Czytaj książkę: «Аромат паники»

Глава 1

Квартира профессора Оленина.

И чёрт её дернул связаться с археологом! Так-то профессор, квартира в центре, нехилая тачка и все дела. Аллочка пнула открытый чемодан что есть силы, и он отлетел на середину комнаты. «Собирайся, дорогая, через три дня вылетаем, экспедиции быть, все разрешения получены», – прогнусавила она, копируя интонации мужа.

Разбаловала ты его, ух как разбаловала! Аллочка погрозила кулачком в сторону портрета Виолетты Аркадьевны, почившей год назад жены профессора. Во все экспедиции с муженьком таскалась! «Тебе, где ни ройся, землеройка хренова», буркнула Аллочка, рассматривая вытянутое лицо своей предшественницы – с глубоко посаженными глазками и длинным, заострённым носом. Сорок лет брака во всяком мусоре рыться – точно сдохнешь. Аллочка плюхнулась в продавленное кресло с деревянными подлокотниками, вытащила припрятанную бутылочку просекко из напольной вазы с растительным орнаментом (профессор признавал этиловый спирт исключительно как средство для чистки находок). Отхлебнула из горлышка, вытерла рукой губы и критично осмотрела мужнино приданое. Дел выше крыши, а он её на раскопки тащит. Пора порядки наводить в СВОЁМ новом доме. Перво-наперво старые сервизы вышвырнуть из комнаты, не посудная лавка, чай, гостиная. На фиг шкафы никому не нужными плошками набивать. Через Авито, что ли, толкнуть, вдруг ценители гэдээровской «Мадонны» остались? Стенку с полированными дверцами и шерстяной ковёр – на помойку. Прошлый век (хотя Оленин и сам из прошлого века). Модные интерьеры видела у блогерш: огромный плюшевый диван, телевизор во всю стену, журнальный столик, чтоб чашку с кофе поставить, и всё непременно в белом. Или кремовом.

Стенку, значит, на помойку, библиОтеку (она скептически оглядела стройные ряды золотых корешков на книжных полках) – к археологу в кабинет, пусть сам этой пылью дышит, коли нравится. И землеройку в позолоченной раме – туда же, нечего вид портить, пускай оттуда за муженьком присматривает.

Картины из гостиной – долой. Кроме землеройки, на стене висели бородатые мужики с сердитыми взглядами да пейзажи в серых тонах – от такого хоть волком вой. Одна сплошная депрессуха. И обои переклеить, а лучше заменить на… (она заглянула в блог) на венецианскую штукатурку. Вот, что сейчас актуально, а не это убожество в мелкий цветочек.

Дальше окна. Повесить занавески из органзы – невесомые, летящие – и какие-нибудь кофейные портьеры. Она встала и рывком отдёрнула шторы в жуткую красно-коричневую полоску, чтобы полюбоваться видом на проспект. Божечки, ещё и рамы рассохлись, да они старше её почти в два раза! Ужас ужасный, срочно менять! Надо вызвать замерщика на завтра, часов на десять, да, десять в самый раз, пока встанет, пока примет ванну, пока приготовит себе зелёный смузи… хорошо, теперь не нужно ходить на эту чёртову работу в архив, хотя там она Оленина и присмотрела… Аллочка вытащила из кармана халатика телефон и принялась выбирать компанию по установке пластиковых окон, зацепилась ногой за дурацкий чемодан, отпустила крепкое словцо и вспомнила про ненавистную поездку.

Разумеется, Аллочка хотела остаться в Москве и скучать, ожидая супруга из длительной экспедиции. Совсем как верная – как там её – Пенелопа из его любимой «Одиссеи». Искала благовидный предлог как могла. Даже пыталась забеременеть, не выходило. Перепробовала всё: и фазы луны, и настойки из поросячьих хвостиков, и афродизиаки – дохлый номер. Оленин мог производить только идеи… От первого брака, кстати говоря, потомства не осталось. Не последний аргумент в пользу археолога: ни лишних расходов на оленят, ни бодания с наследством – одни сплошные плюсы.

Вздохнула, ладно, ремонт никуда не денется, и принялась за сборы.

Когда профессор Оленин вернулся домой и увидел на кровати ворох белья, туфель и сумочек, то засмеялся и погладил Аллочку по каштановым локонам:

– Хорошая моя, каблуки тебе там точно не понадобятся. Кроссовки, рубашки с длинным рукавом, плотные штаны. Виолетта Аркадьевна всегда несколько пар брала про запас, и мне, и себе. Ещё жилетку с карманами, знаешь, такие рыбаки любят. Очень удобно. Где-то была, в кладовке надо поискать. В коробке от пылесоса.

У Аллочки выпучились глаза, когда она представила себя в рыбацкой жилетке и бесформенных штанах цвета хаки. Потом она тряхнула головой, выдавила улыбку и промурлыкала:

– Хорошо-хорошо, котик, как скажешь. А где мы остановимся? В отеле?

– В отеле? – Оленин непонимающе уставился на молодую жену.

– Ну да, спать, кушать, принимать душ, зависать в баре, – заметив нахмуренный взгляд мужа, поправила: – Можно и без бара.

– Аллочка, обычно археологи живут в лагере рядом с раскопом.

– В лагере?! Мы что, не можем позволить себе отель? – в ужасе воскликнула она, представляя удобства – выгребная яма под кустом и ведро дождевой воды вместо душа.

– Да, в лагере, чтобы не терять время на дорогу. Так удобнее.

«Кому удобнее?» – хотела закричать Аллочка ему в лицо, но промолчала.

– А магазины, там есть какие-нибудь магазины? – упавшим голосом спросила она.

– Продукты и оборудование нам будут доставлять из Ираклиона… – Оленин перебирал старые записные книжки.

– Ааа, так мы едем в Грецию? – Мир оказался не таким и безнадёжным.

– Дорогая, я же рассказывал тебе о пещере нимф, которую нашли совершенно случайно в конце прошлого года, и только сейчас дали разрешение на раскопки. Андреасу чудом удалось включить мою команду в состав экспедиции.

– Да, что-то припоминаю, – пробормотала Аллочка, прикидывая, Крит – это хорошо или неплохо. С одной стороны, захолустье, грязь и пыль – что ещё ожидать на раскопках (бывала один раз на студенческой практике), с другой стороны, как ни крути, заграница. – Котик, лагерь от моря далеко?

– Моря? – Оленин почесал затылок. – Не знаю. Но это совсем не важно, главное, что нашу экспедицию пустят в пещеру первой! Первой! ты только представь! Конечно, греки артачились, но Андреас такой настойчивый. В этой части острова особенно почитали культ древнегреческого бога Пана – покровителя лесов и пастбищ. Он появился на свет с человеческим телом, крутыми рогами, козлиными копытами и бородой…

«Шмоток, само собой, там не купить. Если только в Афины сгонять…», размышляла молодая жена археолога, пока тот зудел про страдания мамаши Пана, которая произвела на свет такого уродца, и про находчивость Гермеса-папаши, который отнёс сынулю на Олимп и представил богам. Господи, да кому эти сказки могут быть интересны?

– А тебе, Аллочка, доверяю самое ответственное. Будешь заполнять ежедневный полевой дневник, вести опись находок и проверять накладные, как делала Виолетта Аркадьевна, – и он с благодарностью посмотрел на портрет первой жены.

«Не сгонять, – обречённо подумала Аллочка. – Тогда хоть позагораю и искупаюсь». И положила в чемодан три ярких купальника.

– Помнится, Виолетта Аркадьевна во время первой нашей с ней экспедиции в Грецию решила приготовить осьминога… Мы ещё в тот раз гемму с изображением летящей цапли нашли, предположительно работа мастера Дексамена… Н-да… Ну так вот, Виолетта Аркадьевна потушила осьминога с травами. Он вышел резиновым. Как известно, его надо хорошенечко отбить перед готовкой, чтобы размягчить жёсткие мышечные волокна, но все ребята жевали как миленькие, никто ни слова не сказал, не хотели расстраивать, так её любили… да, было время… Аллочка, я подготовил список, что купить с собой. – Он похлопал себя по карманам видавшего виды пиджака и вытащил листок, исписанный мелким, убористым почерком.

Она пробежалась по списку и выругалась про себя (интеллигент-профессор сквернословия не признавал). Это ж надо! Таблетки для обеззараживания питьевой воды, порошки от диареи, капсулы от кишечных инфекций. Жгут для остановки кровотечений. Пластырь. Куча разных антисептиков. Репеллент от насекомых. Спальный мешок, эмалированная кастрюля, верёвка для белья с прищепками. Да в какую глушь он её тащит, она на такое не подписывалась! Одно дело – быть женой учёного мужа, греться в лучах его славы, сопровождать на всяких конференциях, в крайнем случае под диктовку набивать текст на компьютере – это пожалуйста, это завсегда. А поясницу студить, питаться хрен знает чем – вот уж извините…

Землеройка насмешливо следила за Аллочкиными метаниями по комнате.

– Аллочка, – в проёме показалась седая голова археолога, – обувь такую возьми, чтобы фиксировала щиколотку. – И встретив ее непонимающий взгляд, широко улыбнулся и добавил: – Чтобы не боятся колючек, камней, заноз и работать на лопате.

– Работать на лопате… – потрясённо повторила она и тут же встрепенулась, бросилась за ним вдогонку, ухватилась за внезапную идею, как за спасательный круг: – А цветы! Кто присмотрит за ними! Виолетта Аркадьевна такую оранжерею развела, жалко добру пропадать! – в её голосе слышалось отчаяние.

– Аллочка, какая ты у меня хозяюшка, о цветочках печёшься! Успокою тебя, соседка из пятнадцатой квартиры присмотрит, у нас с ней уговор давний.

– Та старая кряча?! Да разве можно ей ключи от квартиры оставлять?! –выпалила она, вспоминая тщедушную старушонку с глазками-бусинками, которая невзлюбила её с первого взгляда.

Запиликал телефон, и Оленин отвлёкся.

Кстати, телефон у супруга был хоть в музей сдавай: раскладушка с потёртой крышкой!

Новый смартфон, её подарок на день рождения, так и лежал в коробке. Надеялась, что старания молодой супруги оценит. А он повозил пальцем по сенсору, постучал ногтем по дисплею, покряхтел – и вернулся к своему кнопочному ископаемому, удобнее ему, видите ли.

Аллочка прислушалась – а, по раскопкам звонят, чёрт бы их побрал.

– Да… волонтёром просится? Конечно, возьму, лишние руки всегда нужны. И по образованию историк? Отлично. И камералкой занимался? Да ты что! И загранпаспорт есть с визой? Ну это ж прекрасно! Сейчас, как ты говоришь, его зовут? Лука Калинкин… Конечно, помню, наш студент, толковый парень! Надо его данные в бумаги добавить. – Оленин посмотрел на Аллу, собрал пальцы щепотью и водил ими по воздуху. Виолетта Аркадьевна сразу бы спохватилась и принесла блокнот с ручкой. Молодая супруга намеков не понимала, закусив губу, она размышляла о своей судьбе.

К охоте на Оленина Аллочка подошла основательно. Кандидатов-старичков, как она называла их про себя, на примете было несколько. Но из недавно овдовевших, не от мира сего, парящих в облаках, легковерных – один Оленин.

Он приходил в читальный зал по четвергам к двенадцати, занимал стол около окна с фикусом и ровно в шесть вечера отчаливал.

Во-первых, Аллочка наведалась в магазин винтажной одежды. Порылась, выбрала платье-халат в горошек, неудобные туфли на танкетке, шарфик с люрексом, жемчужную нить и ободок для волос, чтобы оживить в Оленине ностальгию по давно ушедшей молодости.

Во-вторых, изменила свои привычки. Оленин не переносил табачного дыма, пришлось бросить курить (экономия опять же) и научиться готовить по «Книге о вкусной и здоровой пище».

В-третьих, изучила Оленинские повадки. Ровно в 15:00 он делал перерыв и со словами «Я в буфет» спускался на первый этаж в кафе. Брал борщ с пампушками и сметаной, пил крепкий чай без сахара, с рогаликом. Аллочка договаривалась с библиотекаршей из соседнего зала, чтобы та подменяла её в читальне, и шла за ним следом. Археолог по сторонам не смотрел и читал за обедом скучные бумажные газеты. Ничего путного из этих походов не вышло. Одни растраты для кошелька: за пустым столом сидеть не будешь, а цены в кафе кусались.

Но Аллочка не унывала, действовала методично. Его любимый столик у окна с фикусом «забивала» заранее, отгоняла учёную шоблу, вишь, табличка стоит?! А на ней чёрным по белому: ЗАНЯТО. Чего расселись! Прям мёдом намазано. Вскакивала, как только заявлялся Оленин, провожала до места, помогала книжки с журналами нести и демонстративно снимала бронь, убирая табличку. «Чтобы вам удобнее работалось, Аристарх Петрович».

Как-то заметила, что на его пиджаке болтается пуговица на нитке. Выждала подходящий момент (Оленин вышел из читальни, оставил свой пиджак на спинке стула) и закрепила пуговку. Извинилась, так мол и так, маменькой приучена, во всем порядок должен быть, особенно в одежде, где это видано, целую неделю неряхой ходить. Оленин смущался и благодарил.

Потом помогла с литературой. Археолог притащил листок, на котором накарябал названия книжек. Вот беда-огорчение, расстроился Оленин, когда выяснилось, что в этом архиве таких источников нет. Надо выписывать из другого, оформлять запрос, ждать, пока отправят, – это все так долго. И Аллочка подсуетилась, кого упросила, на кого надавила. Через день набрала его номер, указанный в читательском билете, и, робея, сказала, что пришли книжечки, ждут его.

Следующим пунктом была еда. Ясен пень, через что лежит путь к сердцу любого мужика. Тут загвоздка вышла: нельзя в читальный зал еду-то. Работники питались в тесной, мрачной подсобке, не потащишь же туда археолога. И тут на помощь пришел случай. В 14:50 Аллочка спустилась в кафе, надеясь, что все столики окажутся заняты, тогда она пригласит Оленина подсесть к ней, угостит его пирожками с капустой из контейнера (третью неделю готовила по рецепту из «Книги»). А получилось даже лучше. На витрине оставалось два рогалика, и, заслышав за спиной пыхтение археолога, Алла сцапала их не глядя. Оленин разочарованно протянул: «Послушайте, нет ли еще рогаликов?»

Аллочка предложила поделиться. В благодарность он заплатил за её ягодный компот (паршивый, надо признать, кислющий, но главное-то –профессорское внимание).

И через неделю дело сдвинулось с мертвой точки.

– Барышня, это вам к Восьмому марта, Международному женскому дню, – стесняясь, Оленин достал коробочку конфет «Ассорти» из своего затёртого кожаного портфеля, положил её рядом с пыльными талмудами и стремительно покинул читальный зал.

Она чуть на всю читалку не завопила от радости.

Ну и дальше пошло-поехало. Оленин стал посещать архив теперь и по вторникам. И наконец-то дошёл до нужной кондиции, пригласил её на свидание.

Оленин принёс три красные гвоздики, завёрнутые в газетку, по-старомодному склонился над её рукой и потащил в музей смотреть черепки какого-то там века. Приходилось соответствовать его ожиданиям и восторгаться. Конфетно-музейный период длился два месяца, пока Аллочке не надоела вся эта тягомотина (ещё и аренду комнатушки в общаге подняли, сволочи), и она разыграла финальный акт своей пьесы. Напросилась в гости, подлила снотворное в его чашку чая и проснулась смущённой и опозоренной девицей тридцати пяти лет в кровати археолога воскресным утром. Оленину, как порядочному человеку, ничего больше не оставалось, он женился.

Глава 2

Самолет постепенно снижался. В иллюминаторе показался зелёный греческий остров в бесконечном тёмно-синем.

Чтобы попасть на рейс Москва-Ираклион, Софии Булавской потребовалось дважды щёлкнуть ножницами – и прочные нити, связывавшие её, распались. Сейчас она не то чтобы сомневалась в правильности своего выбора, но на душе скреблись кошки и оглушительно мяукали: правильно поступила? пожалеет ли? простят? Но обратного пути нет, и она свободна. У всего есть своя цена, и у её свободы тоже…

Щелчок первый. Расставание.

Разрыв с Лукой вышел смазанным, без драматичных пауз, заломленных рук и истеричных рыданий.

Договорились встретиться у музея. Там Луке назначили собеседование.

Около трехэтажного здания с купольным завершением в виде богатырского шлема прошло детство Софии. В первый день отпуска деда они отправлялись в исторический музей. Экскурсий не брали, дедовы россказни то и дело заставляли случайных посетителей замедлить шаг. Историю он любил, а чего не знал, додумывал сам и преподносил с жаром очевидца. Особенно про князей складно выходило, а кто ж знает наверняка – было или не было. Потом по плану шло кафе на первом этаже с непременным молочным коктейлем и бисквитным пирожным.

Дальше по традиции прогулка по музейному саду с вымощенными дорожками, которые расходились лучами от главного входа. На аллее стояли бюсты известных личностей. В лучах заходящего солнца они отбрасывали тени на дорогу и казались Софийке грозными. Она зажмуривалась и отворачивалась к клумбам благоухающих роз, вдыхала их чудесный запах и представляла себя воздушным шариком, наполненным ароматом. Дед брал внучку за руку, и они шагали в самый конец аллеи. Здесь задерживались подольше. Среди мужчин – видных полководцев, известных инженеров, талантливых изобретателей – затесалась одна женщина. Обитала она в самом дальнем уголке музейного сада. Скульптору – поговаривали, он был тайно влюблён в эту женщину – удалось передать пристальный, требовательный взгляд, горделивый разворот плеч и непокорную прядь волос, выбившуюся из строгой причёски.

«Софья Васильевна Булавская», – каждый раз дед с гордостью читал вслух имя своей матери на золотой табличке.

Софийку назвали в честь прабабушки, ударницы советского труда и изобретательницы особого покрытия металла, которое позволило повысить прочность изделий и увеличить объёмы производства в военное время. С неё и началась династия Булавских. Инженерами стали дед, отец, тётя и мама Софии. И вот теперь пришёл черед правнучки продолжать семейные традиции. Никто ни капельки не сомневался, что нынешняя София Васильевна пойдет по наторенной дорожке, а она решила свернуть. Несомненно, благородное семейство будет шокировано.

София сидела на скамейке, смотреть в сторону Булавской остерегалась, боялась прочитать в каменных глазах прабабки немой укор: «Что же ты, внученька, по наклонной покатилась…» Потому наблюдала за пчёлкой, которая вилась вокруг бутона розы.

На другой конец скамейки плюхнулся парень. Сутуловатый, светловолосый, в очках. Он всегда напоминал ей Шурика из советских фильмов, горячо любимых дедом.

София застыла в ожидании, прислушалась к себе. Внутри мёртвая, гнетущая тишина. В какой-то момент она перестала слышать его особый, ни на кого не похожий запах.

От него исходил аромат – прохладный, лёгкий, с искрящейся цитрусовой свежестью и едва заметным древесным оттенком. Аромат был прозрачным и бодрящим, словно весенний утренний воздух. Этот запах действовал на неё магнетически. Софию неодолимо тянуло к нему, туда, где свежесть зелёного чая смешивалась с теплом его кожи.

В последнее время аромат проявлялся совсем чуть-чуть, иногда. Отношения стали привычкой.

– Такое чувство, что я бьюсь головой о стенку, – послышалось рядом.

Шпок. Раздалось шипение, он открыл банку. София повернулась в его сторону и вдохнула запах. Ваниль, марципан и что-то ещё…

– Хочешь? – Лука протянул ей лимонад.

– Нет, спасибо, просто пахнет так… Компонент какой-то знакомый, не могу уловить…

Он пожал плечами и прочитал:

– «Зарядись энергией, пусть все идёт по твоим правилам». Как же, по моим, – пробормотал он.

– Лука, нам нужно поговорить. Ты и я… Мы с тобой больше не замечаем друг друга… как духи, которые слишком долго стояли на свету, теряют свою глубину... Наверное, нам стоит… – она сбилась, он не спешил ей помогать. – …Так больше продолжаться не может.

– Не может, – кивнул он, сжал банку, и лимонад выплеснулся на его новенькую рубашку, надетую специально по случаю важного собеседования. И принялся сбивчиво рассказывать.

Его резюме приняли, вы нам подходите, в археологический отдел как раз нужен специалист. Подхватился, примчался, а тут прям с порога: извините, Лука Ильич, но место уже занято. Чёрт его дёрнул похвастаться маме: в среду поеду устраиваться в музей.

«В тульский?», прищурилась она.

«Ну да. Директор пообщаться со мной хочет, сам Вяземский, слышала о таком? Он часто интервью дает», простодушно щебетал Лука.

«Более чем», – сухо ответила мама и полезла в комод искать старую записную книжку.

У Луки развязался шнурок, и он присел на корточки в приёмной, чтобы его завязать, и услышал нечто интересное. Из приоткрытой двери долетел обеспокоенный голос Вяземского: «Полиночка, приходил только что твой мальчик. Сделал, как ты хотела… Отказал, конечно. Жалко парня, расстроился. Может, зря ты так, Полечка, поработал бы у меня сынуля маленько, глядишь, и сам передумал бы. Работа-то у нас не сахар, и деньги небольшие. Вернулся к тебе в школу… Всё-всё, умолкаю, ты всегда знаешь, как лучше…». Так вот почему лицо директора казалось ему знакомым: в мамином фотоальбоме видел на её студенческих фотографиях, они учились вместе.

– Соня, можно представить такое! За моей спиной! Сговорились! – Лука вскочил и в волнении расхаживал перед скамейкой.

– Угу. Почему они говорят, что я должна работать на предприятии, как и все в семье?! Почему решают за меня? Я хочу создавать ароматы! Изучать парфюмерию, – сбивчиво говорила София.

– Вот, и я о том же! Сколько вокруг неизученного, сокрытого под землей! Истории народов, городов, цивилизаций! «Человек должен поступать соразмерно со своими идеями, а не словами окружающих!» – он стукнул кулаком по спинке лавки и тут же болезненно поморщился. Не рассчитал силу удара.

– Я решила. Поступлю на курсы парфюмерии, отучусь, и семья увидит, на что я способна… – горячилась София.

– Точно! Поступлю, как считаю нужным. И поставлю маму перед фактом. У меня же знакомый работает на кафедре археологии. Попрошусь с ними в экспедицию... А дальше видно будет. – И Лука достал свой телефон.

– Подам заявку! Сейчас же! – София открыла браузер в поисках подходящих курсов.

– Ром, привет, это Лука Калинкин. Слушай, а возьми меня на раскопки. Хоть волонтером, хоть кем... Крит?! С самим Олениным? Ну ещё бы, конечно, пойдет! Загранпаспорт? Да, есть…

В поисковой строке первой вышла парфюмерная школа в Греции. Вот и думай, прослушивают устройства твои разговоры или нет. София пробежалась взглядом по описанию учебной программы – то что надо! И цена подходит. Не раздумывая, заполнила электронную форму, нажала кнопку «Отправить».

В небе громыхнуло, и они, не попрощавшись, разбежались в разные стороны.

По каменной щеке Софьи Васильевны текла одинокая слезинка-дождинка. Когда-то и она была весёлой девчонкой, мечтала стать эстрадной артисткой и петь со сцены песни, непременно про любовь. Но наступили времена, когда за неё и за миллионы таких же юных мечтательниц всё решили другие, мир окрасился в кроваво-чёрные цвета, и выбирать стало не из чего. Пусть у правнучки будет право на собственный путь – тернистый, ложный, выбранный сердцем... Одинокий солнечный луч прорезал свинец неба и озарил лицо Булавской, холодный камень ожил, на каменных губах Софьи Васильевны заиграла лёгкая, одобряющая улыбка…

Ещё один щелчок ножниц. Объявление в кругу семьи.

В честь выпускницы магистратуры устроили семейный обед. И по началу всё шло как обычно. Обсуждали на повышенных тонах работу, потому каждое застолье превращалось в производственное совещание. Дед наседал. Отец пытался возражать. Бабушка Нина и тетя Клара поддакивали в нужных местах. Тётин Кларин муж, дядя Паша, травил скучные анекдоты. Мама сохраняла нейтралитет. Двоюродный брат Васька-младший притих, смотрел украдкой из-под стола шортсы на Ютубе. По случаю торжества отменили репетитора по математике, и Василий-младший был несказанно рад такой удаче. «Матешу» он ненавидел, втайне мечтал «гонять футбольца» с утра до вечера и стать таким же известным футболистом, как Криштиану Роналду, но поди заяви такое семейству – вмиг голову открутят за подобные слова. Царица всех наук открывала ему двери в светлое будущее – поступление в универ на инженерное направление. Потому приходилось терпеть и скрипя зубами решать ненавистные уравнения.

Дед разливал коньяк, философствовал:

– За продолжение славных традиций! За Булавских! А тебе, София, успехов и всех благ! Можно и на вторую категорию тебя перевести. А что, стаж есть, сколько там набежало после института, как к нам устроилась? Годика два?

София послушно кивнула.

– Ну вот, инженер-химик второй категории вполне. Карьерный рост помаленечку. Магистратура опять же… – дед поднял рюмку с янтарной жидкостью, его примеру последовали остальные. Вася-младший потягивал Колу, а сама София – минералку, не любила спиртное, оно притупляло обоняние.

– Магистратура с отличием! Диплом-то весь пятёрочный, видел, дед?! Умница какая наша Софийка, и учится, и работает! – ввернула бабуля, и София ощутила тяжесть камня. Даже двух камней. Один на сердце давит, а второй как будто за пазухой припрятала, как огорошит домочадцев своей новостью… Но решила так решила.

– И я про что! Завтра со Степанычем поговорю, пускай характеристику на Софию пишет. Разберёмся! – И дед опрокинул рюмашку.

– Вася, не части. Только ж за стол сели! – всполошилась бабушка.

– А, – отмахнулся дед. – Как за такую внучку и не выпить!

«Надо им сказать и побыстрее, сейчас столько хорошего наговорят, размякну и не смогу», думала София, размазывая пюре по тарелке. Или алкоголя выпить? Чуть-чуть для храбрости. Она покосилась на бутылку красного вина.

Похрустели бабулиными огурчиками, посмаковали дедово лечо, постучали ложками о салатные миски. Самое время, решила София, прочистила горло, но не успела.

Дальше слово взяла тётя Клара и начала так: «Завидую я тебе, Софийка, белой завистью завидую, всё у тебя впереди». Говорила она цветисто. Вспоминала свою молодость, как прилежно училась на метролога, как пришла на предприятие, как повстречала здесь настоящих подруг и свою судьбу (будущий муж работал начальником цеха). Надо признать, что Красногорский металлургический завод играл особую роль в семействе Булавских. И по сути был их вторым домом, как и для многих других тружеников предприятия. Здесь работали, влюблялись, обзаводились семьями (а некоторые, особенно прыткие заводчане, и любовниками – разумеется, Булавские обходили подобные интрижки стороной) и сюда приводили за руку повзрослевших детей, продолжая семейные традиции. Называлось это красивым словом – династия. Поначалу её мама была отщепенцем, потому как выбрала неверный путь: училась на педагога начальных классов. Но вовремя одумалась, после знакомства с папиной семьей поступила на заочное отделение механического факультета. Встретились они с отцом на межинститутских соревнованиях по волейболу, она засветила ему мячом по голове так, что шишка вылезла. Папа всегда смеялся и говорил, что мама сразила его наповал с первой минуты знакомства.

И вот, слушая краем уха тетю Клару, София чувствовала себя предательницей, попирательницей семейных устоев. А тут ещё на телефон уведомление пришло, приняли её заявку, ждут с нетерпением на солнечном острове Крит.

– Я тут посчитала, наша семейный трудовой стаж на предприятии составляет… сколько бы вы думали? Сто девяносто шесть лет, – с торжеством закончила тетя Клара.

София совсем сникла. И вот сейчас она порвёт эту вековую цепь одной единственной фразой.

Бабушка что-то почувствовала и наклонилась к внучке, накрыла своей ладонью её руку:

– Софийка, ты какая-то бледная. Поди устала…

– Ё-моё! За сто девяносто шесть лет надо выпить! – воодушевился дед.

– Вася! Не увлекайся! – встрепенулась бабуля и отдернула руку.

– Нинуль, за это обязательно! Это ж почти два века! До донышка! – Дед встал и опустошил рюмку махом.

По традиции третий тост в их семье был за Софью Васильевну, основательницу инженерной династии. Как после такого сунешься со своей новостью? Пришлось поедать оливье. Дед вспоминал свою маму, вечно пропадавшую на работе (к тому времени она стала первой и единственной женщиной-директором завода). София помнила прабабушку сухенькой старушкой в кресле-качалке, она жили в своём мире, не узнавала родных и тихонько что-то напевала.

После нейтральных пожеланий бабушки Нины («За здоровье всех присутствующих!») вполне можно было озвучить свои намерения. Сейчас или никогда.

– Минутку внимания, – с преувеличенным энтузиазмом сказала София. Все взоры устремились на неё. Даже Васька-младший от своего телефона оторвался. – У меня есть новость, то есть желание, я хочу… я буду учиться… – от волнения в горле совсем пересохло, и она отхлебнула минералки, закашлялась.

Дед расцвел:

– Прекрасно! Аспирантура – дело хорошее, кандидатов технических наук в нашем роду ещё не было!

– Ммм, и по какому направлению? Уже определила тему? – оживился отец.

Тетя Клара звонко захлопала.

Бабушка ахнула и прижала ладони к губам.

Лицо мамы озарила улыбка.

«Имба», буркнул Васька, улавливая общее мажорное настроение за столом, и снова уткнулся в смартфон.

– В школу парфюмеров, – просипела София и вжала голову в плечи.

Над столом повисла тишина. Из открытого окна донеслось треньканье трамвая.

– В какую такую школу? Ты школу окончила шесть лет назад с золотой медалью. По второму кругу собралась? – удивлённо протянул дед.

– В школу парфюмеров, – повторила София и уставилась в пустую тарелку, смотреть на лица родственников остерегалась, боялась прочитать в их глазах разочарование. На самом деле все смотрели на деда.

– И где ж такая? – крякнул Булавский-старший и плеснул себе водочки, бабушка никак не отреагировала.

– На Крите, – она скомкала салфетку в кулаке. Крит – последнее место, где ей хотелось бы оказаться, но других вариантов не было.

Они с Лукой там и встретились. София отдыхала с подругой, он – с мамой. Познакомились нелепо, за три дня до отъезда. Лука споткнулся о её шезлонг (потому что растяпа, смотрит вечно в книги и читает на ходу) и свалился в бассейн, а когда София помогала ему выбраться, утянул за собой в воду. Тогда запах Луки впервые коснулся её, и она испугалась своих ощущений. При его приближении аромат усиливался, заполнял собой всё тело и мысли. К Луке её тянуло нестерпимо. Притяжение было взаимным. И вот спустя два года совместной жизни аромат почти стих, уступив место глухой пустоте.

Когда с ней связался менеджер по поводу заявки, оказалось, что учебные места в Афинах закончились. Или ждите месяца три, пока наберётся новая группа, или соглашайтесь на Крит, как раз освободилось одно местечко. На французские парфюмерные школы у Софии не хватало (ведь и жить где-то надо во время учёбы), не просить же у родственников. Может, круг должен замкнуться – на этом острове началась их история, на нём и закончится…

– Крит? Это ж где у нас такое? – дед задумался и побарабанил узловатыми пальцами по скатерти.

– Греция! Везуха тебе, Сонька, купаться будешь! В море! – воскликнул Василий-младший, но заметив, что родня не разделяет его энтузиазма, прикусил язык.

– Это ж заграница! – всплеснула руками бабушка. – А где ты будешь есть? Где спать?

– Студентам дают место в гостинице. Есть я буду там же, – тихо ответила София.

– И надолго? – едва слышно проронила мама.

– Три месяца, потом стажировка, – выдавила София и приготовилась к нападкам.

Первым сообразил отец:

– То есть тебя не будет больше трёх месяцев. А как же работа?

– Я всё продумала. За неделю закончу дела и… – она замолчала, боясь произнести последнее слово.

– И? – повторил дед, в его голосе слышалась не свойственная ему растерянность.

– Уволиться? Ты в своём уме, Соня?! Ради чего? Какой-то школы хрен знает где, простите за мой французский! – ошарашенно произнесла тётя Клара.

– Да, я увольняюсь, – решительно повторила София.

– А дальше что? Что дальше? Только время потеряешь! И стоило столько учиться – и хорошо учиться! – чтобы потом всё бросить и заняться полной ерундой! – кипятилась тётя.

– Девочка просто устала. Такая нагрузка! Кто выдержит – и работа, и учёба, вы только посмотрите на неё, какая бледная, – причитала бабуля.

– Может, ей стоит взять отпуск? – мягко заметила мама и вопросительно взглянула на Булавского-старшего.

– Пусть возьмет, поживёт на даче. Лес, тишина, грибочки – красота! С отделом кадров договорюсь, передвинут отпуск, – сразу согласился дед.

– Хочешь, в Питер сгоняй на недельку, а то и на две. Как в том году. С Лукой своим, – предлагала мама, в отчаянии переводя взгляд с деда на мужа.

Ещё была и вторая новость. Если огорошивать родственников, то всем сразу:

– А с Лукой мы расходимся.

Впрочем, второму известию никто особенно не удивился. Разве что Васька-младший протестующе завопил:

– Лука больше к нам не придёт? А с кем я стримить буду? С кем катки катать?

– А тебе пора с этими игрушками завязывать, здоровый уже. Математикой больше занимайся, – строго заметила его мать, тётя Клара.

– А Лука?! Он играет, ему можно! Он ваще взрослый, учителем истории работает! – запричитал Васька.

– Ну это ж Лука, – пренебрежительно дёрнула плечом тётя Клара.

Общий фон семейных возмущений по второму вопросу оставался в норме. Расходитесь? Ну и ладно. Лука всегда слыл в их семействе непутёвым. Образование так себе, отношения к производству не имеющее. А уж когда при знакомстве заявил родне: «Переучиваться?! Да зачем? Меня вполне мой истфак устраивает. И на ваш завод я совсем не хочу!» – его репутация и вовсе ушла в минус. Первый раз в жизни София настояла на своём. Нравится Лука, и всё тут. Тётя с мамой позанимались сватовством недельку («На Ванечку из 53-го обрати внимание, парень перспективный и клинья к тебе подбивает, его родители всю жизнь у нас монтажниками проработали», «Игорь из ОТК глаз на тебя положил, и семья приличная – мать с отцом технологи»), повздыхали и, наткнувшись на Сонино упрямство, успокоились. Не совсем уж и пропащий вариант, если присмотреться. Бывает и хуже – алкоголик какой-нибудь или вовсе наркоман. София с Лукой тихо расписались, никаких «гражданских браков» Булавские не признавали.

Жили Лука с Софией странно, на два города – Серпухов и Тулу. С понедельника по пятницу Лука преподавал историю и работал завучем в серпуховской гимназии, где директором была его мама. В его семье тоже сложилась своя династия учителей, точнее сказать, директоров, и нарушить сложившийся порядок Калинкина-старшая не позволила бы ни за что на свете. В выходные начинался семейный период, Лука приезжал на электричке к жене в Тулу и превращался в любящего мужа. Изменить такой порядок казалось невозможным.

Глава 3

Самолет постепенно снижался. В иллюминаторе показался зелёный греческий остров в бесконечном тёмно-синем.

«Какой красавчик, Аполлоша прям!», шепнула ей на ухо рыженькая полненькая соседка с конопушками и широко расставленными глазами. В ответ София пожала плечами – кому как.

«Аполлошу» она заприметила сразу: самовлюбленный, нахальный и невыносимо громкий. Слегка за тридцать, а ведёт себя как избалованный подросток.

«Слышь, чел, ты своим шмотьём всю полку захламил!» – рюкзак соседа занимает слишком много места на багажной полке.

«Чё за кринжовое место? Я так-то платил!» – кресло нельзя откинуть посильнее из-за близости аварийного выхода.

«Курица охренеть какая горячая!» – еда в ланч-боксе остыла.

«Да сколько можно плед тащить, так и откиснуть от кондёра недолго!»

«Вискаря нет? сами это пойло пейте!»…

Весь перелёт он дёргал стюардессу, и она стоически выносила капризы пассажира из экономкласса. София побаивалась, что товарищ вконец разойдется и устроит форменный дебош на борту, самолет совершит вынужденную посадку, и до Крита она так и не доберётся. Но обошлось. Набуянившись, проблемный пассажир захрапел.

София наблюдала за рождением дня в иллюминаторе. Восходящее солнце окрашивало горизонт ярко-красным, начинался рассвет её новой жизни. Совершенно одна, вдали от родных – такое непривычное чувство… свободы? эйфории? лёгкой грусти? Отличные оценки, примерное поведение, одобренные знакомства – из этих компонентов складывалась её размеренная жизнь девочки из благополучной семьи. Только с Лукой вышло иначе, его запах проникал так глубоко под кожу, что лишал воздуха, только рядом с ним ей было легко дышать...

Боинг выпустил шасси и коснулся взлётно-посадочной полосы. Раздались аплодисменты. Аполлоша вскочил с места первым и, несмотря на предупреждения стюардессы, вытаскивал свою сумку с верхней полки, стоя в проходе, пока лайнер катился по рулёжной дорожке.

София спускалась по трапу и вдыхала сухой, терпкий запах Крита. Тёплый ветерок приносил аромат трав и едва уловимую, сладковато-ядовитую цветочную ноту… олеандр? Почти восемь по греческому времени, скоро остров окутает знойное марево.

София шла медленно, поправляла воротник кофты, ремешок часов на запястье, расстегнула молнию на сумочке, проверила, все ли вещи на месте, ничего не забыла в салоне. Только бы не попасть с Аполлошей в один автобус, который довозит пассажиров до терминала. Её руку стиснули, потащили к ещё открытым автобусным дверям. «Уедет же без нас», возбуждённо шептала рыженькая Леся (они познакомились во время перелёта, организаторы забронировали места своим студентам в одном ряду). Из салона доносился знакомый недовольный возглас: «Как селёдки в бочке! Трогай уже!».

Софию затянуло в переполненный автобус и впечатало в широкую грудь Аполлоши, обтянутую футболкой с надписью «My life my rules!» (она улыбнулась, узнай он происхождение этой фразы – вся его напускная брутальность мгновенно бы испарилась). В нос шибануло спиртным, пОтом и ментолом. Она задержала дыхание, уговаривая себя капельку потерпеть. Аполлоша глупо шутил, Леся не менее глупо хихикала, София раздражалась. Всё, чего ей хотелось сейчас, – отодвинуться как можно дальше от этого павлина, добраться побыстрее до гостиницы и окунуться в море.

На паспортном контроле очередь продвигалась медленно, работали всего две стойки. В узком зале столпились пассажиры нескольких рейсов. Кондиционеры не справлялись с духотой.

В толпе отпускников выделялась дамочка в красной шляпе с большими полями, она обмахивалась паспортами, как веером, недовольная гримаса исказила её кукольное личико. Рядом суетился седоватый мужчина в возрасте, приговаривал: «Аллочка, душа моя, тебе нехорошо? Может, водички?». Дамочка поправляла шляпку и говорила мученическим голосом: «Аристарх, ничего, я потреплю. Какие они здесь медленные! Просто ужас какой-то!»

Приветствуя раскатистым «Ясас» каждого гостя, тёмноглазый грек неспешно пролистывал паспорт, ставил штамп о прибытии и, расплываясь в широкой улыбке, возвращал документ со словами «калОс орИсатэ!».

«Жесть как долго! Ну и тормоза! Ни фига работать не хотят!», прогудел знакомый голос над ухом. София резко повернулась и упёрлась взглядом в Аполлошу, он развязно ей подмигнул и небрежным жестом откинул чёлку со лба.

Рядом с ним светилась Леся:

– Сонь, прикинь, Денчик с нами в парфюмерную школу прилетел. Круто, да?

София изобразила подобие улыбки. Круть неимоверная – каждую минуту слышать ворчание. Сразу видно, парнишка проблемный: или проблемы находит, или сам их создает.

– Ты, значит, Соня. Я Ден. Будем тупить вместе, – белозубо улыбнулся Аполлоша и приобнял её за плечи.

– София, – поправила она, сбрасывая его руку. – И почему тупить? Я планирую прекрасно и с пользой провести время.

– Понял-понял, девушка с характером, – он выставил руки ладонями вперед. – Ок, не тупить. Можем зажигать. Хотя… в этой деревне фиг зажжёшь. Скукотища смертная, разве что бухать. А вот Метакса, помнится, у греков норм.

– Ты был на Крите раньше? – Леся смотрела на Дена как на небожителя. Для неё это была первая заграничная поездка.

– Не прям здесь. На Родосе. Деревня и есть деревня, какая разница. Всё у греков одинаковое: развалины, море, затрапезные кафешки… То ли дело Париж!

– Ты и в Париже был? – восторженно воскликнула Леся.

– Ну так. – Ден подбоченился, заметил, что на него с интересом поглядывает дамочка в красной шляпке. – Институт парфюмерии в Грассе, гонял в Париж на пару дней, чисто пофлексить. Варик на максималках. Какие там клубы! Какая туса! За еврики всё, что хошь, достанут. Оттянуться можно по полной. Короче, один чувак в клубе…

– И что с институтом? Окончил? – впервые София проявила интерес к разговору.

– Не, – он неопределённо махнул рукой.

– А что так? – она наклонила голову. Обучение в Грассе – её недостижимая мечта.

– Да так…

– Сложно, да? – с готовностью подсказала Леся.

– Нудные они, – нехотя ответил Ден. – Вроде французы, а расслабляться не умеют. Я в одном ресторане малясь накосячил… Батя убытки покрыл, столы, тарелки, вазы там... но я под кой чем был. Короче, выперли меня из Франции.

– Как?! Совсем? – захлопала глазами Леся.

– Нет, блин, частично. Депортировали типа. Батя ничего с лягушатниками порешать не успел, у него кореш там живет, но пока то, да сё. А, – он махнул рукой. – Ну и хрен с этим Провансом! Кофе у них отстой. И пиво в маленьких бутылках. И официантки без маникюра, смотреть тошно. Забастовки опять же и вечные пробки. Ну и отправил батя меня в эту пердь. За коркой.

– Коркой? – удивилась Леся.

– Ден здесь исключительно из-за необходимости получить документ об образовании, – пояснила София, нетерпеливо осматривая толпу. Пока всё складывалось ужасно. Очередь двигалась ужасно медленно. В небольшом помещении столпилось много пассажиров, потому стало ужасно душно. И новый знакомый ужасно её раздражал.

– Во! Выдала базу! – одобрительно кивнул Ден.

– И что за необходимость? Зачем тебе диплом парфюмера? – спросила София, заметив, что в ещё одной кабинке появился ослепительно улыбающийся сотрудник паспортного контроля, замахал рукой, выкрикивая что-то на греческом. Толпа оживилась и потекла быстрее.

– Мне?! На хрен мне сдалось. Бате надо. У нас это самое, как его... фабрика… духи, дезики всякие. Бизнес, типа.

София почти бегом бросилась забирать свой багаж с транспортерной ленты, получив от грека свой паспорт с отметкой о прибытии. Чемоданы мерно проплывали мимо неё по кругу, где же её… вот он, наконец-то.

– Ты чё такая прыткая, дай помогу. – В чемоданную ручку вцепился Ден и, несмотря на её протесты, стянул багаж с ленты.

– Ден, Ден! А мой, жёлтенький! Да-да, этот! – верещала рядом Леся.

Как Софии ни хотелось оторваться от новой компании, не вышло. Ехать всё равно вместе в одной машине, представители парфюмерной школы заранее предупредили о трансфере: встретят студентов в аэропорту и доставят до гостиницы, которая станет их домом на ближайшие месяцы.

В сторону толпы, хлынувшей из здания аэропорта, бросился грек. Он бойко жестикулировал и выкрикивал по-английски «Taxi!». Ден с интересом глянул в сторону таксиста (и в груди Софии затрепетала надежда), но передумал. Что за невезение, сокрушалась она, придётся терпеть его присутствие ещё час.

В салоне минивэна их уже ждали – сопровождающая Мария, гречанка средних лет, и ещё одна ученица, прилетевшая недавним рейсом из Питера Габриела (или Габи, как она себя называла). Ден зыркнул в список студентов, который держала в руках Мария, нашёл фамилию – Храповицкая. Где-то он недавно её слышал, кажись, батя упоминал, но не суть… Ден окинул Габи любопытным взглядом и одобрительно кивнул. Говорила она без акцента, а её внешность была ярким примером дружбы народов (отрывалась, видать, мамаша где-то по молодости). От матери ей достались серые глаза и мягкий разлёт бровей. Медовую кожу, угольные ресницы, полные губы и густые, вьющиеся чёрные волосы получила Габи в наследство от родителя-латиноса.

Рядом с ней пышечка Леся с аппетитными формами. Напротив сидела София – та ещё штучка с норовом, включила с ходу режим «снежная королева», чисто огонь подо льдом. По телу Дена пробежала дрожь: намечался жёсткий дейтинг-марафон!

За окном мелькали совершенно открыточные виды: ослепительно белоснежные домики с синими ставнями и дверьми, бело-голубые рыбацкие лодочки, морская синева, мягко перетекающая в небо, критские ветряные мельницы, оливковые рощи и каменистые склоны.

– Красотища какая! И тут! И там! – Леся без умолку чирикала, касаясь руки Дена, тот лениво зевал.

На обочинах то и дело попадались часовенки – святилища с нишей, в которой изображали святого и ставили свечку в память о жертвах аварии или в благодарность о своём спасении.

Мария рассказала о распорядке дня в парфюмерной школе. Занятия с девяти до пяти каждый день, кроме воскресенья, машина доставит студентов в учебный центр и обратно, просьба не опаздывать.

Утро начинается с «разминки носа» (ольфакторная тренировка), ученики запоминают запахи ингредиентов и учатся их описывать. К концу обучения парфюмеры должны вслепую узнавать до четырёхсот запахов.

Днём – теория (аналитическая химия, технология создания косметики, биология кожи и токсикология) и практика по балансировке формул. Вторая половина дня отводится на индивидуальные творческие проекты.

Студенты, успешно завершившие все модули, направляются на полугодовую стажировку в крупную парфюмерную компанию.

Дена весьма расстроили ограничения по дисциплине: запрещалось пользоваться собственным парфюмом, употреблять острую пищу и курить перед занятиями, чтобы не снижать чувствительность рецепторов.

Дальше Мария перешла к описанию достопримечательностей острова: Кносский дворец, пещера Зевса, Самарийское ущелье, монастыри, крепости…

– Бедненько у вас тут, а древние мифы – сказочки для туристов с баблишком, – бубнил Ден, поглаживая щетинистый подбородок. Услышав, что жить они будут недалеко от Малии, заметно оживился. Тусовочные места манили его к себе с неудержимой силой.

Заметив интерес Софии к культурным объектам, Мария рассказала, что неподалеку от гостиницы ведутся археологические раскопки. Примерно год назад на Крите случилось небольшое землетрясение, вершина горы рухнула, и открылся проход в пещеру нимф. Обнаружили пещеру случайно, когда искали потерявшуюся козу. Она свалилась в расщелину и жалобно блеяла, взывая о помощи.

– Нимф? – Ден отвлёкся от своего телефона.

– Божества из древнегреческой мифологии в виде прекрасных девушек, они олицетворяли природные силы и сопровождали бога Пана. Обычно безобидны, любят петь песни и танцевать в хороводах. Могут навести на человека безумие или послать вдохновение. Считались матерями певцов и предсказателей. Наяды жили около воды, ореады – в горах и гротах, дриады – в лесах, – Мария с готовностью взяла на себя роль экскурсовода.

– О, дриад знаю. Симпотные такие девчонки, лесные духи. В играх видел, – закивал Ден.

– На осколках амфор, найденных у входа в пещеру, встречались изображения танцующих нимф, потому пещеру так и прозвали. Недавно раскопки начались... – По лицу Марии пробежала тень тревоги.

– Так пещеру обнаружили почти год назад, – заметила София.

– Пока разрешения получили, пока подход расчистили. Мы, греки, – народ неторопливый, – улыбнулась Мария.

– Заметно, – пробурчал Ден. – Как вы тут вообще живете: интернет тупит. Треш полный!

– Привыкли как-то! – засмеялась она. – И вы привыкните.

Из-за поворота выскочила полицейская машина, посигналила и резко затормозила. Их минивэн остановился, и водитель вышел из кабины.

– Опаньки, у него проблемы? Скорость нарушил? Под знак пролетел? – оживился Ден и уставился в окно, предвкушая что-нибудь любопытное. Потом удивлённо хмыкнул: полицейский разулыбался, пожал руку их водиле и по-приятельски похлопал по плечу.

– У нашего Никоса свояк работает в полиции, – пояснила Мария.

– Ну и? Нашли место! А нам что, от жары изнывать, пока они там трындят, – проворчал Ден, понимая, что ничегошеньки забавного не предвидится, всего лишь встреча родичей посреди пыльной дороги. Он привстал на своём месте, потянулся и нажал пару раз на клаксон.

Никос возвращался, оживлённо перекликаясь с родственником на ходу. Как только он уселся на водительское место, Мария склонилась к нему. Со своим скудным запасом греческого Софии удалось кое-что разобрать.

…полиция… что с Руби?..

… несчастный случай… убийство…

…Пресвятая дева, убийство?!. кто…

…пока нет… в Ираклион…

…хороший парень...

Мария замолчала, заметив пристальный взгляд Софии, и улыбнулась, показывая гостям, что всё лучше некуда. Окружающая красота больше не казалась безмятежной, где-то совсем рядом затаилась опасность.

Глава 4

Минивэн поплутал по узеньким улочкам и остановился около двухэтажной гостиницы с белоснежными стенами и синими ставенками. Зеленоватый ствол платана проходил сквозь деревянный настил террасы, в его тени стояли столики с бело-красными клетчатыми скатертями.

Бывает, взглянешь на человека, и он сразу по душе придётся. Потому что есть в нём некая притягательная сила и искренность. Зорбину, хозяйку таверны и гостиницы, София увидела впервые так.

Гречанка – в свободной светлой рубашке с закатанными рукавами и в тёмной юбке до щиколотки – старательно писала мелом меню на доске. Писала по-русски. Зачем? Изо дня в день меню не менялось, и на английском прочитали бы как-нибудь. У входной двери София насчитала семь разноцветных табличек «Добро пожаловать!», написанных на разных языках. Женщина обернулась, и в её тёмно-карих глазах настороженность сменилась улыбкой.

– Зара-стуй-те! Заходитэ, пазалуста, – старательно выговорила она, убирая мел в карман белоснежного передника. Сделала круговой приглашающий жест всей рукой по направлению к себе и внутрь дома.

Сколько ей лет? Сразу и не скажешь. Пятьдесят? Шестьдесят? Открытое, загорелое лицо с едва заметными морщинками. Каштановые волосы с редкими светлыми прядями собраны под платком, отдельные локоны выбиваются, словно подчеркивая её неукротимый характер.

– Здрасьте! Есть чё пожрать? – буркнул Ден, переступив порог. Он плюхнулся на деревянный стул с изогнутыми наружу ножками, с размаху откинулся на гнутую спинку так, что стул скрипнул. Поёрзал на сиденье, вытащил из-под себя расшитую подушечку и швырнул её на диван.

На лбу у гречанки появилась складочка, выдававшая её смятение.

– Ясас! Здравствуйте! – поспешно сказала София и протянула руку хозяйке.

Пока знакомились, Ден схватил с полки пузатый глиняный кувшинчик, на котором дельфин гонял кефаль, и лениво покрутил его в руках.

– О, кантри шик! – изрёк он, и Леся захихикала.

Софии здесь сразу понравилось. Гостиница обволакивала домашним теплом. На старинных этажерках теснилась краснофигурная керамика, поблёскивая лаковыми боками в мягком свете. Белоснежное кружево ручной работы украшало и стены, и мебель. Рассматривая ажурные узоры, Соня вспомнила, что вышивка кофто в переводе с греческого значит «вырезанный». (Мастерицы сначала вышивали контуры узора плотным петельным швом, потом аккуратно вырезали лишнюю ткань.) Сквозь эти кружевные прорези проглядывала текстура стен, и вся вышивка казалась невесомой, наполненной воздухом и светом. Текстиль в интерьере передавал дух старого Крита, сохранял тепло и служил показателем статуса и трудолюбия семьи.

Рядом с изысканным шитьём висели пожелтевшие снимки. На них суровые мужчины, одетые во всё чёрное, в известных критских сапогах-стиваниях, с ружьями в руках – память о предках-защитниках острова времен освободительной войны.

Стены дома хранили историю: в деревянных рамках замерли мгновения долгой и счастливой жизни. Семейные пары в окружении детей, внуков и правнуков…

От изучения интерьера Софию отвлёк Ден. Он похлопал по своему бурлящему животу и буркнул:

– Так что со жрачкой? Обедать пора.

– Я бы сначала переоделась с дороги! – твёрдо сказала Габи.

Ден хотел было взбунтоваться, но потом передумал:

– Ну ок!

За массивной деревянной конторкой их ждала Катерина – невысокая и коренастая девушка с густыми бровями, почти сросшимися на переносице. Она старательно улыбалась, выговаривая «Калимера!», и только по заплаканным глазам можно было догадаться: у гречанки что-то случилось. Она выдала Дену ключ от чужого номера, и через мгновение он вернулся взбешённый.

Ден со своими придирками был невыносим, а его скудного английского вполне хватило, чтобы унизить человека. Катерина разрыдалась, закрыв лицо руками.

– It’s all right. Dan is just… a bit tired from the road. He didn’t mean to offend you. [Ничего страшного. Ден немного устал с дороги. Он не хотел вас обидеть.] – Габи бросила рассерженный взгляд в сторону Дена.

Гречанка включила онлайн-переводчик и, всхлипывая, внимательно слушала.

– А чё сразу я? Ключи путать не надо. Какие мы нежные! – пробурчал он, рассматривая открытый паспорт Габи. Где же он слышал фамилию Храповицкой… где же… где же…

– Можно как-то повежливей? – процедила сквозь зубы Габи.

– Вот ещё! Я, типа, заплатил. Вещи сам пёр на второй. Лифта у них нет, а у носильщика выходной! Полный треш! – Он вальяжно направился к лестнице, под его тяжёлыми шагами ступеньки жалобно поскрипывали. Вдруг он замер.

Уж не доченька ли она той самой Маргариты Храповицкой из телека? Ага, вспомнил! Батя стремался, что журналюга пронюхает и растрындит про пожар на фабрике. Со всеми порешал, разрулил ситуёвину, а она раздует из пустяка трагедию, потом в жизнь не отмоешься – удар по репутации как бы. Ден открыл Википедию и присвистнул – точняк она, дочка Храповицкой. С этой булки расслаблять нельзя, вдруг такая же стерва, как и мамаша.

Вдогонку за ним бросилась Леся, ее тяжёлая спортивная сумка сковывала движения, и за Деном она не поспевала.

– I’d like to take a walk to the Nima Cave. It’s not far from here? [Я бы хотела прогуляться до пещеры нимф, это же недалеко?] – София попыталась смягчить ситуацию и плавно перевести разговор на отвлечённую тему.

Вышло только хуже. У Катерины началась истерика, и она выбежала на улицу. Девушки растерянно переглянулись.

Зорбина прищурила глаза, чуть поджала губы, покачала головой из стороны в сторону, выдохнула «По-по-по…» и пояснила (говорила она по-русски неплохо, с небольшим акцентом):

– У Катэрины горэ. Парэн два дня назад похиб. Рубы – приезый из Руанды, рабосий на раскопках. Архэолохи насли эго у песеры.

Несчастный случай, понимающе закивала Габи, обвал какой-нибудь.

– Никто не знаэт. Рана на холове. При нэм сумка… – она прищёлкнула пальцами, подбирая слова, – рюкзак с находками. Он украл. Родитэли Катэрины нэ любили парэн, нэ хотэли их свадьбы: сузой из далеких зэмэль, бэдный. Исьо и вор, связался с плохими людьмы. Покатился котэлок и насьол сэбэ крыску… Так у нас ховорят. Тэпэр каздый знаэт, сто ее зэних – вор. Позор для Катэрины – позор для её сэмьи…

Зорбина прислушалась, извинилась, схватила полотенце и выбежала на улицу. Мимо медленно проезжала повозка, запряжённая осликом и гружённая овощами. Захлёбываясь от возмущения, она обрушила на торговца поток обвинений и удары скрученного жгутом полотенца, которое в её руках свистело, как пастуший кнут. Грек закрывал голову руками и причитал.

София улыбнулась. Кое-что ей удалось перевести:

– Михалис, за слепую меня держишь?

– Кирия Зорбина, не придумывай…

– Платить… гнилые помидоры… Два раза обманул!.. Я тебе покажу, сколько груш в мешок влезет! Пойду к Алексису и скажу про твой обман!..

Соседи выглядывали из своих домов и веселились, наблюдая за сценкой.

– Бедная девушка эта Катерина! Опозорить семью, я-то думала, такое только в книжках осталось… Что ж теперь её никто и замуж не возьмёт? В монастырь отправят грехи замаливать? Это ж надо! Покатился котелок и нашёл себе крышку, – бормотала Габи, пока они с Софией поднимались по лестнице и искали свои комнаты на этаже.

София не нашлась, что ответить (в каком-то смысле и она запятнала честь своей семьи). Соня вставила ключ в замочную скважину, но дверь оказалась не заперта. В номере её ждал сюрприз.

– Сонька, где ты ходишь? В моей комнате душ не работает, хозяйка сказала, завтра починят. А ополоснуться-то хочется – сил нет. Ручку подёргала, открыто, ну я сюда. У тебя-то хорошо текёт. Ты ж не против? Я ща, мигом! – Леся пропала в ванной и тут же выглянула: – Там столько баночек! И шампунька, и крем, и лосьон, и гель для душа! Всё на оливковом масле! Интересно, каждый день добавляют? Ну, баночки. Я б домой взяла, подружкам подарила…

Шум воды заглушил её восторги.

В комнате Софии понравилось. Уютно. На деревянной кровати стеганое покрывало, украшенное классическим орнаментом – ломанной линией, образующей прямые углы (Лука называл его меандром). На столе и комоде вязаные салфетки. На полу потёртая соломенная циновка. Снаружи вилась виноградная лоза, и сквозь её листву солнце просачивалось мягкими бликами, на стене колыхалась живая тень из тонких усиков и листьев.

Она вышла на балкон. Слева открывался вид на горы, справа искрилось море. Но самое удивительное – запахи. Первыми отозвались верхние ноты: солёная горечь Эгейского моря с цитрусовым аккордом. Лимоны зрели внизу, рядом с бугенвиллеей, извергающейся водопадом ядовито-пурпурного цвета, который в Греции казался вполне естественным.

Затем раскрывалось сердце острова – густой, обволакивающий аромат высушенных на солнце трав: пряный тимьян, медовый бессмертник и сладковатый дрок. Сквозь травы проступала основа запаха – сухая сосновая хвоя.

Она подключилась к Wi-Fi. В мессенджере забулькали сообщения от Луки:

Ты как?

Долетела?

Соня, как дела?

Что там у тебя происходит???

Самолёт приземлился почти два часа назад, я онлайн-табло гуглю. Ты где?

И стикеры, передающие его тревогу.

Улыбнулась, Лука такой – всегда нервничает, если её долго нет в сети.

В ответ отправила ему кошку, которая махала лапкой.

Добавила:

Все хорошо. Добралась. В гостинице

Тут же прилетел ответ:

Наконец-то!

Лука писал долго, но блюмкнула только коротенькая фраза:

Рад, что у тебя всё хорошо))

Улыбка тронула её губы, она представила Луку в раздумье, как он морщит лоб и поправляет очки на переносице, набирает текст и стирает, снова пишет и снова удаляет.

На экране появился входящий от мамы.

– Соня трубку взяла! – завопила она, созывая всех домочадцев. – Как долетела? Ты уже в гостинице?

– Мне дайте-ка, мне. – На экране появилось лицо деда в мелких лучиках морщин. Как же он постарел, кольнуло в сердце Софии, из-за неё, непутёвой внучки, и постарел.

– Дедуль, привет! – бодро отозвалась она.

– Ну рассказывай, как там в твоей Греции. Как… куда Соня пропала? Где картинка? Алло, Сонечка, ты здесь? – гаркнул дед в трубку.

– Я здесь. На экране значок такой, ты случайно нажал на него и отключил камеру… – София, улыбнувшись, отодвинула телефон подальше от уха.

– Ничего я не нажимал, оно само! Только что была Соня, а потом раз – и пропала! – кипятился дед.

– Сонечка, ты покушала? – послышался встревоженный голос бабули. Вопрос питания для неё всегда самый важный. Война застала её ребенком в тылу, и бабушка помнила и чай из картофельных очисток, и чёрствую горбушку хлеба на ужин, разруху и нищету.

– Да-да, и в самолете кормили, и сейчас собираюсь на обед. Не волнуйся, бабуль. – На глаза Софии навернулись слезы. Родные люди были так далеко от неё. Ей вспомнился аромат бабушкиных котлет, резкий запах клея, которым папа соединял детальки очередного крошечного самолётика; дребезжащий звук старого приёмника, который по вечерам слушал дед. В голове звучало мерное постукивание маминых спиц…

– Васе дай телефон, он починит! – волновалась бабушка. – Разговор-то денег стоит!

– Ничего не стоит, это ж интернет, – снисходительно пояснил Василий-младший, возвращая на экран изображение. – Привет, Сонь! Про мой подарок не забудь! Чего это у тебя за спиной? – (София показала родне открывавшийся с её балкона вид. Бугенвиллея двоюродного брата не воодушевила, а вот море даже очень.) – Ты купаться пойдешь? Прямо сейчас? С маской? Мам, я тоже нырять хочу! Как Соня!

– Через месяц поедешь, я тебе путевку в лагерь взяла от профкома. Привет, Сонь, – сдержанно ответила тетя Клара, ещё злилась на необдуманный поступок племянницы.

– Да фу, там вода мутная! Я рыбок хочу смотреть. И осьминогов! И на том море я уже был в прошлом году. Не хочу больше туда! Хочу к Соне! – канючил Василий-младший.

– Ты математику сделал? Так иди и делай, не мешай взрослым разговаривать, – командовала тётя Клара.

– А номер? Номер покажи! – мама прильнула к экрану.

– Номер… Вот такой у меня номер… – София зашла в комнату и водила камерой по сторонам.

Шум воды резко стих, и из ванны выскочила Леся, обмотанная белым полотенцем вокруг туловища. Заметив, что София снимает, помахала ручкой в объектив.

– Кто там у тебя? – ошалевшими голосами спросила родня.

– Леся. Мы учимся вместе, у неё не работает душ и потому…

– Она откуда? Сколько ей лет? – расходилась мама.

– Отстаньте от девочки! Не голый мужик же вышел! – заметил папа.

– Мужик! Скажешь тоже! – осекли его мама с бабушкой одновременно.

София снова вернулась на балкон.

– Ну и что там в этой Греции? И вправду всё есть? – Это дед.

– Панаму не забудь! Жара такая на этом Кипре! – Это бабуля.

– Ба! Соня на Крите! Там Минотавр жил в лабиринте! Такое чудовище с телом человека и головой быка! – Это Василий-младший.

– Иди уравнения решай, готовься, опять двойки по контрольным схватишь, как в сентябре в школу пойдёшь! Одни сказки в голове! Паш, да скажи ты ему! – Это тётя Клара.

– Да-да, Вась, иди заниматься, слушай маму. Привет, Сонь! – это дядя Паша, тихий тётин Кларин муж.

На самом деле, в разговоре с близкими не так важно, что говорить, главное – говорить, чтобы они слышали твой радостный голос и понимали, всё у тебя прекрасно.

Повернулась дверная ручка. В номер ввалился Ден в набедренной повязке из полотенца и с бутылкой вина в руках:

– Девочки, гостишка-то ничё! Хоть и телек размером с планшет и вместо кондёра – крутилка под потолком, но вот, комплимент нашёл! Отметим приезд?

София живо представила реакцию родни. Разговор нужно срочно сворачивать, пока не услышали лишнего. Отключилась, на прощание клятвенно заверила: солнцезащитный крем, никаких мопедов, быть в номере до темноты. Только открыла рот, чтобы спровадить назойливого соседа и сразу установить границы дозволенного, как радостно завизжала Леся:

– Класс, Ден! Открывай! У нас чашки есть, да, Сонь?

Софии хотелось одного – стоять на балконе, любоваться солнечным Критом и заниматься делом, ради которого она оставила семью.

В дверь постучали. Зорбина приглашала их к столу.

Глава 5

В тени огромного платана их ожидал сервированный стол. Вид открывался чудесный, на море. На красно-белой клетчатой скатерти появлялись шашлыки из баранины на деревянных шпажках, солёный сыр фета, запечённый сибас, многослойная мусака, лепешка пита с овощами и соусом дзадзики. Под ногами крутились два короткошёрстных кота, чёрный и рыжий с пятнами, и призывно мяукали.

– А ну кыш, блохоносцы! Мышей ловите, нечего здесь тереться! – шуганул их Ден, но коты были не из пугливых.

Рыжий потёрся о ногу Софии, и та украдкой угостила котиков рыбным кусочком. Из-под стола раздалось довольное урчание.

– Простовато, конечно, но сойдёт. – Ден окунул хлеб в оливковое масло, протёртое с травами и помидором.

К их столику подошла Катерина, на подносе лежал длинный зелёный перец, запечённый целиком.

– ПипэриЭс пситЭс. Паракало, – Катерина с опаской поглядывала на Дена.

– А! Перчик на гриле! Давай-ка его сюда. Острый? – спросил он, придвигая к себе тарелку.

Катерина заглянула в онлайн-переводчик и сказала, слегка наклонив голову вниз:

– Нэ! кавтэрИ!

Ден сглотнул кусок, лицо его мгновенно налилось густой краснотой. Глаза расширились, лоб покрылся крупными каплями испарины, гортань сковало огнём.

– Во-о-ды… – просипел он и тыкнул пальцем в Катерину. – Ты!.. сказала!..

Она ойкнула и убежала.

Габи сунула ему бутылочку с водой, усмехнулась:

– Ден, ты заглатываешь еду, как троглодит! Тебе же сказали «нэ», по-гречески означает «да». Катерина сказала: Да, острый.

– Точняк, забыл их прикольчики. На Родосе так попал… подсунули машину без кондёра… Ещё нет? – он жадно допил минералку.

– Пипэриэс пситэс, самый злой пэрэц на островэ! Осторожно! – Зорбина вынесла стеклянный графинчик с прозрачной жидкостью.

– А, водичка! – и он потянулся за стаканом.

Хозяйка запрокинула голову немного вверх и поцокала языком.

– Нэт вода! Раки! Цуть-цуть. – Она соединила большой и указательный пальцы, показывая щепотку, и поставила напротив него узкую стопку.

– О нет! Бодягу не пью! Есть нормальный алкоголь? – он хмыкнул.

– Нормални? Сама хотовила, дла хостэй. – Зорбина приложила руку к сердцу.

– Коньяк? Как же это у них, – он пощелкал пальцами, припоминая название, – а, Метакса! Есть Метакса? Не самогонка?

– Са-мо-хон-ка? – удивлённо переспросила Зорбина.

Ден закатил глаза и тыкнул пальцем в графин:

– Самогонка, сивуха, пойло… – На его лице появилась презрительная гримаса, и он пробурчал: «Жесть, надо было в Дьютике хорошо затариться».

Габи взяла с подноса стопку раки и выпила залпом, судорожно хватила воздух и зашлась в кашле.

– Ну ты даёшь! – гыгыкнул Ден.

– Эфхаристо! – выдохнула Габи, вытирая выступившие слезы.

– Паракало, позалюста, кусай сыр, а то холова будэт крузицца.

Застолье проходило под греческую музыку из динамика. Живенько так, проникновенно. Потом к ней присоединился приятный мужской голос, София подумала, что песня непременно про любовь, романс по-нашему. Габи сказала, что это ризитика, так называли песни повстанцев, борцов за свободу, которые яростно сопротивлялись захватчикам острова – венецианцам и туркам.

Ден пробубнил «Да блин» и вставил беспроводной наушник в ухо. Энергично работая челюстями, он постучал пальцем по экрану телефона, выбрал саундтрек и откинулся на спинку стула, блаженно прикрыв глаза и подёргивая головой в такт музыке. В чувства его привёл резкий удар по коленке. Он чуть со стула от неожиданности не рухнул. Пихнула его Габи, как только Зорбина ушла с террасы.

– Ты охренел? – прошипела она, едва он вытащил наушник и уставился на неё в недоумении.

– Чё опять не так?

Уголок её рта пополз вверх в едкой усмешке – этот дебил и вправду ничего не понимал.

– Ты в гостях, а не в Макдональдсе.

– Так-то это таверна. Столы, тарелки, хавчик. В чём разница-то? – буркнул Ден.

– Хорош тупить, к нам относятся как к дорогим гостям. Неужели незаметно? Убирай свои наушники и… – Габи осеклась. Вернулась Зорбина с пахлавой из орехов и мёда. На подносе она принесла обыкновенные стеклянные крУжки и стаканчики грушевидной формы, напоминавшие бутоны тюльпана.

– Эсли хотитэ, пэйтэ цай из армуд. Туристи спрасивают.

– Армуд-вери гуд, ну уж нет, я из нормальной чашки. А, пахлава! Знаю, в Турции трескал. Приторно, конеш, но хавать можно. Чай-то у них обычный, надеюсь? – спросил Ден.

Зорбина, услышав про турок, вздохнула. Задребезжал телефон, и она зашла в дом.

– О! Цивилизация и сюда добралась! Телефон и даже вай-фай. Какой пароль… – он покрутил головой по сторонам и заметил на стене табличку с цифрами.

Габи ткнула его локтем в бок:

– Ден, про турок не надо. Для греков это больная тема.

– Да? И чё так? – он уставился на неё. Зачётная метиска, особенно, когда агрится.

– Ты совсем, что ли? Историю в школе прогуливал? Для прогульщиков кратко: Турция (ранее Османская империя) правила Грецией более двухсот лет, для греков это время насилия и грабежей. И греческий эпос, в основном, о сопротивлении захватчикам и народном героизме. Было и культурное влияние, поэтому в кулинарии, языке и архитектуре этих стран так много общего. Пахлава, мусака, долма, низкие диваны миндер, общественные бани хаммамы…

– Э, хорош училку включать, – перебил её Ден.

– Я не понимаю, как можно ехать в другую страну и заранее не познакомиться с национальными особенностями? С табу?! – изумилась Габи.

– Чё? – грубо переспросил он. Дочка журналистки реально подбешивала.

– Ой, всё! Ликбез закончился. Лучше баклажанчиков ещё поем, и как у Зорбины так вкусно получается! Я как ни приготовлю, горькие, беее! – и Габи потянулась к плоской тарелке.

– И что такое табу? Табу-Лабубу. Лесь, просветишь? – Ден обернулся к соседке, положил руку на её спинку стула, и она засветилась изнутри, кокетливо запорхала густыми синтетическими ресницами. Жаль, разговор поддержать не смогла:

– Ну… это… как его…

– Неудобные темы, на которые не стоит говорить, чтобы не поставить собеседника в неловкое положение, – ответила София, любуясь бескрайним морем. К ней на колени забрался рыжик и довольно мурчал. Так бы сидела и сидела на террасе. Ден её ни капельки не раздражал. Он как капризный мальчишка, который хочет казаться крутым взрослым. Когда Василия-младшего иногда «заносило» и он терял чувство меры, дед говорил: «Опять наш Васька заважничал», и тот сразу успокаивался.

– А, типа, как с немцем про войну нельзя? Ну ок, понял, не дурак, дурак бы не понял. Не буду про турок и их кальяны. – И он соединил большой и указательный пальцы, образуя колечко.

Габи с Софией переглянулись и рассмеялись.

Ден скривился, стрёмно, когда над тобой постоянно ржут (обычно происходило наоборот: он находил в компании жертву и троллил её):

– Чё опять-то?

– Ден, ты тупица. Твой жест «Ок» тоже считается неприемлемым и может восприниматься греками как оскорбление, – сквозь смех произнесла Габи.

– Ща проверю, гонишь, небось! – он погуглил и удивлённо протянул: – Шо за дичь?! Во всем мире окей, а тут…

– С твоей неотёсанностью и хамством ты, Ден, скоро огребешь от местных жителей. Они, конечно, народ гостеприимный и терпеливый, но ты достанешь любого. Изобьют, как осьминога. Лично я давно бы так сделала! Опять не знаешь? Господи, Ден! Только что пойманных осьминогов греки отбивают для мягкости… Тихо, Зорбина идёт! Не знаешь, как себя нормально вести, заткни свой язык в… короче, сиди тихо, – цыкнула на него Габи.

Ден чуть не взорвался, не привык, чтобы ему указывали, куда и что затыкать, особенно слышать такие указания от борзоватой девчонки, пусть и хорошенькой. Только он придумал, как побольнее укусить нахалку, Зорбина подвела к их столу женщину – древнюю, скрюченную, морщинистую. И Ден вздрогнул, прям вестница смерти, только косы не хватает. Больше всего его поразил цвет одежды – чёрный, даже платок на голове, и тот чёрный (в такую жару-то! как бабка не сварилась!). Зорбина медленно усадила старуху на диванчик, обложила её со всех сторон подушками и представила своей матерью Ирини. Ден тоже изобразил на лице улыбку.

– Моя дось Элэни прэдэт домой завтра… Прэдэт из Афин… Студэндка, – в голосе Зорбины слышалась гордость.

– А, каникулы! – улыбнулась София, представляя дочку Зорбины, наверняка такая же красавица.

– Законсила… взяля диплом. Вэрнэтся домой, помохат сэмьэ, – пояснила Зорбина.

– В смысле – вернётся? На фига в такую дыру возвращаться! Афины – город так-то, – заметил Ден, обгладывая ножку барашка.

– Вэрнэтся. Мы сэмья. Дэти долзны помохать родитэлям, – подтвердила Зорбина.

«На хрена такие камбэки устраивать, что тут делать со старыми пердушками?» – хотел сказать вслух Ден, но, заметив пристальный взгляд Габи, передумал делиться своими наблюдениями с общественностью. «Надо завести блог и писать там умные мысли», – в очередной раз попенял он себя и тут же забыл. Для действий, требующих активных усилий, он был слишком ленив.

Зорбина сказала матери что-то по-гречески, видимо, сообщила о приезде внучки. Старушенция заметно оживилась, и её понесло. Зорбина переводила. Бабуля вспоминала истории из внучкиного детства. Когда дело дошло до случая с рыбалкой, Ден не стерпел, замотал головой, рассмеялся. Не может форель быть вот такой – размером с дельфина, сочиняете на ходу, бабуля. И вообще на кой им это слушать? Бабку в качестве десерта никто не заказывал.

Потом бабуленция вконец разошлась, потыкала крючковатым пальцем в стену, показала на инструмент, который не был похож на нормальные скрипки. Корпус смахивал на большую корявую грушу, вырезанную из куска тёмного, сучковатого дерева. Из верхушки этой «груши» торчала короткая толстая палка безо всяких там ладов, наверху – резной завиток. Три струны. Дугообразный смычок. Бабка не играла на ней как положено, не прижимала струны к грифу. Она трогала их ногтями, и бандура издавала отстойный звук – визгливый, дребезжащий, полный дикой тоски. Ден пошарил по карманам – наушники пропали, вот осёл, оставил на столе, а Габи их сцапала! Отдаст, конечно, но сейчас-то без них как…

Посетители таверны аплодировали, бандуру называли критской лирой. Хозяйка встала и начала танцевать, выделывая руками странные движения. Самодеятельность, одним словом.

– Мне всегда нравится наблюдать за кЕфи у средиземноморских народов, – прошептала Габи, любуясь танцем. К Зорбине присоединилось ещё несколько женщин из-за соседнего столика, по виду тоже гречанки.

– Чё? – Ден удивлённо приподнял бровь.

– кЕфи – душевный подъём, вдохновение, наслаждение жизнью. Греки могут начать танцевать или петь посреди ужина, у нас скажут – «душа поёт», но это не совсем точный перевод.

Ден зевнул и уткнулся в ленту соцсети, пацаны оттягивались в Доминикане, валялись на белом песочке и заливали в себя коктейли. Везёт пацанам. Леха вон, пьяный в дупель, на шезлонге валяется. Костян пикапит сочную блондиночку (размер бюста четвёрка, не меньше). А он, как идиот, завис в греческой деревухе, слушает про козий сыр и семейные скрепы, и ведь надо как-то продержаться, не сдохнуть от тоски. Вот батя наказание придумал, и ведь спецом отправил его сюда, нарочно. Знал, что всё здесь бесячее…

Танцы сменились застольной болтовнёй.

Ах, какой салат!

Дэло в травэ, растит толко на Крити…

Ох, какой соус бешамель! Какая мусака!..

Рициэпто мама. Сначала баклазан долзэн отдат хорэц в сол, потом каздый слой дэлат отдэлно…

И прочая фигня.

И тут до его уха донеслось – «Кносский дворец». Брат Зорбины из Ретимно мог свозить их в Ираклион, а потом показать уютную бухточку для купания.

В этой глуши Дена конкретно напрягало отсутствие личного средства передвижения. Остров, все на арендованных машинах гоняют, а он как лох без прав. А вышло как? За неделю до перелёта обкатывал с друганом свою новую тачку, гонял на Сhevrolet Camaro по проспекту. Ну, чутка со скоростью переборщил, притёр другую машинку, вылетел на встречку, а там дед с внучкой пёрся по пешеходному переходу. Дед-то и внучка живы остались, но батя рассвирепел, наорал, забрал права, «чтоб сам не угробился или кого-нибудь не угробил», и отправил в ссылку.

– Сколько? – лениво протянул Ден, не отвлекаясь от экрана своего смартфона. Узнав, что Зорбина неплохо понимает по-русски, переводом на английский не утруждался.

– Мозна в сэм. Рано лутсэ… прохладно. Ланц готовлу, будэтэ кусат в дорогэ, – пояснила Зорбина.

– Сколько стоит? Евреки? – Ден сложил пальцы щёпотью и пошевелил.

– А! – Зорбина широко улыбнулась. – Дэнги нэ надо. Вы хосты.

– Вот чудики! Им предлагают бабки заработать, а они… – он рыгнул, поднимаясь из-за стола. Ножки стула со скрежетом проехались по полу.

– Короче… Пасиб, оливкового масла в салате – перебор. И сыр сильно солёный. Остальное норм. – Ден бросил на стол мятые купюры, прихватил бутылку минералки и, покачиваясь, пошёл.

Над столом как будто заклубилась тяжёлая туча, и даже жизнерадостные звуки греческой бузуки из приёмника не спасали ситуацию.

– Ден, подожди. Я с тобой. – Он услышал тихий голос за своей спиной. О, Софийка прибежала. Он расправил плечи, приосанился, вот какая у него… как там говорят… харизма, на всех девок действует.

– Окак, к тебе или ко мне? – осклабился Ден и приобнял её за талию.

– Не передёргивай. – Она оттолкнула его руку. – Так дело не пойдёт. Мы живем у Зорбины вместе. Ты не мог бы вести себя как-то… повежливее.

Он икнул.

– Чё-то не въезжаю.

– Зачем ты унижаешь хозяйку? – строго спросила София, если бы Ден отличался внимательностью, то по выражению её глаз понял, что она жутко рассержена. Но он был ненаблюдателен, а эмпатией не страдал.

– Я?! Чё не так-то?

– Ты. Бросил. Деньги. На стол, – отчеканила София.

– Там сотня ваще-то. За всю жрачку, и чаевые плюсом. Считай, я проставился. Для этой дыры нормальные бабосики, пусть радуется. Ты видела их цены?

– Не в этом дело. Ты швырнул деньги, ты не поблагодарил хозяйку, ты критиковал еду, ты отказался от угощения, ты завис в телефоне во время общей беседы…

– Стопэ! – Он протестующе вытянул вперед руку. – Так-то говорила одна бабка и несла откровенную дичь. А мне слушать?! Мне-то что до её внучки?! До её жизни в этой глухомани?!

– Ты грубил пожилой женщине, перебивал, сомневался в её словах. Старшие пользуются большим уважением в Греции. Мог бы и просто помолчать, а не отпускать глупые шуточки…

– Шучу как умею! А чё обслуживающий персонал за один стол с гостями уселся? Это как? Норм? – огрызнулся он.

– Совместная трапеза у греков – это традиция, знак уважения гостя. Отказ от угощения, критика еды воспринимаются как личное оскорбление. И еще. Это не жрачка, как ты выразился. Это еда. У греков особенное отношение к пище.

– Мне что, в ножки броситься? На брюхе ползать? Как же хорошо в отелях пятерках! Заплатил – и никому ничего не должен. Хоть нажрись, хоть наблюй – персонал всё стерпит, ни слова не скажет. А почему? Чтобы я приехал к ним снова и привёз свои бабки! И друзьям рассказал, какой у них сервис зашибенный! Да мне задницу будут…

– Ден, постарайся не хамить, мы в гостях, а ты один из нас. По тебе складывается впечатление от всей нашей группы. Знаешь, у греков пословицу – «Рыба, как и гость, воняет на второй день». От тебя несёт через два часа.

– Капец ты душная. Не ожидал от тебя. Ну и что ты мне сделаешь? – он нагловато прищурился.

– Папе твоему пожалуюсь, – бросила она первое, что пришло в голову, развернулась и убежала.

Ухмылка медленно сползла с его лица. Случайно она попала в самое чувствительное место.

Меньше всего ему хотелось бы встречаться с родителем. Батя заявился в его квартиру сразу, как только Ден вернулся из Франции. Из долгого и занудного бу-бу-бу Ден усёк следующее: батя в ярости и спускать деньги на его хотелки больше не намерен, отправляет в парфюмерную школу на Крите, и без бумажки об окончании на глаза ему не показываться. Отец выражался какими-то старомодными фразочками: «веди себя тише воды, ниже травы» – вот что это? Типа не нарываться? Ладно бы Дену повезло быть единственным наследником, куда папаша без него денется? Проорётся и остынет. Родная кровь всё-таки, так нет же, есть ещё младший Димка, ботаник махровый. В студенчестве вместо того, чтобы тусить, из книжек не вылезал, а сейчас на стажировке у папаши, семейный бизнес, мать его, развивает… И ещё история с правами. Так что угроза Софи попал в самую точку, злить отца никак нельзя, придётся побыть и травой, и водой, и чёртом лысым, чтоб без денег совсем не остаться. Н-да, печалька…

– Денушка, на пляж съездим? Эль…эльфониси, прикинь, там песок розовый. Только вдвоём? Возьмёшь машинку в прокате, – Леся повисла на его руке.

– Кого я возьму в прокате? Осла?! Да пошла ты со своим пляжем! И не называй меня так, бесит! – огрызнулся он и потопал вверх по скрипучей лестнице.

Леся смахнула набежавшую слезинку, ничего, сама дура, просто выбрала неправильный момент. Ден явно к ней неравнодушен: пару раз шлёпнул по заднице.

София вернулась к столу. Неловкость висела в воздухе.

–… он… не специально. Мы очень рады, и нам всё нравится. – София запнулась. Надо ли ей извиняться за Дена?