Czytaj książkę: «По частям»

Глава 1. Перевод

Город встретил его без приветствия.

Без таблички, без ощущения, что ты куда-то приехал. Просто дорога стала уже, асфальт грубее, а воздух как будто тяжелее, чем должен быть.

Детектив отметил это автоматически. Не потому что хотел. Потому что мозг все еще работал по старым привычкам, даже если сам он уже не был уверен, что эти привычки ему принадлежат.

Он ехал молча. Радио выключено. Телефон на беззвучном. Чем ближе к городу, тем меньше хотелось слушать хоть что-то.

Навигатор замолчал раньше, чем следовало. Сигнал пропал на подъезде к сосновому перелеску, через который дорога спускалась вниз, к серой котловине. Город лежал именно там. Не раскинувшись, не вытянувшись вдоль реки, не выстроившись вокруг площади. Он как будто просто осел в земле, не решив до конца, хочет ли вообще быть городом.

Слева мелькнул заброшенный павильон с выбитым стеклом. За ним стоял столб с перекошенной вывеской, но буквы выцвели так, что слово уже не читалось. Чуть дальше начались частные дома. Старые, низкие, местами обшитые новым сайдингом, местами облезлые, с кривыми теплицами и ржавыми качелями. Ничего необычного. И все же он сразу почувствовал то, что почувствовал бы не каждый.

Здесь многое не удерживалось.

Взгляд скользил по окнам, по заборам, по сетке на столбах, по старым детским велосипедам, брошенным у калиток. И на каждом предмете оставалось странное ощущение незавершенности. Как будто все это существовало не полностью, а по привычке. Не разваливаясь, но и не закрепляясь до конца.

Он остановился у здания местного отдела полиции. Одноэтажная пристройка, серый кирпич, облупившаяся вывеска, два флага, один из которых повис без ветра, как мокрая тряпка. На ступеньках курил худой мужчина в синей форменной куртке. Увидев машину, он выбросил окурок и спустился навстречу.

Детектив вышел не сразу. Сначала посмотрел в зеркало заднего вида. На свое лицо. На бледность, которую уже не прятал загар. На следы недосыпа под глазами. На тонкую линию шрама у виска, где кожа до сих пор иногда немела в холодную погоду. Потом открыл дверь.

Мужчина протянул руку.

Добрались. Я Старостин. Замначальника. Начальник сегодня в районе, будет к вечеру.

Рука у него была сухая, неприятно легкая. Лицо из тех, что не запоминаешь. Слишком обычное. Лет сорок с чем-то, редкие волосы, спокойный взгляд человека, который либо давно устал удивляться, либо просто не умел.

— Проводите, - сказал детектив.

— Конечно. Вам кабинет пока отдельный не выделили, посидите у нас в архивной. Там потише.

Потише. Отличное слово для ссылки.

Он вошел внутрь. В коридоре пахло пылью, дешевым моющим средством и старой бумагой. Лампочки под потолком горели неравномерно, одна мигала с ленивой периодичностью. Из-за полуоткрытой двери слева доносился смех, потом короткая ругань, потом кто-то хлопнул по столу. Обычная жизнь отдела. Настолько обычная, что это почти раздражало.

Старостин шел впереди и говорил тем тоном, каким обычно разговаривают с переведенным из центра человеком. Вежливо, чуть натянуто, с обязательной попыткой заранее обесценить ситуацию.

— Город у нас маленький. Серьезного почти ничего. Пьяные драки, семейное, кражи по мелочи. Подростки шалят. Последние недели, правда, шум поднялся. По детям.

Он не ответил. Просто посмотрел на него.

Старостин тут же отвел глаза.

— Ну, вы, наверное, уже читали справки. Двое числятся пропавшими. Третий вроде сам объявился. Хотя там история мутная.

— Сколько времени нет первых двоих?

— Девочка девять дней. Мальчик пять. Возраст двенадцать и десять.

— Последний раз где видели?

— По-разному. Девочку возле старого техникума. Мальчика около рынка. Но это со слов. Камеры у нас, сами понимаете.

Да, он понимал. Когда в деле звучит "со слов", это почти всегда значит, что через сутки показания начнут расползаться, как мокрая краска.

Архивная оказалась бывшей кладовкой с окном во двор. Там стояли железный шкаф, стол, два стула и старый электрический чайник, на котором слой накипи выглядел древнее самого здания. На подоконнике лежала стопка папок и дохлая муха.

Старостин положил перед ним ключ от шкафа.

— Тут материалы по пропавшим, рапорты, опросы. Если что нужно, скажете.

— Нужно, чтобы мне не мешали.

— Это без проблем.

Старостин замялся у двери.

— И еще. Местные... ну, они сейчас нервные. Особенно после животных.

— Каких животных?

— Да всяких. Собаки пропадают. Куры, кошки. На окраине нашли двух коз. Будто кто-то порвал, но мясо почти не тронуто. Ветеринары ничего толком не сказали. Ну, знаете, деревня. Тут сразу слухи.

— Какие слухи?

— Шахты, конечно.

Детектив медленно поднял на него взгляд.

— Под городом старые выработки. Заброшенные. Формально туда нельзя. Подростки, естественно, лазят. Кто-то сказал, что видели свет. Кто-то слышал. Ну и понеслось. У нас народ любит мрак.

— Я тоже.

Старостин слабо усмехнулся, не поняв, шутка это или нет.

— Тогда вы на месте.

Когда дверь за ним закрылась, детектив сел и несколько секунд просто смотрел в стену. Не в папки. Не в окно. В побеленную поверхность с желтым пятном у розетки, как будто кто-то много лет курил именно здесь, упершись взглядом в одну точку.

Он не хотел сразу открывать дела.

После прошлой истории любое исчезновение ребенка автоматически начинало расти в голове быстрее, чем в реальности. А он слишком хорошо знал, что такое испорченная оптика. Сначала ты видишь закономерность там, где ее нет. Потом перестаешь видеть ее там, где она уже жрет тебе затылок.

Он открыл верхнюю папку.

Пропавшая: Горина Лера, 12 лет.

Фотография была плохой, с телефона, распечатка в серо-зеленом тоне. Девочка стояла боком, одной рукой держась за раму качелей. Худое лицо, темные волосы, выражение не по возрасту закрытое. На одном колене рваная джинсовая ткань, на запястье несколько дешевых браслетов. Из тех детей, которым рано надоело быть детьми.

Он пролистал дальше. Мать в показаниях путалась. Сначала говорила, что Лера ушла после обеда "к подруге". Потом оказалось, что подруга ее в тот день не видела. Последним девочку видел сосед, около старого техникума, где она якобы сидела на бетонном блоке и с кем-то переписывалась в телефоне. Телефон позже нашли. Разбитый. В кустах за забором, в ста метрах от техникума. Никаких следов борьбы. Никакой крови. Последнее сообщение удалено.

Он открыл вторую папку.

Пропавший: Мухин Даня, 10 лет.

У этого лицо было совсем другое. Живое, глуповатое, доверчивое. Уши чуть торчат, улыбка с недостающим зубом. На последнем фото он держал в руках черного котенка. Котенка потом не нашли.

Даня пропал вечером. По словам бабки, вышел "на пять минут за хлебом", но до магазина не дошел. Пакет с деньгами нашли на обочине за гаражами. Хлеб так и остался некупленным. Камер нет. Свидетелей почти нет. Один подросток сказал, что видел "какого-то длинного человека" возле пустыря, но после дополнительного опроса начал путаться, ржать и говорить, что его не так поняли.

Детектив откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

Двое детей. Минимум улик. Зато максимум воздуха, в котором уже начинают бродить мерзкие версии. Похищение. Маньяк. Сектанты. Побег. Подземные ходы. Дикая собака. Сатана, разумеется. Без него провинция жить не умеет, ей всегда нужен хотя бы один козел мистического разлива.

Он вытащил из внутреннего кармана пачку сигарет, повертел ее в пальцах и убрал обратно. Не курил уже месяц. В клинике убрали почти все привычки, которые хоть как-то связывали его с прежней жизнью, и почему-то именно это бесило сильнее всего. Не таблетки. Не режим. Не бесконечные беседы с женщиной в сером кардигане, которая задавала вопросы так, будто рыла руками землю. Нет. Его бесило то, что после них он начал замечать моменты, когда тянется за сигаретой не потому, что хочет, а потому, что раньше в таком месте уже тянулся.

Он встал и подошел к окну.

Во дворе отдела стояли две разбитые служебные машины, куча старых покрышек и клетка, в которой когда-то держали служебную собаку. Сейчас она пустовала. На дальнем краю двора, у забора, сидел рыжий кот. Слишком худой. Он не вылизывался, не щурился на солнце, не дремал. Просто сидел и смотрел в одну точку, на сарай за мусорными баками.

Детектив проследил его взгляд.

Ничего.

Когда он посмотрел снова, кот уже ушел.

За дверью послышались шаги. Потом стук.

— Да.

В комнату заглянула девушка в форме. Совсем молодая, с собранными в тугой хвост светлыми волосами и тем выражением лица, которое бывает у людей, еще не привыкших к тому, что любую дурь здесь придется слушать всерьез.

— Вам чай или кофе? Нам сказали, вы с дороги.

— Воды.

— Сейчас принесу.

Она не ушла.

— Что-то еще?

— Я Соня. Ну, то есть Софья. Я тут... помогаю. С документами, с опросами. Если по детям нужно, я часть родителей уже видела.

— Видела или опрашивала?

Она слегка покраснела.

— И то, и другое.

— Хорошо. Принесите воду и все, что не вошло в папки. Черновики тоже.

— Есть.

Она снова задержалась.

— Вы правда из того дела?

Он посмотрел на нее так, что любой человек постарше уже понял бы, что сейчас надо уйти. Но молодость отвратительно любопытна.

— Из какого?

— Ну... из большого. Где там... учреждение. И люди. И...

— Софья.

— Да.

— Вода.

Она кивнула и исчезла.

Он вернулся к столу и открыл карту города. Цветная распечатка, выданная администрацией, выглядела так, будто ее рисовали люди, которым важно было обозначить дороги, но не реальность. Рынок. Школа. Дом культуры. Старая больница. Частный сектор. Техникум. Заброшенный карьер. Внизу тонкой штриховкой отмечена зона старых шахт. Подпись: "Объект законсервирован". Отлично. То есть лезть туда будут все, кому не лень.

Он обвел пальцем места исчезновений. Они не складывались ни в линию, ни в треугольник, ни во что из той херни, на которую так любят молиться дилетанты. Но оба были ближе к южной части города, к старой промышленной зоне. Там же значились техникум, пустырь, гаражи и спуск к выработкам.

Слишком удобно.

Когда Софья вернулась, в одной руке у нее был стакан воды, в другой стопка бумаг. Она положила все на стол, потом чуть помедлила и тихо сказала:

— У нас тут еще было кое-что. Неофициально. Я не стала в папки подшивать.

— Почему?

— Потому что Старостин сказал, это мусор.

— Покажите мусор.

Она достала из середины листок. Обычная тетрадная страница, вырванная неровно, с детским почерком. Не заявление. Не показание. Что-то вроде объяснительной, написанной на скорую руку.

— Это брат Леры. Ему восемь. Он сперва молчал, а потом написал. Сказал, что не хочет говорить.

Он прочитал.

"Лера сказала не смотреть в лужу у забора. Потому что там шевелится небо. Потом она ушла вечером. У нее было лицо как когда она врет. Еще она сказала что под школой кто-то ходит на руках".

Детектив перечитал дважды.

— Когда это написано?

— На третий день после исчезновения.

— Почему я вижу это только сейчас?

Софья пожала плечами.

— Потому что Старостин сказал, ребенок фантазирует. И мать сказала, он и так впечатлительный.

— А вы?

— А я думаю, что дети чаще врут не там, где взрослым удобно.

Он посмотрел на нее внимательнее. Молодая, да. Но не дура.

— Еще что-нибудь?

— Подростки. Они часто крутятся у шахт. Если хотите, я могу дать фамилии тех, кто там бывает.

— Дайте.

Она быстро выписала несколько имен на стикер.

— И еще одно, - добавила она, уже у двери. - Вчера в город приехал священник.

— Это должно меня впечатлить?

— Нет. Просто... он странный.

— В каком смысле?

— В таком, что все говорят, будто он неприятный, а потом через пять минут начинают его защищать.

— Это не странность. Это харизма.

— Нет. Там другое. Как будто сначала от него хочется закрыть дверь. А потом слушать.

Она ушла, а он еще несколько секунд смотрел на пустой проем.

Прекрасно. Пропавшие дети, дохлые животные, заброшенные шахты и сомнительный священник. Если добавить пару местных идиотов с доской для вызова духов, провинциальный хоррор можно отправлять в печать прямо сейчас. Люди сожрут, захлебываясь восторгом, потому что обожают, когда зло можно оформить в понятные атрибуты. Ряса, тоннель, кровь, полнолуние. Какая пошлая, жалкая роскошь.

Он посмотрел на часы. До вечера было еще далеко.

Первые два часа ушли на разговоры. С матерью Леры, которая то рыдала, то начинала агрессивно повторять, что дочь "никогда бы сама не ушла", хотя по материалам было видно: девочка как раз из тех, кто вполне мог уйти назло всему миру, если бы захотела. С бабкой Дани, у которой дрожали руки так сильно, что чай выплескивался на блюдце. С соседом, видевшим Леру у техникума. С продавщицей из магазина, которая "кажется, видела Даньку за день до того", но потом выяснилось, что вообще путает его с другим мальчиком.

К вечеру в голове остался мерзкий осадок. Не от безысходности. От пустоты между фактами. Как будто кто-то аккуратно вынул из истории важные связки, а остальное оставил валяться как попало.

Старостин зашел ближе к шести.

— Поедете по адресам еще сегодня?

— Поеду к техникуму.

— Уже темнеет.

— Отлично.

Старостин потер переносицу.

— Я могу дать кого-то с вами.

— Не надо.

— Там пацанва вечерами.

— Еще лучше.

Тот явно хотел сказать что-то про осторожность, но сдержался.

— Тогда возьмите хотя бы фонарь. Наши там вчера были, света почти нет.

— Ваши вчера что нашли?

— Ничего.

— Значит, сегодня будет интереснее.

Старостин вздохнул так, будто перед ним сидит не живой человек, а направление бедствия.

Техникум стоял на южной окраине, там, где город переставал даже пытаться казаться целостным. Старое здание в три этажа, кирпич потемневший, окна частично выбиты, спортивная площадка заросла высокой травой. С одной стороны бетонный забор с обвалившимися плитами, с другой пустырь, где чернели металлические коробки гаражей. Дальше, за ними, виднелись провалы в земле и косой ряд фонарных столбов, давно не работавших.

Он оставил машину у дороги и пошел пешком.

Вечер здесь чувствовался иначе. Не мягче, не тише. Просто предметы быстрее теряли очертания. Трава темнела раньше, чем небо. Окна проваливались в черноту, как пустые глазницы. Где-то далеко, у частных домов, лаяла собака. Потом внезапно оборвалась.

Он остановился у бетонного блока, на котором, по словам соседа, сидела Лера. Под ногами хрустели стекла. Рядом валялись окурки, баночка из-под энергетика, обрывок синей ленты, кем-то привязанной к арматуре. Ничего.

Он посветил фонарем вдоль забора. В одном месте земля была чуть провалена, словно под слоем травы проходила старая дренажная канава. Еще дальше между кустами виднелся пролом в сетке.

Детектив пролез внутрь.

За забором шла полоса кустарника и заросший склон, спускавшийся к ржавым трубам. Здесь нашли телефон. Он медленно осматривал землю, ветки, клочки полиэтилена, пятна сырости на бетонных кольцах. Не надеясь на чудо, просто по привычке собирая картину ногами.

Шаг. Свет. Коряга.

Шаг. Свет. Бутылка.

Шаг. Свет.

Он замер.

Справа, в луже между плитами, дрогнуло отражение.

Ничего особенного. Просто ветер. Или его тень. Или что-то еще, что нормальный человек сразу списал бы на вечерний свет.

Но он не был нормальным человеком уже довольно давно.

Он подошел ближе и направил луч в воду. В луже отражалось небо, край техникума, темный силуэт кустов и его собственный фонарь. Все как положено. Однако на долю секунды ему показалось, что по поверхности прошло не искажение, а движение из глубины. Не вниз от капли, не в сторону от ветра. Снизу вверх. Как будто под отражением что-то развернулось.

Он присел на корточки.

Лужа была мелкой. Грязная вода, масляная пленка, пара листьев. Он смотрел не мигая еще секунд десять, пока не почувствовал тупое, знакомое раздражение на самого себя.

Вот так это и начинается. Ты смотришь на ерунду слишком долго. Потом мозг, этот сломанный театр абсурда, милостиво подбрасывает тебе движение. Намек. Форму. И ты уже на крючке.

Он встал, сделал шаг назад и тут услышал смех.

Подростки.

Трое. Они шли со стороны гаражей, с фонариком и колонкой, из которой тихо сипела какая-то мерзкая электроника. Один высокий и тощий, второй в широкой куртке, третий пониже, с бритым затылком. Увидев его, они резко затормозили.

— О. Мент, - сказал низкий.

— Удивительный уровень аналитики, - ответил детектив. - Здесь часто собираетесь?

Высокий пожал плечами.

— Иногда.

— В шахты лазите?

— А что, нельзя?

— Формально нельзя.

— Формально у нас полгорода жить нельзя, и ничего.

Хорошо. Один из тех, кто думает, что цинизм придает ему интеллект.

— Как зовут?

— А вы сначала скажите, кто вы.

— Тот, кто может оформить вам ночь в обезьяннике, если вы сейчас решите поиграть в остроумие.

Они переглянулись. Бритый усмехнулся, но уже без задора.

— Егор, - сказал высокий. - Это Витя. Это Жук.

— Жук?

— Прозвище.

— Мой мир рухнул.

Он показал им фотографии Леры и Дани на телефоне.

— Видели?

— Леру видели раньше, - сказал Егор. - Она здесь иногда сидела. С пацанами. С нами тоже пару раз.

— Даню?

— Нет. Он мелкий.

— Что здесь интересного?

— Ничего. Поэтому все сюда и ходят.

— В шахтах были недавно?

Они замялись.

— Были, - сказал Жук. - Но недалеко. Там часть завалена.

— Что видели?

— Темноту, прикинь.

— И?

— И воняет там.

— Чем?

Жук снова переглянулся с друзьями.

— Сырым мясом, что ли. Не знаю.

Высокий перебил:

— Да он гонит. Просто тухлятиной.

— А звук? - внезапно спросил бритый, до этого молчавший.

Детектив перевел взгляд на него.

— Какой звук?

Тот засунул руки в карманы.

— Там иногда как будто... когтями по стене. Только не по одной. Будто много.

Жук резко ткнул его в плечо:

— Заткнись, дебил.

— Почему?

— Потому что щас опять начнется.

— Что начнется?

Жук посмотрел на детектива и нехотя сказал:

— У нас пацан один видел хрень в зеркале. И теперь всех достает.

— Кто?

— Леха. Он тут живет, на Южной. Но он ебанат, вы не слушайте его.

— Какую хрень?

Егор шумно выдохнул.

— Да не в зеркале даже. В стекле. Они в подвал лезли, там кусок двери железной и стекло на ней. И Леха сказал, что сзади кто-то был. Только сзади никого. Потом он увидел, что у того, кто в отражении, рук больше. Ну и все. Теперь он либо бухой, либо молится.

— Смешно?

Никто не ответил.

— Лера знала про это?

— Она со всеми тусила, - сказал Егор. - Но в последнее время стала странная.

— В каком смысле?

— Смотрела все время куда-то вниз. Не под ноги. Ниже. Как будто там еще что-то. И говорила, что нельзя долго стоять у провалов.

— Каких провалов?

Он показал рукой на дальний край пустыря, где земля в одном месте просела заметнее, образовав черную воронку среди травы.

— Там старый ход.

— Она туда спускалась?

— Не знаю.

— А вы?

Молчание.

— Понятно. Покажете.

— Сейчас? - у Жука заметно сел голос.

— А когда? На пенсии?

Они явно не хотели. Это было видно слишком хорошо, чтобы списать на подростковое сопротивление власти. Им было не лень, не скучно, не впадлу. Им было неприятно.

Воронка оказалась не просто провалом, а спуском к замурованному когда-то входу. Бетонная арка частично обрушилась, плиты разошлись, оставив черный проем высотой чуть больше метра. Внутри пахло мокрой землей, железом и той самой сладковатой нотой, которую люди часто не могут сразу определить и потому называют просто тухлятиной.

Детектив посветил внутрь.

Тоннель уходил вниз под небольшим углом. По стенам стекала вода. На полу рельсы, почти утонувшие в грязи. Следы были, но старые и сбитые. Разобрать, кто и когда тут ходил, сейчас было почти невозможно.

— Далеко не идем, - сказал он.

— Я вообще не иду, - выдавил Жук.

— Тогда стой и радуйся жизни.

Он полез первым. За ним нехотя двинулись двое, кроме Жука, который остался наверху, нервно посвистывая себе под нос. Фонарь выхватывал из темноты мокрые кирпичи, железные скобы, местами гнилые балки. Через десять метров потолок поднялся, проход расширился. Здесь уже можно было идти почти в полный рост.

И здесь впервые стало действительно тихо.

Не просто беззвучно. Тихо так, будто все внешние звуки обрубили ножом. Сверху больше не было ни собак, ни ветра, ни далекой трассы. Только капли воды. И еще что-то, что он сначала не смог определить.

Шорох.

Очень слабый. Как будто пальцы быстро перебирают по сырой ткани.

— Слышите? - спросил он.

Егор сразу ответил:

— Да.

Витя промолчал, но посветил в темный боковой ход так резко, что луч дрогнул.

— Откуда?

— Не знаю.

Шорох прекратился.

Они сделали еще несколько шагов. На стене справа белела старая известковая полоса, а ниже кто-то мелом написал слово "смотри". Буквы потекли от влаги, но читались ясно.

— Ваше творчество?

— Нет, - слишком быстро сказал Витя.

Детектив приблизился к надписи. Мел свежий. Максимум день-два.

Ниже, прямо под словом, на кирпиче было что-то еще. Он провел пальцем по влажной поверхности. Остатки клея. И тонкий светлый волос, прилипший к нему.

Он поднял руку ближе к фонарю.

Не собачий. Человеческий.

— Назад, - сказал он.

— Что?

— Назад. Сейчас.

Они не спорили. На обратном пути Егор дважды оглянулся через плечо. Один раз слишком резко, как от звука. Но когда детектив обернулся тоже, позади была только темнота и медленно падающие с потолка капли.

Наверху Жук курил, дрожащей рукой прикрывая огонек ладонью.

— Ну что? - спросил он.

— Кто здесь был вчера или сегодня?

— Да все могут, - ответил он. - Там проход не один. Можно со старой мойки выйти.

— Кто из вас знает Леху?

— Я знаю, - сказал Егор. - Он дома, наверное. Его мать почти не выпускает.

— Адрес.

Когда он сел в машину, уже стемнело окончательно. На секунду ему захотелось не ехать ни к какому Лехе, а вернуться в отдел, выпить горький автоматный кофе и разобрать волос, найденный на стене, через лабораторию. Как поступают приличные, рациональные люди, которые не лезут в подземелья на первом же вечере в чужом городе.

Но приличные, рациональные люди очень редко доживают в его работе до возраста, когда начинают плохо спать.

Дом Лехи оказался в старой части города, возле церкви, которую он заметил только сейчас. Небольшая, светлая, с недавно перекрытой крышей и темным крестом, черневшим на фоне сизого неба. На церковном дворе горел один фонарь. Под ним кто-то стоял.

Детектив сначала не понял, что именно его цепляет. Потом дошло.

Человек не двигался вообще.

Он припарковался у соседнего дома и, прежде чем выйти, еще раз посмотрел на фигуру. Высокий мужчина в темной рясе. Лицо в тени. Руки сложены впереди. Просто стоит и смотрит в сторону улицы, будто знал, что сюда сейчас приедут.

Отвратительно театрально. Будто город специально собрал ему набор дешевых символов и теперь, ухмыляясь, раскладывает по кадру.

Он пошел к калитке дома Лехи, чувствуя на себе тот самый взгляд от церкви. Не прямой, но ощутимый. Словно не человек смотрит, а место, в котором он стоит.

Мать Лехи открыла после второго стука. Женщина лет тридцати пяти, очень уставшая, с опухшим лицом и тонким ртом, уже приготовившимся к обороне.

— Я из полиции.

— Опять?

— Да. Хочу поговорить с сыном.

— Он уже все рассказал.

— Мне нет.

Она явно хотела отказать, но в этот момент из глубины дома донесся голос:

— Пусть войдет.

Леха сидел на кухне, укрывшись одеялом до пояса, хотя в доме было жарко. Худой, бледный, с резкими чертами лица и трясущейся нижней губой. На столе перед ним стояла кружка с давно остывшим чаем. Окно над раковиной было закрыто полотенцем.

— Это зачем? - спросил детектив, кивнув на окно.

— Он попросил, - сказала мать. - Говорит, там видно.

— Что видно?

— Я не знаю. Садитесь уже и не пугайте его.

Он сел напротив.

— Леха. Расскажешь, что видел?

Тот долго молчал. Потом сказал:

— А если я скажу, вы тоже начнете смотреть?

— Я и так смотрю.

— Это плохо.

— Знаю.

Парень поднял глаза. И в них было не сумасшествие, нет. Что-то даже хуже. Человек, который слишком хочет, чтобы ему не верили, потому что правда, которую он носит в голове, ему самому противна.

— Мы были у мойки. В старой. Там стекло. Половина двери. Я туда посветил. И увидел нас. А потом понял, что нас не столько.

— Что это значит?

— Ну... - он сглотнул. - Нас было трое. А в стекле как будто много. Как если бы темнота между нами тоже стояла. И у нее были руки. Не как руки. Длиннее. И они цеплялись за дверь изнутри.

— Лица видел?

Леха замер.

— Откуда вы знаете?

— Просто отвечай.

— Видел. Но не сразу. Сначала там было мое лицо. Потом рядом еще одно. А потом я понял, что оно не рядом. Оно как будто из двери выглядывает. И улыбается мне, хотя рот не двигается.

Мать громко выдохнула.

— Я же говорю, он после этого сам не свой. Может, хватит уже?

— Где эта мойка?

Леха назвал место. Детектив его уже примерно понял. Все та же южная зона, ближе к оврагу.

— Еще что-нибудь было?

— Через два дня Лера пришла ко мне. Просто так. Хотя мы почти не общались.

— О чем говорили?

— Она спросила, видел ли я "полного". Я не понял. Тогда она сказала, что пока он не полный, он только просит смотреть. А когда станет полный, он начнет приходить сам.

На кухне стало слышно, как мать дышит через рот.

— Что за "он"?

Леха медленно покачал головой.

— Она не объяснила. Только сказала, что под землей теперь кто-то учится ходить.

Мать встала резко, с таким звуком, будто стул ударили о плитку.

— Все. Хватит. Это уже ненормально.

— Это уже давно ненормально, - сказал детектив, поднимаясь.

Он вышел на улицу и почти сразу увидел, что фигура у церкви приблизилась. Теперь мужчина стоял уже не под фонарем, а у ограды, и лицо было видно.

Священник оказался моложе, чем он ожидал. Лет тридцать пять, может чуть больше. Резкие скулы, темные волосы, короткая борода, слишком прямой взгляд. Красивым его нельзя было назвать. Слишком неприятный рот. Слишком спокойное выражение, как у человека, который умеет не моргать тогда, когда другим этого уже хочется.

— Вы новый следователь, - сказал он..

— Вы местный аттракцион?

— Временно.

Губы священника едва заметно дернулись. То ли почти улыбка, то ли презрение к самой идее улыбаться.

— Отец Михаил.

— Поздравляю.

— Вам стоит завесить зеркало в комнате, где будете спать.

Детектив даже не вздрогнул. Только усталость в голове как будто стала плотнее.

— Это местная форма гостеприимства?

— Это совет.

— А если не завешу?

— Тогда, возможно, к утру у вас будет меньше поводов сомневаться в местных рассказах.

Некоторое время они просто смотрели друг на друга. И вот тут он понял, что Софья имела в виду. Первое ощущение от этого человека было почти физическим. Будто тебе в ладонь кладут холодную железку и предлагают держать. Никакой мягкости. Никакой попытки понравиться. Но при этом в нем не было фальши. И именно это раздражало сильнее всего.

— Вы давно в городе? - спросил детектив.

— Достаточно.

— Это сколько?

— Три дня.

— И уже даете советы следствию?

— Я даю советы человеку, который выглядит так, будто уже однажды смотрел туда, куда не следовало.

Это было сказано тихо, без нажима. И потому прошло глубже, чем хотелось.

— Кто вас сюда прислал?

Священник помолчал.

— Женщина.

— Имя?

— В письмах она пишет только букву "А".

— А вы всех женщин, пишущих вам буквы, слушаетесь?

— Только тех, кто присылает их до того, как что-то начинается.

Ветер тронул ветки над оградой. На секунду в окне церкви мелькнул отсвет лампады.

— Вы знали про детей?

— Я знал, что начнется с детей и животных.

— Откуда?

— Из письма.

— Покажете?

— Нет.

— Почему?

— Потому что вы пока не готовы прочитать его правильно.

Детектив коротко усмехнулся.

— Мои любимые люди. Те, кто знает больше, но ведет себя как загадочная язва.

— Мои любимые люди, - в тон ответил священник, - те, кто видел достаточно, чтобы перестать смеяться, но все равно цепляется за профессиональное высокомерие, будто оно его спасет.

На это уже нечего было ответить без перехода к банальной агрессии. А банальная агрессия всегда выглядела в таких разговорах жалко.

— Что вы знаете о шахтах?

— Что под городом кто-то обретает форму.

— Сколько раз вы это репетировали перед зеркалом?

Лицо священника не изменилось.

— Зеркала лучше не использовать без необходимости.

Вот тут он бы с удовольствием ударил его. Не из ярости. Из чистой эстетики. Чтобы нарушить этот слишком ровный тон.

— Вы понимаете, как это звучит?

— Лучше, чем вы понимаете, как звучат слова мальчика, который закрыл окно полотенцем.

Детектив шагнул ближе.

— Тогда говорите ясно.

— Ясно? Хорошо. Под городом нечто, что пока не имеет устойчивой формы. Оно собирает ее из того, что легче всего взять. Из мелкого. Из живого. Из того, что еще не закрепилось. Оно любит взгляд. Оно учится появляться сначала в отражениях. Если его не остановить, дальше отражения ему будут не нужны.

Некоторое время они смотрели друг на друга в полной тишине.

— И вы ожидаете, что я это приму?

— Нет. Я ожидаю, что вы вспомните, как однажды уже не приняли невозможное вовремя.

Это попало точно. Почти ювелирно.

Он почувствовал, как челюсть сжалась сама собой.

— Осторожнее.

— Вы не в том состоянии, чтобы меня пугать, - сказал священник. - Вы в том состоянии, когда любое новое зло либо добьет вас, либо наконец придаст вам цель.

И это, возможно, было самой оскорбительной правдой за день.

— Завесьте зеркало, - повторил он. - И не стойте ночью над водой дольше, чем нужно.

— Я похож на человека, который выполняет приказы по первой же лекции?

— Нет. Вы похожи на человека, который сначала ошибется, а потом начнет думать.

Священник развернулся и пошел к храму.

— Эй.

Он остановился, не оглядываясь.

— Если вы знаете что-то конкретное по детям, а не это религиозно-подвальное словоблудие, лучше скажите сейчас.

— Конкретно? - Священник все же повернул голову вполоборота. - Девочка еще жива. Мальчик, скорее всего, тоже. Но если вы найдете их не скоро, радости это не добавит.

— Откуда вы...

— Потому что если бы оно уже закончилось, в городе было бы гораздо тише.

Он ушел.

Детектив еще несколько секунд стоял у ограды, чувствуя, как внутри медленно поднимается то самое, давно знакомое сочетание злости и заинтересованности. Самая мерзкая смесь в его профессии. Именно она всегда вела его туда, куда не стоило.

Он вернулся в отдел почти в девять. В коридорах было полупусто. Где-то в дежурке работал телевизор без звука. Софья уже собиралась домой, но, увидев его лицо, остановилась.

— Что-то нашли?

— Адрес старой мойки.

— Это у оврага?

— Да.

— Туда ночью лучше не ехать.

— Вы тоже вступили в клуб фанатов местного духовенства?