Czytaj książkę: «Небылицы»
НЕБЫЛИЦЫ
Затеял наш царь войну воевать. На чужой стороне, в далекой стране. Воевать-воевал, только войско потерял. Кто голову сложил – «мир праху его!». А потом, кто, как мог к родной стороне пробирался, возвращаясь домой. Кто без руки, кто без ноги – всем горя и беды хватило. А наш солдат, хоть и ранен был, а цел остался. Шел домой через иноземные города, леса, деревни – все преодолел, потому что согревало его в пути, как солнышко память о прежних светлых деньках, о семействе и близких, о родимом доме.
День-ночь шагал солдат мимо чужой жизни. Измотался, со счета сбился, сколько дней, сколько ночей позади осталось. Но наконец показалось вдали родимое царство, откуда сам он родом был. А, когда дошел до своего дома, вместо радости, сердце камнем в тоску-печаль упало. Увидел солдат, какое разорение и во всем царстве, и в его доме воцарился. Запустение неурожай без его хозяйских рук прошли по деревне, слово ураганом.
Без его заботы и ласки родители умерли. Без его защиты и дом сгорел, и сад заглох. Без него годы на его земле пролетели и, невеста-певунья, словно цвет в осень увяла да за нелюбимого пошла. Присел на остылом пепелище. Оглянулся, присмотрелся и понял; что во всем царстве непорядок. И, что пока он солдат, царскую волю вдалеке утверждал, сам царь ни о семействе его, ни о доме, ни о самом царстве-государстве не порадел.
И с этими горькими думами закурил солдат трубочку с табачком заморским. Погоревал, погоревал, да и стал за дело приниматься.
Как смог, дом выправил-поставил. Новый колодец вырыл. Огородничать начал. И только время пришло урожай собирать, а тут глядь; а за ним стражники от царя пожаловали. Но солдат наш не удивился, потому что наслышан был, что при дворе царя-батюшки смешная канитель в ту пору затеялась.
Царь наш был большим охотником сказки-небылицы про всякую невидаль послушать. И уж очень он всех вокруг от своих дел отвлекал этой ерундой. Все; от министра до поварёнка малого, каждый должен был, исполняя свои обязанности, успеть еще и сказку какую-нибудь сочинить! Да, чем диковиннее, тем лучше! Уж очень любил наш царь расчудесину разную. А уж известно: двух дел одновременно ладно не справить. И на каждый день что-то расчудесное придумывать тоже нелегко.
И вот что придумал его главный советник, чтобы жизнь придворную облегчить. Присоветовал он царю:
– Пусть каждый живущий в твоей стране, вместе с податью подушной обязан будет позатейливей сказку какую-нибудь тебе рассказывать с сегодняшнего дня. А чтоб сказки веселее и с большей охотой сказывались, объяви, что отныне каждый в твоей стране волен, как и ты, царь, отечеством править. То есть, ежели кто-нибудь такую невидаль расскажет, чего на свете не бывало, то владеть будет и троном, и короной, и всею державою. Но небылица должна быть такой, во что и ты сам поверить не сможешь ни за что на свете.
Всполошился было царь, услыхав, что присоветовал ему советник. Но его советник, старый хитрован, быстро его успокоил:
– А кто велит тебе, Твое величество, верить? На всякую невидаль одно отвечай, что мол это все дело обычное, я и сам всякий день такое наблюдаю!
Понравилась эта затея царю. И повелел он по этому случаю каждому жителю, вплоть до малых детей, только что говорить научившихся, пред царские ясные очи являться и по небылице какой-нибудь ему рассказывать.
Совсем дела народ побросал. Толпа у царских ворот днюет-ночует. Каждый очереди своей дожидается, чтоб свою небылицу царю поведать. Кому от лишней заботы отделаться, кого корысть гони; как никак, а обещана награда царская за самую невероятную небылицу – корона, трон, владение всем царством. «Стоит попытаться!» – подумали многие.
Толпится народ стар и млад, и кумушки – в кои веки, а пригодились и их сплетни-небылицы.
Станет старик всякую невидаль царю рассказывать о том, как в молодые годы на горе щукой свистал, да лапти потуже подвязав, на Луну летал. Те звезды, что в полете в пригоршню налету ухватить удавалось, на том Лунном поле высевал, а почитай всякое полнолуние до седьмого пота копал и полол свое лунное поле. Только тем и жив остался, что на том поле вызревало. Потому как уж очень скудные поля наши.
– Ну, хватит тоску разводить! – останавливал его царь:
– О том, что поля наши скудны, об этом мне каждый день докладывают. Разве это небылица? Да это я всё и без тебя знаю!
Стали парни молодые всякую невидаль рассказывать. О том, как пошли трое братьев лес рубить. Стукнул старший один только раз топором по высокому, крепкому дубу. Так он весь мелкими щепками осыпался. Горкой такой высокой из желудей, листьев, веток и щепок стоит. И, вдруг, зашевелилась та горка и оказалась, в самой серёдке красавица таилась. Стыдливо куталась она в свою деревянную шубку. Статная, в зеленой короне с узорами из золотых желудей и повелительно говорит:
– Я спокон веку стояла на этом месте, а ты мне какой урон нанес! Дуб срубил и пристанища меня лишил! Женись теперь на мне за это тотчас же! А не то я головой тряхну и засыплю тебя желудями, так заживо и захоронишься. Тот с перепугу и женился. Крутой характер у невесты! Еще бы – дубового рода, как ни как! Так по сей день с нею и мается.
Посмотрел на него средний брат, и когда и ему пришло время по дрова пойти, стал другое дерево выбирать. Видит береза в поле – ладная из себя, стройная. Как размахнулся топором, так и замер на месте от восхищения. Потому, что из дупла той берёзки выпорхнула к нему вся белая, как первый снежок, нежная раскрасавица. А зеленые косы до земли так и вьются, так и стелются. Глазам – радость, а душе – отрада.
– Да! Вот уж красота, так красота! Мне б такую невесту! – пробормотал парень. А берёзовая невеста, услыхала и уговоров ждать не стала, сразу согласилась. Да только на том вся радость и кончилась. Ни тепла, ни заботы. Одно дело у молодицы: под дождем зелень кудрей полоскать. На ветрах, тихо напевая, косы свои дивные сушить,
с одного плеча кудри-ветви на другое перекладывать. И всё шелестит-бормочет о чём-то своём. И так из года в год до осени.
– Пришел и мой черёд дров нарубить! – сказал младший брат и отправился на поиски своего счастья.
А, когда вернулся, рассказал братьям:
– Приглянулась мне ива плакучая, что над рекой склоняясь на своё отражение любуясь, ветви в реке свои полощет. Только размахнулся топором, а уж, тут как тут невеста моя меж ветвей показалась. Светлая да прозрачная, точно мечтание какое-то. Пригляделся, а это русалка. И уж манит, манит меня в хоромы свои подводные. Речами, журчащими привораживает. И хоть задурманило голову от нахлынувшей нежности и любви, и уж готов на хвостатой невесте, хоть сейчас жениться. Но уж, как собрал все силы свои, да и убежал.
Прибежал в свою деревню и сказал родне и соседям:
– Коль уж такая досталась невеста-хвостатая, русалка речная, и сама мне в жены просится, пусть её родня: водяные с русалками там на дне свой праздник баламутят! Не топиться же мне ради свадьбы. А мы уж сами, тут, по-нашему обычаю справим. Хоть и без невесты, а свадьбу сыграем по-людски, на Земле.
Призадумался народ и решил, что делать, раз одолела парня такая любовь. Решено было посреди деревни большущую бочку поставить. И что б каждый по чарке медовухи в ту бочку вылил, а как наберется полной бочка медовухи, так в тот день свадьбу и сыграют. Каждый подходил к бочке и плескал по чарке. Как только набралась полная бочка медовухи, устроили свадьбу. И под водой, забурлило веселье, а такое, что тихая наша речка высоченными волнами ходуном заходила. А то и вовсе: из берегов в небо подпрыгивала вместе с разудалым хороводом невестиной родни, к испугу сельчан: как бы речки не лишиться! И то верно: в праздничном то угаре! А ну, как плюхнется вся эта речная братья вместе с речкой в чужом и далёком месте!!! И останемся без карасей.
– Но и в нашей деревне не отставали. Ох! И покуролесили! Гремела на Земле-Матушке свадьба. Одно только чудно, как зачерпнул я из бочки, а вместо медовухи там чистая вода одна. Вот, я с тех пор думаю и не могу понять: то одна моя чарка с водой, что выплеснул я в общую бочку вместо медовухи, так бочку медовухи разбавила, или каждый вместо медовухи воды плеснул? А каждому сознаться стыдно. От того, как и я, виду никто не подаёт, что в бочке одна вода. И поэтому каждый старается веселей веселого и пьянее пьяного казаться. Так и гудела свадьба и над водой, и под водой. – рассказал парень свою небылицу царю.
– Ну, хватит скукоту разводить! Что от воды пьян не станешь я и без тебя знаю. Ступай к себе! – проворчал недовольной царь.
Прибежали мальцы к царскому терему и ну расписывать. Что стоит в деревне их яблоня заветная. Как вызреют на той яблоне яблоки, поедят тех яблок мальцы. А зернышки оставят, потому что из тех зернышек лодки отличные выходят. На этих лодках плавают они далеко-далеко. Так уплывали они на тех лодках по ту сторону Земли, где все наоборот: люди на головах ходят, ночь наступает, когда у нас солнышко сияет. Потому однажды спор между Ночью и Днем вышел:
– Я первый! – сказал однажды День Ночи, С меня все начинается на Земле! Я первым должен светить, а уж потом ты темнить. Обижаются друг на друга. Так ведь после тебя я и выхожу, а уж только потом ты, – отвечает ему Ночь.
– А ведь после того сиять я за тобой следом выхожу. Так спорили и поссорились. И до сих пор в ссоре. Поэтому, когда у нас День по другую сторону Ночь. Никогда вместе по одной стороне не ходят. Знаться не хотят.
– То, что Ночь и День никогда вместе не ходят, и без вас хорошо известно, ступайте к себе! – позёвывая ответил царь, отпустив малышню ни с чем. И так весь народ, сколько было в царстве, каждый пред царем предстал и небылицу рассказал. Один только солдат, разгребает пепелище, обустраивает новую жизнь, время от времени трубку покуривает и горькую думу думает.
Не хотел он идти потешать царя небылицами, не до веселья ему было, глядя на разор в отечестве. Ведь все только и заняты выдумыванием небылиц.
Но поскольку он подданный царя и отечества, то выполнить приказ царя его долг. Потому со стражниками царевыми спорить не стал. Ведь он единственный во всем царстве остался, кто царю свою небылицу не рассказал еще. Поэтому хоть и под конвоем, а спокойно отправился во дворец, где и предстал пред ясные царские очи.
– Что расскажешь, служивый? – спрашивает его царь.
– Чистую правду! То, что глуп, ты, Твое величество! И оттого во всех твоих делах одна глупость и есть! – ответил солдат. Так прямо и доложил солдат царю. Больше ничего добавлять не стал, а только трубочку начал раскуривать. Участи своей дожидаться.
Тут с царем такое сделалось, что и описать невозможно! Мечется по царским хоромам и кричит:
– Ложь, неправда все это! Не слушайте его никто! Это что такое ты себе позволяешь?!
Ох, и напустился царь на солдата. А уж тому солдату ничего не страшно. Все самое страшное он уже повидал.
Царь бесится, а весь двор веселится. Подумать только: сам указ издал, сам и нарушил. Сколько народа старалось небылицы сочинять, а так просто оказалось царя заставить не поверить в услышанное им.
К тому времени изрядно надоел он всему царству со своим пристрастием к небылицам. Поэтому радостно подхватили в царстве от мала до велика:
– Точно, не правда это! Не правда! Небылица!! Чистая небылица и есть!!!
И только, когда уже по всему дворцу, да что там по дворцу: уже по всему царству разнеслось: «Царь небылице не поверил!!!» И слухи поползли о том, что: «А за ту небылицу, в которую он не поверит корона и все царство обещано!»
Вот только тут и опомнился царь, что как-никак, а ведь правда, что было о том слово царское; прилюдно обещал царь корону, да и все царство в придачу, если услышит царь что-то такое, во что сам не поверит.
Но, поздно он опомнился. Советник уж во все пределы гонцов да глашатаев разослал. По всему царству зачитали царский указ о том, что ежели не поверит царь, пришедшему потешить его своими небылицами, отдать тому без промедления и корону, и царство в полное его управление!
И это было лучшее, что он сделал за всё своё царствование!
Вот так и стал солдат царём. Жаль, только, что не припомню, а надолго ли?
Знаю точно только, что небывальщину всякую и небылицы разные – не терпел он. И потому без небылиц всяких, дела во всём царстве на лад пошли.
НЕВЕСЁЛИЦА
Сразу и не понять, почему называли Невесёлицей эту красивую деревеньку, стоящую над быстрой речкой, с широко раскинувшимися вокруг густыми лесами.
А жили в той деревеньке пять братьев.
Старший из них трусоват был.
Другой брат, жадноват. И сам рад бы детишек своих приласкать, пряник-крендель подарить, но боится: «А вдруг, избалуются, привыкнут; так потом на одних кренделях разоришься». Рад был бы и коровку свою и лошадушку досыта сеном накормить, но всякий раз опасался, что эдак все время досыта кормить придется. Пропали совсем у него и корова, и лошадь. А жаль: радовался – уж почти отучил он их есть.
А на детишек его – одна печаль посмотреть. Одно хорошо, что у него в доме собак злей, чем у других нигде не найдешь! Хорошие сторожа были. Впрочем, с голоду какой пёс не зол. Кстати, и о третьем брате вспомнилось. Уж такой злой – редчайшей злости человек! Как будто не среди братцев родных жил, а среди врагов лютых! Ни привета, ни ласки никто никогда от него не видал-не слыхал.
Четвертому брату труднее всех жилось. Этого только пожалеть можно было – уж очень завистлив был! А зависть, как известно, хуже муки мученической терпеть человеку.
Вот старший брат забор высокий поставил. Два злющих пса вокруг дома бродят, сторожат, а этот мается, места себе не находит, – завидует тому, что у брата забор выше и крепче моего. Собаки сердитее. Разобрал забор свой, продал коня своего, красавца вороного быстроногого, чтобы собак посердитее купить.
Пока занят этим был, присмотрелся, как второй брат, жадноватый, каждую копейку бережет, – и призадумался. А как вспомнил он о третьем брате, самом злейшем, – так и решил, что дешевле будет самому таким же злющим стать, и самому дом охранять. Так и забросил все дела, только бродит вокруг дома своего, с братьями-соседями поругивается. Брешет, что пёс шелудивый!
И всё равно – не спокойно ему живется: то ему кажется, что у братьев картошка крупнее уродилась, то, что его яблоню дождь меньше, чем в саду у брата полил. То за одним, то за другим угнаться хочет, а только впросак попадает. Так совсем свой дом разорил. Словом, этот самый разнесчастный из них был. Всем вокруг завидовал.
Был среди братьев и младший. Казалось бы, всем парень хорош: и не трусоват, и не жадноват, и не завистлив, и даже не зол. Но и у него свой изъян имелся! Да такой, что всех других стоил – глуп он был. А уж тут, конечно, позавидовать нечему.
Этот младший из братьев ни дома своего не нажил, ни семейством не обзавелся. Так себе: жил-гостил. У брата старшего погостит, а как надоест за высоким забором, за ставнями дубовыми хорониться, к другому пойдет. Как у жадного отощает, к злыдню заглянет. А как разругаются со злыднем, к следующему уйдет. Сколько ни учили каждый из братьев его жить по своему разумению уму-разуму, а толку нет. Какой был, такой и остался младшенький братец. Вся глупость наяву. Вся, сколько и раньше имелось и сколько осталось. Зато ни больше, хотя и не меньше.
– Ох! И надоели же вы мне, братцы, все разом своими поучениями! – сказал он однажды братьям. И, нахлобучив, шапку пошел, куда глаза глядят. А глаза не далеко глядели – на речку. Потому, что тот летний день жаркий был. Искупался, вышел на бережок пообсохнуть. Прилег, да и заснул.
А проснулся он от дивных звуков – неизвестная птаха пела на ветке сидя. Словно преобразилось все вокруг от чудесного её пения. Словно краше всё вокруг стало. Расспросил он её: – «Откуда ты, такая певунья, в наши скучные края прилетела?»
А пташка вместо ответа одну песенку лучше другой поёт. В этих песенках птичка вспоминала о своих местах, откуда была она родом. Пела о высоком крепком и ветвистом ясене, на одной из веток которого было гнездо, из которого она и выпорхнула на белый свет; о том, что собирались под тем ясенем девки с парнями, песни звонкие пели. Плясали и шутки весёлые шутили. Шумно, весело в той стороне люди жили. Деревня Веселуха там стояла. В праздники пироги пекут, друг к дружке в гости ходят, а все потому, что и стар и млад дружно жили.
– А и где ж места такие расчудесные есть? – спросил он.
А в ответ только её трели звучат:
– За тремя лесами темными, за тремя реками глубокими, за тремя горами высокими! – прощебетала, вспорхнула и улетела.
Младший, тот, что глупее всех был, как говорится: «шапку в охапку» и бегом к братьям побежал. А как прибежал и рассказывает им о той веселой стороне, о которой птаха ему напела.
– Хватит нам в скуке жить! – уговаривал он братьев:
– Ай да, к веселой жизни в дорогу!
Завистливый, как услышал о пирогах вкусных к празднику, так быстрее всех стал в дорогу собираться.
Жадный тоже прельстился и пирогами, и хозяйством крепким в тех местах. Злыдню и самому скука надоела. Но, главное, очень его обеспокоило, что уж очень весело люди там живут, надо бы посмотреть. Решил и он тоже стал собираться.
Трусливому оставаться одному показалось опасным! И поэтому так, разом, и собрались братья в путь.
Миновали они и первый, и второй темные леса, вот и третий начинается; все дальше в глубь уходят они. Ночь наступает. Стали они на ночлег располагаться.
Первым младший заснул под телегой. И жадный заснул, и дети его, и жена заснули. Злой долго не засыпал: всё ворочался, с женой поругивался перед сном, но и он вскоре заснул. Завистливому дольше всех не спалось: всё ему казалось, что у братьев колеса как-то по- особенному скрипят, то, что кочки на дороге ему круче попадаются. Все переживал. Но и его сон одолел. А трусоватому от страха всю ночь страхи разные мерещились. И по утру решили братья: быть трусоватому всем охраной и защитой. Всё одно, ведь, не он спит по ночам. Разное случалось, пока брели они по лесным чащобам; и волков ночами отгонял он, и с медведем сразился, и даже разбойников распугал однажды. Отменным смельчаком стал.
Но и третий лес они миновали. Вышли, а перед ними река течет, а широка-то! А глубока-то! Стали лодки для переправы строить, день строят, другой строят. Но плохо работа идет, как-то само собой песню затянули и ладно, и все вместе, и тогда пошла у них работа. Любо-дорого на их лодки посмотреть. Только вот беда: сколько с собой увезешь? Измаялся второй брат-жадина! Да и понятно, трудное это дело: жадному со своим добром нажитым расставаться. Но всё-таки оставил он сундуки на берегу, только детишек с женой в лодку усадил, и поплыли они на другой берег, вместе с другими.
Так переплыли они и вторую, и третью реку. Выросла перед ними гора высокая. Долго ли, коротко ли – время шло, пока обходили они ту гору, пока шли – песни пели. Вышли ко второй горе, а она и выше и круче первой, устали, дети плачут.Третий брат, тот, что раньше злющим был, детей успокаивает, сказки позатейливее, посмешнее придумывает, стали все вокруг смеяться, и путь показался им веселее.
Так обошли они и третью гору с шутками, сказками и песнями. А как обошли, увидели они – правду та пташка младшему их брату напела.
Стоит ясень крепкий, высокий, а под ним парни с девушками хоровод водят, песни поют. Увидели они гостей и стали их в дома звать отдохнуть, подкрепиться с дороги. И тут братья и их домочадцы убедились в правдивости тех пташкиных трелей. Ведь здешний добрый и веселый народ пирогами вкусными, сдобными угощал их. Стали люди, как водится с незнакомцами, расспрашивать их:
– Кто они такие, откуда и за чем пришли?
И братцы, не таясь, стали отвечать, что, де мол, родом они из унылой Невесёлицы. А называются те места так, что, песен там не поют, по праздникам не пляшут, словом не весело живут.
– Как так? Песен не петь и жить в тоске? Зачем же так? – изумлялись жители деревни Веселухи.
И тут же вспомнили братцы, о тех песнях, что сами собой складывались в пути и стали они петь, и грустные, и веселые. Красиво у них получилось. Братья запевали, а жены и детишки подпевают.
– Ишь шутники! А еще говорят, что песен не поют! А как же в праздники без шуток, без плясок? – дивится народ из деревни Веселуха.
Заиграли музыканты, стали парни девушек приглашать. Весело стало. Как удержаться, когда ноги сами в пляс идут. И забыли братцы, что – умеют ли, не умеют они плясать. И сами и не заметили, как в хороводе оказались. А уж жен их упрашивать и приглашать не пришлось! Рады-радешеньки, что наконец-то пришлось молодые свои годики девичьи вспомнить.
Когда стали опять за столы усаживаться, люди и спрашивают у братцев:
– А как у вас в Невесёлице насчет пирогов к празднику? Но тут братья и ответить они не успели, как жены скорее за работу принялись: тесто месить, начинку готовить. Славные пироги получились, вкусные, пышные – сколь не хвали, а не перехвалишь.
Охнули, братцы – никогда такими они жен своих не видали: и плясали, как девицы беззаботные, и хозяюшки отменные. Много разговоров было в тот вечер: «а у нас», «а у вас». Устроились братцы на ночлег. Да только не спится им всё-то перешептываются:
– Хорошо тут живётся, конечно. Всё как та птаха напела: и веселья вдоволь. Да и наши места не хуже будут.
– И то верно, братец! – отвечает, тот, что завистлив всегда был:
– Посмотрел я сегодня вокруг, и первый раз в жизни, кажется, не нашел чему позавидовать: песни поём не хуже, жены наши – хозяйки отменные, детишки наши резвые. Дома? Дома крепкие стоят.
– Пора нам обратно, братья. Может быть зря мы сюда пришли? – вздохнул тот братец, что раньше трусоватым был
– Ан нет, не зря! – ответил ему младший, тот, что и привел всех сюда за собой. Приглянулась мне здесь девица. Поутру, как проснемся, сватами моими в дом к её родителям пойдете. Замуж её за меня отдать просить будете. Только ахнули братья, поняв, что братец-то их – в пути поумнел. Да, видно теперь, что и в правду не зря сюда шли.
Поутру пошли они девушку сватать. А там, прямо скажу, растерялись родители:
– Как же так? Кто такие неизвестно, только явились, а уж дочку сватают!
Но, подумав, решили, что надо бы доченьку замуж за младшего брата отдать. Потому, что по всему видно люди они надежные. Потому что братья добрые, и жены их поют дружно, и пироги честь по чести к празднику пекут, братья домовитые – семейные, а значит серьезный народ. Да и то, что всех поднял и повел в Веселуху знакомиться с их житьем-бытьем именно младший брат, заставляет понять, что младший тут у них самый главный. Так он у них получается, что младший брат самый разумный и все его одного и слушаются. А, главное, что и девице парень понравился.
Потом ещё долго и обстоятельно решалось всей Веселухой: отдать девицу замуж или нет?
И решено было окончательно – отдать. Да и как не отдать: по всему видно самый серьезный и умный среди братьев, а иначе не пошли бы за ним следом четверо других серьезных мужиков с семействами.
Бывают свадьбы и богатые, и красивые, а такую веселую вряд ли кто упомнит. А как отпраздновали, стали братья с новобрачными домой собираться. Вернулись они к себе благополучно. Обратный-то путь всегда и легче, и короче кажется. Живут с тех пор между собой ладно и дружно, а значит – весело. О прежней скучной жизни и самим вспоминать совестно.
И мне самой, как загрустится, думаю: а не собраться ли в дорогу за три леса, за три реки, за три горы поближе к веселой жизни…
Да всё дела держат, времени никак не найду!
ЯБЛОНЬКА
Всем хороша Маша, да только у неё в доме ни пирогов всласть не наешься, ни чаю от души не напьёшься.
Поставит тесто месить, а сама по воду пойдет. У колодца соседку встретит, а у той- новостей одна другой лучше. Другая соседка подойдет, и той есть, что рассказать. Пока с подружками посудачила, уж и солнце закатилось. Туда заглянет, сюда. А тесто давно выползло и у порога Машу встречает. Вот тебе и пироги!
И чайку попить зареклась просить у Маши.
Побежит, чтобы гостю угодить, начнет чашку поцветастее выбирать. Все переберет, половину посуды перебьёт. Наконец, чашку выбрала и скорее спешит гостям подать. Да об порог и споткнулась. Воду расплескала. Самовар уронила, чуть дом не спалила. Хорошо, что до того воды принесла, пожар разгораться стал, соседи помогли, пожар потушили.
Вот так Маша! Любила наша Маша яблоки! Румяные, наливные, душистые, сладкие! Такие, что, как сорвешь поутру, теплым вечером пахнут. Возьмешь в руки вечером, утренней прохладой от яблока веет.
И решила Маша посадить саженцы яблони. Посадила и ждёт.
Ждёт.
Ждёт…
Тоненькое деревце, чисто прутик из земли торчит. Молодые листочки с ветром перешептываются. Каждое утро наша Маша хлебца куска не съест, глотка воды не сделает, прежде чем не посмотрит; нет ли яблок желанных, не появились ли. И каждое утро расстроенная в дом возвращается. И, что обидно, дом весь день словно не мил. Не радует ничто. Год так прошел, другой наступил.
А тут вдруг где-то услышала Маша, что есть такой город далёкий, где яблок таких горы целые высокие. А на те горы люди поднимаются, чтобы посмотреть: не поспели ли и в других городах яблоки. А если поспели, то хороши ли те яблоки уродились. Как услышала Маша, только ахнула. Что под руку подвернулось в узелок побросала, и отправилась в путь.
Долго мы нашу Машу не видели. Времени немало утекло, пока нашла она тот город. А яблоки и вправду были там замечательные, каждое яблоко с гору ростом. Как поднялась она на эту гору-яблоко, как взглянула вдаль, то увидела другой город. А в том городе подсолнухи удивительные росли. Такие огромные вызревали, что каждое семечко, как дом. Взрослые в том городе заняты разными делами, а ребятишкам было поручено те семечки грызть. Сгрызут они семечко, а из шелухи хочешь лодки делай, хочешь дома ставь, хочешь амбары строй. Придут родители с работы усталые, а их новый дом-загляденье поджидает!
А рядом и амбар новый! И лодки новые-новехонькие на берегу стоят. А значит и радость новая дома людей ждет. Каждый день новоселье! Каждый день веселье и радость!
Захотелось, конечно, и Маше тех семечек от диковинных подсолнухов отведать, чтобы новый дом получить, да и в новой лодочке покататься.
Отправилась наша Маша еще дальше в путь.
Вскоре оказалась она в тех самых местах, где росли диковинные подсолнухи. Убедилась она в том, что и подсолнухи высоки, и семечки вкусны, и дома крепки получаются из той шелухи, что от семечек остаётся.
А уж, как поднялась она на самый высокий подсолнух и увидела другой край. Там вдалеке росли березы. Но такие большие, такие высокие, что верхушки тех берез облака задевают. Каждый лист как улица, и каждая и длинна, и широка. На каждом листе по деревне располагается. И что хорошо; дружно живут в тех деревнях. Друг к другу относятся уважительно. Соседи между собой не ссорятся. Да и не из-за чего ссориться; листьев на каждой березе множество, каждому места хватит. А если и заскучает кто, так сядут на те листья, что мимо проплывают, гонимые ветром и плывут себе на своих листьях куда угодно душе, в любую сторону.
Конечно; кого такая жизнь не прельстит???
И опять; не пожалела своих ноженек и наша Маша. Дошла и до тех мест. И на самую высокую берёзу поднялась. И много времени и на это ушло. Измаялась и состарилась в пути наша Маша, а своего добилась. Из последних сил поднялась Маша на самую высокую ветку, ступила она на самый широкий лист, посмотрела вдаль и увидела, что где-то далеко-далеко яблонька стоит яблоками наливными вся увешана. Не огромными какими-нибудь, ростом с гору, не диковинные, а простые яблоки. Самые обыкновенные, но наливные, спелые! И один взгляд на ту яблоньку; и радость, и грусть в душе рождает. Тут и вспомнила она, что когда-то давно, когда в путь пустилась, своих яблок не дождалась, а очень захотелось вот тех яблочек отведать. А тут как раз и ветер в ту сторону подул. Села Маша на один пролетающий мимо лист и полетела среди облаков одна одинешенька в ту сторону, где та приветливая яблонька росла.
Летела, Маша, летела, а когда ближе подлетать стала, то увидела, что растет та яблонька в старом заброшенном саду. А посреди сада дом старый стоит и обветшалыми ставнями на ветрах скрипит. У дома старая высокая береза на ветру листьями шелестит, у плетня подсолнух большущий созрел. Яблоки опадают целыми горами с той яблоньки. Видно, что некому в том саду их собирать. Словом, дом, как дом. Множество таких. Только чем-то показался он нашей Маше особенным. Тут и ветер стихать стал. Она плавно опустилась на землю. Оказалась она в том саду, и поняла, что это ее родной дом. А вскоре и народ сбежался.
"Здравствуй Маша!" – говорят: "Наконец-то вернулась!"
Стоит Маша перед ними. Хороша была, а стала, как былинка придорожная: и бледная, и ветхая, пылью придорожной покрытая. А ей говорят:
– Смотри Маша, как сад твой заглох, одна яблонька ждет тебя, дожидается! Каждую весну цветет, к осени яблоки спелые роняет. Зрелая яблоня, крепкая. Немолода уже, а цветет. Попробовала Маша яблоко. А оно сладкое, душистое. А вокруг всё родное сердцу. Вот подсолнух у плетня красавец, и семечки спелые хороши. Дом еще крепок, и другого не надо. Береза высокая, хоть и до облаков не доросла и хорошо, что свету не помеха, зато кудрявая очень. Только грустно отчего-то у Маши на сердце стало, но не долго. Народу набежало, и старые, и малые – все знать хотят каково там в других землях живётся. Было, что вспомнить, было, что рассказать, и не в один день, не в один месяц, да и года маловато будет, чтобы все упомнить. И мне любопытно было слушать. Только тех лет жалко, и тех весен, когда молодая яблонька без Маши весной цвела, а осенью яблоки зрелые роняла.
