Czytaj książkę: «Шестой ангел»

Глава 1

Море встретило Агату после долгой разлуки ласково. Устелило вход легким, пенным ковром, погладило по рыжим волосам, пощекотало рыбкой по запястью и камешком по пятке, побаюкало в своих мягких, ленивых волнах. Мысли текли так же лениво…

Белоснежный портик графской усадьбы, затерявшейся на вершине в соснах. Крутой склон, поросший густым кустарником. Прибрежный валун, походящий формой на дельфина.

Ничего не изменилось за эти двенадцать лет. Ничего, кроме нее самой.

Если взять левее и нырнуть, непременно попадешь на полянку ангелов – пять мраморных девочек, оплетенных бурыми водорослями, хороводятся на дне морском. И она нырнула на самое дно своих воспоминаний.

Двенадцать лет назад.

…Лучи солнца вспарывали толщу воды, очерчивали застывшие силуэты на дне. Четыре фигурки шептались, склонив головки друг к другу, пятая – в стороне, облокотилась о камень, подняла печальное личико к небу. Агате всегда нравилась эта, пятая. Изгой и одиночка, как и сама Агата.

– Да говорю же! – тыча пальцем в лазурные волны, истошно орала Галка, девчонка с тощими косичками. – Там утопленницы! Я рукой ее, а она твердая, склизкая! Фу!

– Картошкина, ты опять набрехала! Как с домовым, – насмешливо протянул Толик Платонов. – Галка-брехалка!

– Сам ты брехун! Видела я! Давай не возникай, Платонов. Сам-то нырни, а потом посмотрим, кто из нас брехун! Утащит тебя за ногу мертвячка, будешь знать!

Они убежали купаться во время тихого часа и в первый же день нарушили распорядок «Заключья» – лагеря для одаренных подростков, который расположился в бывшей усадьбе графа Захржевского. Агата увязалась за ними, ко всей этой компании она имела отдаленное отношение. Ну какие у нее способности? Так, посредственность. Тетке в медпункте помогает склянки ее расставлять да травки собирать для отваров. Только благодаря тете Тоне и взяли ее в этот супер-пупер лагерь, так сказать, на правах бедной родственницы.

И этой Галке она не понравилась сразу. С той самой минуты и не понравилась, как ее пригласил присоединиться к их тесной компании долговязый ботаник. Почему-то ему Агата не смогла отказать – полуденное солнце плясало в его курчавых волосах, отражалось в линзах очков. Он легко коснулся своими длинными пальцами ее всклокоченной шевелюры, и Агата резко отпрянула.

– На тебе стрекоза сидит. Перламутровая… Пойдешь с нами? На море? Я Матвей Шелестов.

Не надо было и соглашаться, слонялась бы себе и дальше по лагерю, а теперь приходилось слушать истории – про поломку автобуса, поиски дороги, путаницу с расселением, знакомство с вожатой Ирочкой – веселые, но совершенно непонятные ей истории. По пути к морю их взахлеб рассказывала Галка, словно нарочно намекая Агате, что та здесь совсем не к месту…

По поверхности пошли круги, Галка завопила снова. Вынырнул ботаник Матвей, без очков он походил на античного бога.

– Там статуи, представляете? Четыре штуки точно, плохо видно. Надо бы маску взять.

Толик присвистнул:

– Оба-на! – И рухнул в воду, окатив Галку фонтаном морской воды, за что тут же получил ответное «Придурок».

– Греческие? – тихо спросила Агата, в этом году она ходила на факультатив по истории, раздел про античность ее любимый. («Хренеческие», – вставила Галка, но ее замечание осталось безо всякого внимания.) Тут же путь «из варяг в греки» проходил, кажется.

– Не совсем здесь. Но неподалеку нашли древние амфоры и детали храмов с надписями на древнегреческом. А ты историей увлекаешься? – Матвей удивленно изогнул бровь.

– Я…

Галка высокомерно взглянула на Агату и перебила:

– И что аборигены говорят по этому поводу? А, аборигенша? Что тут у вас?

– Я… не знаю, я не местная…

Так уж вышло, что в свои семнадцать Агата оказалась на море впервые. «Так надо», – сказала мама и безо всяких объяснений отвезла ее в приморскую деревеньку к невесть откуда взявшейся двоюродной тетке.

– А что ты вообще знаешь? Откуда ты такая взялась? – напирала Галка.

– Из Москвы.

– Москвичка, значит, – выплюнула Галка. Ее легкая антипатия повысилась до уровня жгучей ненависти. – Слышь ты, москвичка…

– Девочки, брейк! Мы купаться пришли или что! – Толик принялся молотить по воде ногами.

– Платонов, ты дебил? Шуруй отсюда…

Наши дни.

Агата натянула плавательные очки и рыбкой ушла под воду, коснулась рукой каменистого дна – пусто. Ошибиться не могла: если развернуться лицом к берегу, статуи окажутся ровно напротив портика усадьбы. Она погружалась на морскую глубину сотни раз в прошлой жизни, нырять ее тоже научили тем летом. Еще погружение, снова и снова. Обессиленная, она выбралась на галечный берег.

– Эй, дамочка! Пляж-то частный! Секьюрити позвать?

Знакомый визгливый голос выдернул Агату из сладкой полудремы, отбросил на двенадцать лет назад. Агата нехотя приоткрыла глаза.

Галка Картошкина. Смоляной волос с прядями пепельного блонда, густые тени, алая помада, глубокое кружевное декольте и босоножки на высоченных каблуках – как на таких можно ковылять по булыжникам? Кошачьи солнцезащитные очки надежно скрывали Агату от настороженного взгляда – можно и не признаваться в старинном знакомстве. И все же она не утерпела.

– Галка, тебе моря жалко?

Галина Картошкина усиленно морщила хорошенький лобик – что-то отдаленно знакомое звучало в этом насмешливом низком голосе, что-то, возвращающее ее в то лето, лето несбывшихся надежд.

– А вы, собственно, кто будете? – Галкины неестественно длинные ресницы нервно подергивались, незнакомка начинала ее раздражать: легкий средиземноморский загар, точеная фигурка без единого изъяна, прицепиться не к чему – ни дряблого животика, ни жирка на бочках, – простой, но дорогущий купальник, уж в этом-то Галка знала толк.

Агата сняла очки и наслаждалась стремительной сменой настроений на лице давней знакомой – недоумение, узнавание, удивление и плохо скрытое раздражение.

– Липай? Агата? Ты?.. А ты чего здесь?

– Плаваю, как видишь, – Агата небрежно махнула рукой в сторону пляжа бывшего лагеря.

– Ты ж смотри, как… расцвела. Если б не рыжая грива, нипочём тебя не признала. А вообще? Чего в этой глуши забыла? – «Принесло тебя» отчетливо читалось в ее враждебном взгляде.

– Да вот наследство приехала посмотреть, дом на продажу готовлю.

– Теткин, – уточнила Галка, заметно расслабляясь. – А мы вот тут с Шелестовым усадьбой занимаемся. Слышала? Реставрация полным ходом, скоро открытие. Бабки шальные вбухивают, – доверительно сообщила Галка. – Строителей нагнали! Матюша мой – консультант по исторической части, а я – куратор от Минкультуры.

Она важно приосанилась. Вжих, ее каблук попал между камешками, и Галка покачнулась, потеряв на пару секунд равновесие.

Агата резко поднялась, стряхнула прилипший сор с полотенца, наскоро побросала вещи в пляжную сумку, накинула тунику.

– Вот черт! А не, цел каблук, не сломала… Он мне так и говорит: жена, во всем тебе доверяю. Ну а что? Мы с ним как иголка с ниточкой, куда иголка, туда и…

Агата нацепила очки и снова превратилась в незнакомку – что там у нее на уме?

– Причал вот забацают для водных прогулок, купание, рыбалка – все дела. Ой, что это я про себя да про себя! – Галина театрально всплеснула руками. – Сама-то замужем? Детки есть?

– Как-то не случилось, – сухо ответила Агата, поспешно надевая сланцы, ее мизинец запутался в ремешке.

– Ой ли? Понимаю, понимаю – работа! Столичный реставратор не хухры-мухры! Но от мужиков, поди, отбоя нет? – Вот уж не думала Агата, что ее жизнью так интересовались.

– Мы с Матюшей – только между нами, девочками, – всегда хотели иметь большую семью, и вплотную этим занимаемся, – продолжала Галка.

За этими двумя на берегу пристально наблюдало существо из моря. И эти двое определенно существу нравились: вокруг них искрило яркими, вкусными эмоциями. Тварь облизнулась.

От одной, черненькой, исходила лютая ненависть – приторный вкус восточных сладостей – и зависть с бодрящим привкусом цедры.

От второй, рыжей, распространялся… страх? Нет, у страха привкус гнилости. Раздражение? Снова нет. Ноздря с серебряным кольцом жадно втянула воздух. Что-то терпкое, незнакомое и потому желанное. Лапа с короткими черными когтями в нетерпении царапнула камень. Подобраться бы поближе, наполнить чешуйчатое зеленоватое тельце в витиеватых узорах энергией. Присосаться призрачным раздвоенным язычком к ауре рыжей и пить, пить медленными глотками, растягивая удовольствие.

Вдруг рыжая резко встала, развернулась и ушла, за ней потянулась и другая. Придется снова довольствоваться привычным – малопитательным страхом глупых, мелких рыбешек, который лишь на короткое время притупляет жажду…

Глава 2

Под палящим зноем Агата брела по тропинке в гору. Там, наверху, можно спрятаться от пекла в прохладе старого тенистого парка. Крутоват подъем, это в семнадцать прыг-скок – и ты на вершине. В свои двадцать девять Агата ощущала себя не очень, голова кружилась, перед глазами проносились тучки мушек, сердце ухало в висках. Занятия в тренажерном зале лишними не станут, особенно при ее сидячей-то работе.

Или все дело в безжалостном полуденном солнце? Угораздило же забыть соломенную шляпку в доме. И бутылку с минералкой оставила внизу, на камнях. Нет, дело не в шляпке и не в скалистой тропе. Перед собой можно не юлить: встреча с Картошкиной ее взволновала, откинула назад во времени к прежней себе – неуверенному, сутулому подростку с наивными представлениями о счастье. Не надо было и признаваться, приняли бы ее за дачницу, похамили слегка и делов-то. «Так нет, – отчитывала себя Агата, –здравствуй, Галка».

Сбежать ей удалось при первой возможности, как только внутри красной сумочки давней знакомой зазвонил телефон.

– Опять! – с преувеличенным раздражением возмутилась Галка. – Ну ничего без меня не могут! Галина Ивановна, подпишите! Галина Ивановна, посмотрите! Ну что еще?

– Галина, добрый день! Это салон «Афродита», – глухо донесся из трубки женский голос, – у вас запись сегодня на пять. Шугаринг, ножки и бровки. Все верно? Тут такое дело, ваш мастер заболел, и мы…

Вот тут Агата сбежала. Из двух возможных путей – пляж с раскаленными камнями-углям или извилистая тропинка в скалах – она выбрала ближайший, второй. В спину ей доносились ругательства. Идея с переносом времени госпоже Шелестовой явно пришлась не по вкусу.

Внимание Агаты привлекли лязг металла и звук сварки, на вершине склона рабочие устанавливали ограждения для смотровой площадки. Размах реконструкции усадьбы и объемы денежных влияний говорили об одном – кто-то всерьез заинтересовался наследием графа Федора Захржевского. Вот и парковую аллею застелили новым асфальтом, облагородили ровненьким бордюрным камнем, украсили скамейками на витых чугунных ножках.

Где-то здесь стоял стенд с облупившейся синей краской и надписью «В нашем лагере «Заключье». В рассохшиеся деревянные карманчики вставлялись карточки: распорядок дня, дежурный отряд, киносеанс и дискотека. Неподалеку от стенда гипсовая девочка отдавала салют, рядом с ней бодро шагал однорукий гипсовый пионер с горном. Толик Платонов обожал страшилки и пугал ими мелких. Страшилочка была банальной, но пользовалась неизменным успехом в младших отрядах: в полнолуние пионер оживал, спрыгивал с постамента и бродил по лагерю в поисках жертвы. А уж если раздавался в ночи звук горна – берегись, на подмогу вызывал он гипсовых товарищей из соседних лагерей, щедро разбросанных по морскому побережью. Толик пытался раздобыть этот сигнальный инструмент для пущей убедительности, но в театральном реквизите нашелся только бубен, который малышню совсем не впечатлял. Вот и не подумаешь, что такой шалопай с неуемной энергией обладал выдающимися математическими способностями и с легкостью занимал призовые места на олимпиадах…

Сейчас на аллее разместили новую композицию. Пять мраморных скульптурок застыли полукругом. Пять девочек, неуловимо похожих друг на друга, с безмятежными улыбками. Их волосики и платья развевал ветерок. Агата провела пальцем по щеке давней знакомой, мрамор живой и теплый, как настоящее тело ребенка. Вот куда делись ангелы с морского дна.

– Красивые, правда? Совершенны, как греческие статуи. Привет, Агата.

Бархатный голос пригвоздил к месту, заставил вздрогнуть, взбаламутил все давным-давно позабытое. Оборачиваться опасно. И к предателю стоять спиной тоже опасно. Она набрала побольше воздуха, как перед прыжком в морскую глубину, и медленно повернулась:

– Ну здравствуй, Матвей.

Из щуплого очкастого ботаника он превратился в импозантного широкоплечего мужчину. Удлиненная каскадная стрижка. Легкая небритость. Без очков. На подбородке, помнится, была ямочка. И на щеках, когда Матвей заразительно смеялся. И глаза такие же пронзительно серые. Агата глубоко вздохнула, она помнила многое из того, что хотела забыть.

– Ты… – Матвей Шелестов запнулся, – давно не виделись…

– Эти те самые? Из моря? – Агата разглядывала ангелочков, только бы не его.

– Да, они. Помнишь Толика Платонова? Вот он разбогател, заделался меценатом. И затеял всю эту реставрацию. Первым делом распорядился поднять их со дна и привести в порядок. У одной девочки кусок руки отбился, другая с основания упала, когда вытаскивали… Агата, почему ты тогда уехала? – внезапно спросил Матвей, крепко сжал ее плечо, развернул лицом к себе.

Серые глаза изучающе смотрели на нее, она пожала плечом и сбросила его руку, на всякий случай отступила на шаг назад.

– Мне про реставрацию уже твоя жена рассказала. Я в курсе.

– Какая жена?

Агата хмыкнула:

– А у тебя их несколько, как у султана? Тогда первая, Галка. Только что у моря встретились.

– Мы развелись несколько лет назад. – Он запустил руку в волнистые волосы, такой знакомый жест нетерпения.

Агата промолчала. Развелись так развелись. Дело житейское, к ней не имеющее никакого отношения.

– Соболезную. – Она осторожно обошла его и направилась по боковой аллее. Помнится, где-то здесь была калиточка, а от нее и до теткиного дома рукой подать, минут пятнадцать быстрым шагом по лесной тропинке.

Громкое, настойчивое «Подожди» всполошило птиц, запуталось в сосновых ветках.

– Спешу. Дела, – бросила она, не останавливаясь.

– Это не просто ангелы. Это дочки Федора Захржевского. Я нашел архивные записи: все его дочери умирали в раннем детстве. А потом он заказывал скульптуры у итальянского мастера по своим эскизам. – Шелестов знал, как задеть Агату за живое. Она, как рыба, захватила наживку с крючком и остановилась.

– Надгробия? – Матвей все-таки добился своего, она взглянула на него. – Почему они оказались в море? Не на кладбище?

– Когда усадьбу национализировали, так распорядился красный комиссар. Ослушаться его не посмели. Сначала вовсе хотел разбить, а потом передумал, приказал сбросить в море. Да, и из музеев только что привезли вещи, принадлежавшие семье. В том числе миниатюры Захржевского, – и небрежно добавил: – Взглянуть не хочешь?

Крючок прочно вошел в горло и поволок за собой. Уйти, не взглянув хоть одним глазком на сокровища, Агата уже не могла. Они направились к дому по центральной аллее, обрамленной по обеим сторонам живой изгородью шиповника. Шелестов прервал затянувшееся молчание:

– Парк обновляют. Заметила? И постройки старые, без исторической ценности снесли. Помнишь, сарай здесь был со всяким хламом?

…Помнишь? Как забыть, если среди колченогих стульев, поржавевших спинок железных кроватей, разбитых резных шкафов, помнивших своих последних хозяев, случился их поцелуй? Самый первый, самый нежный…

Двенадцать лет назад.

Матвей слишком близком. Уперся руками в столешницу, взял Агату в кольцо своих рук. Коснулся своим лбом ее лба. И замер. Агата слушала перестук их сердец, боялась сделать какую-нибудь глупость и все испортить. Матвей слегка отстранился, снял очки, и она почти угадала «Можно?» в его тихом вздохе. Она кивнула и закрыла глаза…

Наши дни.

– Стопроцентной информации о внешнем виде дома и интерьере у нас нет, к сожалению. Но по уцелевшим фотографиям и мемуарам современников кое-что удалось выяснить. Работы по внутренней отделке завершают, да ты сама все сейчас увидишь.

Она подошли к зданию. Усадьба преобразилась и готовилась к приему посетителей: фасад выкрасили в солнечно-желтый, треугольные фронтончики окон слепили белизной.

– Навес над крыльцом не сохранился. Сгнил, когда мы еще тут… когда лагерь тут был. Видишь, следы крепления заметны? А вот здесь выветривание известкового раствора. Высолы на стене говорят о систематическом намокании… Аккуратнее, не споткнись. – Матвей придержал перед ней массивную дверь с кованой ручкой.

Огромный светлый холл с мозаикой на полу. Мраморная лестница на второй этаж. Колонны, обвитые цветочными завитками-лепниной. Где-то сбоку загудел перфоратор и тут же смолк. Туда-сюда сновали люди в рабочей одежде, и Агата почувствовала себя гостем муравейника. В центре стояло несколько коробок с логотипами известных музеев, Агата бросилась к ним.

– Почему посторонние в помещении? – сердитый окрик эхом прокатился по гулкому залу, заметался по настенным барельефам, задребезжал хрусталинками на потолочной люстре.

Рядом стояла элегантная дама – брючный костюм безупречно сидел на ее худощавой фигуре, очки в толстой бирюзовой оправе удачно маскировали зрелый возраст. Коротко стриженные осветленные волосы завершали деловой облик.

– Это не посторонние, это Агата Липай, известный столичный реставратор. Спасительница полотен Шишкина и Айвазовского. Знакомьтесь, Жанна Львовна.

Приветствие застыло на Агатиных губах, откуда он знал? Не только она шпионила за ним все эти годы. Вчитывалась в анонсы выставок и конференций, избегала тех мероприятий, где могла столкнуться нос к носу с известным профессором истории Шелестовым. Что еще ему известно об Агате?

– Реставратор – это хорошо, реставратор – это прекрасно, – заметно подобрела Жанна Львовна. – Ермолин побросал все и исчез без объяснений. А у нас планы, у нас сроки. – Негодующе потрясла она папочкой перед Агатиным носом и, нахмурившись, спросила: – А Анатолий Евгеньевич в курсе? По поводу замены специалиста?

– Платонов возражать не станет, тем более ситуация безвыходная, сами знаете, – заверил ее Матвей.

Как быстро он определил ее судьбу, не спросив у самой Агаты. Ей хотелось быть принципиальной. И немножко, самую малость, вредной. И из мастерской она выбралась расслабиться и побездельничать на свежем воздухе. Про отпуск сама проболталась по дороге в усадьбу, чтобы чем-то заполнить затянувшуюся паузу, чтобы только уйти от ответов на неудобные вопросы… Из открытой коробки Матвей вытянул детскую погремушку, покрутил между пальцами, потряс. Раздался характерный звук. Агата передумала возражать, ей хотелось одного – побыстрее к сокровищам.

– Под вашу ответственность, Матвей. А документы у вас, Агата, имеются…

– Вай, вай! Так дэла нэ дэлаются! Мнэ нужэн хорощий мука! Ваграм нэ халтурщик, Ваграм дэлает все как надо, как учитель учил! – В зале появился мужчина в белом переднике и поварском колпаке. Его темные глаза метали молнии. – Хорощий, качественный мука!

– Ваграм Тигранович, что вы опять разбушевались? Что опять не так? – спросила Жанна Львовна, едва сдерживая свое раздражение и прикрываясь папкой, словно щитом.

– Все нэ так! Я вчера заказал, все написал, да? А что привезли? Как из этого готовить? Какой пэльмэн из этого будэт? Как гостэй дорогых угощать?

Хлопнула входная дверь, в зал процокала Галка и с удивлением уставилась на Агату.

– Галинэ! – Ваграм смиренно приложился к ее ручке. – Порядка нэт – работа нэт. Мука нэ та, я сто раз говорил. – Он тыкнул в сторону Жанны Львовны, и та задрала нос. – Продукт хорощий – еда вкусный, пальчики оближешь. Экономить нэльзя. Ни в коем случае нэльзя!

– Да-да, Ваграм, разберемся. – В этот момент Галку куда больше занимал другой вопрос: а эта что здесь делает, около Шелестова? – Агата, а ты вроде домой к себе пошла…

– Агата работает в проекте, – спокойно ответил за нее Матвей.

– Давно ли? – злобно прищурилась Галка. – У меня таких сведений нет. Все это надо согласовать.

– Уже пятнадцать минут как работает. Считай, сейчас и согласовали, – сухо отозвался Шелестов. – К Ермолину кто все время цеплялся? Вот и нет у нас больше реставратора.

– Он поддавал! На рабочем месте! У него белая горячка началась! Девочки в зеркалах ему мерещились!

– Может быть, но работу свою делал. У нас открытие через три недели, если ты забыла.

– Не забыла, – прошипела Галка, недовольно косясь в сторону Агаты.

Агата едва ли обращала внимание на их перепалку, сейчас ее занимало совсем другое. Она листала пожелтевший альбом, перед ее глазами проносилась жизнь семьи Захржевских, застывшая на постановочных фотографиях.

Галка выглянула из-за ее плеча и фыркнула:

– Че у тебя там? Какие-то они странные.

– Это постмортем, – ответила Агата.

– Да ты что? – Матвей мгновенно придвинулся к Агате, схватил альбом, случайно коснувшись ее руки. Она резко отодвинулась, и бесценные снимки едва не рассыпались по мраморном полу.

– Кто-нибудь объяснит…– Галка начала закипать, быть не при делах она не любила.

– Посмертная фотография. Фотокарточка недавно умерших людей, точнее, умерших девочек.

– Мертвых? – Вытаращила глаза Галка и ткнула пальцем с яркой бабочкой на ногте в фото. – Вот она что, мертвая?!

– Похоже. – Жанна Львовна извлекла откуда-то лупу и рассматривала выцветшее изображение. – Девочка неживая. Точно постмортем.

– Жуть какая. Захржевские что, извращенцы были? – Галка брезгливо отдернула руку от изображения.

– Нет, это мода. Наследие поздневикторианской эпохи и изобретение дагерротипа. Такие снимки – единственный портрет ребенка, оставшийся семье на память. – Матвей внимательно просматривал фотоальбом. – Дорогое удовольствие, не каждый мог себе позволить.

– Ни фига се, удовольствие! И эта тоже?!

– Да, видишь опору сзади? У девочки платьице коротенькое – видно, кронштейн для поддержки тела плохо прикрыли. Фотограф поверх закрытых глаз на снимке пририсовывал открытые…

– Шелестов, остановись, меня сейчас вырвет. Ваграм, пойдем разберемся, что там с накладными и мукой. – Галка деловито застучала каблучками по мраморной плитке.

– И маслом, Галинэ, сливочный масло должен быть мягкий…– Ваграм бросился следом.

– Пять ангелов на аллее – пять фотографий постмортем. – Агата захлопнула альбом и бережно достала из коробки миниатюру с рыжеволосой девочкой.

Вспомнились дурацкие страшилки на ночь в лагере. Граф – Дракула, граф – чокнутый гений, писавший кровью маленьких детей свои картины. Фонтанировал идеями, естественно, Толик. Каким он сейчас стал?

– Платонов скоро приедет? – Она повернулась к Шелестову.

В его взгляде и улыбке читалось такое безудержное торжество, что она опешила. Ей показалось, что причина этого торжества вовсе не редкостная находка семейного альбома. О прочих причинах она запретила себе думать.

Только сейчас Агата поняла, что денежный вопрос с ней никто не обсуждал. Да она бы и так согласилась, только бы прикоснуться к миниатюрам графа.

Глава 3

Агата поднималась по лестнице. Раньше на месте срезанных дубовых балясин стояли куски фанеры для безопасности воспитанников лагеря. На перилах зияла глубокая трещина, а на нижней ступени – выщербина от удара чем-то тяжелым. Теперь парадной лестнице полностью вернулся исторический облик, и Агату охватил приятный трепет от увиденного – настолько получилось изящно и величественно. Пахло краской, лаком и полиролем, а еще в воздухе витала надежда – старый дом пробуждался от спячки.

Поднявшись, гости графа попадали в паркетный зал с огромными окнами. Из закоулков памяти выглядывали блеклые воспоминания. Помнится, в углу ютилась печь, выкрашенная жуткой синей краской, на полу не хватало паркетинок, а по центру стены красовался портрет вождя пролетариата в кепке. Вождь хитро улыбался одними глазами. Шедевр советской эпохи скрывал, как оказалась, настенную фреску.

Агата покачала головой, фреска ей не нравилась, было в ней что-то тревожное. Все дело в композиции? Она отступила на пару шагов назад, чтобы лучше рассмотреть изображение. Смуглый мальчик с настороженным взглядом протягивал руку по направлению к зрителю. Огромное зеркало в резной раме. Стол. Черный горностай с игольчатыми зубками. Лимон на тарелке. Полевой цветок в стакане. Или тут дело вовсе не в композиции, а в багряном кушаке парнишки, выступающем кровяным пятном на фоне мягких пастельных тонов? Раскрыть верхний угол авторской живописи не успели, из-под оставшейся кепочки Ильича тянулась зеленая лиана.

Агата покрутила головой, высматривая другие фрески. Нет, единственная.

И еще здесь проводились дискотеки…

Двенадцать лет назад.

Музыка из громадных черных динамиков долбила по ушам, в темноте вспыхивала новогодняя гирлянда – этакие клубные софиты. Агата кусала губу от досады – ну чего она приперлась сюда. Тетка сказала: иди повеселись. И она пошла. Да уж, веселье! Вокруг прыгали, толкались, гоготали. Неожиданно нежная, воздушная баллада поплыла в воздухе. Медляк. На танцполе переминались редкие парочки. Агата развернулась, чтобы уйти – тетя обещала, что дождется, что вернутся домой вместе после дискотеки. И случайно налетела танцующую пару. Девчонка прошипела «Смотри, куда прешь!» и грубо отпихнула зазевавшуюся Агату. Она бы непременно упала, если бы ее не поддержали, если бы не положили руки на талию, если бы не закружили в танце. Ее партнер выше ростом, и Агате пришлось привстать на цыпочки, чтобы дотянуться до его плеч. В глаза его смотреть стеснялась, и так знала – они серые за линзами и… очень красивые. Расстояние между ними пионерское, но он ближе к ней, чем когда-либо. Ее первый в жизни медленный танец. И именно с ним. Басы заглушали слова, и он склонился к ее лицу.

– Scorpions, слышала? Немцы, но спикают по-английски, – его голос щекотал мочку уха, мятное дыхание дразнило нос.

Дискотека не такое уж и дурацкое место. Агата почти счастлива. Почти – огоньки-софиты выхватывали из толпы Галку, и от ее пристального взгляда становилось не по себе.

Матвей говорил что-то, то и дело наступая ей на туфельки и каждый раз извиняясь. А она переживала лишь от том, что диджей врубит что-нибудь заводное, под которое можно обезьянничать и беситься, но никак не топтаться вот так, рядом, на пятачке старинного зала с недостающими паркетинами…

Наши дни.

– А помнишь, здесь… – Он подкрался неслышно, как барс.

– Ничего я не помню, – зло огрызнулась Агата, резко разворачиваясь и почти задевая его плечом.

– Ты о чем? Смотри, мы уже восстановили обшивку деревянными панелями. Помнишь, на этой стене жалкие остатки болтались? Белый цоколь по полу пустили. Окна обновили, правда, на пластиковые. Даже удалось повторить рисунок дубового паркета. Хоть сейчас вальсируй! – Шелестов галантно протянул ей руку, но она отвернулась, с преувеличенным вниманием изучая изразцовую печь. – Лестницу, наверно, ты уже оценила, да? Еще раскрыли шесть окон на цокольном этаже со стороны фасада…

– Где мой рабочий кабинет? – сухо спросила Агата, дергая бронзовую ручку первой попавшейся двери, но та не поддавалась.

– На первом. Пойдем, покажу. Где библиотека раньше была.

– Вы Агата? – По лестнице, перемахивая через ступеньки, к ним неслась девушка. Тощенькая, в кепке, с двумя хвостиками. В руках огроменная папка.

«Юлия, ассистент», – прочитала Агата на ее бейджике и кивнула.

– Анатолий Евгеньевич Платонов распорядился принять вас в нашу команду. Вместо Ермолина. Пойдемте, подпишем документы. И можно приступать. – девушка озорно улыбнулась.

– Это наша Юля, по всем организационным вопросам к ней. Правая рука Платонова. – Матвей подмигнул ассистентке, и она ответила заливистым смехом.

– Рекомендации не нужны? – несколько резко спросила Агата. Ей сделалось неприятно то ли от теплого «наша Юля», то ли от мысли, что между этими двоими очень близкие отношения.

– Слова Матвея вполне достаточно. – И помощница Платонова снова засмеялась.

Агата прогнала лишние мысли. Ей-то что до этих двоих?

– Юля, я хотела пройти в эту комнату, но там закрыто. – Агата кивнула в сторону двери.

– Да, не во все помещения можно заходить, – и, словно извиняясь, добавила: – Распоряжение Анатолия Евгеньевича. Но по открытым могу провести экскурсию. Хотите? – с готовностью предложила ассистентка.

Агата отказалась. Сама разберется.

В нынешней мастерской раньше располагалась библиотека лагеря «Заключье». В книжном шкафу из красного дерева ровными рядами стояли обтрепанные книжицы, читаные-перечитаные не одним поколением подростков. Агате очень нравились энциклопедия по истории и каталог с картинами из Дрезденской галереи. Они с…. – впрочем, неважно с кем –читали эту энциклопедию по очереди. Помнится, у них даже спор случился. Авторы утверждали и, по мнению Агаты, весьма убедительно, что викинги добрались до Черного моря, но у Шелестова имелись весомые контраргументы по этому поводу. Они тогда почти поругались. Но в дверном проеме показалось зареванное лицо девчонки из соседнего отряда, кажется, математиков. Девочки дразнили ее, обзывали «Лосихой-Поросихой» и выкидывали вещи из окна. Говорили, что шмотки воняли лосем и протушили всю комнату. Матвей как заступник всех униженных и оскорбленных полетел восстанавливать справедливость. Дискуссию пришлось отложить до лучших времен…

В комнате шкафа не оказалось, после реставрации он занял достойное место в экспозиции музея. Как не нашлось здесь и дивана с выцветшей цветочной обивкой, его пружины впивались в спину всякий раз при попытке поудобнее устроиться на нем с книжкой. Наверняка, первым делом стащили на помойку.

Агата провела пальцем по идеально гладкому оконному откосу – безупречно. Шлифовальная машина безупречно выполнила свою работу. Где-то здесь, в левом углу, гвоздем было выцарапано А+М=Л. От старой штукатурки и наивной глупости не осталось и следа. Время работало почти как шлифовальная машинка, затирая в памяти Агаты выцарапанные болью воспоминания…

У окна стоял мольберт с картиной. Морской пейзаж, Захржевский, 1893, прочитала Агата. Последняя работа ее предшественника, даже лак не успел до конца высохнуть, а реставратора и след простыл. На столе лежали эскизы. В тонких карандашных линиях угадывался ангел, расправивший крылья, готовый взмыть в небеса.

Скомкать и выбросить наброски у Агаты не поднялась рука. Сложила листы аккуратной стопкой и убрала в ящик стола. Там же нашлась пустая бутылка коньяка. Она хмыкнула, Галка только что возмущалась по этому поводу. У всех свои катализаторы творчества и способы снятия стресса тоже свои…

Под эскизами лежал забытый пинцет, марка редкая, заказная. Похоже, реставратор собирался в спешке. Что же его так подгоняло?

У Агаты имелись свои инструменты – в чемоданчике, в теткином доме. Привычка, хотела ведь не брать, на отдых едет как-никак. Вот и сгодились.

Она надела перчатки и достала первую миниатюру из коробки. Рыжеволосая женщина с белоснежной кожей. Фрагмент прически утерян. На лаковом покрытии трещинки. Сзади подпись «Лорен Захржевская». Это мама тех ангелочков с морского дна и жена графа. Вот она какая – иноземка, так непохожая на местных Дуняшек. Помнится, Шелестов говорил, что Захржевский привез жену с ирландскими корнями откуда-то с востока.

Глава 4

Матвей Шелестов откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза. Агата почти не изменилась. Волосы цвета меди, огромные карие глаза, белоснежная кожа, легко обгорающая на солнце. Только локоны стали короче, а ему так нравилось накручивать их на палец, сидя у кромки воды. Она исчезла внезапно, накануне прощального костра. Без объяснений. Он ломился к ней в дом, пока ее родственница – неприятная тетка со злыми глазами – не пригрозила ему милицией. Обида, злость, разочарование и щемящая тоска. Потом клочки воспоминаний в тумане и ощущение, что все идет не так. Он решил сам отыскать ее в городе – Липай не такая уж распространенная фамилия. Думал, что скажет при встрече. Предложит поступать на одну специальность в следующем году, или пригласит на выставку, или сразу произнесет те самые важные слова…

А потом на пороге его квартиры появилась Галка, и все стало бессмысленным. Его приучили отвечать за свои поступки, даже за те, которые поутру выветрились из головы вместе с хмельным угаром… Пришлось отвечать – потраченными впустую годами и разбитыми вдребезги юношескими надеждами.

С появлением интернета разыскать человека стало проще, особенно с такой редкой фамилией, особенно с такой репутацией искусного реставратора. «Агата Липай» – единственный подходящий профиль по его поисковому запросу. Вот нажмет он на кнопочку «Написать сообщение» на ее страничке, а дальше что? Привет, как дела? Помнишь меня? У нее своя устроенная жизнь, у него – какая-никакая, но тоже своя.

Матвей часто пересматривал ее интервью в сети, что-то там про вновь обретенную картину Репина. Он не помнил подробностей. Он изучал ее – как светились счастьем карие глаза, как искрилась радостью ее улыбка. Да, улыбалась она с экрана планшета совсем не так, как сегодня при встрече с ним. Можно было поставить видео на паузу и до боли в глазах всматриваться в знакомые черты. Жаль, что такую штуку нельзя проделать со временем…

В паркетном зале глупо получилось и сегодня, и тогда, в прошлой жизни…

Двенадцать лет назад.

Дискотека не бог весть что: треки староваты, звук в динамиках потрескивал, а подсветка – вообще фонарики от новогодней елки. Скукота, одним словом, но народу нравилось. Ребята оттягивались по полной, Толик косил под Джексона, получалось не очень, но всем смешно – все дело в контрабандной бутылке вина, попавшей в их отряд.

Откуда ни возьмись ему в руки свалилась Агата. Испуганная. Взъерошенная. Он и сам собирался к ней подойти. Но к такой девчонке нельзя подвалить просто: потанцуем? Для особенной девчонки нужны особенные слова, которые никак не подбирались. Он бормотал про Scorpions, только бы что-нибудь говорить, оттоптал ей все ноги и, должно быть, надоел свои занудством. Она, миниатюрная и воздушная, никак не вязалась со всем этим шалманом. И они сбежали, сначала к морю.

Море мерно вздыхало, шуршало камешками и что-то нашептывало им по секрету. Соленый ветерок поглаживал по лицу, приносил отголоски песен и лай собаки. По темной морской глади луна прочертила серебристую дорожку. Беседа не клеилась, и они молчали. Все слова казались в тот момент пустыми. Как передать ощущения легкости и восторга? Завороженность красотой теплой южной ночи? Незнакомый внутренний трепет от близости другого человека? Их молчание не было тягостным. Матвей чувствовал: Агате так же хорошо, как и ему.

Потом по дороге к ее дому они взахлеб придумывали истории про Захржевского и ангелов с морского дна. На дальней аллее парка случился деревенский хулиган. «Очкастый, приборзел?» Его глаза навыкате он запомнил прекрасно, потому и узнал сразу, спустя столько лет, в чернорабочем, таскающем мешки с хламом на мусорку. Из-под майки-алкоголички виднелся бицепс, по которому лентой извивалась татуировка «Будь мужествен», завершение надписи змеилось по второй руке – «и тверд». Не зря отец заставлял Матвея ходить в восьмом классе на борьбу. Разбитая губа и разборки на утреннем построении – это мелочи, он до сих пор помнил профиль Агаты в летних сумерках…

Наши дни.

Их встрече он почти не удивился, потому что втайне ждал этой встречи, потому что усадьба для него навсегда связана с Агатой. Идея завлечь ее в проект пришла спонтанно, он смотрел на ее стремительно удаляющуюся спину на аллее и понимал, что Агата вот-вот упорхнет из его жизни, уже навсегда.

– Шелестов, че за дела? – Галка ворвалась к нему в кабинет, громко саданула дверью: – Ее обязательно нужно было тащить в наш проект?

– Вообще-то, в проект Платонова… – спокойно возразил Матвей, годы брака научили отгораживаться крепостной стеной от травмирующего фактора и не раздражаться на придирки жены, теперь уже бывшей.

– Не цепляйся к словам, ты прекрасно понял, о чем я.

– Представь себе, нет. – Матвей уставился в монитор, давая понять: тема закрыта.

– Без нее отлично справляемся, – не унималась Галка.

– Не справляемся, и ты сама об этом знаешь. Нужен реставратор.

– Ну так найди, Шелестов. Что на ней – свет клином сошелся? Подними свои связи, я не знаю. Позвони отцовским знакомым из музея.

– Тебе надо – ты и ищи. Меня все устраивает. Что-нибудь еще? – ответил он, выразительно поглядывая на наручные часы.

– Да ты… да ты… – Обычно Галка с легкостью добивалась своего, но не в этот раз. Даже после развода Шелестов уступал по привычке, только бы побыстрее от нее отделаться.

– Матвей, как просил, опись переданных вещей из хранилища. – Кепочка, два хвостика – и незаменимая ассистентка Юля заглянула в дверь.

– Давай сюда, что так долго? – Галка огрызнулась, выместила свою злость на кроткой помощнице, выхватила из ее рук листы. – Порасторопней нужно быть, рыбка моя. Так и без работы недолго остаться. Таких, как ты, за порогом пруд пруди! Только свистни. Что стоишь, кофе принеси. Со сливками! Мне и Матвею Дмитриевичу.

Ассистентка вышла, низко опустив голову, козырек скрыл выражение ее лица. А Матвею в очередной раз стало стыдно за хамоватое поведение бывшей жены. И всегда так: хамила Галка, а стыдно ему.

Дверь снова распахнулась. На пороге Ваграм, кофе с мороженым принес:

– Галинэ, Матвей, прошу.

И бухнул поднос прямо на опись. Подмигнул шутливо, взглядом Галку приласкал.

Галку передергивало от его панибратства, но кавказец каждый раз произносил ее имя как название изысканного коньяка (не сравнить с деревенским Халя), к тому же варил обалденный кофе в турке с добавлением специй. Из восточных специй Галка знала только корицу еще с тех времен, когда пыталась добраться до сердца Шелестова через кулинарные изыски. За такой кофе можно и глаза закрыть на некоторые вещи.

В этот раз кофе не помог. Весь день наперекосяк. Ноготь сломался, маникюрщица заболела, так еще и эта приперлась. А Шелестов сразу и раскис, нюни распустил. Двенадцать лет прошло, а он все на Агатку пялится, того и гляди глаза сломает. На нее, Галку, он никогда так не смотрел, ну может, поначалу, а потом – как на пустое место. Весь такой интеллигентненький, такой чистенький, что он, что родители его. Как она заявилась к ним в просторную сталинку: брюхата я от вашего Матюши, – так сразу и повелись. Ни справок, ни расспросов. Сразу приняли, прописочку столичную сделали. Интеллигенция, одним словом!

Мамка ее по-другому воспитывала: бери, Галька, что в руки идет, рта не разевай да смотри, чтоб не нагрели. И путевку для Галки в профкоме выбила. Так попала дочка простой вахтерши в престижный лагерь для талантливых подростков. Фамилия Шелестовых на слуху была – мать ей все уши прожужжала про их семейку, профессор с профессоршей, машина, пятикомнатная квартира в центре, путевки на юга, заграничные командировки, а там и шмотки, и косметика, и еда забугорная. Поняла Галка, что счастливый билет вытянула, когда единственного сынка Шелестовых в своей смене увидела. И дальше фарт пошел, как отец говаривал. Ну и сама, разумеется, подсуетилась.

Родители любимому сЫночке квартирку справили, не то чтобы свекор со свекровью ее напрягали – нет, но в отдельной-то вольготнее. Странные они, конечно, странные. Спиртное только по праздникам. Водку на зубные компрессы спускали, да ее отец бы за такое – добро переводить! – выдрал как сидорову козу. В Галкиной семье по-другому заведено было: какой ужин без водочки. «Между первой и второй перерывчик небольшой!» как неизменное пожелание приятного аппетита. И бутыль недопитую спокойно можно на столе оставлять, не прятать за выцветшей шторой. Ложка-вилка-нож для каждого случая свои, сразу и не упомнишь. Разговаривали свекор со свекрухой тихо, батя с мамкой так брехали – местные бабки слушали как радио под окном их хрущевки.

Вместо привычных застольных разговоров о начальнике-дураке, росте цен на гречку, перешивке каракулевой шубы почти задарма какие-то инопланетные: про картины и музеи, крестовые походы и французские революции. Галка тихо слушала, не влезала, пережевывая импортный сыр с труднопроизносимым названием. Их, оказывается, столько видов! До этого ей был знаком только один – он пах тухлыми носками отца после смены. А колбасы! Душу продать за один только запах можно!

Свекровь ни разу голоса не повысила, не обозвала, по рукам не надавала – хотя и было за что: то бокал чешский грохнула, то дорогущее мясо сожгла, то режим неправильно в машинке выставила, Матюшин свитер скукожился. Мать за такое убила бы, а тут ничего: «Девочка учится, не переживай, Галочка».

Свекровь тихонько на промахи указывала, никаких тебе «Галька, ну ты и дура!». Музон врубила в первый же день, как перебралась в профессорскую квартирку. Японец у них был. А че, весело же! Так она: «Галина, давай потише сделаем, некультурно так громко музыку слушать». Скатерку с клубничками на рынке урвала, постелила на обеденный стол, а мама Матюши: «Галочка, салфетка красивая, а для дачи лучше подойдет. Давай немецкую скатерть постелем, она и со шторами сочетаться будет, правда ведь?»

Наряды все ее дешманские в первый же месяц заменили на модные – опять свекровь расстаралась. Стала Галка как куколка из бумажной коробки. На даче старье недавно перебирала – аж стыдно стало, каким чучелом ходила, и никто ни слова не сказал, не унизил ее безденежьем и безвкусием. Но и отстраненно с ней держались, никакие уси-пуси не разводили, в душу не лезли. Хотя что она им – родная, что ли.

В новую квартиру Галка все сама выбирала: обои, мебель, шторы – для уюта хлопотала, а Шелестов посмотрел стылыми глазами: делай как хочешь. А она что, разве для себя старалась?

Да, и приходилось контролировать его, направлять. То после института заявил, что в школу пойдет. Учителем. Детишек истории учить. С его-то дипломом! С папиными-то связями! Насела, но уломала – поступил в аспирантуру. Пришлось по конференциям с ним мотаться, нужные контакты заводить, на любую научную работу уговаривать соглашаться. Блестящая защита – кандидат исторических наук, только выдохнула Галка, ан нет: с научной степенью надумал в затрапезный музей идти! Ему, видите ли, там интересно! Столько лет над книжками горбатиться, и в итоге – она жена музейщика?! Как такое допустить можно? На кафедру приглашают, в научную школу зовут. Добилась не мытьем, так катаньем – при институте остался. Потом легче стало – втянулся, экспертизы стал проводить, консультации давать. Докторскую написал. Зазвучало имя Матвея Шелестова в научных кругах! Не без Галкиной помощи зазвучало. Ушел по уши в свою работу. А она и на отдых одна, и в магазин одна, и в гости одна. И не искрит между ними. У Галки роман случился – ему назло. Сама рассказала, думала, разозлить, ревность вызвать.

– На развод сам подам. Квартира тебе останется. Хочешь – машину забирай. Мне все равно, – сказал и перебрался на дачу.

Какой развод? На кой ей этот фитнес-тренер сдался, голь перекатная? Это так, несерьезно. Были бы у них с Матюшей дети, так просто не ушел. Но не сложилось с детьми. Мамина знакомая врачиха сначала одну справочку состряпала, потом вторую, мол, выкидыш на ранних сроках. Опять на слово поверил. Ни документик не посмотрел, ни развод не потребовал – как же женщину, убитую горем, бросить? Через два года девочка мертвая родилась – все статуи проклятущие! Тем летом ночью одна на море пошла, просила у них Шелестова, любую цену обещала за него заплатить. Цена только неподъемной оказалась. И здоровы оба, а детишек нет. Или не хочет от нее, нелюбимой, детей…