Czytaj książkę: «Беглец»
Глава 1. Казематы Катаржи
— Имя. — Голос судебного дознавателя доносился до него словно сквозь мокрую толстую ткань. Был он противно-скрипучим, источал смертную скуку, могильный холод и равнодушие. Голосу его ответы не были нужны, он и так всё прекрасно знал, но продолжал, словно заведённый злой механизм.
— Даниэль Морис Дагон.
Губы шевелились плохо. Один из караульных сильным ударом поранил их, грубо ткнув в лицо железной кружкой. Дан упал на каменный пол плашмя, даже не почувствовав боли от удара, словно скатился в чёрную пустоту вслед за неимоверным напряжением, которым хотел остановить падающее тело. Хотел остановить — и не смог. Такое сделать невозможно после беспрерывных допросов и хождения по коридорам, лестницам и казематам. Руки сковали — с такими руками не вставать, а падать. Караульный и взбесился: пинал да тыкал в зубы грязной жестянкой. В ней вода плескалась на самом донышке. Дан даже не помнил, когда сумел сделать последний глоток, во рту и горле всё стянуло сухой болью, а разбитые губы покрылись бурой коростой.
— Возраст?
— Пятнадцать лет.
— Род занятий? — снова скрипел проклятый голос.
— Я — кадет, я учусь. — Зачем им это в сотый, нет, наверное, в тысячный раз? Он не знал и сбился со счёта. Он страшно устал всё время повторять одно и то же в ответ на одно и то же.
— Где учитесь?
— В Солоне, в военно-морском корпусе. — Губы не слушались, разлеплялись с трудом, даже язык был каким-то жёстким, чужим. Скрипучий голос ввинчивался в мозг. Дан не сознавал себя, он не понимал, чего от него хотят, почему его ответы не подходят.
— Как оказались в Тумацце?
— Я приехал по приглашению отца.
Сводчатый потолок начал медленно опускаться, наползать на голову, давить серыми от сырости и копоти пятнами. Перед глазами тоже поплыли пятна, только разноцветные: зелёные, синие, белые круги переплетались, перетекали друг в друга. Он усилием воли остановил это кружение. Почти.
— Кто ваш отец?
Голос не менялся, скрипел, скрипел, скрипел, выцарапывая когтями нутро. Этот голос засел в его голове, он существовал сам по себе, и серый безликий дознаватель был всего лишь футляром, не имевшим к нему никакого отношения.
— Гарольд Дагон, эрцгерцог Морейский.
Снова потолок пополз вниз, к горлу подкатила тошнота, от голода внутри возникли болезненные спазмы, задрожали колени, проступила на висках испарина. Ещё немного, и он упадёт. Господи, скорее бы, и тогда он полежит. Хоть чуточку, хоть минуту. Больше стоять и ходить он не мог. Но пока ещё ноги держали, хоть ослабели.
— Какова цель вашего пребывания в столице?
Дознаватель поднял от бумаг бледное усталое лицо, подпёр рукой щёку. Ему надоело возиться с этим глупым мальчишкой, который упрямо твердил одно и то же. Твердил, но не срывался ни на слёзы, ни на крик, а значит, ещё не ломался, хотя должен был. Трое суток его водили без передышки, почти без воды и пищи, даже взрослые арестанты не выдерживали — падали или орали в исступлении. А этот стоял и что-то даже отвечал.
— Меня представили ко двору на Рождественском приёме.
Лицо дознавателя пошло волнами, неестественно исказилось среди радужных кругов, искривилось, словно в дурном сне, и погасло во мраке.
Дознаватель Тайного ведомства со вздохом поднялся с массивного стула, размял затёкшие ноги и подошёл к лежащему на полу телу. Посмотрел с осуждением и презрением, не одобряя, кажется, глубокого обморока, из которого не вывело даже ведро холодной воды, опрокинутое на тощее мальчишечье тело.
— Довольно, в камеру его. Завтра продолжим, — поморщился дознаватель, видя тщетные попытки своих подручных вернуть арестанта в сознание. А потом ворчливо добавил: — Не бейте пока, а то, не ровён час, передумает… дядюшка. Хлопот не оберёшься.
Дан очнулся от жидкого холода, обжёгшего лицо, голову, тело. Успел хватануть пересохшими губами немного влаги и притворился. Он лежал, он наконец-то лежал, закрыв глаза и не двигаясь. Пусть бы отстали от него ненадолго. Грубые сильные руки подхватили его под мышки и поволокли по коридору, выворачивая плечи, ударяя ноги о ступени. Он молчал. Если поймут, что он очнулся, — всё повторится по кругу: вопросы, ответы, длинные коридоры, бесконечные лестницы то вниз, то вверх. И снова — вопросы, ответы, вопросы. Сколько он ходил по зловещим коридорам и гулким лестницам? День сейчас или ночь? Он не знал, всё спуталось, всё качалось и вращалось вокруг — медленно и неумолимо.
Загремела железная щеколда. Его рывком швырнули на холодный пол, и снова заскрежетал засов. Дан открыл глаза, приподнялся на локте и обвёл воспалёнными от долгой бессонницы глазами пространство. Его окружал вонючий, влажный сумрак, наполненный человеческим дыханием и прелым запахом. Мутный серый четырёхугольник окна с тонким перекрестьем висел сверху, и свет до нижней части холодного каменного мешка не доходил. С трудом он разглядел нескольких человек, сидящих в тесной, тёмной камере.
— Кадет? — раздался чей-то удивлённый, смутно знакомый голос, но лица во мраке не различалось. — А вы что здесь делаете?
Что он делает? Он сам не знал и ничего не понимал. Когда выкликнули его имя, и он, повинуясь приказу короля, вышел на середину роскошного зала, то оказался среди солидных мужчин, совершенно ему не знакомых. Разве что узнал он барона Флориана Богарне, но тот стоял в отдалении и был, как и все, бледен и растерян. А потом вокруг них, стоящих в центре зала, сомкнулось кольцо чёрных стражников в некрасивых мохнатых шапках. Они ружьями и палашами заставили их всех двинуться к выходу, словно отару овец, толкая в спины, кривясь в злобных ухмылках. В раскрытые двери влетел холодный чёрный ветер. В праздничном зале повисла оглушительная тишина. Возле парадного подъезда, потеснив экипажи и кареты, в ряд выстроились несколько тёмных уродливых повозок-коробок. По узким шатким ступеням арестантов стали загонять, заталкивать внутрь каждой, набивая плотно.
Дана резко толкнули в спину, он споткнулся, сильно ударился локтем и коленом, порвал штанину. Кто-то помог ему подняться, затянул вглубь повозки, и дверь со скрипом захлопнулась, лязгнул наружный засов. В кромешной темноте, плотно стиснутый стоящими рядом людьми, Дан почувствовал, как качнулся пол, и колёса загрохотали по мостовой. Сначала слышалось только тяжёлое дыхание взволнованных происходящим людей, потом кто-то упавшим голосом еле слышно произнёс:
— Кто-то выдал, это — конец.
Какой конец, кто выдал, что это были за люди, среди которых он очутился? Никто ничего не говорил, молчание было обречённым и страшным, слышалось цоканье копыт о булыжную мостовую, скрип и стук колёс. Повозку качало, схватиться было не за что, и человеческая масса шевелилась и наклонялась вместе с нею. Воздуха почти совсем не оставалось, он стал густым и вязким, каждый вздох давался с трудом, застучало в голове. Потом всё прекратилось, раздался низкий басовитый собачий лай, странные ритмичные удары, и двери повозки открылись. Пахнуло сырой землёй, мокрым камнем и тиной.
— Катаржи, — шепнули за спиной.
В этом слове прозвучало столько ужаса и безысходности, что у Дана всё внутри заледенело. Вспомнились вдруг слова, сказанные одним из гостей в доме графа Лендэ в Ритгранде: «Не дай вам бог узнать, что такое Катаржи».
Он оказался среди замкнутого четырёхугольника большого внутреннего двора-колодца. Каменные стены поднималась высоко по всему периметру, только в самой верхней части в них были заметны небольшие зарешеченные окна, а снизу стена была совершенно глухой. Чернели провалами входы, а неверный свет факелов придавал этому месту зловещий облик, отбрасывая на стены колышущиеся тени и рыже-багровый отблеск пламени. Крупные псы на коротких поводках-цепях рычали и скалили крепкие желтоватые клыки. Дана охватила дрожь, порождённая холодом, нервным ожиданием и неизвестностью. Он ничего не понимал.
Их повели в мрачное чрево здания. Коридор оказался длинным до бесконечности, узким, с низкими потолками. В нос ударил запах сырости, плесени и гнили. Потом уже все оказались в хорошо освещённом каземате, тоже длинном и узком продолжении коридора. На стенах мешались оранжевые отблески и чёрный чад факелов, мокрые грязные разводы и тени. Суровые, молчаливые люди орудовали сноровисто и без излишней суеты. Деловито выдёргивали из массы арестованных одного за другим, ловко и умело обыскивали, у военных грубо срывали награды и эполеты с парадных мундиров, отбирали пояса и перчатки, слава богу, что не заставляли разуться. То же самое проделали и с Даном, оцепеневшим от всего этого действа, больше напоминавшего какой-то странный спектакль. Он увидел, как на потемневшую столешницу небрежно швырнули его орден, сорванный с шеи, туда же улетели оба погона и парадный ремень со сверкающей пряжкой. Она тускло блеснула на прощание.
— Руки, — хрипло велел здоровяк в кожаном фартуке.
Дан протянул руки, как делали все до него. На них быстро набросили железные, грубые, соединённые короткой цепью браслеты и повернули ключ. Потом тюремщик сильно толкнул Дана к столу, где писарь — кособокий, сгорбленный и плюгавый, но переполненный собственной значимостью, спрашивал имя и быстро водил скрипучим пером по серым листам бумаги. Совершенно растерянный Дан назвал свою фамилию. Писака ненадолго вскинул глаза — пустые и злые, а потом снова принялся царапать бумагу.
Это, наверное, дурной сон. Нужно было быстро проснуться, но спасительного пробуждения не произошло. Дан поддавался общему ритму и движению неосознанно, ничего не говоря и не сопротивляясь. В этом сне его снова повели по коридору, но как-то всё время вниз, под уклон. Потом был ещё один коридор — очень тесный, со множеством небольших дверей и настолько низким потолком, что шедший впереди рослый конвоир пригнул голову и опустил ниже жестяной фонарь. Внутри жестянки в отчаянии метался крошечный огонёк свечи, никакого света не давая. Пленника толкнули в крохотную каморку — он даже ничего разглядеть не успел, как оказался в абсолютной темноте. Раздался могильный лязг засова, и Дан остался в этом непроглядном мраке и холоде склепа. Он протянул руки, звякнула холодная, короткая цепь, и на ощупь принялся определять своё положение в пространстве. Три шага в длину, пару шагов в ширину, а потолок можно задеть рукою. Никакой лавки или нар Дан не нащупал и осторожно опустился на пол, от него и стены несло холодом. Он поёжился, хорошо, что не отобрали парадный китель. Пока паники не было, скорее всего, случилась ошибка. Во всём разберутся и его отпустят. Он, вообще-то, носит королевскую фамилию.
Но шло время, кромешный мрак и тишина стали пугающе долгими. Дан забеспокоился сначала не сильно. Но сомнение, возникнув однажды, только усилилось. Странные мысли полезли в голову, зашевелились опасения, что его заперли, замуровали в могиле и оставили навсегда. Никто и никогда не узнает, где он и что с ним. Его окутывала смертельная тишина, никаких звуков ниоткуда не доносилось, было ощущение, что уши плотно и туго забили ватой.
Потом пришли жажда, голод и желание справить нужду. Дан терпел сколько мог и, стыдясь самого себя, нащупал угол и расстегнул брюки, а уже после поспешно отодвинулся подальше. От холода и отчаяния вернулась дрожь, застучали зубы. Не было ни сна, ни наивной веры в ошибку. Всё затмили ужас смерти, невыносимая жажда и паника. Дан заскулил, сжавшись в бесформенный комок, стиснув голову руками. Пугающие мысли бледными червями заползали в рассудок и там шевелилась, шептали. Он пытался справиться с паникой — бесполезно. Сколько прошло времени, Дан не знал, он потерялся в неизвестности. От него осталось скулящее от холода и страха жалкое существо. Неизвестность и мрак его раздавили.
Он ненадолго забылся в тревожном коротком сне, как вдруг среди темени и непробиваемой тишины неестественно громко взвизгнуло железо. Свет факелов ударил в глаза. Надзиратель не деликатничал, а грубо вытолкнул его, обессилевшего от ужаса, из камеры-склепа.
— Уже и сопли распустил, обгадился от страха, вонючка малолетняя, — издевательски хохотнул широкоплечий приземистый конвоир, почти ткнув в лицо факелом, а потом зло сплюнул. — Быстро же вы заскулили, проклятые заговорщики! Вот разберутся с вами господа дознаватели — совсем взвоете.
Дана резко дёрнули за кандалы и буквально поволокли по коридору. А потом начались одинаковые, нескончаемые вопросы, бесполезная ходьба, снова вопросы, коридоры, двор, лестницы и вопросы. Он падал, его пинками поднимали и снова заставляли двигаться. Куда? Зачем? Он не понимал. Наверное, он сходил с ума.
И вот его поместили в камеру с другими арестованными. Может быть, они ему что-нибудь объяснят, но он пока ничего не был способен воспринять. На дрожащих ногах Дан шагнул к бадейке с водой, сделал несколько глотков и после огляделся. Камера была небольшой и тесной для более чем десятка человек. На него тоже смотрели молча, разглядывая и удивляясь. Дана качнуло, он опёрся рукой о холодную, неровную стену, медленно осел почти у самого порога и почти мгновенно заснул. Он спал, не обращая внимания на разговоры сокамерников, на скрип двери, на грубые крики и сильные пинки, на холод, сырость и вонь каземата — его ничего разбудить не могло.
— Что это за мальчишка? — спросил кто-то из дальнего угла.
— Это юный Дагон. Вы не поверите, господа, но с нами в одной камере сидит человек, носящий такую же фамилию, как кровавое чудовище, растерзавшее свою страну и готовящееся растерзать теперь нас. — Это говорил Флориан Богарне, единственный знавший кадета.
— Перестаньте, Богарне, это неудачная шутка, — поморщился офицер-кавалерист, — Дагоны в Катаржи находиться не могут.
— Истинная правда, господа! Вот он проснётся, и вы убедитесь. Я встретил его однажды в поместье у своего родственника, он дружил с его сыном. А четыре дня назад увидел на проклятом приёме. Это внебрачный сын Гарольда Дагона, бастард.
Кто-то присвистнул.
— Выходит, слизняк Гарольд тоже арестован.
— Про Гарольда не знаю, а вот сын его сейчас спит в углу, судя по виду, мальчишке пришлось очень несладко. Не пойму, какое отношение он имеет к нашему заговору.
— Может, его специально сюда сунули, чтобы он слушал, о чём мы говорим, а потом уже донёс, — предположил кто-то. — Мы должны быть с ним крайне осторожны.
— Глупости, — одёрнули из противоположного угла, — он спит как убитый, и его сутками водили по коридорам, как нас.
— Он же кадет, — заметил ещё один офицер, — кто втянул совсем почти ребёнка в столь опасное предприятие?
— Не удивлюсь, если сам его папаша, — поморщился Богарне, даже не предполагая, насколько был близок к истине. — Но всё разрешится, думается мне. Вот увидите, разберутся и его отпустят, к нам он никакого отношения не имеет.
— И всё же не следует при нём обсуждать наши неприятности, — снова проговорил излишне осторожный арестант, — это нам навредит.
— Вряд ли может быть хуже, — спокойно возразил Богарне.
Неизвестно, сколько он проспал. Дан очнулся от того, что чья-то грубая рука трясла его за плечо, а над ухом раздался хриплый окрик конвойного, выкрикнувшего его имя. Снова лестницы и переходы, голодная слабость — его так ни разу и не покормили, только дали воды. Кружилась голова.
— Имя? — Его спрашивал незнакомый человек в другой допросной комнате. Она была больше и теплее. От тепла Дан сделался вялым и безразличным ко всему.
— Дагон, Даниэль Морис Дагон. — Может, этот услышит его, а не станет узнавать про цель прибытия и место учёбы. Но вопросы были странными.
— Где вы познакомились с герцогом Гольмом?
— С кем?! — удивился Дан.
Он мучительно перебирал в голове имена и вдруг натолкнулся на воспоминание. Это имя произносили меж собой граф Лендэ и барон Богарне в далёком случайно подслушанном им разговоре в поместье Ритгранд.
— С герцогом Матиасом Гольмом, — повторил дознаватель и недовольно шевельнул аккуратной щёточкой седых усов. Он вообще был аккуратным, небольшим и внимательным, довольным собой, но недовольным арестантом.
— Я не знаю такого человека.
— Странно, — покачал головой дознаватель, — а вот он с вами знаком.
— Как знаком? — Дан растерялся, этого просто быть не могло. Он снова перебрал своих знакомых. — Я не понимаю, господин дознаватель.
Дознаватель пролистал какие-то бумаги и недовольно фыркнул.
— Ну как же, молодой человек, вот допрос герцога, и он утверждает, что знаком с вами и даже поручил вам очень ответственное дело, разве нет?
— Какое дело? — испугался Дан, он совсем запутывался и всё меньше и меньше понимал происходящее.
— Вот и я хочу узнать у вас, какое дело поручил вам герцог Гольм, раз он признал ваше активное участие в заговоре. Так что не упрямьтесь, юноша, а расскажите. В противном случае мы можем перейти к несколько иной форме общения. Вы знаете, что такое допрос с пристрастием?
Когда вели по коридору, Дан слышал в отдалении громкие крики и сдавленные стоны, он дрогнул от страха.
— Я не знаю герцога Гольма, я никогда с ним не встречался, я не имел от него никаких поручений. — Дан попытался распрямиться.
— Молодой человек, — дознаватель почти уговаривал его, он казался сейчас сочувствующим непростой ситуации, в которую попал юноша, — пожалейте себя. Вас обвиняют в государственной измене, в покушении на жизнь его королевского величества и семьи. За это даже в более гуманных странах полагается смертная казнь, а в нашей многострадальной Морее с вами обойдутся куда менее милосердно. Не добавляйте ни себе неприятностей, ни нам работы, подумайте хорошо. Вы всё сейчас расскажете, назовёте имена сообщников, и до самого суда вас никто больше беспокоить не станет. Более того, ваши чистосердечные признания будут учтены при вынесении приговора. Его величество примет во внимание ваши родственные узы.
— Я не покушался на жизнь короля! — возмущённо воскликнул Дан. — Я не знаю ни герцога Гольма, ни кого бы то ни было из других арестованных. Я ничего не знаю, это ошибка, господин дознаватель! Мне нечего сказать.
Его уже не слушали. Невысокий аккуратный дознаватель вытер вспотевший лоб ослепительно-белым платком и что-то проговорил криворотому помощнику, тот подобострастно кивнул. И уже из допросной камеры арестанта повели в самую глубину мрачного коридора, откуда доносились пугающие, резкие звуки.
Едва Дан перешагнул порог, как всё его существо замерло в ужасе, судорога скрутила живот, в горле застрял ком, не дававший ни вдохнуть, ни выдохнуть. Он увидел палачей Катаржи за работой и корчащееся тело абсолютно нагого человека. В вечном тюремном сумраке, среди тёмных стен, теней и отблесков пламени это нежное белое тело казалось ярким и нарядным. В полное несоответствие с белизной тела вступали визг и рыдания, которые исторгало из себя существо.
Дан перестал понимать, сколько прошло времени — час или вечность. Каждые несколько минут жертву меняли, но крики не стихали, они въедались в мозг. В нос лезла тошнотворная вонь. Конвоир устроился на стуле, сидящий за низким столом писарь старательно заносил на лист бумаги вопросы дознавателей и ответы арестантов. К тому моменту, когда факелы начали догорать, а мастера Катаржи утомились, Дан уже не различал, где реальность, а где бред. Он очнулся на холодном полу — его кто-то поднимал, но ноги не слушались.
— Ты нежный больно, — проворчал подручный палача. — Стой дальше, раз советник велел тебе всё показать. С тобой сделают то же, если не заговоришь. Быстро шкуру сдерут. Вон, на Гольме уже и места живого нет, он во всём сознался, кого надобно, назвал. Чего упорствовать, когда в кусок мяса превращают? Смерть, она милосерднее.
Дан согнулся от спазма, сдавившего желудок, снова упал, потеряв опору в ослабевших ногах.
— Тьфу, — плюнул подручный и потянул его за воротник, — заморыш! Нашёл время в обмороки падать. Блевать-то зачем?
Утром тюремный доктор распорядился отправить Дана в лазарет, а недовольному советнику Тайного ведомства объяснил:
— Вы не сможете получить от него показаний, пока не приведёте во вменяемое состояние. Уже потом допрашивайте, хоть с пристрастием, хоть без. Бессонница любого сводит с ума очень быстро.
Так Дан первый раз оказался в тюремном лазарете, где его немного подкормили и поместили в относительный покой. Он лежал, прикованный за ногу к кольцу в стене, и не испытывал никаких эмоций и чувств, кроме ужаса и страха. Они вызывали в нём противненькую дрожь и желание плакать. Перед глазами стояли картины жестоких допросов и израненные тела людей, когда-то красивых и благородных, а теперь превращённых в дико визжащих тварей, извивающихся и молящих о пощаде. Он знал, что скоро настанет его черёд так же кричать и умолять о пощаде, так же взахлёб соглашаться со всем, в чём его обвинят, лишь бы прекратить издевательства. Он возненавидел себя за слабость и жалкость. Нет его вины никакой, это ошибка, и на этом следует настаивать. Иначе ему отсюда не выбраться.
— Вы всё разглядели?
Аккуратный седоусый советник Тайного ведомства криво усмехнулся, поправил белоснежные манжеты, разгладил складки на тёмно-сером элегантном сюртуке и принялся вертеть в пальцах карандаш. Пальцы у дознавателя были ловкие, сильные, немного коротковатые, с тщательно ухоженными, отполированными ногтями. И говорил он спокойно, тщательно подбирая слова.
— Не правда ли, князь, зрелище пугает. Я слышал, вам сделалось дурно и понадобились услуги тюремного доктора? У вас было время, я вас не торопил. Давайте всё уже проясним и будем ждать суда. Рассказывайте…
— Я… ничего… не знаю, — чётко проговорил Дан. — Меня оговорили и оболгали. Я ни в чём не виноват.
— Хорошо, — сухо согласился дознаватель и потёр чистые ладони. — Но вы вполне в состоянии узнать, вы производите впечатление неглупого юноши. Когда вас вернут в камеру, остальные заключённые будут вести при вас свои беседы. Слушайте внимательно, а на следующем допросе всё перескажете. Будет считаться, что вы дали показания, и мы уже не станем переходить ни к унижению, ни к пристрастию. Знаете, так многие поступили. От казни это их не спасёт, но они сохранили человеческий облик и достоинство.
Такое предложение подняло внутри Дана волну отвращения. Мало того, что он оказался жалким трусливым слабаком, так его ещё хотят сделать доносчиком.
— Нет, — уверенно сказал он, — я доносить ни на кого не стану.
— Я бы не спешил с ответом, — терпеливо и назидательно произнёс дознаватель Тайного ведомства. Он поднялся и подошёл ближе, внимательно рассматривая своего подследственного: бледного, грязного, усталого, испуганного. — Это хорошая возможность избежать… неприятных ощущений и унижения. Мы ведь всё равно докопаемся до истины, с вашей помощью или без. Но вам это будет стоить немалых страданий, разрешение на пристрастные допросы в вашем случае от его величества мы получим. А так… Всего и надо слушать, что говорят сокамерники, а при нашей с вами очередной встрече быть предельно откровенным. Вот и всё. Подумайте, молодой человек, возможно, судья учтёт ваши… раскаяние и помощь следствию и заменит вам смертную казнь на тюремное заключение.
Дан прикрыл на мгновение глаза, потом снова открыл. В голове стучало, ноги дрожали от накатившего страха и отвращения к самому себе.
— Нет, — тихо и твёрдо повторил он, — я могу отвечать только о себе, ни о ком другом я говорить с вами не стану.
— Как хотите. — В голосе дознавателя прозвучало разочарование. — Но имейте в виду, как только вы согласитесь… сотрудничать с нами, все неприятности в вашем отношении сразу прекратятся. Подумайте.
Дознаватель одёрнул манжеты, вытер руки платком, завязал на коричневой толстой папке, в которую положил допросный лист, тесёмки и подозвал к себе коротконого помощника.
— Начинайте, но пока не усердствуйте. Вдруг у его величества появятся другие намерения в отношении… молодого человека.
***
Кап. Кап. Кап. Где-то у оконца сочилась вода и падала на мокрый пол и гнилую солому. Дан вначале считал эти капли, а потом сбился. Никто больше не задавал ему вопросов, а сам он не спрашивал. Сокамерники, измождённые и молчаливые, отворачивались или закрывали глаза. Флориан Богарне лишь бесшумно двинул губами, словно хотел что-то сказать, но не решился и отодвинулся к стене. Дан понял вдруг с пугающей ясностью: ещё немного — и он заговорит. Не потому, что предаст. А потому, что тело перестанет слушаться воли. Потому что боль сильнее правды. И когда очередной конвойный выкликнет его имя, он встанет и пойдёт и на очередном допросе скажет: «Да, я помню, тот офицер сказал… тот арестант обмолвился…»
Кто-то из дальнего угла тихо, беззлобно выругался. Кто-то закашлял — глухо, надсадно, с кровавым хрипом. А Дан закрыл глаза и попытался представить что-нибудь чистое и светлое, что удерживало бы его на плаву. Море. Ветер. Солон. Лица друзей. Не помогло. В ушах всё ещё звучало гнусное предложение дознавателя, превращающее честного человека в подлого мозгляка. От него требовали каких-то имён, подробностей, а он ничего не знал. Не знал, но пока ещё сопротивлялся творящемуся вокруг аду.
Дан всё понимал. Он познал, как выглядит ад. Просторное без окон помещение, низкий сводчатый потолок поддерживают толстые кирпичные столбы, все в пятнах копоти и сажи от чадящих факелов и масляных ламп. Воздух тяжёлый, влажный, пахнет ржавчиной, горелым маслом и потом. В каждом углу — странные и страшные приспособления, с потолочных балок свисают крюки, колёса, лебёдки. Цепи тускло поблёскивают, в глубине прячутся то ли столы, то ли скамьи. От большой печи несёт нестерпимым жаром, он сушит губы, коробит кожу на лице. Рядом — железяки, на которые даже смотреть страшно, а знать, как их используют, — ещё страшнее. Похоже на кузню. Здесь ловко орудуют носители чудовищного ремесла: мускулистые, неторопливые, бесчувственные ко всему. Их длинные чёрные фартуки в пятнах: чужой крови и пота. Нелюди. С равнодушным видом они бьют, режут, жгут, калечат других. В интересах короны. Ему казалось, он попал в книгу. В ту самую, с картинками про дыбу и железную маску, которую он читал в двенадцать лет. Тогда это было страшно любопытно. Теперь — просто страшно.
И эти бесконечные звуки — кап, кап, кап — когда с потолка срываются капли. И сухой, фальшиво-заботливый голос дознавателя. Он снова был вежлив, обходителен и заботлив, от него пахло табаком и кёльнской водой. Он любовался подследственным — бледным, с дрожащими губами и руками. А подручный с озабоченным видом готовил небольшой деревянный ящик, тяжёлый молоток и что-то накалял в жаровне, металл набрался густой вишнёвой красноты и сделался алым. Дану всё было хорошо видно. Он в оцепенении следил за действиями «мастера подземелий» и даже не слышал, чём интересовался седоусый дознаватель. В голове шумело от ужаса приближающегося мучения.
— Итак, молодой человек, — дознаватель говорил почти ласково, — теперь вы готовы рассказать мне подробности вашего участия в заговоре? Всё ещё нет? Экий вы упрямец, а вот ваши сокамерники уже многие охотно всё рассказали о себе, они оказались откровеннее.
— Я в заговоре не участвовал, — с трудом выдохнул Дан, чувствуя, что покрывается холодным липким потом. От ожидания предстоящего в животе и груди расползался холодный ужас, дотянувшийся до горла и сделавший голос сиплым, а дыхание частым. — Это ложь и клевета.
— Какая же это ложь, — заметил дознаватель и переложил своими красивыми руками бумаги в коричневой папке. Сейчас он стал похож на учителя, читавшего нравоучения. — У нас есть свидетель, который показывает, что вами и вашими сообщниками готовилось убийство его высочества Фредерика Александра Дагона. Вы получили для этого сумму в размере пятидесяти тысяч фальков и адрес пребывания его высочества в Германии. Вы и это станете отрицать?
Что?! Дана словно кипятком обдало, он покачнулся. Какое убийство, какие сообщники? Как такое может быть вообще? Что за ерунда?
— По вам заметно, что я совершенно правильно сформулировал ту задачу, которую вы должны были выполнить со своими сообщниками по поручению герцога Гольма. Герцог давно перестал упрямиться и всё нам рассказал, во всём сознался. Многие признали вину и освободили себя от дальнейших допросов, унижения и мучений. Хотите, мы вам организуем встречу с ними? Может, тогда вы перестанете упорствовать. Я же предупреждал вас, что мы всё равно правду узнаем. Так кто ваши сообщники, рассказывайте.
— Нет, — голос осип от внезапной догадки и сознания того, что от него хотят, — у меня не было никаких сообщников.
На лице дознавателя отразилось удовлетворение, он даже губы облизнул от нетерпения. Кажется, дело сдвинулось с мёртвой точки.
— Вы должны были действовать один?
Дан понял, что совершил непростительную ошибку.
— Я не получал никаких поручений от герцога Гольма, я в заговоре не участвовал.
— Но вы же сами только что сказали, что сообщников у вас не было.
Дан молчал, решив для себя, что он им слова больше не скажет.
— Так были или нет? — Голос дознавателя стал резким и отрывистым, а глаза злыми и узкими. Он жестом подозвал подручного, а тот громыхнул ящиком, пристраивая его в пазах на столе.
— Не-е-е-ет! — Дан закричал так, что оглох от собственного крика, а невыносимая мука прожгла ладони, вспыхнула молниями, закружила голову. Сильно запахло палёным.
А дальше он не кричал, а лишь хрипел и плакал, не в силах удержать слёзы. Дознаватель смотрел ему в глаза не мигая, словно волк, и следа не осталось от его прежней обходительности, и острыми гвоздями вбивал в сознание вопросы:
— Кто был вашим сообщником? Кто? Кто? Кто?
— Никто, — шептали искусанные, израненные губы, — никто. Я в заговоре не участвова-а-а-ал.
Всё смешалось в сознании и рассудке. Дан жил внутри какого-то чудовищного механизма, который запускался человеческой речью, несколькими вопросами. А потом принимался ломать его, бить и дробить на мелкие осколки, превращая из человека в никчёмнейшее существо, блюющее и харкающее кровью и желчью. Он визжал и рыдал от боли и невыносимой муки. Он переставал быть сами собой, он переставал себя ощущать, сознавать и уважать. Наивный дурак, десять дней назад героически решивший молчать! Умельцы Катаржи даже немого способны были разговорить и заставить признаться в содеянном и даже в несодеянном.
