь открылась. Ильяс Юсупов вошел в зал для йоги так, как гладиатор входит на арену. Уверенно, спокойно, с видом человека, которому принадлежит весь мир, включая этот центр, эти окна и этих людей.

На нем были свободные черные штаны для единоборств и простая белая футболка, обтягивающая торс так, что было видно каждую мышцу. На ногах были обычные носки, потому что обувь он, видимо, оставил у входа. В руках находился новенький, даже нераспакованный коврик для йоги в чехле.

Он окинул взглядом зал, нашел Анну глазами и чуть заметно усмехнулся. Потом прошел к стойке с инвентарем, невозмутимо распаковал коврик и расстелил его прямо рядом с Анной. Вплотную. Так, что их коврики соприкасались краями.

— Привет, Молчанова, — сказал он, садясь на коврик с грацией медведя, который пытается изобразить балерину. — Не опоздал?

— Добрый вечер, — выдохнула Анна. — Ты... вы... серьезно?

— Абсолютно, — кивнул он, не сводя с неё глаз. — Обещал же. Йога, говорят, расслабляет. А я человек слова. И можно на “ты”.

Катя рядом чуть не задохнулась от восторга и уткнулась в свой коврик, делая вид, что медитирует, хотя на самом деле подглядывала сквозь ресницы.

Инструктор, худощавая девушка с длинной косой и ангельским голосом вошла в зал и слегка опешила, увидев хозяина центра на коврике. Но быстро взяла себя в руки.

— Начинаем, — голос инструктора обволакивал, тягучий и сладкий, как карамель. — Закройте глаза. Сделайте глубокий вдох. Почувствуйте, как воздух наполняет вас. Почувствуйте своё тело.

Ильяс послушно опустил веки. Анна же, воспользовавшись моментом, позволила взгляду скользнуть по нему. Осторожно, крадучись. Даже в статике, с закрытыми глазами, он не расслаблялся. Широкие плечи, бугры мышц на мощной шее, тяжелые руки, спокойно лежащие на коленях, но в их неподвижности чувствовалась готовность к броску. Хищник, притворившийся ручным.

— А теперь, — продолжала инструктор, — откройте глаза. Переходим к разминке. Наклоны головы. Вдох, голову вправо... выдох – влево.

Они двигались в унисон, и Анна каждым нервом, каждой клеткой кожи чувствовала его присутствие. Когда тянулись вверх, его рука оказывалась в опасной близости от её плеча, воздух между ними будто искрил. Когда наклонялись вперед, их головы почти соприкасались, и Анна на секунду задержала дыхание, боясь, что он услышит, как гулко колотится её сердце.

— Поза воина, — разнеслось по залу. — Широкий шаг вперед. Руки в стороны. Взгляд за переднюю руку.

Ильяс шагнул, и между ними осталось не больше полуметра. Он стоял прямо напротив, и его глаза — темные, бездонные — впились в неё. Взгляд впился во взгляд.

— Ты специально? — одними губами спросила Анна. Вопрос прозвучал как сдавленный выдох.

— Абсолютно, — беззвучно ответил он. В уголках его губ дрогнула усмешка, а в глазах заплясали бесенята, от которых у неё внутри всё перевернулось.

Они застыли друг напротив друга. Анна чувствовала, как под его взглядом загорается кожа. В зале работали кондиционеры, нагоняя прохладу, но ей казалось, что она стоит у распахнутой топки.

— Дышите, — напомнила инструктор где-то на периферии сознания. — Не задерживайте дыхание.

Анна с ужасом осознала, что действительно не дышит. Воздух застрял в горле, спертый, горячий.

Следующие сорок минут превратились в сладкую пытку. Каждая асана была пропитана током.

В «собаке мордой вниз» Анна смотрела сквозь собственные ноги и видела, как Ильяс, неуклюжий и огромный, пытается копировать ее движения. Он делал это с такой сосредоточенной серьезностью, что ей хотелось одновременно рассмеяться и коснуться его губ. Пальцем. Языком.

В «треугольнике» их руки почти соприкасались, и Анна чувствовала исходящий от него жар физически, почти осязаемо.

В «свече», лёжа на спине с задранными ногами, она видела его перевернутое лицо рядом. Он смотрел на неё открыто, впервые не скрываясь, и улыбнулся. Тепло, почти нежно.

— У меня хорошо получается, — шепнул он, краем глаза следя за инструктором.

— Ври больше, — выдохнула Анна. — Ты как слон в посудной лавке.

— Зато рядом с тобой, — парировал он мгновенно.

У Анны перехватило дыхание, и она чуть не потеряла равновесие.

Наступило время шавасаны — позы полного расслабления. Все легли на спину, закрыли глаза. Инструктор включила медитативную музыку, и её голос поплыл над телами:

— Расслабьте стопы... отпустите напряжение в ногах... почувствуйте, как тяжесть уходит...

Анна лежала с закрытыми глазами, но не чувствовала ничего, кроме него. Тепло его тела прожигало воздух между ними. Дыхание, глубокое и ровное, почти сливалось с её. И вдруг, его прикосновение разорвало напряжение между ними. Его рука, твёрдая и горячая, накрыла её кисть, лежащую на полу между ковриками, и легонько сжала пальцы.

Анна замерла. Сердце пропустило удар, потом ещё один, а затем понеслось вскачь, тяжело и гулко. Он держал её за руку. Посреди зала, полного людей. В тишине, под умиротворяющую музыку. Нагло. Открыто. Не скрываясь.

Она не открывала глаз. Боялась, что если откроет, то всё исчезнет, рассыплется, окажется сном. Но его пальцы — сильные, уверенные, переплетенные с её дрожащими пальцами — были самой острой реальностью.

— Спасибо, что ждала, — прошептал он еле слышно, почти касаясь губами её виска. Так тихо, что слова эти принадлежали только им двоим.

Анна вздрогнула, сжалась, не зная, как на это реагировать. Тело горело, разум кричал «беги», но рука не слушалась, и осталась лежать в его ладони до самого конца занятия.

Когда прозвучала команда заканчивать, они поднялись одновременно, словно их подбросила одна пружина. Анна торопливо сматывала коврик, боясь поднять глаза. Щеки пылали, пальцы дрожали так, что она чуть не уронила вещи.

— Молчанова, — позвал он, когда она уже почти вылетела в коридор.

Анна обернулась. Ильяс стоял в дверях, загораживая проход, огромный, красивый, невозможный. Взгляд тяжёлый, обжигающий.

— Кофе? — спросил он просто, но в голосе звучала ирония. — Здесь рядом есть приличное место.

Катя, наблюдавшая из-за угла, чуть не задохнулась от восторга и замахала Анне руками, беззвучно крича: «СОГЛАШАЙСЯ, ДУРА!»

Анна смотрела на Ильяса и понимала, что пропала. Что вся эта игра в йогу, в притворное равнодушие — просто способ не признаться себе в том, что случилось в ту самую секунду, когда она впервые увидела его выходящим из зала единоборств: потного, разгоряченного, с хищной грацией.

— Кофе, — повторила она, и голос прозвучал хрипло, низко. — Черный, без сахара?

— Ты уже знаешь, — усмехнулся он, и в глазах мелькнуло что-то собственническое.

— Я многое о вас знаю, Юсупов, — ответила она, и в голосе впервые прозвучала та самая дерзкая, порочная смелость, которая зацепила его с первого взгляда. — Например, что вы совершенно не умеете делать собаку мордой вниз.

— Научишь? — его зрачки расширились, а в глазах заплясали искры.

— С этим не ко мне, — выдохнула она, и уголки губ дрогнули.

— Я готов платить, — тихо сказал он.

Слова упали между ними тяжело, влажно, как пощёчина. Как начало чего-то страшного, запретного. Анна мгновенно окаменела. В глазах захлопнулась стальная дверь. Лицо превратилось в маску.

— У меня сегодня ещё важная встреча, — голос стал чужим, ледяным. — Давайте как-нибудь в другой раз.

Она развернулась и вышла. Спину сверлил его тяжёлый, прожигающий взгляд. А в ее ладонях образовался след от впившихся ногтей. И во рту был вкус крови от прикушенной губы, чтобы не разрыдаться от обиды и дикого желания.

ГЛАВА 6

Горький привкус обиды

Два дня Анна ходила сама не своя. Она прокручивала в голове тот разговор снова и снова. «Я готов платить». Эти слова жгли, как кислота. Как он посмел? Как он мог подумать, что она из тех, кто продается? Что значили весь этот флирт, эти касания, эта чертова йога? Всего лишь способ купить её внимание, а затем получить тело?

— Да забей ты, — уговаривала Катя, когда они встретились в университетском коридоре. — Мало ли что ляпнул. Мужики иногда вообще не думают, когда у них стояк.

— Катя!

— Что Катя? Правда глаза режет? Ань, он же конкретно тебя хотел. Просто сформулировал коряво. Бизнесмены они такие: всё через бабло меряют.

— Вот пусть и меряет дальше, — отрезала Анна. — Мне такие подходы не нужны.

Но внутри что-то ныло. Потому что она помнила не только дурацкую фразу про оплату. Она помнила его пальцы, переплетенные с её пальцами. Его шепот в шавасане. Его улыбку в позе «свечи».

В пятницу у неё была консультация по диплому. Она вышла из здания университета с тяжелой папкой в руках, уставшая, злая, с мыслями только о том, как бы добраться до дома и упасть лицом в подушку.

И тут она увидела его. На нем были темные джинсы, простая белая футболка, обтягивающая грудь, и кожаная куртка-косуха, наброшенная на плечи. Темные очки скрывали глаза, но Анна знала, он смотрит прямо на неё. Увидел, как только она вышла.

Он ждал её у университета. Как мальчишка. Как герой подросткового романа. Как человек, которому плевать на статус, на бизнес, на возраст. Ему просто нужно было её увидеть.

Черный «Мерседес» представительского класса стоял прямо напротив главного входа, припаркованный поперек двух мест. Ильяс опирался на капот, скрестив руки на груди, и смотрел на выходящих студентов так, будто сканировал каждого.

Когда он увидел Анну, в глазах мелькнуло что-то хищное. Он отлепился от машины и двинулся к ней.

— Молчанова, — без приветствия, просто констатация факта.

— Юсупов, — Анна остановилась, вцепившись в папку, как в щит. — Вы чего тут делаете?

— Тебя жду, — просто сказал он. — Редакция прислала интервью на согласование. Я приглашаю тебя в ресторан. Сегодня вечером. Обсудим материал.

Анна опешила. Интервью? Какое интервью? Она же сдала его два дня назад. Но в тот же момент из-за угла вылетела Катя с криком «Ань, ты здесь!» и затормозила, увидев Ильяса.

А за Катей шла целая компания. Антон с параллельного потока, вечно вьющийся вокруг Анны, и два его приятеля. Антон улыбался, размахивая какими-то бумажками.

— Аня! — крикнул Антон. — Я всё достал! Материалы по твоей теме, помнишь, ты просила? Можем сегодня в кафешке посидеть, обсудить, заодно пиццу съедим!

Ильяс перевел взгляд на Антона. Оценил. Джинсы, свитер, дурацкая вязаная шапка, небритый, взгляд восторженный. Щенок.

— Я пригласил Анну в ресторан, — холодно сказал Ильяс, глядя на Антона сверху вниз. — У нас деловая встреча.

— Ой, а вы, простите, кто? — нагло поинтересовался Антон, вставая рядом с Анной.

Ильяс чуть заметно напрягся. Челюсть сжалась. Катя, почуявшая запах жареного, замерла с открытым ртом.

— Я тот, кто даёт интервью её журналу, — ровно ответил Ильяс. Но в голосе звенела сталь.

Анна смотрела на него и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Он приехал. Нашел её. Встал у университета. Чтобы пригласить в ресторан. Какого черта?

— Извините, — сказала она, глядя прямо в его темные глаза. — У меня сейчас защита диплома. Я очень занята. Интервью мы уже сделали, всё, что нужно, я написала. Так что... мне нечего добавить к ранее изложенному.

Она развела руками.

Ильяс молчал. Смотрел на неё так, что Катя рядом, кажется, перестала дышать.

— Ты отказываешься? — тихо спросил он.

— Я занята, — повторила Анна.

Повисла пауза. Тяжелая, как бетонная плита.

— Ань, пошли, — позвал Антон, трогая её за локоть. — Чего стоять. Я правда такие материалы нарыл, тебе понравится.

Анна кивнула. Не оглядываясь на Ильяса.

— До свидания, — бросила она через плечо и пошла с компанией в сторону остановки.

Катя, помедлив секунду, рванула за ней, шепча на ухо: «Ты с ума сошла? Ты видела его лицо? Он тебя убьет! Он тебя трахнет, а потом убьет! Ань, ты вообще?». Но Анна не слушала. Она шла, сжимая папку так, что побелели костяшки.

Ильяс стоял у автомобиля и смотрел ей в спину. Его трясло.

Он, мать его, владелец сети фитнес-центров. Человек, которому не перечат. Который решает вопросы одним звонком. Он, нахрен, ходил на йогу. На йогу, Карл! Терпел эту дурацкую «собаку мордой вниз», делал вид, что ему интересно, таскал этот дурацкий коврик. Ради кого? Ради какой-то пигалицы в леггинсах, которая только и умеет, что строить из себя недотрогу? А она уходит с каким-то лощеным придурком в вязаной шапке.

— Ну и пошла ты, — процедил Ильяс сквозь зубы.

Он развернулся, сел в машину, вдавил педаль газа так, что завизжали покрышки. Мерседес резко рванул с места, обдав стоящих рядом студентов выхлопом. Он решил больше не думать об этой девчонке. Выкинул из головы. Выжег каленым железом. Она никто. Пустое место.

Интервью? Да наплевать. Статья вышла, и ладно. Больше он ноги не переступит через порог этого долбаного университета. И йогу эту ненавидит. И леггинсы эти синие. И хвост этот дурацкий. И губы... Особенно губы.

— Да пошла ты, Молчанова, — вслух сказал Ильяс пустому салону.

Но перед глазами всё равно стояла её спина. И то, как она уходила, не оглянувшись.

Анна дошла до кафе, села за столик, слушала вполуха восторженную болтовню Антона о каких-то источниках, и чувствовала только одно: внутри, под ребрами, что-то противно ныло и не отпускало. Она его отшила. Сделала всё правильно. Поставила на место. Тогда почему так паршиво?

— Ань, ты слушаешь? — спросил Антон.

— А? Да, конечно. Материалы, да. Супер.

Она улыбнулась, но улыбка вышла кривой. Катя сидела напротив, буравила её взглядом и беззвучно шевелила губами: «Ты дура, ты просто дура». Анна отвернулась к окну. Там моросил дождь. И серые тучи отражались в лужах. И ни одного черного мерседеса. Конечно. Уехал. И правильно.

Пусть едет.

Подальше.

От неё.

...Господи, как же хочется, чтобы он вернулся.

ГЛАВА 7

Пигалица

Звук ударов разносился по пустому залу единоборств, как выстрелы. Ильяс лупил грушу с такой силой, что цепь, на которой она висела, жалобно скрипела при каждом попадании. Кожа на костяшках уже была содрана, бинты пропитались потом и кровью, но он не останавливался. Не мог. Немыслимая злость бурлила, снося все на своем пути.

Каждый удар был в её чёртову спину, которая уходила от него. Каждый удар адресовался этому придурку в вязаной шапке, который посмел тронуть её за локоть. Каждый удар наносился в себя самого, идиота, который позволил какой-то девчонке залезть под кожу.

— Чёрт! — рявкнул он в пустоту.

Груша раскачивалась и пыталась увернуться от его ярости. Но он догонял, каждый раз и бил, вколачивал кулак в разношенную кожу снова и снова.

Перед глазами стояла только одна картина: как она уходила. Даже не обернулась. Эта тонкая спина, этот дурацкий хвост, эти леггинсы, которые он мысленно уже снял с неё тысячу раз за эту неделю.

Он представлял, как догоняет её прямо там, у университета. Хватает за руку, разворачивает к себе. Запрещает ей поворачиваться к нему спиной. Как целует — грубо, жадно, не спрашивая. Как сжимает пальцами её затылок, запрокидывает голову, впивается в эти губы, которые она кусала, когда смотрела на него в зале. Вспоминал, как она пахнет, чем-то сладким, свежим, её собственным.

— Чёрт! — ещё один удар, от которого груша полетела в сторону.

В паху была тяжесть, пульсирующая, невыносимая. Стоило только закрыть глаза — и вот она. Под ним. На коврике для йоги. С разметавшимися волосами. С хриплым выдохом, когда он входит в неё. С руками, которые впиваются ему в спину.

— Заткнись, — приказал он себе вслух.

Не помогло. Голос звучал в голове: «Я многое о вас знаю, Юсупов». Ах ты ж маленькая дрянь. Дразнила. Играла. Позволяла держать себя за руку, дышать в висок, а потом? Потом ушла с каким-то щенком.

— Она никто, — процедил он сквозь зубы, останавливаясь и упираясь руками в грушу, тяжело дыша. — Пустое место. Интервью. Работа.

Но член стоял колом от одного воспоминания о том, как она выгибалась в «собаке мордой вниз». Как хвост падал на плечо. Как блестели губы.

Ильяс ударил по груше ещё раз, с рыком, и отошел, хватая полотенце.

Решение пришло мгновенно, холодное и циничное.

— У тебя член, у тебя есть деньги, — сказал он своему отражению в зеркале. — Реши проблему как мужик. Забудь.

Он достал телефон. Пролистал контакты и нашел нужный. Нажал вызов.

— Алиса? Пришли кого-нибудь. Сегодня. Через час. Ко мне, — наступила тяжелая пауза. — Каштановые волосы. Длинные. И чтобы худая, но с грудью. Сделать можешь?

На том конце что-то ответили.

— Вот и отлично.

Он швырнул телефон на скамью и пошел в душ. Горячая вода обжигала спину, стекала по груди, но не смывала её образ. Ничего. Он заставит себя забыть. Трахнет эту проститутку так, что стены задрожат, и выкинет Молчанову из головы навсегда.

— Забудь ты его, — Катя решительно двигала по столу вторую стопку текилы. — Пей давай.

Анна послушно опрокинула в рот жгучую текилу, зажмурилась от обжигающей горечи, закусила лаймом. Кислота на языке смешалась с горечью в груди. Получался ядерный коктейль, который должен был если не вылечить, то хотя бы притупить.

В баре было шумно. Гремела попса из динамиков, кто-то танцевал, кто-то громко смеялся за соседним столиком, накурено было так, что глаза слезились. Но внутри Анны поселилась такая пустота, которую не мог заполнить ни шум, ни дым, ни алкоголь.

— Это была просто работа, — бормотала она, уставившись в столешницу невидящим взглядом. — Интервью у бизнесмена. Я сделала свою работу. Идиотское интервью, которое никто не запомнит.

Катя, сидевшая напротив, подливала текилу с завидной регулярностью. Она понимала: подругу надо спасать. А лучший способ спасения в их студенческие годы был проверен веками.

— Конечно, работа, — поддакивала Катя, чокаясь с ней. — Подумаешь, мужик красивый. Подумаешь, на йогу ходил. Подумаешь, держал за руку. Работа!

— Кать, заткнись, — Анна спрятала лицо в ладонях.

Она была пьяна ровно настолько, чтобы разрешить себе думать о нём. Трезвая она запрещала, гнала мысли, переключалась, занимала себя делами. Но алкоголь снимал запреты, и теперь воспоминания нахлынули, смывая защитные барьеры.

Она думала о том, как пахло от него потом и дорогим парфюмом. Этот дикий, первобытный запах мужчины, от которого у неё подкашивались колени. О том, как он смотрел. Так, будто раздевал, но при этом видел душу, добирался до самых потаённых уголков. О том, как шепнул в шавасане: «Спасибо, что ждала». Будто они оба знали, что это случится. Будто судьба вела их друг к другу с самого начала.

— А он взял и всё испортил, — вслух сказала она, поднимая голову. Ее глаза блестели — то ли от слёз, то ли от текилы. — «Я готов платить». Скотина.

— Скотина, — кивнула Катя с чувством. — Баблом меряет. Не нужен нам такой.

— Не нужен, — эхом отозвалась Анна.

Они чокнулись и выпили снова. Третью. Четвёртую. Анна сбилась со счёта после пятой или шестой? И перестала пытаться контролировать происходящее. Голова тяжелела, мир становился ватным, мягким, безопасным, и в этом ватном мире уже не так сильно болело.

— Знаешь, что я сделаю? — заявила Анна, пытаясь встать и едва не рухнув обратно на стул. Катя подхватила её под локоть. — Я защиту завалю. Нет. Подожди. Я защиту сдам на отлично. Уеду в другой город. Или в другую страну. И никогда больше не увижу ни этого спортзала, ни этого... этого...

— Мерседеса, — подсказала Катя с хитрой улыбкой.

— Да! — крикнула Анна так громко, что на них обернулись. — Этого мерседеса! Чтоб он провалился! Чтоб у него колёса отвалились! Чтоб он встал посреди дороги!

В баре играла музыка, кто-то танцевал в углу, кто-то целовался, не обращая внимания на окружающих. Жизнь шла своим чередом. А Анна сидела, уставившись в одну точку на стене, и изо всех сил пыталась поверить в то, что завтра ей станет легче.

Не получалось.

ГЛАВА 8

Цена ошибки

Она приехала ровно через час. Пунктуальность, отработанная годами работы. Длинные каштановые волосы, худая фигура, грудь нужного размера. Всё как заказывал. Джинсы в обтяжку, высокие каблуки, ярко-красные губы, накрашенные с профессиональной тщательностью. Она улыбалась той особой улыбкой, которой улыбаются женщины, знающие цену своей красоты и тела.

— Скучал? — промурлыкала она, подходя ближе.

Ильяс молчал. Он развернул её резко, грубо, почти толкнул на кровать, навалился сверху, не давая опомниться. Быстро. Жёстко. Без прелюдий, без нежности, без тех слов, которые обычно говорят женщинам.

Он закрыл глаза. И сразу же перед внутренним взором возникла она. Анна. С её чистым запахом свежести и мяты. С её губами, блестящими прозрачным блеском, без этой вульгарной красной помады. С её тихими вздохами, которые он слышал только на йоге, когда они тянулись друг к другу.

Он вколачивался в тело под собой с яростью, с ненавистью, с отчаянием. Каждый толчок был ударом по собственному бессилию. Кровать скрипела на весь дом, и девушка вскрикивала по-настоящему, то ли от боли, то ли от неожиданности такой грубости.

— Тише, — рычал он, сжимая её бёдра так, что на коже наверняка останутся синяки.

В голове был только один образ. Анна. Анна, выгибающаяся под ним на коврике для йоги. Анна, кусающая губы, когда он смотрел на неё. Анна, шепчущая его имя. Анна, которая ушла. Которая выбрала какого-то щенка в вязаной шапке. Которая посмела от него уйти.

Он кончил с глухим стоном, в котором смешались боль и облегчение. Рухнул рядом, тяжело дыша, и сразу открыл глаза. Каштановые волосы. Чужие. Крашеные. Пахло дешёвыми духами с приторно-сладким ароматом.

Не те. Не она.

— Уходи, — бросил он коротко, встал с кровати и, даже не оглянувшись, ушёл в душ.

Девушка осталась лежать на скомканных простынях, растерянная, не понимающая, сделала ли она всё правильно. Деньги на тумбочке. Да, много, очень много. Но что-то было не так. Что-то было глубоко неправильно во всём этом.

Под горячей водой Ильяс стоял, упираясь лбом в прохладную кафельную стену, и смотрел, как вода уходит в слив, закручиваясь воронкой. В голове пульсировала одна мысль, простая и страшная в своей очевидности: он только что трахал одну женщину, а кончил от мыслей о другой. Ни хрена он её не забыл. Ни на секунду. Ни на миг.

— Чёртова пигалица, — прошептал он, а голос его отразился от кафеля глухим эхом.

В груди клокотала злость, перемешанная с тоской, такой острой, что, казалось, её можно было резать ножом. В паху была пустота, хотя тело только что получило разрядку. В голове — только её глаза. Серьёзные, смелые, с той самой искоркой, которая зацепила его с первого взгляда.

Он выключил воду, вышел, насухо вытерся, не глядя на девушку, которая всё ещё лежала на кровати, не решаясь уйти.

— Свободна, — бросил он, не оборачиваясь.

Она оделась быстро, молча, и через минуту входная дверь щёлкнула, закрываясь.

Ильяс остался один. Стоял посреди гостиной своего дома, смотрел в окно на ночной город и знал, что завтра сделает снова ту же ошибку. Поедет к университету. Будет ждать. Будет смотреть. Потому что не может иначе. Потому что она под кожей. Под рёбрами. В крови.

Потому что достала.

Потому что полюбил.

Но себе в этом он никогда не признается.

Ни за что.

Ночь прошла без сна. Ильяс ворочался до часу, сбивая простыни в комки, потом встал, налил виски до половины стакана и устроился в кресле у окна. Город под ним мерцал огнями, жил своей ночной жизнью, а он сидел в темноте и ненавидел себя так, как не ненавидел никогда. При одной мысли о том, что она сейчас с этим щенком, грудь стягивало так, что было невозможно дышать.

Проститутка уехала почти сразу после душа. Он сунул ей денег вдвое больше обычного, не от щедрости, а чтобы не видеть эти чужие каштановые волосы, чтобы быстрее забыть этот фальшивый образ.

А он остался. С тем же стояком, который не проходил от мыслей о ней, той, что сейчас была далеко. С той же болью под рёбрами, которая свернулась там змеёй и жалила без остановки. С той же Анной в голове, которая заполнила всё пространство, не оставив места ни для чего другого.

— Да что ж ты за наказание такое, — хрипло прошептал он в пустоту.

За окном медленно светлело. Пять утра сменилось шестью, шесть — семью. Он не заметил, как пролетело время. Просто сидел и смотрел, как ночь уступает место рассвету, как зажигаются первые лучи солнца на стеклах высоток.

В семь тридцать он уже стоял под душем. В восемь брился, хотя обычно отпускал щетину на пару дней, не заморачиваясь. В восемь пятнадцать он выбирал рубашку. Три раза менял решение, как девчонка перед свиданием. В итоге надел тёмно-синюю. Ту, что под цвет её леггинсов, в которых она была на чертовой йоге. Ловя себя на этом, он хотел разорвать рубашку в клочья. Но не разодрал.

— Ты больной, Юсупов, — сказал он своему отражению в зеркале. Холодному, насмешливому, идеальному. — У неё вчера был какой-то хрен в вязаной шапке. Она ушла с ним, даже не обернулась. А ты рубашку подбираешь в цвет её задницы.

Отражение молчало. Только смотрело с лёгкой усмешкой, будто спрашивало: «Ну и что дальше?»

Дальше он поехал. Конечно, поехал.

В девять утра чёрный «Мерседес» снова припарковался напротив университета. Ильяс заглушил двигатель, откинулся на сиденье и сжал руль так, что кожаный руль жалобно скрипнул.

Он обещал себе не приезжать. Но он приехал.

Он обещал себе забыть. Но он не мог.

Оставалось только ждать.

Анна проснулась с дикой головной болью и ощущением, что во рту переночевала рота солдат, причём в обуви.

— Мамочки, — простонала она, накрывая голову подушкой и пытаясь спрятаться от безжалостного солнечного света, пробивавшегося сквозь щели в шторах.

Катя рядом заворочалась, что-то промычала нечленораздельное и снова захрапела. Вчера они еле доползли до квартиры. Точнее, Катя доползла, а Анну почти дотащила. Упали на кровать прямо в одежде и отрубились. Анна до сих пор была в джинсах и футболке, которые пропахли баром, текилой и чужим табачным дымом.

Она села на кровати, держась за голову обеими руками, и попыталась восстановить хронологию вчерашнего вечера. Текила. Лайм. Соль. Катя с тостом «забей». Её собственное обещание уехать в другой город. Потом — провал. Чёрная дыра. Но сквозь эту дыру пробивалось одно — его лицо. Ильяса. С его безумными глазами и словами, которые жгли до сих пор.

— Всё правильно сделала, — прошептала она, но голос предательски дрогнул и сорвался.

Она встала, пошатываясь, доковыляла до душа, встала под горячую воду и стояла так минут двадцать, пока пар не заполнил всю кабинку, пока кожа не покраснела, пока вода не смыла хоть часть этой липкой гадости с тела и души. Вода стекала по лицу, смешиваясь со слезами, которые она запретила себе замечать. Она не плачет. Это просто... вода. Да, просто вода. Которая течёт из глаз. Потому что душ. Потому что шампунь попал. По любой причине, только не потому, что больно.

Из душа она вышла красная, распаренная, с мокрыми волосами, прилипшими к лицу и шее. Посмотрела на себя в запотевшее зеркало, провела рукой, стирая влагу. На неё смотрела незнакомка. Красные глаза, опухшие веки, синяки под глазами. Ночь алкоголя и слёз не прошла бесследно.

— Красавица, — криво усмехнулась она своему отражению. — Такую Юсупов захотел бы в свои куклы? С ума сойти!

Отражение промолчало. Только смотрело с укором.

Она натянула чистые джинсы, свободный свитер, собрала мокрые волосы в небрежный пучок на затылке. Надо идти в университет. Консультация по диплому. Жизнь продолжается, даже когда хочется лечь и умереть.

— Кать, вставай, — толкнула она подругу, всё ещё лежащую лицом в подушку. — На пары опоздаем.

— Убей меня сразу, — взмолилась Катя, не поворачиваясь. — Или вызови скорую. Скажи, что я отравилась вчера несвежей текилой.

— Сама вчера эту текилу выбирала.

— Значит, ослепла временно. Или сошла с ума. Да, точно. Я сошла с ума и не отвечаю за свои действия.

Анна вздохнула и вышла из квартиры. В голове стучали молотки, в груди ныло так, будто там поселилась больная совесть, но она заставила себя улыбнуться. Она справится. Она сильная. Она...

Она вышла из многоэтажного дома, с трудом добралась до университета на автобусе и замерла, будто наткнулась на невидимую стену. Перед ней стоял чёрный «Мерседес». На том же самом месте, что и вчера. Ильяс в тёмно-синей рубашке, с тёмными кругами под глазами и с таким выражением лица, будто его пытали всю ночь, не переставая. Он смотрел прямо на неё сквозь лобовое стекло.

Сердце Анны пропустило удар. Потом ещё один. А потом понеслось вскачь так, что зашумело в ушах, заглушая утренний город.

— Нет, — прошептала она одними губами. — Только не это. Только не сейчас.

Она развернулась и пошла в другую сторону. В обход, через парк, дворами, куда угодно, лишь бы не проходить мимо него, не видеть этих глаз, не чувствовать, как подкашиваются колени.

— Молчанова!

Его голос настиг её. Низкий, хриплый, с металлическими нотками, от которых по спине побежали мурашки. Она зажмурилась на секунду, сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и пошла быстрее.

Сзади хлопнула дверца машины. Тяжёлые шаги отдавались не только в голове, но и в сердце. Он догонял. Ближе. Ещё ближе. Совсем рядом.

— Стоять! — рявкнул Ильяс так, что прохожие обернулись, а женщина с коляской испуганно прижала ребёнка к себе.

Его рука сжала её локоть, резко разворачивая к себе. Анна вскинула голову, готовая защищаться, кусаться, царапаться, орать всё, что накипело, и задохнулась. Потому что в его глазах была не злость. Не похоть. Не собственничество, которое она ожидала увидеть. Там была такая дикая, неприкрытая, обнажённая боль, что у неё подкосились ноги.

— Ты... — выдохнул он, глядя на неё в упор, не отпуская локоть. — Ты что со мной делаешь?

– Я... ничего, – проблеяла Анна.

– А чего ты такая красивая? Ты чем всю ночь занималась? – нахмурившись спросил Ильяс.

– Я... с подругой... мы... в баре... – отрывками памяти отвечала Анна от неожиданности допроса, напоминающего родительский. – А что вам собственно нужно от меня?

Смелость к ней пришла неожиданно, как лавина, стоило только вспомнить о родителях.

— Молчанова, — выдохнул Ильяс, отрываясь взглядом от её губ.

— Что? — она стояла и смотрела в упор.

— Выходи за меня.

От неожиданности и невозможности происходящего Анна распахнула глаза.

— Что?

— Ты повторяешься. Я сказал, выходи за меня. Замуж. Прямо сейчас. Ну или после защиты. Или через год. Как скажешь. Но я решил. Ты моя. Навсегда, – твердо заявил Ильяс, проклиная свою зависимость от этой упрямой гордой девчонки.

Анна смотрела на него и не верила своим ушам. Выйти за него? Замуж? После того, как он предложил ей деньги? После того, как она видела, как он смотрел на неё, будто на вещь, которую можно купить? А профессия? Мечты? Карьера журналиста? В смысле, замуж?

— Ты... — начала она, и голос её дрогнул. — Ты серьёзно?

— Абсолютно, — кивнул Ильяс, и в его глазах не было ни тени насмешки. Только боль. Только отчаяние. Только что-то такое, от чего у Анны сжималось сердце.

Она заставила себя вспомнить его слова: «Я готов платить». Деньги. Оплата. Сделка. Она для него просто очередная женщина, которую можно купить за красивый ужин и дорогую машину.

— Ты предлагал мне деньги, — сказала она тихо. — А сегодня замуж? Ты сам-то слышишь себя?

— Я ошибся, — перебил он. — Я дурак. Я не умею это делать. Отношения. Ухаживания. У меня женщин было... много. Но они сами вешались. На машину, на деньги, на статус. А ты... ты первая, кто послал меня. Ты понимаешь?

— Понимаю, — кивнула Анна. — Ты привык покупать. А я не продаюсь.

— Я знаю! — почти выкрикнул он. — Поэтому я здесь! Поэтому я ночь не спал, грушу бил, проститутку вызывал, и всё равно думал о тебе!

Анна вздрогнула. Проститутку? Он вызывал проститутку? Внутри всё перевернулось. От отвращения, от боли, от странной, непонятной ревности.

— Ты... — она отступила на шаг, высвобождая локоть из его руки. — Ты вызвал проститутку?

— Дурак, — глухо сказал Ильяс. — Думал, если пересплю с другой, то отпустит. А стало только хуже.

Анна отшатнулась, будто он ударил её.

— Не подходи ко мне, — прошептала она. — Ты... ты больной.

— Больной, — согласился он. — Тобой больной. И лечиться не хочу. Только ты мне нужна. Никто другой. Ты.

Она смотрела на него, красивого, невозможного, с безумными глазами и трясущимися руками... И чувствовала, как внутри разрывается что-то важное.

Она полюбила его. Любила так сильно, что это пугало. Но принять такое? Принять, что он пытался забыть её в постели с другой? Принять, что для него всё, даже чувства, измеряется деньгами?

— Нет, — сказала она твёрдо.

Ильяс замер.

— Что?

— Нет, — повторила Анна. — Я не выйду за тебя. Ни сейчас. Ни после защиты. Ни через год. Никогда.

– Чтооо? – прогремел голос Ильяса.

— Ты слышал, — перебила она. — Ты сказал «я готов платить». Ты вызвал проститутку, потому что так решил. Ты стоял здесь и рассказывал мне, как трахал другую. Ты понимаешь, как это дико звучит?

— Я сказал правду, — глухо ответил Ильяс. — Не люблю врать.

— Лучше бы соврал, — выдохнула Анна. — Лучше бы я не знала, что ты... что для тебя это нормально. Что можно одну трахать, а думать о другой. Что можно купить женщину на час, а потом предлагать замуж.

— Ты не так поняла...

— Всё я так поняла, — отрезала она. — Ты не умеешь любить, Юсупов. Ты умеешь только покупать. И трахать. Но это не любовь. Это собственничество. Это болезнь.

Он молчал. Смотрел на неё так, будто она вынимала из него душу по кусочкам.

— Я не хочу быть твоей игрушкой, — продолжила Анна, а голос её дрожал, но она не останавливалась. — Не хочу, чтобы меня покупали. Не хочу ждать, пока ты поймёшь, что люди — не вещи. И не хочу быть заменой проститутке.

— Ты не замена, — выдохнул он. — Ты нужна мне.

— Поздно, — покачала головой Анна. — Ты всё испортил. Своими деньгами. Своей проституткой. Своей уверенностью, что меня можно купить.

Она развернулась и пошла. К университету. К своей нормальной, обычной жизни, в которой не было места этому безумию.

— Анна! — крикнул он вслед.

Она не обернулась. Ильяс стоял и смотрел, как она уходит. Снова. Второй раз на него смотрела ее спина. И он понимал, что теряет её навсегда.

Хотел догнать. Схватить. Умолять. Но ноги не слушались. Потому что впервые в жизни он понял: это не работает. Его деньги, его статус, его власть, здесь бессильны. Она уходила, а он оставался. С разбитым сердцем. С проклятой привязанностью. С пониманием, что сам всё разрушил.

— Чёртова пигалица, — прошептал он в пустоту.

Но в этом шепоте уже не было злости. Только боль. Бесконечная, как этот летний день. Безнадежная, как его неутолимое желание владеть этой женщиной, но не признавать, что любишь ее, что весь подчинен ей. Что твоя счастливая жизнь теперь зависит от этой пигалицы. Что она нужна тебе как воздух. И эта боль врезалась в память, с каждым ее удаляющимся шагом. Снова.

ГЛАВА 9

Собственный пьедестал

Анна влетела в аудиторию за пять минут до начала, запыхавшаяся, раскрасневшаяся, с бешено колотящимся сердцем.

— Молчанова, вы чего такая дерганая? — удивился научный руководитель, пожилой профессор с вечной чашкой чая в руках. — Переволновались перед защитой?

— Да, — выдохнула Анна, падая на стул. — Именно. Переволновалась.

Она не слышала ни слова из того, что говорил профессор следующие полтора часа. Перед глазами стоял только он. Ильяс. С его бессонными глазами и хриплым голосом. С его признанием о проститутке и о том, что хотел ее забыть, но решил предложить выйти замуж.

— Молчанова! — голос профессора ворвался в её мысли. — Я спрашиваю, готовы ли вы к защите завтра?

— А? Да. То есть... — она заставила себя сфокусироваться. — Да, конечно. Всё готово.

— Странная вы сегодня, — покачал головой профессор. — Идите уже. И завтра чтоб собрались. Защита, а вы в облаках летаете.

Анна вылетела из аудитории, едва дождавшись окончания. В коридоре её перехватила Катя.

— Ну как? — зашептала она. — Очухалась после вчерашнего? Я сдохнуть хотела сегодня утром, но ты уже ушла. Ань, ты чего такая? Случилось что?

— Катя... — Анна схватила подругу за руку. — Он приходил.

— Кто?

— Юсупов. Он приехал. С утра стоял у университета. И он... он такое сказал...

И Анна пересказала всё. Про грушу, про проститутку, про признание. Катя слушала с открытым ртом, и с каждым словом её глаза становились всё круглее.

— Подожди, — перебила она. — Он тебе признался, что спал с проституткой, чтобы тебя забыть?

— Да!

— И предложил выйти за него замуж?

— Да!

Катя замерла на секунду, а потом взвизгнула так, что с соседней кафедры выглянул испуганный лаборант.

— Аня! — заорала Катя. — Ты что, не понимаешь? Он больной! Мужик бизнесмен, у которого баб табуны, бьёт грушу до крови, спит с проституткой и всё равно хочет тебя! Это же диагноз! Это же на всю жизнь!

— Тише ты! — зашикала Анна, но внутри всё пело.

— Чего ты стоишь? Беги от него! — Катя с округленными глазами стояла абсолютно испуганной ланью. — Беги, дура! Пока не поймал, этот извращенец!

На следующее утро Анна проснулась за два часа до будильника. Она лежала в темноте, смотрела в потолок и пыталась унять бешеное сердцебиение. Сегодня день, который определит всё. Сегодня защита диплома.

Ильяс ушёл из головы. Нет, не ушёл. Она просто задвинула его в самый дальний угол, заперла на замок и выбросила ключ. Сегодня нельзя думать о нём. Сегодня можно думать только о защите.

Она встала, приняла контрастный душ, тщательно высушила и уложила волосы. Надела строгий чёрный костюм, юбку-карандаш и пиджак поверх белой блузки. Туфли-лодочки на невысоком каблуке. Минимум макияжа, только тушь и прозрачный блеск для губ.

В зеркало на неё смотрела уверенная молодая женщина. Не та растерянная девчонка, которая вчера отказывала бизнесмену у входа в университет. Другая. Сильная.

— Ты сможешь, — сказала она своему отражению. — Ты готова.

Катя ждала в коридоре квартиры, держа в руках свой талисман.

— Это тебе на удачу, — объявила она. — Я буду в зале. Буду болеть. Если что — кину в комиссию туфлей.

— Катя! — рассмеялась Анна. — Не надо туфлей.

— Ладно, не буду. Но буду делать страшные глаза, если они придерутся к ерунде.

Они обменялись смехом и пошли к университету. В этот раз не оглядываясь. Чёрного «Мерседеса» на месте не было. И хорошо. Так и надо.

В аудитории уже собралась комиссия. Пять профессоров во главе с заведующим кафедрой. Научный руководитель Анны сидел в первом ряду и ободряюще кивал. Анна разложила презентацию, раздала раздаточный материал, включила проектор. Глубокий вдох. Выдох.

— Уважаемые члены государственной экзаменационной комиссии, — начала она, и голос звучал ровно, уверенно, без дрожи. — Вашему вниманию представляется выпускная квалификационная работа на тему: «Особенности освещения социально-значимых тем в современных российских СМИ».

Следующие двадцать минут пролетели как один миг. Анна говорила, и слова лились свободно, легко. Она знала эту тему досконально. Полгода исследований, сотня прочитанных статей, десятки интервью с журналистами. Она защищала не просто диплом, она защищала своё право называться профессионалом.

Когда она закончила, в аудитории повисла тишина. На секунду Анне показалось, что всё провалилось. А потом заведующий кафедрой начал аплодировать.

— Блестяще, Молчанова, — сказал он. — Просто блестяще. Я не слышал такого глубокого анализа даже от аспирантов.

Вопросы комиссии были скорее формальностью. Анна отвечала легко, с улыбкой, чувствуя, как растут внутри крылья. Через час, когда объявили оценки, она уже знала результат.

— Молчанова Анна Сергеевна, — торжественно произнёс заведующий. — Диплом с отличием. Поздравляю.

Анна зажмурилась на секунду, а потом мир взорвался аплодисментами. Катя вскочила с места и заорала так, что её было слышно, наверное, на другом конце города.

— Я же говорила! Я же говорила! А-а-а-а!

Анна вышла к друзьям, и её тут же закружили в объятиях. Однокурсники хлопали по плечу. Катя целовала в обе щеки. Научный руководитель жал руку и улыбался так, будто это был его личный триумф.

— Я горжусь тобой, девочка, — сказал он. — У тебя большое будущее.

Вечером они собрались в том самом баре, где Анна пыталась забыть Ильяса. Столик накрыли на двадцать человек, пришли все с кем Анна училась, дружила, общалась. Катя взяла организацию на себя и расстаралась на славу.

— За нашу звезду потока! — провозгласила Катя, поднимая бокал с шампанским. — За самую умную, самую красивую и самую упрямую девушку на всём журфаке!

— За Аню! — подхватили все.

Анна пила шампанское, смеялась, обнималась с друзьями и чувствовала, как внутри разливается тепло. Не то пьяное, ватное, которое было в прошлый раз, а настоящее, живое, счастливое. Она сделала это. Сама. Без чьей-либо помощи.

— Ань, а что теперь? — спросил Антон, который сидел рядом и смотрел на неё с обожанием. — Планы какие?

— Планы? — Анна улыбнулась. — Планы грандиозные. Завтра иду подписывать договор с телевидением. Берут в международный отдел.

— Офигеть! — восхитился Антон. — На телевидение? На федеральное?

— Ага. Буду делать репортажи. Может, даже за границу пошлют.

— Только не в горячие точки, — испуганно сказала Катя. — Ань, обещай, что не полезешь ни в какую войну. А то я тебя знаю!

— Не могу обещать, — рассмеялась Анна. — Это же журналистика. Войны — наша работа.

— Дура ты, Молчанова, — вздохнула Катя. — Но я тебя всё равно люблю.

Они чокнулись и выпили ещё.

Ночью, когда праздник закончился, Анна шла домой одна. Было тихо, свежо, пахло весной. Она остановилась у подъезда, подняла голову к небу и улыбнулась звёздам.

— Я справилась, — прошептала она. — Я всё могу.

И ни одного чёрного «Мерседеса» на горизонте не было. Ни одного. Ей казалось, что так и должно быть.

ГЛАВА 10

Чужое небо

Через неделю Анна вышла на работу. Офис телеканала встретил её гулом голосов, звоном телефонов, бегущими строками новостей на огромных экранах. Редакция международного отдела располагалась на пятом этаже, и когда Анна вошла туда, у неё перехватило дыхание. За окнами открывалась панорама Москвы. А внутри десятки людей, которые делали то, о чём она мечтала всю жизнь.

— Молчанова? — к ней подошла женщина лет сорока, строгая, с короткой стрижкой и цепким взглядом. — Я Ирина, шеф-редактор отдела. Пойдём, познакомлю с коллективом.

Коллектив оказался молодым, дружным и безумно увлечённым. Анне выделили рабочее место, показали, как работать с внутренними программами, объяснили правила.

— Через месяц поедешь в первую командировку, — сказала Ирина. — Пока внутрироссийскую. Присмотришься, поймёшь, как всё работает. А там видно будет.

— Спасибо, — выдохнула Анна. — Я не подведу.

— Знаю, — кивнула Ирина. — Я твою статью про спорткомплекс читала. И репортаж про... ну, про личное не буду спрашивать, но написано талантливо. Будет из тебя толк.

Анна сидела на новом рабочем месте, смотрела на монитор, слушала гул редакции и чувствовала, что жизнь наконец-то начинается. Настоящая жизнь. Без оглядки на мужчин, которые хотят купить. Без сомнений в своих силах. Без страха. Она сделала правильный выбор.

Вечером она позвонила маме.

— Мамуль, у меня всё хорошо. Защитилась на отлично. На работу вышла. На телевидение.

— Доченька, — мамин голос дрожал от слёз. — Я так горжусь тобой. Так горжусь...

— Я знаю, мам. Я сама собой горжусь.

— Папа тоже за тебя очень рад... — осторожно начала мама, зная, что отец не одобряет выбор профессии и считает, что Анна должна заниматься его делами.

— Мам, — мягко перебила Анна. — Не надо. Это в прошлом. У меня теперь другая жизнь. Карьера. Мечты. Всё впереди.

— Ты счастлива?

Анна задумалась на секунду. Счастлива? Наверное, ещё нет. Но она на верном пути. И это главное.

— Буду, мам. Обязательно буду.

Она положила трубку, подошла к окну своей маленькой квартирки и посмотрела на ночной город. Где-то там, среди миллионов огней, был он. Но это не имело значения. Потому что её путь только начинался.

Две недели работы пролетели незаметно. С утра в офисе компании творилось чёрт знает что. Все были взбудоражены и метались то туда, то сюда.

— Анна, зайди.

Главный редактор, седой, уставший, с вечной сигаретой в зубах, смотрел на неё поверх очков.

— Ты же языки знаешь?

— Арабский на базовом, — осторожно ответила Анна. — Учила в университете факультативно. Английский в совершенстве.

— Хватит. Собирайся. Через три дня вылетаешь в Сирию. Группа готовит репортажи из Алеппо. Нужен человек, который сможет общаться с местными. Наш постоянный корреспондент заболел. Подменишь.

Анна замерла.

— В Сирию? — переспросила она.

— Именно, там начались проблемы, поэтому туда и едут журналисты, — сухо ответил редактор. — Не хочешь, откажись. Никто не заставляет. Но карьеру сделаешь на всю жизнь. Решай.

Она решила через минуту.

— Я согласна.

Уже через два дня самолёт приземлялся на военном аэродроме. Воздух ударил в лицо. Горячий, сухой, чужой. Пахло пылью, морем и ещё чем-то неуловимым. Их встретили военные. Бронетранспортёр, автоматчики, короткие инструкции: «Из машины не выходить, без охраны не двигаться, комендантский час с восьми вечера».

— Добро пожаловать в Сирию, — улыбнулся капитан с усталыми глазами. — Здесь не скучно.

Анна села в бронированный Урал, прижалась лбом к холодному стеклу и смотрела, как проплывает мимо ночной город. Разрушенные дома соседствовали с новостройками. Военные блокпосты стояли через каждые пятьсот метров. Люди на улицах, быстрые и напряженные, пробегали с сумками и детьми.

Война въелась в этот город. Она была в воздухе, в лицах, в том, как никто не улыбался прохожим.

Наутро их отправили в Алеппо. Дорога заняла шесть часов вместо обычных двух. Объезды, блокпосты, проверки документов. На одном из блокпостов молодой солдат лет двадцати, не больше, заглянул в машину и спросил:

— Русские?

— Русские, — ответил оператор Миша, мужик с огромными ручищами и добрыми глазами.

— Спасибо, что приехали, — вдруг спросил солдат. И в его глазах блеснули слёзы. — Расскажите про нас. Чтобы мир знал.

Алеппо встретил их тишиной. Страшной, неестественной тишиной разрушенного города. Дома стояли без окон, с зияющими дырами от снарядов. Улицы были пусты. Только военные патрули и редкие фигуры местных, которые быстро скользили вдоль стен.

— Район Квартал 1070, — представился сопровождающий, майор с позывным «Сириец». — Здесь была линия фронта. До сих пор мины находят.

Анна ступила на землю, усыпанную битым кирпичом. Под ногами хрустело. Она подняла голову и увидела дом, у которого не хватало половины стены. Внутри — диван, на котором кто-то когда-то сидел. Детская кроватка. Фотография на стене.

— Можно войти? — спросила она.

— Осторожно, — кивнул майор.

Она вошла. Внутри пахло гарью, пылью и смертью. На полу валялись детские игрушки, обгоревший мишка, машинка без колёс. На стене висело зеркало, чудом уцелевшее. Анна посмотрела в него и не узнала себя. Другое лицо. Другие глаза.

Она вышла на улицу и глубоко вздохнула. Впервые ей стало по-настоящему страшно. Впервые она поняла, что может не успеть пожить. И только она об этом подумала, как лицо Ильяса всплыло в памяти...

— Следующая точка, госпиталь, — отстраненно сказал майор, когда все загрузились в автомобиль. — Там наши врачи. И местные. Раненые каждый день.

Госпиталь располагался в подвале жилого дома. Спуск по лестнице, тяжёлая дверь, запах медикаментов и крови. Анна сжалась, перешагивая порог. Внутри было тесно. Койки стояли вплотную друг к другу. На них лежали раненые. Солдаты с перевязанными головами, гражданские с осколочными ранениями, дети.

Маленькая девочка лет пяти сидела на койке и смотрела в одну точку. У неё не было руки. Левой, до локтя.

— Что с ней? — спросила Анна, голос сел.

— Бомбёжка, — коротко ответила медсестра, даже не оборачиваясь. — Родители погибли. Она одна осталась. Три дня молчит.

Анна подошла к девочке, присела на корточки.

— Как тебя зовут? — спросила она по-арабски, вспоминая университетские уроки.

Девочка молчала.

— Я Аня, — сказала Анна. — Я приехала издалека, чтобы рассказать про вас всему миру. Чтобы люди знали, что здесь происходит.

Девочка медленно перевела взгляд на неё. Глаза были огромные, чёрные, совершенно пустые.

— Зачем? — спросила она вдруг. — Всё равно никто не поможет.

У Анны сжалось сердце. Она протянула руку, осторожно коснулась плеча девочки.

— Нужно надеяться, что нас услышат, — сказала она.

Девочка снова отвернулась к стене.

Миша снимал. Камера работала, фиксируя каждый кадр этого ада.

Анна вышла из подвала на воздух, встала у стены и разрыдалась. Беззвучно, кусая губы, чтобы никто не слышал. Первый раз в жизни она увидела войну вблизи. Не по телевизору, не в новостях. Вживую. В глазах ребёнка без руки. В запахе сгоревших игрушек. В пустых окнах домов.

Она хотела домой. И почему-то она сильно захотела увидеть Ильяса. Но она знала, что не уедет. Пока не сделает свою работу. Пока не расскажет миру правду.

Ночью началось. Анна проснулась от грохота, от которого заложило уши. Сначала она не поняла, что происходит. Просто тряслась земля, и где-то рядом ухало, взрывалось, выло.

— В подвал! — заорал Миша, хватая её за руку. — Быстро!

Она бежала в темноте, спотыкаясь, натыкаясь на стены. В голове билась одна мысль: «Это конец, это конец, я больше не увижу его». Подвал встретил их духотой и теснотой. Здесь уже были люди, местные, военные, врачи. Все молчали. Только слышно было, как гудит земля сверху.

Анна села на пол, обхватила колени руками и закрыла глаза. Она представляла Ильяса. Его руки. Его голос. Его глаза, когда они занимались йогой. Как же это было давно и далеко, в другой жизни.

— Я вернусь, — прошептала она в темноту. — Я обязательно вернусь.

Обстрел длился два часа. Когда всё стихло, они вышли наверх. Город дышал дымом. Горел дом через дорогу. Мимо провезли носилки с ранеными. Анна включила диктофон, достала блокнот и начала записывать. Потому что это её работа. Потому что кто-то должен рассказать. Потому что та девочка без руки должна знать, что мир не забыл про неё.

Через три дня их группа вернулась на российский аэродром, где им предоставили помещения для проживания. Анна сидела в комнате, перед ней лежали исписанные страницы. Она диктовала текст в телефон, записывала голосовые заметки, плакала и снова писала.

Её репортаж получился страшным. Она написала про девочку без руки. Про солдата, который плакал на блокпосту. Про запах сгоревших игрушек. Про мать, которая искала сына под обломками. Про врачей, которые работают сутками без сна. Она написала правду.

Через неделю самолёт приземлился в Москве. Анна сошла по трапу, худая, загорелая, с совершенно другими глазами. В них теперь была глубина, которой раньше не было. И боль. И знание.

ГЛАВА 11

Чужая среди своих

Квартира встретила Анну тишиной и запахом пыли. Две недели без хозяйки, и даже скромная съёмная двушка успела соскучиться. Анна бросила сумку у порога, скинула туфли и прошла босиком по холодному полу к окну. За окном шумела Москва, привычная, родная, такая далёкая от того, что она видела там.

Она села на подоконник, обхватила колени руками и уставилась в одну точку. В голове крутились кадры, которые не выкинешь. Разрушенный дом с детской кроваткой на краю пропасти. Обгоревший мишка. Глаза девочки без руки — пустые, страшные, взрослые не по годам.

— Господи, — прошептала Анна. — Как же там жить?

Она не заметила, как по щекам потекли слёзы. Она не плакала там, некогда было, надо было работать, держаться, быть сильной. А здесь, в тишине, в безопасности, прорвало.

Она плакала по той девочке. По солдату на блокпосту. По матери, искавшей сына под обломками. По всему миру, который оказался таким хрупким и таким жестоким. А ещё — по нему.

Запах Ильяса въелся в память так глубоко, что иногда ей казалось, что он рядом. Стоит только закрыть глаза, и вот он: терпкий, мужской, с нотками дорогого парфюма и почему-то свежести. Она ловила себя на том, что вдыхает воздух, пытаясь поймать этот призрачный аромат. И каждый раз понимала, что его нет рядом. И не будет. Она сама выбрала этот путь.

Два дня она приходила в себя. Спала по двенадцать часов, ела, когда вспоминала, подолгу сидела у окна, глядя на город. Звонила Катя, но Анна просила перезвонить позже. По видеосвязи звонила мама, с ней говорила подольше, но тоже осторожно, чтобы не расплакаться.

— Ты как, доченька? — спрашивала мама.

— Нормально, мам.

— Ты стала такая худая... Ты ешь вообще?

— Ем, мам. Всё хорошо.

Она не рассказывала про войну. Не могла. Слова застревали в горле. На третий день зазвонил телефон. Незнакомый номер.

— Алло?

— Анечка! — раздался в трубке бодрый голос. — Здорово, племянница! Узнала?

Анна замерла, а потом улыбнулась. Впервые за долгое время.

— Дядя Витя? — переспросила она. — Вы?

— Я, я! — засмеялся дядя. — Сколько лет, сколько зим! Ты как вообще? Мама говорит, ты на телевидение устроилась, молодец!

— Устроилась, — подтвердила Анна. — Даже в командировку уже съездила.

— Ну и отлично! А я вот чего звоню. Завтра у меня событие. Открываю новый бизнес-центр. Вместе с партнёром строили, два года работы. Будет торжественный вечер, фуршет, шампанское, все дела. Я хочу, чтобы ты пришла. Как-никак моя любимая племянница, гордость семьи!

Анна замялась.

— Дядь Вить, я не знаю... Я после командировки, не в форме...

— Глупости! — отрезал он. — Какая не в форме? Ты у меня красавица. Оденешься красиво и будешь звездой вечера. Я за тобой машину пришлю. В шесть. Договорились?

Она не успела отказаться.

— Договорились, — выдохнула Анна.

Утром следующего дня Анна поняла, что ей совершенно нечего надеть.

В гардеробе были джинсы, свитера, пара офисных костюмов и ничего вечернего. А на приёме будут бизнесмены, важные гости, всё такое. Да и пора было уже обзавестись таким платьем, чтобы можно было выйти в люди.

Она поехала в торговый центр. Три часа бродила по бутикам, мерила, крутилась перед зеркалами и отчаивалась. Потом, уже в десятом по счёту магазине, увидела его.

Платье цвета глубокого изумруда висело на манекене, и Анна замерла. Длинное, в пол, с открытой спиной и тонкими бретелями. Шёлк струился, переливался, ловил свет.

— Примерите? — предложила консультант.

Анна кивнула. А когда она вышла из примерочной, продавщица ахнула. Платье сидело идеально. Оно обтекало фигуру, подчёркивало талию, делало кожу фарфоровой. Каштановые волосы Анны рассыпались по открытым плечам, и контраст с зелёным шёлком был потрясающим.

— Берите, — выдохнула консультант. — Это ваше.

Анна посмотрела на ценник и зажмурилась. Но потом вспомнила Сирию, обстрелы, и решительно достала карту. И страшно захотелось жить...

— Беру.

Дома она долго собиралась. Волосы уложила локонами. Сделала вечерний макияж, но не вульгарный. Надела украшения — сережки с изумрудами, подаренные бабушкой, на удачу. Туфли — золотые лодочки на высокой тонкой шпильке. В зеркало на неё смотрела незнакомка. Красивая, уверенная, взрослая. Женщина, прошедшая войну и вернувшаяся.

— Ты сможешь, — сказала она себе. — Это всего лишь приём. Всего лишь люди.

Ровно в шесть за ней пришёл чёрный «Мерседес» с водителем.

Бизнес-центр встретил её огнями. Огромное здание из стекла и бетона сияло тысячами лампочек. Перед входом толпились люди, подъезжали дорогие машины, женщины в мехах выходили из авто под руку с мужчинами в смокингах.

Внутри играла живая музыка. Хрустальные люстры лили мягкий свет. Официанты сновали с подносами, уставленными бокалами с шампанским. Столы ломились от закусок. Анна вошла и на секунду растерялась.

Вокруг были чужие люди. Бизнесмены с самодовольными лицами, их спутницы — молодые красотки в откровенных нарядах, с идеальными причёсками и одинаковыми улыбками. Девушки, которые любили деньги, машины и украшения. Которые смотрели на мужчин оценивающе, прикидывая, сколько стоит костюм и какие часы на запястье.

Анна почувствовала себя чужой. Она была не отсюда. Она приехала из другого мира, где пахнет гарью и кровью, где дети страдают, а солдаты плачут. Ей захотелось посидеть под тёплым пледом с книгой, но она не хотела обидеть родного дядю. Решила быстро отметиться и уехать домой. Она взяла бокал шампанского, просто чтобы занять руки, и пошла вдоль стен, вглядываясь в лица в поисках своего дяди. И вдруг она увидела его.

Ильяс стоял у окна в компании нескольких мужчин. Строгий чёрный костюм, белая рубашка, идеальная осанка. Рядом с ним была высокая блондинка в серебристом платье, которое стоило, наверное, как месячная зарплата Анны. Блондинка держала его под руку и улыбалась так, будто только что выиграла в лотерею.

У Анны перехватило дыхание. Она смотрела на них и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Месяц назад он предлагал ей выйти замуж. Клялся, что любит. Говорил, что она — всё. А теперь стоял с другой, красивой, ухоженной, правильной. Быстро же он утешился.

— Замена, — прошептала Анна. — Нашёл замену.

Ей стало горько до тошноты. Она хотела развернуться и уйти, но ноги не слушались.

— Анечка! — раздалось рядом. — Приехала!

Дядя Витя — высокий, седой, с лучезарной улыбкой обнял её, расцеловал в обе щёки.

— Красавица какая! Глаз не оторвать! Платье сказка! Иди, я тебя со своим партнёром познакомлю. Мы с ним этот центр два года строили. Замечательный человек, надёжный, как скала.

Анна не успела сказать «нет». Дядя уже тащил её через зал прямо к тому окну, где стоял Ильяс с блондинкой.

— Ильяс! — позвал дядя. — Знакомься, моя племянница, Анна. Гордость нашей семьи. На телевидении работает, в международном отделе.

Ильяс обернулся. Их взгляды встретились. На секунду мир перестал существовать. Исчезла музыка, исчезли люди, исчезла блондинка, вцепившаяся в его руку. Остались только они двое, и пропасть между ними.

В глазах Ильяса мелькнуло что-то... удивление? Боль? Но тут же исчезло, сменившись ледяной маской.

— Анна, — произнёс он ровно, без эмоций. — Рад познакомиться.

Она сглотнула ком в горле и заставила себя улыбнуться. Светской, ничего не значащей улыбкой.

— Взаимно, — ответила она так же холодно. — Приятный вечер, не правда ли?

— Вполне, — кивнул он.

Блондинка рядом заёрзала, почуяв неладное.

— Ильяс, дорогой, — пропела она. — Представь меня.

— Алина, — коротко бросил Ильяс.

Алина протянула руку с идеальным маникюром. Анна пожала её сухо, официально.

— Очень приятно, — сказала Анна и тут же перевела взгляд на дядю. — Дядь Вить, тут так красиво. Вы, видимо, отлично поработали.

— Старались, — улыбнулся дядя, не замечая напряжения. — Ильяс вообще гениальный организатор. Мы с ним как сиамские близнецы уже два года. И в бизнесе, и по жизни.

— Правда? — Анна подняла бровь, глядя на Ильяса. — А я и не знала, что у дяди такой... интересный партнёр.

— Мало ли чего мы не знаем друг о друге, — ответил Ильяс с намёком, от которого у Анны побежали мурашки.

— Ты что-то изменилась, — вдруг сказал дядя, вглядываясь в её лицо. — В тебе появилось что-то другое, взрослое.

— Жизнь, — коротко ответила Анна. — Она имеет свойство менять людей.

— Вижу, — кивнул Ильяс. И в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

Дядя Витя, не чувствуя подвоха, радостно продолжил:

— А ты знаешь, Ильяс, моя племянница — героиня! Только что из Сирии вернулась. В командировке была, репортажи снимала. Прямо с войны, представляешь?

Ильяс вздрогнул. Маска на секунду сползла, обнажая настоящие чувства — ужас, боль, страх.

— Откуда? — переспросил он, и голос его сел. — Из Сирии?

— Ага, — подтвердил дядя. — Я сам, когда узнал, обалдел. Моя маленькая Анечка, и вдруг в горячей точке. Но она у меня боевая, вся в нашу породу.

— Ты была на войне? — тихо спросил Ильяс, глядя только на Анну, забыв про блондинку.

— Была, — спокойно ответила Анна. — Работа такая.

— Там же... — начал он.

— Знаю. Война, — перебила она. — Я была под обстрелом. Много часов провели в подвалах.

Блондинка рядом ахнула и зажала рот рукой. Ильяс побелел.

— Ты могла погибнуть, — выдохнул он.

— Могла, — согласилась Анна. — Но не погибла. Вернулась. И продолжаю работать. Вот, скоро отправляюсь.

— Анечка! — раздался сзади новый голос. — Дочка!

Она обернулась. К ней спешили родители. Мама в красивом синем платье и отец, хмурый, в строгом костюме.

— Мама! — Анна обняла её, чувствуя, как внутри оттаивает что-то тёплое.

— Доченька, — шептала мама. — Я так скучала. Так переживала. Ты худая такая...

— Всё хорошо, мам. Я здесь.

Отец стоял рядом, молчал, сжимал челюсть. Анна посмотрела на него.

— Здравствуй, пап.

— Здравствуй, — ответил он сухо. А потом, не сдержавшись, выпалил: — Ты что творишь? На войну поехала! Совсем головы нет? Тебя же убить могли!

— Пап, не здесь, — тихо попросила Анна, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.

— А где? — взорвался отец. — Где мне тебе сказать? Ты же бегаешь от меня. А должна бизнесом заниматься, дело семейное продолжать, а ты по войнам шастаешь! В телевизоре своём! Это не профессия, это дурь!

— Это моя профессия, — твёрдо ответила Анна, выпрямляясь. — Моя жизнь. Мой выбор.

— Выбор? — отец усмехнулся. — Ты выбираешь между нормальной жизнью и смертью под бомбами? Ты вообще соображаешь?

— Я соображаю, — голос Анны звенел. — А ты не соображаешь, что я не хочу твой бизнес. Никогда не хотела. Я хочу жить самостоятельно.

— Самостоятельно... — передразнил отец. — А ты о себе подумала? О нас? Мы же чуть с ума не сошли, когда узнали!

— Я о вас думала, — тихо сказала Анна. — Каждую секунду под обстрелом. И всё равно сделала бы это снова.

Отец смотрел на неё, и в его глазах смешались гнев, гордость и отчаяние.

— Ты... — начал он.

— Я пойду, — перебила Анна. — Мне здесь не место.

Она развернулась и пошла к выходу. Мимо нарядных гостей, мимо бизнесменов с красотками, мимо столов с шампанским. Шла, высоко подняв голову, чувствуя спиной десятки взглядов.

Мама всхлипнула. Дядя Витя растерянно замер. Отец сжимал кулаки. И только Ильяс смотрел ей вслед, и в его глазах было столько боли, сколько не видел никто.

— Сильная женщина, — тихо сказала блондинка.

Ильяс не двинулся с места. Только сжал бокал так, что тот треснул. Потому что хотелось остановить ее, но он вновь видел ее спину, такую прекрасную и манящую в этом платье.

Анна вышла на улицу, вдохнула холодный воздух и почувствовала, как по щекам текут слёзы. Горькие, обидные, но такие правильные. Она выбрала себя. Снова. И пусть это больно, она справится.

ГЛАВА 12

Изумрудная боль

Ильяс стоял у окна и смотрел на дверь, за которой только что исчезла Анна. Вокруг шумел фуршет, звенели бокалы, кто-то произносил тосты, но для него все звуки стерлись, превратились в один сплошной ватный гул. В руке он все еще сжимал треснувший бокал, и осколки стекла впивались в ладонь, но боли он не чувствовал. Там, внутри, под ребрами, было во много раз больнее.

— Ильяс! — Алина дернула его за рукав. — Ты чего? У тебя рука кровью идет! Брось бокал сейчас же!

Он посмотрел на нее как на пустое место. Красивая, ухоженная, с идеальным макияжем и такой же идеальной, пустой улыбкой. Что он вообще в ней нашел? Зачем пригласил? Ах да, чтобы не быть одному. Чтобы заглушить эту вечную тоску по той, единственной, которая только что ушла, даже не оглянувшись.

— Отстань, — бросил он коротко и разжал пальцы. Осколки со звоном упали на паркет.

— Но Ильяс... — начала Алина.

— Я сказал, отстань.

Он отошел от окна, лавируя между гостями, и направился к бару. Нужно было выпить. Срочно. Много. Чтобы хоть на минуту забыть это изумрудное платье, эти глаза, в которых бушевала взрослая жизнь девчонки, и эту манящую проклятую спину, которую он видел уже в третий раз.

— Двойной виски, — бросил он бармену. — Чистый.

— Ильяс, подожди! — дядя Витя догнал его у стойки. — Ты чего? Что случилось? Мне показалось, ты знаком с Аней!

Ильяс залпом осушил стакан, жестом попросил еще.

— Витя, не сейчас.

— Нет, сейчас! — Виктор был настойчив, потому что дело касалось его любимой и единственной племянницы. — Я же вижу, как ты на нее смотрел. Вы знакомы? Откуда?

Ильяс повернулся к нему. В глазах плескалось такое отчаяние, что Виктор невольно отступил на шаг.

— Да! Я знаю твою племянницу, — сказал Ильяс глухо. — Уже два месяца жилы из меня вытягивает и ненавидит меня. Хотя имеет полное право. Я сам идиот.

Дядя Витя открыл рот, закрыл, снова открыл. Видимо, такой информации его мозг переварить не мог. Его Анечка всегда была умной и милой девочкой, и никогда никто не мог сказать, что она способна так мучать человека.

— Подожди... — наконец выдавил он. — Ты... и Аня? Но как? Где вы познакомились?

— На йоге, — горько усмехнулся Ильяс. — Она интервью у меня брала. А потом... В общем, длинная история. И закончилась она плохо. Я облажался. Впервые облажался с бабой.

— Вижу, что плохо, — кивнул дядя Витя, глядя на его трясущиеся руки. — Слушай, парень, ты бы присел что ли. И руку надо перевязать. Вон как кровит.

Ильяс посмотрел на свою ладонь, усеянную мелкими порезами, и удивился. Кровь была. Красная, настоящая. А он не чувствовал ее. Совсем.

— Ерунда, — махнул он здоровой рукой. — Не в первый раз.

Достал платок и стер следы крови, так же легко, как хотел бы стереть из своей головы эту женщину. Но не выходило, как бы он не старался.

— Ладно, — вздохнул дядя Витя. — Пойдем хоть к родителям Ани подойдем. Они там одни стоят, переживают. Ты же с ними не знаком? Моя сестра всю жизнь замужем за Молчановым, тот, чьи автоцентр и три торговых комплекса. Хороший мужик, но суровый. Прет напролом, если затронут его интерес. Будь с ним осторожнее. Ложь чует за версту.

Ильяс замер. Родители Анны. Те самые, из-за которых она так расстроилась. Те, кто хотели для нее другой жизни, как и он. Может быть, сейчас самое время? Может, они поймут и помогут? Врать в любом случае не стоило. Проще было тогда вообще в это не вписываться. А надо! Больше никто не сможет помочь.

— Пойдем, — решился Ильяс на последний шанс удачи с этой непокорной женщиной.

Они подошли к небольшой группе людей у дальнего окна. Сергей Молчанов стоял, скрестив руки на груди, и смотрел куда-то в пространство панорамного окна с каменным лицом. Жена стояла рядом и промокала глаза платочком, что-то при этом говоря. Увидев приближающихся мужчин, она попыталась взять себя в руки.

— Дорогие мои, — начал дядя Витя. — Познакомьтесь, это мой деловой партнер, Ильяс Юсупов. Тот самый, с кем мы строили этот бизнес-центр.

Сергей перевел тяжелый взгляд на Ильяса, оценивающе, по-деловому, цепко. Таких взглядов Ильяс не боялся. За годы бизнеса насмотрелся на сильных и грозных стариков.

— Молчанов, — коротко представился Сергей, протягивая руку.

— Юсупов, — Ильяс пожал ее, стараясь не морщиться от боли в порезанной ладони.

— А вы чего такой бледный? — прищурился Сергей. — Случилось что?

— Случилось, — не стал врать Ильяс. — Ваша дочь только что ушла. И я не знаю, как ее вернуть.

Мама Анны ахнула и прижала руку к груди. Отец нахмурился еще сильнее и более пристально вгляделся в Ильяса.

— А вы, собственно, кто такой, чтобы ее возвращать?

— Я тот, кто предложил ей стать моей женой, — твердо ответил Ильяс. И от этой простоты, от этой обнаженной правды в его голосе, даже отец Анны слегка опешил.

— Женой, значит, — медленно и задумчиво протянул он. — А она на это что ответила?

— А она меня послала.

Мама тихо всхлипнула и опустила руки в немом жесте, сдаваясь силе характера своей дочери. Отец же довольно хмыкнул.

— Ну, это на Аньку похоже. Она у нас упрямая, вся в меня. Если что решила, то хоть тресни. Сделает по-своему. Мы с ней на этой почве часто воюем. Сейчас у нас хрупкое перемирие с ней.

— Я знаю, — кивнул Ильяс. — Именно это меня в ней и бесит... и не отпускает.

— И давно вы знакомы? — тихо спросила мама Анны.

— Два месяца. Она брала у меня интервью. А потом... потом я все испортил.

— Чем же? — отец Анны смотрел внимательно, не пропуская ни одной детали.

— Деньгами, — признался Ильяс с такой горечью, что мама снова всхлипнула. — Предложил ей с дуру содержание. Я привык все покупать. И женщин тоже. Думал, она такая же. А она... она послала меня. И правильно сделала.

Сергей молчал. Смотрел на Ильяса долгим, тяжелым взглядом. А потом вдруг усмехнулся.

— Дурак ты, парень, — сказал он без злости, даже с какой-то странной теплотой. — Мою дочь купить нельзя. Я ей предлагал бизнес, деньги, квартиру. Не берет. Гордая. Всего сама сказала добьется.

— Знаю, — кивнул Ильяс. — Уже понял.

— А чего хочешь сейчас? — прямо спросил отец Анны. — Чего от нас надо?

— Ничего, — Ильяс покачал головой. — Просто... скажите, где она живет. Я поеду к ней. Попробую еще раз. В последний.

— А не боишься, что опять пошлет? — усмехнулся Сергей.

— Боюсь. Но не попробовать, боюсь больше.

Мама Анны смотрела на него с каким-то новым выражением. В ее глазах загорелась надежда и понимание.

— Она живет на набережной, — быстро заговорила она, пока отец Анны не передумал и молчал, ничего не запрещая. — «Лазурный квартал», дом двадцать пять, квартира тридцать семь. Только вы это... вы не говорите, что это мы сказали. А то она обидится.

— Не скажу, — пообещал Ильяс. — Спасибо вам.

Он развернулся и почти побежал к выходу. Алина попыталась увязаться за ним, но он остановил ее одним взглядом. Тяжелым, холодным, не терпящим возражений.

— Алина, вечер окончен. Водитель отвезет тебя домой.

— Но... — начала она.

— Я сказал, вечер окончен.

В холле он вызвал такси. Сам сесть за руль не рискнул, руки тряслись слишком сильно, да и выпил. Назвал адрес и откинулся на сиденье, глядя в окно на проплывающие огни Москвы.

В голове крутилось одно: она была в Сирии. Под обстрелами. В подвалах. Могла погибнуть. А он, идиот, в это время трахал проституток и пытался ее забыть. Господи, какой же он дурак.

— Долго ехать? — спросил он водителя.

— Минут тридцать, если без пробок.

Тридцать минут. Целая вечность. Или всего миг, отделяющий его от того, чтобы попытаться все исправить. Он достал телефон, набрал ее номер. «Абонент временно недоступен». Сброс. Еще раз. Снова недоступен. Занесла в черный список? Или просто выключила? Ильяс сжал телефон так, что экран пошел трещинами.

— Черт!

— Что, брат, дела сердечные? — понимающе усмехнулся водитель, пожилой мужчина с усталыми глазами.

— Похоже на то, — буркнул Ильяс.

— Не переживай. Если любит, дождешься. Если нет, и не надо.

— Тут еще надо разобраться, кто кого, — уверенно сказал Ильяс, и сам удивился этой уверенности. — Я чувствую, что любит. Просто боится.

— Ну, значит, все наладится, — философски заметил водитель. — Главное, не сдавайся. Женщина, как крепость. Ее осадой брать надо.

Ильяс усмехнулся. Не сдаваться? Да он уже два месяца только и делает, что не сдается. А она все уходит. Но сегодня – последний бой. Сегодня он скажет ей все. До конца. Без дураков.

– Она непростая женщина, – искренне, но с горькой усмешкой ответил Ильяс. – Это не крепость. Это неприступный бастион.

– Все равно падет, если любит, – уверенно произнес таксист.

– Ты женат? – спросил Ильяс.

– Сорок лет, – с нескрываемой гордостью ответил мужчина.

– И долго брал осадой?

– Почти год. Но тогда и женщины были другие. Молодежь сейчас попроще, как и жизнь, – резюмировал таксист.

– Год! – задумчиво сказал Ильяс. – Молодежь не всегда проще. Она только что вернулась с войны, нюхала порох, была под обстрелом, видела смерть. Как думаешь, сколько она будет держать осаду?

– Такие женщины – это другие женщины. Они видели то, чего видеть не должны. Это тебе не домашняя роза, а полевая сильная ромашка, которая умеет выживать и лечить. Здесь у каждой все будет по-своему. Здесь не осада нужна. Тут на колени придется вставать перед ней, чтобы поверила. Душу обнажать придется, не выпендриваясь. Знаешь, как наши деды в войну любили? Мы такого не умеем. Они знали, что могут погибнуть, и любили как последний раз. Каждому хотелось успеть пожить и получить свою крупицу счастья, – задумчиво говорил старик таксист, а Ильяс верил ему. Потому что сегодня видел эти изменившиеся глаза, которые раньше были другими, девичьими, и не такими мудрыми.

Машина остановилась у высотного дома на набережной. Ильяс расплатился, вышел, поднял голову.

– Удачи тебе. Пусть она поймет, что ты тоже не промах, – коротко сказал старик и поехал.

Огромное здание светилось сотнями окон. Где-то там, за одним из них, была она. Его Анна. Его Пигалица. Его самая желанная из женщин.

В подъезде он набрал код домофона, который дала мама Анны — 377. Тишина. Набрал еще раз. Снова тишина. И тут дверь внезапно открылась. Мужчина с женщиной, смеясь, выходили на улицу, и Ильяс прошмыгнул в подъезд.

ГЛАВА 13

Предел отчаяния

Анна не помнила, как добралась до дома. Эмоции бурлили в ней. Любовь к своим родителям боролась с непониманием. Почему отец не хотел ее понять? Почему сам жил по своей мерке, но ее решения не принимал?

Приём, отец, скандал, его глаза — всё смешалось в один тягучий, вязкий кошмар, который облепил её, как паутина, и не отпускал. Она сдирала с себя изумрудное платье так, будто оно горело, будто этот проклятый шёлк въелся в кожу вместе с его взглядом, холодным и осуждающим. Бросила на стул бесформенным комком, зашла в ванную и встала под душ.

Горячая вода обжигала спину, стекала по лицу, смешиваясь со слезами, которые она больше не сдерживала. Она стояла долго, пока пар не заполнил всю кабинку, пока кожа не покраснела, пока вода не смыла хотя бы часть этой липкой, въевшейся под кожу усталости.

Война. Встреча. Предательство. Всё в одном коротком промежутке жизни. Слишком много для одной маленькой девочки, которая просто хотела быть счастливой.

Она вышла, закуталась в халат, добрела до кровати и рухнула, даже не вытирая мокрые волосы. Уставилась в потолок невидящим взглядом и провалилась в тяжёлый, беспокойный сон без сновидений. Чёрная пустота, в которой не было ничего. Даже боли.

Громкий стук ворвался в сон, как взрыв. Анна подскочила с дико колотящимся сердцем, бьющимся где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Секунду она не понимала, где находится. Комната плавала в темноте. Часы на тумбочке светились одиннадцатью.

Стук повторился. Громкий, настойчивый, требовательный. Так стучат только те, кто не привык получать отказы. Те, кто пришёл за своим.

— Кто? — хрипло выдохнула она, подходя к двери на ватных ногах.

— Анна, открой. Это я.

Этот голос она узнала бы из тысячи. Низкий, хрипловатый, с металлическими нотками, от которых по спине всегда бежали мурашки. Он врезался в неё, разрывая тишину коридора.

Она замерла, прижавшись лбом к холодной двери. Сердце билось так, что, казалось, он слышит его через дверь.

— Уходи, — выдохнула она в дверной косяк. — Не надо.

— Не уйду, — ответил он твёрдо. Каждое слово было как удар молота. — Буду стоять здесь всю ночь. И завтра. И послезавтра. Пока не откроешь.

— Ильяс...

— Анна, пожалуйста. Я знаю, что ты устала. Я знаю, что ты злишься. Имеешь полное право. Но дай мне одну минуту. Всего одну. Если после неё ты скажешь уйти, то я уйду. Навсегда.

Тишина повисла в воздухе, густая, тягучая, как мёд. Анна закрыла глаза и увидела его лицо. Увидела, как он смотрел на неё там, на приёме, когда она уходила. В этом взгляде было столько боли, что хватило бы на десятерых.

— Соберись, — услышала она его приглушённый голос за дверью. — Ты мужик. Ты можешь всё.

Она почти физически ощутила его страх. Этот железный человек, который никогда ничего не боялся, сейчас дрожал там, за дверью, как мальчишка. Боялся потерять её. Навсегда.

Рука сама потянулась к замку. Щелчок. Дверь медленно открылась.

Он стоял на пороге. Весь бледный, с тёмными кругами под глазами, с перевязанной кое-как ладонью, сквозь бинты проступила кровь. Его костюм был помят, рубашка расстёгнута на верхнюю пуговицу, галстук болтался криво. Таким она его никогда не видела. Таким — разбитым, настоящим, своим.

— Можно? — спросил он тихо. Его голос сел, сорвался на хрип.

Она отступила в сторону, пропуская. Он вошёл в маленькую прихожую и замер, оглядываясь. Квартира была крошечной, но в ней было тепло. На стенах висели фотографии родных, на полках стояли книги по журналистике, на подоконнике была её чашка с остывшим чаем. Это был её мир. Её крепость. Её настоящая жизнь.

— Говори, — Анна скрестила руки на груди, пытаясь защититься от него, от себя, от всего, что сейчас могло случиться. — Дай минуту.

Он повернулся к ней. Посмотрел в глаза. Глубоко, пронзительно, до самого дна. И в этом взгляде было столько всего, что у неё подкосились колени.

— Прости, — выдохнул он. И это слово прозвучало не как дежурная фраза. Оно прозвучало как молитва. — Я был не прав. Ты нужна мне. Как воздух. Как вода. Как жизнь.

Она молчала. Губы дрожали, но она молчала, вцепившись в себя, чтобы не разорваться.

— Я знаю, что я идиот, — его голос срывался, он говорил быстро, будто боялся, что она прервёт, не дослушает. — Знаю, что всё испортил. Деньгами, проституткой, своим дурацким поведением. Я не умею по-другому. Меня никто не учил любить. Меня учили покупать. А ты не покупаешься. Ты — настоящая. И я чуть не потерял тебя из-за собственной тупости.

— Ильяс... — выдохнула она, и в этом выдохе было всё: боль, недоверие, надежда.

— Подожди, не перебивай, — он шагнул ближе, но не коснулся, боялся спугнуть. — Я сегодня с твоими родителями говорил. С отцом. Он сказал, что я дурак. И он прав. Но ещё он сказал, что ты упрямая и просто так не сдаёшься. Значит, и я не сдамся. Буду добиваться тебя, сколько надо. Год. Два. Десять лет. Всю жизнь.

— Ты с папой говорил? — глаза Анны расширились от удивления.

— Да. И познакомился с твоей мамой.

Она всхлипнула, отвернулась к окну, чтобы он не видел её слёз.

— Они всегда лезут не в своё дело...

— Это их дело, — мягко возразил он, делая ещё один шаг. Осторожный, как к раненой птице. — Ты их дочь. Они тебя любят.

Он встал сзади, положил руки на плечи. Она вздрогнула, но не отстранилась. Его ладони были горячими даже сквозь ткань халата.

— Я знаю, что ты боишься, — прошептал он в её макушку, и его дыхание обожгло кожу. — Я тоже боюсь. Боюсь, что не справлюсь. Боюсь, что снова сделаю больно. Но без тебя — ещё страшнее. Там, в этом зале, когда ты ушла, я понял: без тебя мне ничего не надо.

Она медленно повернулась к нему. В глазах стояли слёзы, но сквозь них уже пробивался свет. Тот самый, от которого у него всегда сжималось сердце.

— Куда ты дел свою глянцевую подружку? — спросила она с вызовом, но голос предательски дрогнул.

— Алина — дочь моего знакомого, — ответил он, не отводя взгляда. — Отец сватает её мне. Я пригласил её один раз, чтобы все отстали. Там половина мужиков были с такими женщинами на вечер. Пустыми глянцевыми куклами.

Он не договорил. Его руки вдруг сжали её лицо с такой силой, будто он боялся, что она растворится, испарится, исчезнет. И он поцеловал. Жёстко, требовательно, не спрашивая разрешения. Так целуют в последний раз. Так целуют, когда хотят выпить до дна, вобрать в себя каждую клеточку, каждую молекулу воздуха, которой она дышит.

Анна задохнулась. Этот поцелуй не был нежным. В нём не было прелюдий и предисловий. В нём было всё: дни разлуки, его безумная попытка забыть её в чужой постели, её война, её тоска, её решение уйти. В нём была боль, была ярость, было отчаяние двух людей, которые разорвали друг друга в клочья, но так и не смогли отпустить.

В голове Анны билась мысль: «Оттолкни. Вспомни блондинку. Вспомни его холодный взгляд. Вспомни свои слова». Но война стояла между ними. Те часы в подвалах, когда земля ходила ходуном и она думала, что умрёт, так и не увидев его больше никогда. Всё это смело любые преграды, любые обиды, любые правильные слова.

Она не оттолкнула. Она вцепилась в него мёртвой хваткой, как утопающий в последнюю надежду, в последний глоток воздуха.

— Ильяс... — выдохнула она в его губы, и это имя прозвучало как молитва. – Потом всё станет сложнее.

— Замолчи, — хрипло приказал он. — Просто замолчи.

Он целовал её лицо, шею, плечи, срывая с неё домашний халат, будто он мешал ему дышать, будто этот кусок ткани был последней преградой между жизнью и смертью. Его руки дрожали, как у самой Анны. Крупно, неконтролируемо, отчаянно. Впервые она чувствовала эту дрожь всем телом, и от неё по коже бежали мурашки.

— Я с ума сошёл, — шептал он между поцелуями, и его губы обжигали кожу. — Когда узнал про Сирию... я чуть не умер на месте. Ты... такая хрупкая... там... под пулями... сумасшедшая... упрямая... моя...

— Ильяс... — выдохнула Анна, а её голос судорожно дрожал, как и всё тело, потому что её била крупная дрожь — то ли от холода, то ли от желания, то ли от всего сразу.

— Молчи, — шепнул он, останавливая её губы новым поцелуем. — Просто молчи.

Он замер на мгновение, посмотрел в её глаза так, будто хотел заглянуть в самую душу, прочитать всё, что там написано, запомнить навсегда.

— Больше никогда, — выдохнул он одними губами. — Слышишь? Никогда. Не поворачивайся ко мне спиной.

Он подхватил её на руки, легко, будто она ничего не весила, и понёс в спальню. Не спрашивая, не объясняя. Просто делая то, что было единственно правильным в этот момент. То, что требовало тело. То, что кричала душа.

Они упали на кровать, медленно и дико сбрасывая по дороге одежду, сплетаясь в единое целое. Анна чувствовала его кожу. Горячую, влажную, пахнущую тем самым запахом, который преследовал её всё это время. Запахом мужчины. Запахом жизни.

Их движения были отчаянными. Никакой нежности, никакой плавности, только дикая, первобытная жажда друг друга. Он сжимал её так, будто боялся, что она исчезнет или превратится в утренний туман. Она впилась ногтями в его спину, оставляя следы, царапины, метки, чтобы помнил. Чтобы не смел забывать.

В темноте не было слов. Только дыхание и запах пота двигающихся в бешенном ритме тел. Дыхание у обоих было хриплое, прерывистое, срывающееся на стоны. Только звуки тел, сплетённых в диком танце такой необходимой обоим близости. Он что-то шептал, но она не разбирала слов, только чувствовала вибрацию его голоса на своей коже, и от этого мурашки бежали табунами.

— Ты моя, — выдохнул он с силой входя в неё, и эти два слова прозвучали как клятва, как приговор, как благословение.

Она не отвечала. Она просто отдавалась этому безумию, растворялась в нём, теряла себя и находила заново. Потому что после всего, что она увидела на войне, после смерти, которая дышала ей в затылок, так хотелось жить. Жить по-настоящему. Чувствовать себя нужной. Живой. Любимой.

Когда мир взорвался миллионом искр, Анна закричала, уткнувшись лицом в его плечо, чувствуя, как слёзы текут по щекам. Слёзы боли и облегчения. Слёзы отчаяния и счастья. Он рухнул рядом, тяжело дыша, и прижал её к себе так сильно, что, казалось, хотел сделать частью себя, вплавить в свои рёбра, спрятать под сердцем.

— Никогда больше, — прошептал он в темноту, и в этом шёпоте была сталь. — Никогда не уходи. Слышишь? Не поворачивайся ко мне спиной. Я этого не вынесу.

Потом были другие слова. Они лежали в темноте, переплетённые, мокрые от пота и слёз, и он говорил. Говорил то, что не мог сказать раньше. То, что душило его все эти месяцы.

— Я думал, что схожу с ума, когда ты ушла, — его рука гладила её бедро, и от этого чистого чувства кайфа он получал немыслимое удовольствие. Еще никогда в жизни он так не ценил эту возможность. — В зале грушу бил до крови. Костяшки содрал. Думал, если выбью из себя эту дурь, то отпустит. Не отпустило.

— А проститутки? Что не помогли? — тихо спросила Анна, а в голосе её не было осуждения, только тихая провокация.

— Не хочу даже думать об этом, — честно ответил он. — Думал, что смогу, должен. Что любая баба сойдёт. А нет! Но это очень сложно принять, что я зависим от женщины. Что не могу дышать без тебя.

— А блондинка?

— Алина? — он усмехнулся горько. — Дочь знакомого. Мой отец уже полгода сватает, бизнесом объединиться хочет. Я пригласил её один раз, чисто для галочки, чтобы все отстали. Думал, постоит рядом, улыбнётся, и я свободен. А когда ты вошла... я про всё забыл.

Он повернулся к ней, провёл пальцем по её щеке, с трепетом и осторожностью, чтобы ничего не сломать в этом моменте.

— Когда я услышал, что ты была в Сирии... — его голос дрогнул, сорвался. — У меня сердце остановилось. На секунду. Я представил, что мог тебя потерять. Навсегда. Что ты там, под пулями, а я здесь, с этой куклой... Чуть с ума не сошёл.

— Ильяс, — прошептала Анна. — То уходишь, то приходишь. То холодный, как лёд, то на руках носишь. Я не могу так. Я не железная.

— Ради тебя я готов меняться, — твёрдо сказал он. И в этом «готов» было больше силы, чем во всех его бизнес-контрактах и миллионах. — Жизнью клянусь. Ты моя. И я тебя больше не отпущу.

Она посмотрела на него в темноте и поверила. Потому что в его глазах была та самая боль, которую она видела у себя в зеркале все эти недели. Та же пустота. Та же тоска. Та же бесконечная нежность.

— Я тоже думала о тебе, — призналась Анна, утыкаясь носом в его плечо. — Там, в Алеппо. Когда дом рухнул рядом. Я думала, что умру и не успею сказать... не успею увидеть... и сказать.

— Не говори, — перебил он, прижимая её к себе так сильно, что стало трудно дышать. — Ничего не говори. Просто будь со мной. Просто дыши.

Она прижалась к нему, слушая, как бьётся его сердце. Ровно, сильно, надёжно. Этот звук был лучше любой музыки. Он был жизнью.

— Я так устала, — прошептала она в его кожу. — Так устала быть сильной. Так устала от войны, от боли, от одиночества... Хочу точку опоры.

— Теперь я буду сильным за нас двоих, — ответил Ильяс, целуя её в макушку. — Отдыхай. Я здесь. И никуда не уйду.

Впервые за долгое время Анна закрыла глаза и уснула спокойно. Чувствуя его дыхание у своей головы. Чувствуя его руки на своей талии. Чувствуя его сердце, бьющееся в унисон с её собственным.

Она спала без снов. Впервые за многие недели. Потому что всё, что могло присниться, было здесь, рядом, тёплое, живое, родное.

Утром она проснётся, и они будут говорить. Обо всём. О будущем, о войне, о её отце, о его бизнесе, о том, как жить дальше. Утром будут вопросы, ответы, планы и решения. Но это будет утром.

А пока была ночь. Ночь возвращения покоя. Ночь, когда двое потерянных людей нашли друг друга снова. Ночь, когда два разбитых сердца начинали биться в унисон. И сейчас это было важнее всего на свете.