Czytaj książkę: «Семейный альбом»

Или живи по-моему, или проваливай

Никтополион стоял перед отцом, тяжело дыша и наклонив голову. Смотреть в батюшкины глаза было невыносимо. Руки сами собой складывались в кулаки, а язык так и норовил вымолвить что-то недостойное, неприличное…

Разговор шел давний, старый, тягостый.

– Отпустите, – упрямо повторил Никоша. – Отпустите, батюшка. Не осрамлюсь, слово вам даю… Еще гордиться будете.

– Мал ты, чтобы словом разбрасываться, – еще больше разгневался отец. – Много мнишь о себе, сопля зеленая… Что тебе в том Петербурге? Что в той академии? Кем станешь, кем в жизни будешь? Лекаришкой на казенном жаловании? Бабские хвори заговаривать, младенцев принимать? Да хоть бы и не бабские… На что тебе такая доля? Да знаешь ли ты, как живут твои дохтуры? И в ночь, и в праздник изволь собираться, иной раз и с постели подымут, и езжай куда Макар телят не гонял… Хорошо на коляске, а то и на подводе… В дождь, в метель, в бурю. Что поп, что лекарь – все едино. А и за стол иной раз не посодют. Не гость потому как, обслуга. А тут дело верное, дело крепкое. Свое. Не мы по барам ходим, баре сами к нам идут. Умей только торговать, умей найти слово ласковое – и будет тебе и почет, и достаток.

Никтополион с тоской глядел в деревянный некрашеный пол. По субботам бабы скребли добела старые доски. Теперь мать уж не мыла сама, но Никоша помнил, как ребенком засматривался на то, как она с теткой и сестрами скоблили полы, как сурукали[1] белье в бане… Их, сыновей, до таких дел не допускали.

Сыновья созданы для лучшей жизни.

Никтополион знал, нелегко далось батюшке их нынешнее сытое благополучие. Сам он был сыном сельского дьячка, благодаря торговой сметке и чисто староверскому трудолюбию вышедший в люди. Купец третьей гильдии, державший лавки в Опочке, Острове, Новоржеве, Порхове и Святых горах[2], Иван Яковлевич Столбушинский заслуженно пользовался уважением в народе. Обортист был папенька, но и скупенек. Знал счет копеечке… Купцу без того никак, конечно. Но и дети его, воспитанные в строгости, росли не гуляками.

Да, понимал в душе Никоша справедливость батюшкиных слов, самую их сердцевинную правду. Не желал отец зла своим детям! Хотел он для них доброй, сытой жизни… Только при мысли о том, что придется всю жизнь просидеть в лавке, выбираясь только за товаром да в церковь, можно было завыть с тоски. Кабак староверам был заказан, да и не тянуло туда чистого, неиспорченного юношу…

Повидать столицу, поглядеть на умных людей, постигнуть все премудрости докторской науки… а потом лечить, облегчать боль страждущих, продлевать их земной век… Разве то дело не самое благородное, христианское?

А на что глядеть в Новоржеве, про который поэт Александр Пушкин справедливо сказал:

Есть на свете город Луга

Петербургского округа;

Хуже не было б сего

Городишки на примете,

Если б не было на свете

Новоржева моего.

Только не желал слушать отец доводов сына, не желал принимать его чересчур уж современного выбора… Положил отец для своих детей ровную дорогу, изволь идти и быть благодарен.

– И на что я вам? – вымолвил Никтополион. – Вон у вас Семен есть да Васька… и думать из вашей воли выйти не смеют.

– На то, что ты мой сын, – побагровел отец. – И гробить свою жизнь я тебе не дам.

– Пусти, батя, – наконец, не выдержав, тихо, по-простому попросил Никтополион.

– Или живи по-моему, или проваливай, – припечатал Иван Яковлевич. – А уедешь – от меня ни копейки не увидишь.

Значит, так, про себя подумал Никтополион. Выходит, нельзя иначе…

Мимо батюшкиных ног испуганной тенью метнулся в угол паук.

[1] Сурукать – псковское, стирать руками (примеч. автора).

[2] Святые горы – так назывались в XIX в. Пушкинские горы.

Столбушинские

Согласно семейному преданию, происходили Столбушинские от четырех братьев родом из Столбушино, что в Новоржевском уезде Псковской губернии. Корни этой семьи уходили в староверческую, то есть старообрядческую, среду, что однако не помешало одному из братьев, Якову, поступить в духовное учебное заведение и, окончив его, занять место дьячка в опочецком храме. Во время учебы Якову и была присвоена, в соответствии с существовавшим тогда обычаем, фамилия Столбушинский – по названию родового гнезда. Дело это было совершенно заурядное, так, по имени некоего села Достоева, получили, например, свою фамилию и предки Достоевского.

Связь со старообрядцами не кажется чем-то удивительным, так как и по сей день живут они на Псковской земле, а еще больше тех, кто называет себя выходцами из староверческих семей, посещая обыкновенную православную церковь или, что чаще, не посещая никакой вовсе.

Потом, в конце XX века, Столбушино, как и многие псковские села и деревни, придет в упадок. К 2001 году здесь останется только три жителя… Однако спустя всего несколько лет тут будет основан скит Святогорского Свято-Успенского мужского монастыря, через что Столбушино получит новое рождение…

Самым известным из детей дьячка Якова стал Иван, сделавший карьеру провинциального купца. В 1844 году в Святых горах у него родился сын Никтополион, который, по желанию батюшки, должен был продолжить его дело. Однако вместо этого Никтополион вышел из отцовской воли и, щедро политый материнскими слезами, облагодетельствованный ее же добрыми напутствиями и тайно сунутыми в руку ассигнациями, отправился в Санкт-Петербург (батюшка провожать непокорное чадо так и не вышел).