Czytaj książkę: «Эхо»

1. Эхо

Каждое занятие

 
Каждое занятие – новая Судьба!
Новое ученье – пепел прожитого дня.
Поворот всех флюгеров
по ветру туда, где я не бывала
отроду ни дня.
Буду пьющей прачкой, гладить до утра
чужие распашонки, пену-кружева.
Королевой гордой, холить короля.
Мудрой повитухой, роды принимать.
Беззаботной шлюхой на столе плясать.
Вдовою невестой стану месить тесто.
Иссушу наукой глупые глаза,
почерком изящным написав трактат:
«Как пройти по жизни, избежав затрат»,
«Что на Свете можно, а чего нельзя».
Сколько разных жизней в запасе у меня!
Всходы и утраты, слезы до утра.
И всякий раз – надежда,
что жизнь прошла не зря.
 

Ледоход

 
Колотым льдом по реке плывёт
черновик уходящей зимы.
Эта зима зовется весной,
в ней ещё теплимся мы.
Льдины-страницы плывут в неизвестность,
скрипят и рвутся незримой рукой.
 
 
На берегу той реки – Поэт,
сидит и ждет свидания с Мыслью.
Одеждой утопленника сброшены:
память и даже имя в надежде найти
сквозь наготу смысл жизни.
Потерянность в мире – занозой в душе.
Спасение в само открытии,
когда археология Эго не помогает ему:
Поэт той породы, что пригвождает себя к гвоздю.
В звуках ищет слово и смысл.
Он мерит себя по последнему шагу,
и греет его не остывшая радость побед.
Очнись! Смахни с себя пыль заблуждений:
Картина не только верхний красочный слой,
а пройденный путь только тобой,
Все взлёты, и даже падения.
И каждый из нас ежесекундно —
вся протяжённость: от первого вздоха,
Включая все счастья мгновений.
И всё, что любил никогда не покинет!
И весь алфавит стекает в тебя —
Конечной инстанцией Слова – Я.
И снова читается с радостью вздоха —
– «Аз есмь червь!»
– «Аз есмь царь!»
– «Аз есмь Бог!»
– на ломких страницах Весны ледохода.
 

Зима-Лето

 
Зимний муж, летняя жена —
им не встретиться никогда.
Муж идёт на охоту,
снег скрипит под ногами.
А жена его по воду босиком
по зеленым лугам, по цветам
осторожно ступает.
Каждый занят своей кутерьмой,
день деньской – времена мелькают.
Год за годом бредёт зимний муж домой,
утопая в сугробах снежных.
А жена его летняя ждёт мужа нежно.
Вот уж сотни лет верна ему безнадежно!
Бескрайнего лета жена
по солнечным кружит полянам:
где тропинка заветная та?
Увы, но она не знает!
Зимний муж заплутав,
в бесконечной зиме,
замурован в ней, как в западне.
 
 
Зимний муж, летняя жена…
им не встретиться никогда.
 

От краски до цвета

 
От краски до цвета,
как от бессонницы до рассвета.
В брод брести по облакам,
За Судьбою по пятам,
как от цвета до света.
Сквозь чащобы заблуждений,
чтоб дойти до снов основ,
Где, как ребусов намёки,
предсказаний туман слов.
По неведомым местам,
по преградам растеряв,
Свое имя в звон осколков
в день базарный разменяв.
И толмачить с неживого
и забытого давно
На нежданно вновь рожденное,
принимая, как своё.
Переводы звука в слово,
красок тубы в яркость дня,
Музыку и отзвук-эхо
примиряя меж собою,
Перештопав всё былое,
и простить за всё любя.
 

Давай с три короба наврем

 
Давай с три короба наврем!!!!
И в этом будет больше правды,
чем в перечне событий
за вычетом времен,
когда без камертона
близкого дыханья
пришлось справляться
с омутом желанья,
и невостребованности;
доброты
и слова,
когда, пересекая ледники пустынь,
передвигаясь плавниками,
избитыми об лед,
их украшала каблуками
немыслимых высот.
Зачем весь этот мусор
между нами?
Когда перекрестке всех времен
мы горстку слов
друг другу дарим…
Давай с три короба наврем!!!!
И в этом будет больше правды.
 

Гамак

 
Подвесить дачный гамак между стрелок;
минутной и вечности.
И упоительно врать до утра,
наслаждаясь ленью беспечности;
О том, как прошли года
сквозь сито самой себя.
И к черту подробности правды!
Вся истина старым котом исходит теплом
и мурлыканьем, звучанием голосов
в точке скрещения дней,
в пикселе разных времен,
текущих мимо всего,
что дорого было и мило
без нашего участия в нём
мимо, мимо, мимо…
 

Чай

 
Завари мне чай,
как прежде – пополам с мечтой,
с ароматом нежной лжи,
с привкусом надежды.
Завари мне чай!!!
Тот забытый и беспечный,
Чай на старой даче:
на террасочке ажурной;
щели-кружева,
ветром продуваемой, как флейта
и скрипучей до утра!
Двадцать лет тому назад вмиг
дотла сгоревшей
Зари мне чай!!!
И плевать, что пепел
уж давно развеян!
А мы снова сядем
вновь на той терраске!
Старый анекдот
станет совсем новым!
Над ночными дачами
смех наш полыхнет.
Знаем, что минуют нас
радость и удача.
А мы будем чай свой пить
из бездонных чашек!
 

Мой старый эльф

 
Мой старый эльф хохмач и забулдыга
прикинулся кукушкой на часах.
На циферблате, словно на заборе,
выводит вместо цифр звонкий мат!
Морочит голову торжественно, кукуя;
что каждый век летит, как час,
копейкой в пропасть
мимо старых джинс потертых
в дырявости карманов-черных дыр,
летит минуя;
благополучие твердынь самообмана,
что по мечтам своим
воздастся каждому из нас!
 
 
А я на забулдыгу-эльфа не сержусь!
Подсаживаюсь рядом и кукую.
Так, словно, делом занята, тружусь!
Эх, кабы знать, кому же я кукую?!!!
В надежде, что тоску его раздую!
Оплакивая, чей-то век и час.
Быть может даже мой? —
мне кажется подчас.
 

Чур меня
Песня

 
Отчего это у любви
исполнения сроки
так коротки?
Что коришь по утру,
уже к вечеру этим окована.
И только последняя дура
решиться бранить балагура!
Ей придется платить каламбуром
за свет, за чаи, за постылые, стылые дни.
Я не стану корить бездельника
в ожидании понедельника!
Не сужу я гуляку беспутного,
не ругаю скрягу нудного,
чтоб не жить
под дырявым до звёзд потолком,
сожалея о прошлом потом.
Сбереги от лихой напасти;
с раскрасавцем найти своё счастье!
От картежника ясноглазого,
Чур меня, от крапленой напасти!
От бесстыдника лупоглазого
на пути колодно-острожного!
Кто-то мне возразит, возможно,
Но отвечу я:
– «Чур меня, если можно!»
 

Единым словом

 
Ох, эта скупость на слова:
«Одним ударом семерых» —
Единой рыбой вся толпа сыта,
единым словом – вся толпа умна.
Терпению предписаны все свойства
и оттенки рабства,
оно же триедино навсегда:
Терпение раба; в нем дерзновенен
выбор жизни,
Раб вынужден терпеть, в надежде
на освобожденье.
Терпенье ради цели,
где все ступени мастерства
переползаешь, а не паришь над ними,
и не восходишь гордо и надменно.
Терпение в любви – и есть Любовь сама:
Приятие любимого с его пороками до дна,
Претерпевать безумие его же бесов
ради первоначального него,
Такого, каким был создан Богом,
И через мглу всю Душу его видеть,
любовью возвращать ему
новорожденности святую чистоту.
Когда в любви вся мера —
есть отражение высоты его:
В конечном счете
каждый терпит лишь свое.
И дышит воздухом, не тленом.
Есть интонация Судьбы,
В которой жив весь смысл сути.
Но правит заблужденье мечты,
Которую дано нам выбирать,
Затерянным в пути.
 

Воскресенье

 
Прощенного воскресения
Блаженная благодать,
Когда тают снега в саду,
Земных радостей дня,
Ни взять-ни отнять.
Даже ворью не по плечу
Головы повинной
Украсть чистоту.
Покаянно простить
И дальше шагать,
Поминая о том, сколько раз
Сам был прощен,
Словно капелью крещен,
И вновь народился невинным.
Ангелы правят столбцы грехов:
Перерасчет основы основ.
И новое небо над головой
Чистым листом реет о том,
Что вдоль горизонта
с обнуленным счётом:
Дебет-кредит грехов
Зачёркнут!
 

Титаник

 
– «Расскажи о первой любви!"
Словно в детстве
вечернюю сказку прошу.
Но в ответ;
все курортных романов
круги
да загульные
виражи,
или вовсе;
печальный рассказ
в стиле:
«со слов потерпевшего…»
Но, упрямая,
я пою
на обломках
былого крушения,
достаю
свой «Титаник» со дна
и плыву
к сновидениям моим:
к берегам забытой мечты.
– «Расскажи мне
о первой любви!»
Я прошу моего
глухонемого-немого
попутчика.
 

Возвращение

 
Когда усталый Бог вернется,
он снимет у порога нимб.
Потертый плащ на вешалку повесит.
Босые стопы вытрет и войдет в наш мир.
Бардак наших беспутных судеб,
смутит и огорчит его.
Но верится, что терпеливо спросит:
– Зачем вы искромсали Вечность
до stop-кадра одного?
В конце тоннеля погасили Свет?
Вы исписали вдоль и поперек
grafitti стрёмными скрижали,
написанные так любовно
для ваших прадедов ЗАВЕТ?
Там каждый штрих
опорой;
Надежды, Веры и Любви!
 
 
Вериги наши самооправдания
ему, конечно, не нужны.
Он в старые мешки разложит
Налево; плевелы-грехи,
Направо; нашу боль и зерна гнева.
И, нас не слушая, вновь примется за дело.
Опять на целую неделю!
Ему мы больше не нужны;
для правых и неправых
для шлака пыльные мешки.
 

От любви

 
От любви любви не убывает!
С нашей смертью жизнь не умирает!
И бездонной чашей выплывает
Издали ладья воспоминаний наших:
всё, что было или не бывало,
сон и явь-всё наша жизнь едина.
Не отсечь, отредактировав былое!
Только б не забыть, не обронить,
как птенца из теплого гнездовья,
то, что было послано с любовью.
Донести, не расплескав, рассказ
старику седому!
Добреду однажды до его зимовья.
О том, что получилось из его затей,
о том, что не случилось
в веренице им же данных дней.
 

Подарок короля
Песня из аудио сказки «Подарок короля»

(музыка Надежды Беляковой)

 
Король подарил розу королеве!
Но зима – вьюги да метели!
Пели, кружились они вокруг цветка.
Завял цветок – королева грустна,
и нет подарка короля!
 
 
Где твой подарок, щедрый король?
Старинный, забытый, сказочный король!
 
 
Король подарил придворному дворец.
Но вдруг – пожар и целый дворец исчез!
 
 
Где твой подарок, щедрый король?
Старинный, забытый, сказочный король!
 
 
Король подарил перстень шуту,
Конечно, золотой! Сверкал в нем алмаз ужасно дорогой.
Однажды напали воры; и шут едва живой,
И перстень королевский носит кто-то другой!
 
 
Где твой подарок, щедрый король?
Старинный, забытый, сказочный король!
 
 
Дочь короля попросила отца;
«Ты подари мне то,
что никакая сила не отберет у меня»
Король подарил любви своей слова;
«Живи, моя принцесса, не считая года!
Молодой быть не долго, а старой – всю жизнь!
Так веселись, наряжайся, и об отце молись!»
 
 
Где твой подарок, щедрый король?
Старинный, забытый, сказочный король!
 
 
ВЕСЕЛАЯ ШУТКА, добрые слова
переживут всё на Свете – и даже короля!
Добрая слава переживет века!
Доброе слово-подарок короля!
 

Перья

 
Поэтам нужны перья —
гусиные крепкие перья,
чтобы в тепле и уюте
спокойно писать стихи!
В мечтах своих улетая,
всегда на земле оставаясь
в привычной им тишине!
А нам нужны наши перья,
гусиные крепкие перья,
чтобы в полете крылья были сильны!
И там высоко в небе – перья не подвели!
Чтобы смогли увидеть те берега,
к которым стремимся все мы!
И небо звучит,
и небо поет гордым полетом птиц!
И стая летит, как строчки стихов,
которые пишет поэт.
Поэтам нужны перья!
Гусиные крепкие перья,
 

Корона, держава и скипетр

 
Корона, держава и скипетр —
очень полезные вещи!
В умелых руках пригодятся:
Забить, если нужно гвоздь!
Звенит весёлым бубном
в руках короля корона.
Бредут король и волынщик, и с ними
ручной мышонок.
Мышонок танцует Джигу!
Да так смешно, что забудешь
о всех печалях на свете
и глаз не отведёшь!
Они кочуют сквозь время
без скуки и обид.
Их ждут на всех праздниках жизни,
Где их волынка царит!
И полный наперсток эля
мышонку там поднесут.
Накормят волынщика сытно
и королю подадут!
И королю подадут!
 

Треугольники любви

 
Треугольники любви —
Бермудскими бывают.
Пропадаем мы в них,
словно в Вечность канув.
 
 
Треугольники любви
Лабиринтом Кносским.
Бродим в них до зари
в бессонницы обносках.
 
 
Треугольники любви
жаждут биссектрисы.
Разделите же их!
Да, не делится искренность!
 
 
Треугольники любви —
ветви древа,
что Эдеме проросло,
яблоком созрело.
 

Океан

 
Пенные строки на берегу —
кораблей былого забытые списки,
и со временем все в одну строку:
и затонувшие, и те,
что сгнили у пристани.
Равенство прошлого перед тем,
что сбылось,
и чему не бывать на Свете —
перелистанною страницей
молчит вместо ответа.
Наши следы на мокром песке,
как черновик иной судьбы,
нами истоптанный.
По осколкам ракушек
читаю…
еще не прожитую жизнь
Океана
и быль его допотопную.
 

Лодочка-скорлупка

 
День такой весенний
Все-то хорошо!
Поцелуи долги —
тает эскимо!
 
 
Лодочка-скорлупка,
удержи двоих;
на волнах ошибок,
и больших обид,
покаяний поздних,
запоздалых слез.
 
 
Лодочка-скорлупка
тонет среди грез.
 
 
День такой осенний,
и остывший чай
никого не греет…
Сиди и вспоминай!
 

Женщина-спасение

 
Женщина-спасенье, как якорь в степи,
клетка с кормушкой,
из которой живым не уйти,
оседлость в конце пути,
когда нет больше сил
встать и идти.
Прощенного воскресенья,
отпущенные грехи
тому, кто верит в мечту,
в то, что она спасет,
коль на штурвале рука
весь век не устает.
Тихих слов-мотыльков метанье
дарит надежды луч,
подпорками мирозданью,
тень уюта дают воздаянием.
И прочее есть на свете,
что и не снилось нам
в общих; вещих и тесных,
посланных всех нам снах.
 

Тату

 
Ты вписан в мою судьбу
несмываемым тату,
на моем, как колокол,
гулко стучащем сердце.
Сквозь тебя я на мир смотрю.
Ты – мысль моя и взгляд,
и нелепости привкус
В беседе.
Между нами – табу преград,
А в огне брода нет.
Потому…
Мы сидим на берегу.
Каждый берег крутой —
Подо мной – один,
Под тобой – другой,
Но мы смотрим
друг на друга.
 

Полночный флот

 
Бродить по воде, не замочив ног,
кто не пытался, так и не смог.
И я не пытаюсь, а просто брожу:
по лужам, не покоряясь дождю.
Который хлещет; по спинам, плечам,
прочь гонит с улиц, под замок по домам.
Как торгашей из храма – прочь,
чтоб не мешали городу встретить ночь.
Как старый театр, он развернет своих
декораций полночный флот.
В баталии схваток схлестнутся:
былое и затухающий день,
которому до утра дожить лень.
И равно реальны дома и тени,
И наши надежды и то, что узрели.
 

Штрих-коды дат

 
Звучание имен,
штрих-коды дат рождения:
От самого рожденья до конца.
Пределы личности очерчены до срока,
но и вместилище иных имен,
в пересеченьях Судеб
и судьбоносных встреч
продляет их века,
вмещая сотни жизней,
что дарит им мечта.
Химер твердыни
зрит Китайская стена
и многое, что ныне – просто чудо!
В том круге, предначертанного свыше,
всё, что дотла сгорело – всё в памяти живет!
Подаренных цветов не увядает свежесть
через годы.
Смех юности – извечным
камертоном поверяет
звучанье подлинности дня,
сарказма скрежет отвергая
даже в лихие времена.
 

Сквозняк

 
Какой сквозняк
ворвался из Вселенной!
Скорее форточку закрой!
Но дом-не каменные стены…
а мы с тобой вдвоём.
Захлопнутая дверь
не отсечёт нас от беды.
Ты почитай мне на ночь,
милый,
свои забытые стихи.
Как оберег, обряда тайна —
на сон грядущий чмокни в лоб.
Что б новый день не сокрушил нас,
прикрыл, сберёг, помог.
 

Давай помолчим до утра!

 
Я говорю тебе – «Да!»
Ты отвечаешь – «Нет…»
Потом передумал и пишешь в ответ:
– «Да»
Но я сквозь слезы прочла – «Никогда!»
Слов твоих россыпи, снов моих осыпи!
Смысл слов дробится на звуки
и опадает бисером знаков
в мозаиках чьих-то чужих судеб!
 
 
Давай помолчим до утра…
 
 
Пусть нас рассудит Луна.
В звёздных монистах созвездий
Она поёт нам голосом ночи.
На языках бессловесных пророчеств
и смутных наречий предчувствий беды.
Здесь каждый, устал от битвы
за право своей правоты.
Как гений пустыни,
бредут одиноко в надежде найти
иной колеи затоптанные следы.
Но тесно в пустыне будней
скудного долгого дня.
И потому блуждаем все вместе,
друг друга, браня и коря.
Словно все разом забыли;
Зачем они все вошли
в лабиринт одиночеств пустыни,
чтобы вместе выход найти.
 
 
Давай помолчим до утра!
Быть может, все же все было не зря?
 

Старый боцман

 
Старый боцман бывает нежен
Только, если идёт ко дну.
На дно бутылки, в которой уж пусто —
последний глоток греет глотку его.
Осталось записку в бутыль вложить,
чтобы три буквы в неё уместить:
короткие SOS, и в море, как рыбку,
бутыль отпустить!
Он пренебрег вековечным запретом
– "Бабам не место в морях на борту!"
Но он и есть их последний корабль,
который давно не на плаву!
И бабы танцуют Мамбу и Джигу
вдоль по всему его пьяном хребту.
И старый боцман становится нежен,
И верно, и тихо с улыбкой блаженной
идёт к заветному дну…
 

Уроки

 
Жизнь не прощает нам пропущенных уроков.
Уж лучше прогулять, чем тускло их проспать.
У разных берегов – иная правота,
пока ее не вычерпать до дна,
на все в ответ – лишь немота одна.
Неведома та правота до срока, пока не переплыть
иль по водам бродить, чтобы узреть иные берега.
Но Зимний муж и Летняя жена, им не встретиться никогда.
Они спешат друг-друженьке навстречу,
но вместе их не встретить и в века.
Меняя знаки и обличья, перекопав себя до самой сути дна,
становятся лишь: Летний муж и Зимняя жена.
И вновь по кругу та же маята.
 

Бог женщины и Бог мужчины

 
Бог женщины и Бог мужчины
в извечном поиске первопричины —
"Начала всех начал" – созвали на Совет;
цветущих трав зелёный оберег,
стихии вод и звуки вдохновения,
и таинство полета птиц в стремленье,
распахнутою тень их крыл
в бескрайней ночи тьму,
в которой плыли мы, минуя берега,
пока сто лет спустя,
однажды всё же ночь пришла.
Легла на чистый полог дня
и нас во чрево прияла
вместе с полями, далями, ошибками,
пустыми без надежды днями.
Там мы сидели на холме и,
наблюдая, ждали,
ждали,
ждали;
Какой же суд над нами
свершится в вышине.
Пророчествовали небеса,
разыгрывая драму свето-ночи.
И мы, любуясь, ей внимали, читая по слогам
обрывки облаков и знаки росчерка ветвей
на северном ветру, и звезды между ними,
как знаки препинания,
пока бродяга Сон сам вдруг закрыл нам очи.
Так вновь мы тот ответ проспали,
печалясь суетливо по утру.
 

2. Палитра дней

Тоннель

 
И было СЛОВО,
а в начале оно или в конце
тоннеля – не суть!
Важна рифма
к этому слову.
– А какая она?
отгадают пусть!
Слово-пароль;
к Бытию отмычкой
мигрантов из Ада и Рая!
Слово-пароль
и ник его – БОГ!
А нынче твердят:
Забудьте пароли!
«Уррра» революциям взлома!
В Аду натоплено жарко,
удобно в нём зимовать!
Там пламень из слов,
костры из рукописей,
они хорошо горят!
Там жгут их
наравне с несбывшейся,
с забытой давно мечтой.
Там всех принимают толпой.
В начале было СЛОВО
Каким ОНО станет потом?
 

Снежинки

 
Белизна листа принимает на себя
знаки наших судеб-буден,
заполняя чистоту, точно чёрное тату.
Как на кожу болью, ляжет слог – любовью.
Пишутся стихи, а мимо плывут дни.
Новогодние Небеса – отражением листа:
опрокинуты над нами надеждой бездонной.
И роняют белоснежных знаков негу,
шлют ответы-кружева.
Сыпет небо рой снежинок,
как слога или слова
Запредельных откровений,
алфавита чудеса:
из снежинок сплетается суть стиха.
Мы стихи шлём в никуда,
а оттуда отражением
буквы-знаки Небеса.
Кто из нас тут негатив?
Отражения позитив?
 

Новогодье

 
Начну с нуля, приняв саму себя,
как на руки невинного младенца.
Улыбкой встречу день,
в котором грабли на полу.
Пуды, изъеденной с врагами соли
рассыпаны кругом.
Капканы всех ошибок поджидают.
Вот новый день,
в котором всё возможно!
В который смело я вступаю,
потуже завязав глаза.
Пересчитаю старые ошибки.
И с пола грабли подниму.
Переберу все плевелы сомнений
для чистоты надежды по утру.
Освобожу крупицы пуда соли
от придорожных камешков,
булыжников и валунов,
что с грохотом срываются в долину.
Засну с мечтой и тихой верой,
что поумневшая, проснусь
стряхнув с себя былое.
 

Улов

 
Повседневный улов мира слов!
Разных, пестрых, золотых и блестящих.
Пойманных в сети рифм,
миновав коварство риф.
Сеть порвалась и вязь слов
разошлась,
утратив связующий смысл:
первоначальный импульс.
Стих ушел, как в песок вода,
Не оставив в памяти ни следа!
 

Эдем

 
Адам и Ева – мигранты в саду,
смиренно работали дворниками.
Прикрыть захотели свою наготу,
познав цивилизации плод:
его спелую, сочную правоту;
Egalite,
Fraternite,
и Liberte,
конечно…
Они возжелали иметь;
и шузы, и пирсинг,
и хаер, прикид,
и вертолётные крылья,
и, как у хозяина, – нимб!
Всё возжелали
в тот искусительный миг!
Но изгнаны были из сада,
под Евы, обиженной визг.
Теперь уж без виз
к безгрешности дел
не вернуться им
в райский удел,
где местные птицы,
слоны, бегемоты,
мартышки и прочие
хвостато-крылатые обормоты
бродят по дивному саду.
всегда с голым задом,
без истины и заботы,
работая зоопарком.
 

Названье улицы Московской

 
Таджик читает по слогам
названье улицы московской;
и равнодушной, и немой, для тех,
кто был рожден зимой
$$$в жару и зной, в стране чужой.
И победитель-князь,
$$$и его сокол на рукавице расписной,
теряют очертанье смысла
$$$в незримой дали прошлого, былого.
Обратной перспективы правота
$$$отбрасывает явь на дно колодца
$$$на беспросветные века,
$$$вычеркивая опись дел:
$$$Все ценники побед и краха.
И переписывая вновь всю твердь
учебников основ,
тасуя, как колоду карт,
$$$побед и поражений ад.
И с перекроенной картины историзма
$$$встают из праха тьмы.
$$$И празднует победу хан МАМАЙ,
$$$глумясь над покоренною Московией,
$$$копыта конниц метят Русь печатью
$$$их завоеванного права на разор.
Испепеленная Рязань,
$$$пронзенная стрелою меж лопаток,
$$$глядит на нас, своих потомков,
$$$мрачно исподлобья
$$$в тот миг, когда Таджик читает по слогам
названье улицы московской.
 

Рифмы сгоревших стихов

 
Кто-то станет строкой,
монографией пухлой другой.
Иной фолиантом с блестящей фольгой,
с бравурно тисненными буквами
по роскоши переплета.
А кто-то осядет тоской
в усталом печальном сердце,
как скупой на мелодии метроном,
отсчитывающий в одичалости дней,
развернутые длинным списком
ряды забытых имен.
Чтоб кто-то, оглохший от суеты,
услышал голос их маяты:
эти рифмы сгоревших стихов,
неизданные, утраченные
вместе с именем их автора,
чтоб прошептать
и написать их вновь.
 

Сестры
Песенка из аудио спектакля

 
Жили-были три сестры.
Меж собой они похожи,
Словно три капли воды.
 
 
Хохотушкою слыла
младшая из них сестра.
Всех она была веселей,
Всегда рада встречать гостей!
Для каждого шутка готова,
чтоб веселить друзей.
Петь и плясать до утра
готова младшенькая!
 
 
Средней сестрицы застенчив нрав,
печаль во взоре,
как разноцветье осенних трав.
Ее красота, как тень в жару,
Как прохлада воды —
для путников, утоляющих жажду.
Люди хвалят ее доброту,
любят среднюю сестру.
 
 
А старшей перечить никто не смел!
У нее кругом – много дел!
Она права всегда и во всем!
Знает она: "Что по чем?",
"Почему?" и "Зачем?"
Не хохотала и не плясала,
как младшая из трех сестер!
И никогда, не умолкала,
в печаль удаляясь,
смиренно потупив взор.
 
 
– Какая из трех сестер вам милей? —
Спорят люди много дней.
Крикнуло сразу пять королевств:
"Младшей сестрицы – нрав милей!"
Жили на свете три сестры,
похожи они, как три капли воды!
Средняя вышла за мудреца!
Младшей сулили мужа шута,
но вышла она за короля!
А старшая, та, что всегда права,
вышла замуж за шута!
 
 
Ха-ха-ха!!!
Ха-ха-ха!!!
Вышла замуж за шута!
 

Дышать

 
Как больно без тебя дышать.
Чужой планеты квази-воздух
пуст и горек.
Учиться заново читать
и в незнакомом алфавите
Пытаться откопать
свет бесполезных истин,
Тусклых в наречье судеб,
среди которых не звучит твой голос
в телефонной трубке
Или, как нынче принято,
в смартфоне.
Всей музыки ровесник на Земле —
Ветхозаветный Абстракционизм,
обходится без слов, как старый онанист.
Но как речист в созвучии ассоциаций,
И отзвука, протяжного, как эхо.
И между нами нет уж больше слов,
Лишь тень эмоций натянутым канатом
Несбыточным мостом.
Но нет канатоходца, и не проложен путь,
соединяя берега над Летой.
 

Бессонница всех умерших поэтов

 
Бессонницей всех умерших поэтов,
тугие гроздья ночи налились.
Бездонною чернильницею небо
созвучья слов,
переплавляло в смысл.
Царило полнолунье над Москвой!
А уж в такие ночи —
сам воздух словно испещрен;
насыщен знаками небес,
звучит непознанным молчаньем,
когда дано услышать;
все то, что не допето,
сожженных пьес,
счастливый третий акт
звенит беспечным
летним, дачным смехом.
Забытое стихотворение,
неизданное, слушателя ждет.
По тверди замыслов,
надежд бредёшь
Среди не сбывшихся мечтаний:
своих или чужих,
что в полнолуние
безразлично.
И мы с тобой вдвоем
бредем,
молчим,
но каждый о своем,
читая про себя,
наречье этой ночи.
 

Костёр

 
Горит, дымит, чадит
листвы осенней костерок.
Для розжига,
подбрасывает кто-то
за папкой папку
неизданных стихов.
Ведь не горят
лишь изданные тексты.
Их рукописи защищены
Бессмертием шуршания
Страницы в полнолунье.
Неизданные рукописи
тлеют безвозвратно.
Из века в век —
все та же россыпь пепла
в ответ на человечье:
– «Так в чем же смысл жизни?»
Неизданные рукописи
Взвиваются высоко огоньком
и улетают пеплом в небо.
Как и душа, покинув тело,
улетает стих,
что не был издан
и прочитан кем-то.
Летит на поиск
новой жизни,
чтоб вновь строкой
продлиться на листе
исписанным другой рукой,
на языке нездешнем.
Вновь возрождаясь
в почерке неясном,
как вьется плющ или вьюнок.
И я молюсь:
– Позволь мне, Боже, стать
приютом, дном, гнездом,
где может стих укрыться,
угнездиться неведомой душой
в туманном сопространстве,
осиротевший без любви и ласки,
неизданный и заживо сожженный.
 
 
Горит, дымит, чадит
стихов моих
весенний костерок…
 

Эпоха застоя

 
Мы пили вино,
мы крутили романы.
На кухнях царили
искры блеска ума.
Шутили отчаянно,
как эквилибристы,
над пропастью фола,
и страхом – «тюрьма».
Жили по правилам бреда.
В котором за анекдот:
Совковой гильотины
расправа и гнет.
И время уныло-тягуче плелось,
потрепанной тенью былого,
инструкцией списков ветхих запретов,
как мокрых пеленок того поколения:
великих, но горько пьющих поэтов.
Время ЗАСТОЯ,
было беременно нами,
нас выносив в чреве,
на нас оно уповало.
И, защитив
в тепле горячего пепла,
выкормив нас своим:
«не убий, не укради!»,
чтоб выплеснуть в смутные те времена
братоубийства, где правит война.
И, мы бежавшие прочь без оглядки
когда-то,
время от времени, все же украдкой
оглядываемся – туда,
как на покинутый дом,
где юность наша прошла.
 

Сопространства

 
Лабиринты Сопространств,
зазывая, морочат нас.
То трясиной затянут, то влекут
прямолинейностью трасс.
Вскладчину наши миры —
Пасьянсом созвездий ложатся
наших судеб и черных дыр неудач.
И мелкий дождик над крышами дач
звучит фанфарами, органом Нотр Дам,
временами, сбиваясь на детский плач.
Но мы выходим на перекрестки судьбы,
Завязать путей наших тугие узлы,
До удушения,
До нестерпимой тоски,
от которой обратно
Ныряем словно в спасение
в свои лабиринты,
но уже совершенно одни.
 

Черновики сгоревшего лета

 
Черновики сгоревшего лета
ложатся под ноги, опавшей листвой.
Ежеминутно я неразлучно
рядом со всеми,
кого вспоминаю порой.
Окружена незримой толпой
воспоминаний, и они со мной.
Неприметной гурьбой
по переулкам все вместе бредем.
В неположенном месте
переходим вброд Рубикон
Между прошлым и будущим днём.
Нас засыпают новой зимы снега,
не замечая,
что в нас звенит лето
ушедшего дня.
 

Художественной школе № 1 имени им. В.Серова
В. А. Гераскевичу

 
Мы дети «художки» под номером – "раз"
в самом сердце Пречистенки, где учили Вы нас
сердце своё превращать в чуткий глаз.
У Академии под крылом,
как птенцы, которым лететь, но потом:
каждому своим личным путём.
Ссылаясь на классиков вечных,
нас учил Гераскевич страстно,
но чинно искать основы первопричины.
А был он тогда вчерашним мальчишкой,
и той же школы учеником.
Директором стал Гераскевич потом.
 
 
Ему было трудно с нами:
мы почему-то всегда бунтовали!
Быть непокорным – вот кредо
интеллигента застойных времён.
Но ему:
вольнодумцу с томами Бодлера,
Сартра, поклоннику Аполлинера,
с альбомами: Пикассо и Модильяни,
Брака, Гогена.
Ему-то за что —
Пубертата хронический бунт?
Теперь, когда прошлое стало химерой,
хоть в нынешнем веке
прости нас, Валерий!
Великих биографы нас уверяли,
что путь творца непременно тернист.
И атрибуты страдальцев в искусстве
с особым азартом мы примеряли,
словно не жизнь впереди,
а шабаш хиппи на карнавале:
поскольку каждый из нас,
конечно же, был эгоист.
Хотя-изначальный наш путь был светел
и изумительно чист.
Весной-рок-энд-рол
на крыше Кропоткинской школы
к ужасу жителей дома напротив.
Ниспровержения культ во всём!
 
 
Белютинского Неофигуратива развёрнуто знамя
поперёк класса, рулона обоев длиной!
А значит и классику всю: «Долой!!!»
А после школы по переулкам прогулки к метро.
В беседах о том, что иных пространств мы покорители
В рисунках своих всех измерений мы повелители!
На все светотени и перспективы
нам наплевать, и всё ни по чём!
В смешном предвкушении негодования
античности слепков на школьной стене,
и в ожидании, что их обрушение
освободит в искусство дорогу во мгле.
Незыблемость классики и безмятежность
белели гипсом на пухлых губах ровесниц Венер.
Тот гипсовый ценз всё же пугал, но немел.
Казался ненужной, непостижимой
«вещью в себе», но совершенством своим укорял.
 
 
Теплухин и Кабаков не допускали скуки,
как основного клейма Совка.
Ни до, ни вместо, ни после уроков,
нигде и никогда!
Мы с Жуховичер, едва поспевая,
Им подражали во всём и всегда.
 
 
Не то что креститься, как должно в церкви,
да просто войти и молиться в храме
недопустимо в тогдашнем Совке!
А мы в Обыденском, у Кабакова
пируем на Пасху, и на столе пироги,
что испекла его мама для нас!
И яйца пасхальные а-ля Пикассо,
Разрисованы смело и очень смешно.
Бутылка Шартреза весной зеленела
на том пасхальном столе.
 
 
Потом Крестный ход в переулке направо.
Теплухин сел на ступени храма
и громко читал "Песнь песней"
той московской весне, всем прихожанам
и, конечно же, мне.
Впервые мы с Лялей вернулись поздно,
И зелень Шартреза на наших губах
пьянила обеих в весенних впотьмах.
Но были чисты и трезвы, как девичьи грезы
той дальней весны.
А похристосовались-то! О!
По-детски и наивно чисто,
Хоть по уши были все влюблены.
Но в те времена даже sex
был только цифрой, просто шестёркой
В эпоху советского дефицита
даже секса не хватало в стране!
 
 
Потом на улице Архипова плясали мы
У синагоги задорно задирая ноги.
Нагилла Хавва над Москвой плыла.
Отплясывали и орали: «Хавва!»
Да так неистово, что вдруг,
не тронув нас, смеющихся девчонок,
ГэБуХа Вову с Лёней загребла.
И в ту же ночь, и утром рано
враждебный голос из-за океана,
«глушилок» затмевая треск, вещал;
о наших мальчиках-героях,
Совка унылого изгоев,
что узников Совести они,
простых советских заключённых
теперь пополнили ряды.
 
 
Понятия – «диссидент» иль «либераст»
внедрились к нам намного позже.
Словечко «Хеппининг» приплыло к нам потом.
Но мы-то, без названий, просто жили
В пространстве странных игр,
провоцируя Судьбу, страшась
и призывая её норов.
Непредсказуемость её капризных поворотов
нам обещала, что мы сможем ярко
прожить в тени уж ржавого,
но жёсткого Совка.
Потом пути искали почерк,
точили жизни слог,
но это тоже было позже.
И каждый дальше шёл, как мог.
 

3. Книга пепла

Стихи

 
В детстве я представляла,
что все на свете стихи
пишет один ангел,
огромный и светлый,
живущий на Нeбеси.
Он просто роняет обрывки:
листья-черновики,
сновиденьем они опадают
в забытые нами сны.
Лишь привкус память томит.
И губы шепчут повтором,
Услышанных тех стихов
Произнесенных во сне
Эхом-хором.
Сегодня выпало мне
успеть записать сновиденье.
К другому придет иное —
Его стихо-видение.
Кружит над нами высокий,
бескрайний стихопад,
В нём каждому будет ниспослано
то, чему он действительно рад.
 

Улитка

 
Улитка самых мудрых мыслей
ползет по глади нужных слов.
И фейерверки громких тостов
по голове кордебалетом
взбесившихся слонов.
Но промолчать на побережье,
в такой дали – за гранью карт
всех Магеллановых открытий —
умней всех аксиом в сто крат!
И затеряться в мироздание,
остаться звуком на губах,
когда в пыли музейной, горькой
читают подписи в потьмах
под живописью, выцветшей моей
под наслоеньем долгих дней.
Немного; все ж ещё надеюсь,
остаться памятью-печатью
румяным привкусом любви
на тех глазах, что целовала,
но тень мою не сберегли.
 

Казанова

 
Рассыпан пепел Казановы
по сумрачным тропинкам парка.
И вымысел, и слухи о былом
становятся все ближе честной яви.
Но всё же – жив,
и дремлет он
лукавой тайной
в воспоминаниях неверных жён.
Восторг его ещё очерчен
уж увядающим лицом
подруги верной, но туманной.
Иль бледностью чела иной,
стопой изящной,
чего может быть другого;
то тонкого, то пышного,
румяного, тугого…
Его побегов узкий круг
смыкается объятьем рук.
Оплакан многими
и мною.
И тело,
что отнято в боях за страсть,
вновь возрождается
из прихоти предавших Казанову
в его последний час —
в рассказах шепотом служанке,
В пол голоса,
"чтобы не слышал муж…" —
 
 
Судить? Бранить?
Испанским сапожком
навязывать и шнуровать
устои правил
верности и брака?
Вот верный путь
опошлить бранью
тропинок парка
сумрак и рассвет.
 

Чёрный всадник

 
Чёрный Всадник снился отцу.
Не часто.
Только к беде.
Чёрный Всадник
из снов моего отца
никогда не слезал с коня.
Он скакал, стоя на месте
по огромному белоснеженному,
как циферблат полю.
Только тень от него,
одной безумною стрелкой,
мелькала вокруг него,
стараясь догнать того,
кто вошел в этот сон
и увидел его.
Отец оказался со мной,
восьмилетней,
когда шагнул
в этот сон со мной.
Тень всадника гналась за мной.
Папа пытался укрыть меня,
уже во сне понимая —
"Будет беда!"
Но не смог —
стрелка-тень коснулась меня.
Он проснулся,
и сгрустью рассказывал сон
моей маме.
Их голоса слышала я сквозь жар,
и колючие стены болезни.
В то утро я оказалась больна,
внезапно, надолго…
Потом, целая жизнь прошла,
но все вспоминается мне сон отца,
и Чёрный Всадник ночи,
не знающий дня.
 

Там ангелы летают в телогрейках

 
Там ангелы летают в телогрейках
и валенки роняют налету.
В гроссбухе Книге Судеб
вычитают смысл тихих слов
из наших писем,
и тайных помыслов желаний.
И между строк стирают маяту.
Старательно строчат отчёты
о днях ушедших.
И составляют расписанье нежданных встреч,
в которых всё иначе,
а не так, как было:
И реки вспять вдруг начинают течь.
Наморщив нимбоносный лоб,
карандашом чернильным,
чуть слюнявя, выводят график,
где счастье и любовь соседствуют
с обвалом боли и печали.
Всё под присмотром!
Попытка спрыгнуть с беговой дорожки
и предначертанного избежать,
карается последнею ошибкой,
от которой уж боле не сбежать.
Вот строгий и чеканный мир!
Здесь есть к чему взывать;
и сетовать и уповать в надежде!
 
 
Но, как досадно вдруг понять,
что это всё химеры усталого ума.
Донашивать придется старые одежды
Напрасно радужных надежд.
Отчаянье сиротства во всём мире!
И вещность, как и вечность —
всё прогорает здесь дотла.
Духовных истин поиск
спресован гравитацией Земною.
И Хаос правит всюду, как и прежде.
Он носится над водами стихий.
И сумрак человеков ему не интересен!
И для его разгонов отрезок наших жизней
слишком тесен!
Но, впрочем, может быть,
и это всё не так.
О чём здесь только не слагали песен!
Подолгу ожидая вёсен,
бессонной ночью – наступленья дня.
 

Костры

 
Сколько споров и костров,
от сотрясателей основ
и поджигателей миров!
Дым развенчанных ими истин
над кострами былой правоты.
Застилает он свет Вековечный,
старых звезд и новой мечты.
Я умею громко кричать,
Но еще громче – молчать!
Потому, что – пишу я молча.
Но боюсь, что в холода
на растопку всегда годна
горстка слов и даже стихов
о большой и главной любви
длинною в короткую жизнь.
 

Индульгенция

 
Шагнуть налегке в новый день,
С собой прихватив, лишь тень.
Как индульгенция – лень.
Билетом в беспечность —
карманная мелочь.
В карманах осядет, как в оттепель
весен ушедших капель.
Когда же придет тот день?!
 

За стеной

 
За стеной – стон.
За окном – вой.
Кто-то кричит: «Стой!»
Чья-то боль обернулась
ночной грозой.
Оборотень тьмы,
пощади, не губи,
мерзнущих на ветру,
молящихся внизу
под куполами звезд,
в чреве ночных грёз.
 

Скорлупа сомнений

 
Проклюнуться сквозь
скорлупу сомнений,
запретов, и снов,
что снятся наяву.
Шагнуть сквозь скважину
закрытой двери,
нырнуть в игольное ушко́.
Оставив морок
поисков ответов,
сбежать,
чтоб петь на зеленеющем лугу
всем нерожденным детям
песни и колыбельные:
Свои или чужие все равно.
Шептать и сказки,
чтобы не спугнуть
в той ночи, приютившиеся тени,
боящиеся дня.
Или самим не испугаться зря!
 

Из вечности с любовью

 
Из Вечности, как из гнезда птенец,
мы выпадаем в жизнь, как будто на гибель.
Пролётом в пропасть обретаем
обратный свой билет в свою же колыбель.
Беспечность иль ошибка покажутся причиной,
Замесом каждого сюжета
в формате дней и неги лета,
узлами судеб всех несовпадений,
и воспарений, и падений.
А может статься и венец, в котором:
Дарованная милостью отрада
бродить средь замысла Творца
в Вселенской Вечности его Дворца.
 

Цензура мечты

 
Цензурой мечты изъяты ошибки:
поступков и слов.
Планета надежды и гавань покоя,
пристань несбывшейся любви,
пу́стынь защиты и даже пещера
светлых и вещих снов,
в которых мы вместе бредем
лбом против ветров.
 
 
Но дождь за окном возвращает в реальность.
Как отпуск короткий, как детский праздник,
закончено всё.
И хаос, и суматоха по-прежнему
правит днём снизошедшим,
длиною в целую жизнь.
И тени моей со мной вдвоём
не по пути и этим
усталым и серым днём!
 

Ах, эти дачные дожди!

 
Ах, эти дачные дожди!
Всё могут смыть: весь мусор из души!
Былых обид – давно уж чёрствый хлеб.
И месть, подделкою под благо
честных дел.
И суеты бесплодность, и тревогу.
Но только то; в оправе кружевной,
в пыли забытой паутины,
в календарях иных веков,
что дорого и злее всех долгов,
что не забудешь взять с собой
в горсти воспоминаний
в позднюю дорогу;
уж не отнять, не смыть
брандспойтами Вселенского Потопа.
Оно – неразделимое, давно со мню,
впечатано в меня!
И потому всегда с тобою
твое родное – я,
Вся память, суть твоя.
 

Полуночный флот

 
Бродить по воде, не замочив ног,
кто не пытался, так и не смог.
И я не пытаюсь, а просто брожу:
по лужам, не покоряясь дождю.
Который хлещет; по спинам, плечам,
прочь гонит с улиц, под замок по домам.
Как торгашей из храма – прочь,
чтоб не мешали городу встретить ночь.
Как старый театр, он развернет своих
декораций полночный флот.
В баталии схваток схлеснутся:
былое и затухающий день,
которому до утра дожить лень.
И равно реальны дома и тени,
И наши надежды и то, что узрели.
 

Лента Мёбиуса

 
Время мелочным старьевщиком,
подбирает старый хлам;
всё ненужное, изношенное,
что не дорого, как прежде, нам.
Боль обид, досады сожалений,
Жажды мести в нас настоянные яды.
Горечь всех ошибок прошлого —
всё уносит он куда-то,
Где старьевщиком разложено
по коробкам с меткой дат;
тут – «неношеное», а там «изношенное»
Он ведь спец по нашим делам!
Словно кому-то ещё пригодится
неудач наших ад и хлам.
Остается с нами всё лучшее
живы в памяти все и всегда!
Молодые папа и мама идут рядом,
спорят, смеясь.
Все любови цветут пышным цветом!
Лентой Мёбиуса кружат
всех былых свиданий дороги,
разворачиваясь назад!
И по ним никогда не дойти
до той станции, от которой
нам вдвоем дальше не по пути!
 

Таганка

 
Я родилась в Москве.
И выросла я на Таганке.
Метать ножи учились там,
едва лишь сделав первые шаги.
Таганская шпана учила малышню тому,
что одолела и сама:
метать ножи среди двора.
Сверканье фальшаков перстней,
и контрабанда галстуков их ярких,
и синева наколок на руках,
и запах гуталина крепче «ШИПРА» —
всё не помеха прицельному парению «пера».
Играть училась вместе детвора.
Я дочь писателя-поэта, но мне
вдруг полюбилась та игра!
Даже теперь, когда везёт;
благоволит ко мне Судьба
я вспоминаю острой финки
блеск лезвия, её в середку цели
меткий лёт.
 

Облака толерантности

 
Разогнулась дачница, взор отняв от грядок.
И, взглянув на небо, обалдела сразу;
над коровником плывёт дама с клавесином,
белым облаком растет в летнем небе синем.
Посмотрела и доярка строго и устало,
показалась в небе ярком ей коровья стая.
Сторож белую берданку
с толстую гражданкой в небе увидал.
На бок повернулся и до ночи спал.
Кто-то в небе усмотрел
паровоз, ракету,
распрекраснейший дворец,
белую конфету!
Кто-то видел пароход,
кто-то стриптизершу.
Кто-то ничего не зрел:
слишком много было дел
этим жарким летом.
А народ смотрел-галдел, спорил:
– «Что плывёт по небу?"
А оно смеялось —
шутовской свой маскарад разыграло в белом!
Всех морочило, меняя образы, обличья,
облаками разметалось, плюнув на приличия!
 

Лазарь июня

 
В доме жарко и пахнет жасмином.
Подмосковный июнь тягуч.
Воскрешением далекого Лазаря,
восстает из пепла былого
буйством цвета сирени куст.
Дрёма мостиком зависает
между прошлым и этим днем,
над течением дней невозвратных,
отражая в омуте том,
все былые июни,
наполняя ими мой дом!
И они догоняют меня;
В них шумит и живет родня.
Та, которой уж нет на свете.
Путь их тает, ушел в облака.
Унесли с собой все ответы,
осиротив меня навсегда.
Мое детство звенит рядом с ними,
и играет уже без меня.
Молодая мама смеётся,
глядя пристально на меня,
поправляя тугие косы
с золотистым лучом янтаря.
И корит, окликая меня.
Время стало нежно-слоистым
и прозрачным сквозь времена.
И нисходит оттуда улыбка,
доброты июньского дня.
 
 
Что творят дурманы жасмина!
И сирени кипение цвета!
Возвращают, словно, шаманя,
всё, что дорого для меня,
всё, что радость этого лета!
Всё, что было!
Всё, что прошло!
Что теперь далеко от меня!
 

Пасха

 
Она держит в руках икону.
Она просит совсем немного.
Третий век с этой надписью
бродит;
Что умирает сын.
Что смертельно болен.
Чтобы каждый помог;
кто, чем мог;
На операцию по спасенью,
чтоб наступило его Воскресенье.
На катетеры по слезинке,
по тихому вздоху
в конце всеми забытой молитвы.
На амбарный замок чугунный
на тайник Души, чтоб незванные не вошли,
Не осквернили то, что украсть не смогли;
Свет сердца и чистоту невинной Души.
На хлеб в его крови – немного людской доброты.
 
 
Она держит в руках икону.
Она просит совсем немного…
 

9-ое Мая

 
Война жрала живых и юных.
Со всех сторон на вкус один.
И запивала теплой кровью
тех, кто со Смертью побратим.
Её жратва – замесом судьбы.
Она вершила своё: "Быть иль не быть".
Нажравшись, лишь на миг заснула.
Позволив новых – нас родить.
И, просыпаясь временами,
опять сжирает жизней боль!
И поколения дань ей платят:
Афганистан, Чечня, Беслан.
Но большей подлости явление,
чем Молох челюстей её —
предательство имён забвению
погибших, тех, чью юность погребло,
развеяло с пороховой завесой…
и не пришел солдат домой.
Наследуем их имена и судьбы!
И поминания святость сбережем!
Их имена и гордость их ПОБЕДЫ
в свои года и жизни привнесём!
Чтоб не посмел тот МОЛОХ
праздновать удачу, что отнял он у нас
их жизни целиком!
 

Время

 
Время в нас прорастает корнями.
Мы при нём живем сторожами.
Отрезок пути длинною в судьбу,
не обменять на мольбу:
– «ПЕРЕКРОИТЬ! ОТМОЛИТЬ!»
Но – вернуть не дано никому.
Блокадным куском
сосчитаны вдох и выдох.
Не насытится,
не отложить до лучших времен
То, что память хранит и лелеет.
Пройти по канату вектора дней
одному
до последнего выдоха в тьму.
На наших лицах отчеты дней,
дебет-кредит Добра и Зла,
наши страсти, унынье и лень
каллиграфией Вечного Дня.
Архивы пепла расскажут о нас,
о том, как любили мы, но не нас!
И сквозь времена – это станет «стилем дня»,
в котором нас уже нет!
Но мы остаемся там, впечатаны во времена.
Прочтут свидетельство дел
по нашим живым следам.
Время Вечности бесконечной,
ткут осколки наших судеб.
И значит каждый из нас
зачем-то там был нужен!
Наш отрезок прожитых дней
ложится нитью в станке,
ткущем своё полотно,
опровергая предел.
 

MODERN ART

 
Нас хоронят живыми!
На поминках о нас скорбят!
Нам же сетуют и пеняют,
что без нас нелегко,
хоть возвращайся назад!
Причитают, что нас
больше нет,
что не пишем стихи,
как прежде!
Наши рукописи горят,
освещая список утрат!
И потеряны все надежды,
что восстанем по алфавиту,
возродим библио-ряд!
Но…нас не видят;
смотрят назад; —
пристально, чутко,
чтобы не встретить
наш живой взгляд.
Завалили дерьмом экспозиций,
залы MODERN ART столицы.
Баррикадами высится рухлядь бесчинная,
чтоб не прорвался живой авангард,
взрывая их инсталяций пыльный ряд!
 
 
Соберемся все вместе на наши поминки!!!
И споем – отпоем хором так, чтоб оглохли
все эти позиции-оппозиции, хоронящие нас
от всех благ!
 

Орфея дерзость

 
Орфея дерзость – НЕ смиренность:
Любовью защитить от тления.
Но благодарной памятью укрыв,
спасти и вырвать из забвения
нам не дано! Увы!
Лишь слову, цвету, звуку, мысли —
позволено вне времени
царить.
Загадка магии:
из наших буден пробудить
внезапным чудом отражения,
исчезнувшего прошлого очарование былого.
Запечатления всех чёрно-светлых таинств:
Любви и Зависти, поверженных во зло…
В формате наших буден,
заложники свободы всех решений,
в Библиотеку наших судеб
являемся на Суд,
последним пополнением,
ложимся нашим разночтением
на полку Вечности —
там нас Читатель ждет.
Вся беллетристика наших метаний,
опись злодейств, любовий давних
листает ОН средь звезд.
 

Украсть улыбку Монны Лизы

 
Украсть улыбку Монны Лизы.
Тень из-под ног, истоптанным ковром,
свернуть в дорогу!
И Сад Садов – Сокровищницу Древа
с собой забрать, вкусив земных плодов.
Изгнанники Эдем в своих сердцах уносят,
но у богов прощенья не просят,
стирая грань дотла.
Не молят более о возвращеньи
тени Рая.
Всё виденное:
– Да, пребудет с нами!
Услышанное:
– Да, не утратит смысла слов!
Все пережитое сквозь время
жизней прорастает
Нездешним и задумчивым цветком!
 

Самолётик

 
Сложу из не дописанных стихов
бумажный самолетик.
И улечу на нем подальше от хлопот,
Бессонниц и ошибок-недочётов.
«Билет в один конец!»
Осяду на обратной стороне
давно прожитых дней.
И соберу, растерянных
средь них, моих былых друзей,
простивших мне беспамятства сугробы.
Помянем с ними тех, кто уж обжил,
как норку – свои гро́бы.
Отметим Праздник Бытия,
как День рождения
Света Дня!
 

Святки

 
То русалка в проруби плещется,
то водицы на чай принесёт Водяной.
Только Леший подальше от всех держится
и обходит нас тайной тропой.
Домовой куролесит и тешится
в тех домах, где исходят тоской
одинокие бабы бескрайнею русской зимой.
И, гляди-ка! А прав ведь, охальник!
Богатеет по осени край:
плачем новых младенцев наполнен
заколоченный Богом
для грешников Рай!
В эти дни ворожбы и язычества,
вырывается,
словно пар из котла,
верховодит ОНА!
Эта сила языческая,
необрезанной пуповиной,
прорастая к нам сквозь века!
К предкам нашим
обнажается разухабистая колея.
Невозможное явью становится.
Пятаками ложатся слова,
золотою пыльцой оседая,
на скупую ладонь Бытия.
 

Стриптизёрша

 
Старая стриптизёрша
на заоблачных каблуках,
как на двух шестах,
Работает-крутится в ателье "КОДАК".
В 90-х покинула город Ломов,
Оставила дом,
чтоб крутиться-чудить с шестом.
Вокруг шеста каруселью вертелась,
а цель одна…И пала Москва,
зачарованная Саломеи танцем,
как Иоанова голова.
Взмахом красивой ноги
завоевана коммуналка
на окраине новой Москвы.
Змеиным узлом повязан шест
Телом ее в блёстках
с печатью «после шести не есть!»
Давно рухнули те шесты,
Но юбченка на тощей старухе
Из черного кружева и тафты,
как и прежде: детсадовской долготы.
На лице, разрисованном тушью,
Пропись надежды: росчерк бровей:
– «Нет, еще не конец ярких дней!
Я еще смогу не покориться шесту,
оседлать судьбу!
Без каблуков покажусь,
только лежа в гробу!"
И утро детства, и первое фуэте
в Доме Культуры города Ломова,
в балетном кружке,
всегда с нею в каждом прожитом дне!
Греют её оправданием всего,
что не сбылось в этой чужой Москве.
От шеста в стрип-баре до сцены Большого
бесконечность Вечности на Земле.
А это, как ни крути,
длиннее пути: Ломов – Москва!
Ей нужна высота каблука, как шест,
чтобы взмахом одним шагнуть навсегда
в город Ломов, ушедшего дня!
 

Осторожно! Во дворе злой дракон!

 
"Осторожно!
Во дворе злой дракон!" —
написал на заборе хозяин.
Но это не правда!
Дракон добряк!
Не кусается он и даже не лает!
Лишь иногда в ночи летает,
стараясь не хлопать крыльями громко,
чтоб не будить, и спалось всем спокойно.
Ему на цепи сидеть одиноко.
Его печальное око вмещает всех нас;
с нашими снами, мечтами, домами,
ушедшими вникуда от нас поездами, друзьями.
На цепи его болтается дом,
когда среди звезд летит наш дракон.
От глупостей наших он так отдыхает.
Всё выше и выше он улетает,
поэтому дом наш трясет и болтает.
И нам не до сна!
А ты, потерпи до утра!
И всё утрясется! Утро настанет!
Дракон наш вернется!
На Землю осядет!
С рассветом всё обретет своё место!
Особенно теплым дождливым летом!
 

Ломбард мирской суеты

 
Цветущий сорняк на чинном газоне,
как знамя свободы этот цветок.
Так наши желания
пиратским фрегатом
врываются в гавань вселенских забот.
И дух, и ветер попутный упрямо
таранят рыбачьих фелюг паруса,
и гонят вдаль навсегда
под новыми флагами их бытия.
Но нечего грабить
у тех, кто спокоен!
Чей нежится сон на матрасах устоев
забытой ненужной любви.
Чьё время разложено, перезаложено
в ломбарде мирской суеты.
 

Божья считалочка

 
Спросит Господь Короля,
когда тот придет на Небеса:
– Кем был?
– Что творил?
Ответит Король:
– Рабом твоим был.
По прихоти твоей
всю жизнь корону носил.
Спроси с себя за мои дела!
Ведь теперь Я – лишь тень
того короля!
 

День

 
День опустился, достигнув дна.
Темного, звёздного.
По указке луча бреду
по острию развеянной ночи
из чужого, забытого сна
в чьи-то бредни
кочую одна.
Канатоходкой над звездной
пылью, веду подсчет своих убытков.
Пытаюсь дела поправить улыбкой.
Но…
Тщетно – ушедшего мне не догнать дня!
Пересижу на полустанке Ночи,
дождусь другого!
Но дни мелькают без остановки:
и Ночь всё длиннее, и дни короче.
И больше не верится,
что есть еще что-то кроме одной
бесконечной ночи!
 

Гвоздь

 
По образцу и подобию скорби,
Скроен след от гвоздя в живой плоти сына.
Несмеренность всего Бытия
пред подменой Руна на склоненные власы
пред чашей, не миновавшей посланца-Агнца.
И в каждой толпе, среди всех лихолетий
Он бредет изнуренный тенью креста,
Но времени нет; ни пропеть «Аллилуйя!»,
ни поддержать Сына Отца.
 

Стрелы

 
Все стрелы найдут свои цели.
А пули свои обретут сердца.
А мы с тобою не встретимся,
мы врозь добредем до конца.
Но в переулках старых,
былой ушедшей Москвы,
где по ночам
читая свои стихи для Луны,
в обнимку бродили мы.
Там тени наши без нас
житье-бытьё.
продолжают своё.
И наших забытых стихов
гулкое эхо шатается там,
сдаваясь в полон наших снов.
И дворник-сквозняк сметает
обрывки наших имен.
Лишь в крокелюрах
московских асфальтов,
скрываясь, таимся и ждём;
как в вечности, терпеливо,
пришествия часа-вопроса,
и подаяния по делам
в надежде на "АЗ ВОЗДАМ".
 

Песня «Этот город – дракон»

 
Этот город – дракон.
Ни тебя, ни меня
не пощадит он.
Разжуёт наши дни и мечты.
Перемелет кости и судьбы.
В пасти дракона мы все равны:
гастарбайтеры, москвичи.
 
 
Этот город – дракон!
Этот город – дракон!
 
 
Тень его крыльев – ночь.
Чешуя его «money-money»!
Блеск её каждого, как магнит —
манит и манит.
 
 
Этот город – дракон!
Этот город – дракон!
 
 
Кто-то смелый ту чешую
всё же посеет.
И взойдут из неё огонь-цветы
загубленных душ и тишину согреют.
 
 
Этот город – дракон!
Этот город – дракон!
 

Иван Купала

 
Ночь Ивана Купалы течёт звёздной рекой.
Сквозь прожитые жизни далёких времён!
Русло этой воды —
уходящий во тьму список предков имён.
Песня их – память крови моей
зовёт и томит.
И в потоке едином с их Судьбами
слиться велит.
На берегу Вселенского дня,
Свето-Жар цветка Купины,
очерствелость души оживи!
И тропу освети!
И тропу освети!
И к началу верни все пути,
попытку прожить без греха
подари!
 
 
Ночь Ивана Купалы
над куполами плывёт.
Страсти предков омутом горьким
будоражат усталую кровь.
Но даруют единство потока
и его правоты;
право Богом дарованной наготы
посреди светоносной воды,
наравне с диким зверем, и птицей.
В ночь Ивана Купалы все воды светлы!
И цветок Купины отпускает под утро грехи!
 

Московские прогулки

 
Московские прогулки ушедших,
старых дней;
в тех прежних переулках
без нас гуляют тени былых наших друзей.
На закоулках – улочках читались вслух стихи,
но их не заглушали трамвайные гудки.
Там можно было шёпотом:
любимом о любви.
От нас те переулки прочь навсегда ушли.
И лязг, и шум, и грохот…
Разграбленная нежность,
и тишина ночей.
Мы проиграли битву
за город наших дней.
 

А и Б

 
Бранить легко,
хвалить приятно,
а истина меж пунктов
А и Б – конечной остановкой,
мгновенным кадром зависания,
как двадцать пятый налету,
как спазмом перехвачено дыханье,
вдыхая зиму, выдохнуть весну;
Задача творчества немногим по плечу!
 

Яблоко Ньютоново

 
Яблоком Ньютоновым
Лист осенний пал.
На глупую голову,
Чтоб прозрела, и узрела
Без соблазна всех похвал;
ошибок Вселенских стаю —
исключений из всех правил;
что исполненье желаний —
неукоснительно требует платы,
в виде заплат
на истоптанные канаты,
длиною в жизнь.
Канаты, по которым ступать надо,
Терпеливо, но упрямо,
не сворачивая только прямо.
И помнить; что вправо,
чёрной дырой обрыв,
сладкоголосой сиреной манит.
И налево ступать «не смей»!
Там молчанье закрытых дверей!
Не сбежать переулком кривым,
Не переплыть такыры пустынь.
Но сомневаюсь и уповаю вновь,
что просто был лист не тот,
не искал он таких голов!
Дождусь новых плодов!
И листопадов основ —
новой осени мудрой печали даров!
 

Лицо неудач

 
Оглянуться и сбежать
из-под конвоя собственных ошибок.
Умыться, на полотенце, оставив лицо неудач.
Хлопнуть дверью, с другой стороны шагая,
прочь из заученных фраз.
Но…
Те, чья игра началась,
не замечают нас,
как пыль с рояля,
стирают наших теней прах.
Календарей расписанья дней листая,
гадаю:
«До декабря тысячелетья иного
имя твоё в VITA NOVA
добрые ангелы записали,
иногда вспоминая о нас?»
 

Осень сезонное

 
Прилетят НЛО!
Уберут всю картошку,
и бабла насыплют,
сколько пожелай!
И тоску развеют!
Всей деревней будем
на тарелках ихних
в небесах летать,
и частушки громко
с матом распевать.
Матерку научим!
Это мы могём.
Самогон заправим
в звёздные леталки,
станет: ХхоРроШшо!
И тоска осенняя
зазвенит весною!
Пусть потом родится
малышня зеленая,
А то врут вокруг;
что сизые, пухлые, зеленые
все мы от питья!
Мы тут всех научим
верить в чудеса!!!
 

Кривая ПЕАНО¹

 
Крива ПЕАНО всегда права!
Когда единым росчерком и берега,
и корабли, которые к ним стремятся!
Летящих над ними птиц —
каллиграфия размаха их крыльев
на дисплее небес знаком надежды;
бегущей строкой, что земля близка!
Аллилуйя!!!
И в каждом зерне – тайна и смысл роста,
как драгоценность в шкатулке
заключена, сокрыта от праздного спроса.
Кривую ПЕАНО, как ленту
в косу вплетает не рожденная мною дочь
на закате моего дня, уходящего в ночь.
Все знаки жизни и тени былого —
На равных в тугом узле, стянутым комом,
опровергая Хаос над Водами,
как ненавистный вид из окна.
Кривая ПЕАНО опять права!
Все сущее на Земле, очертив навсегда!
И возвращаясь ржавой стрелой,
упрямым вектором – домой.
Прямо в сердце вонзаясь того,
кто зрит с восторгом движение ее.
 

Пятый король

 
Пятый король в колоде!
Он-то и был – козырной.
Закон над ним бессилен,
тузам не подвластен он.
Отчего тот расклад
не сложился,
я и теперь не пойму.
Давай убежим!
Скроемся!
Я, как старый и ловкий шулер,
в рукаве тебя утаю.
От чёрной пиковой погони,
от червонного искуса дней,
от черты: между светом и тенью,
быть может, тебя спасу.
 
 
Пятый король в колоде!
На призраке скакуне,
ворвись в мой сон,
как прежде,
не думая о звонке!
о вежливости стука
в двери ночной глуши.
Как прежде:
хмельной и шальной,
гонимый тоской нелюбви.
Разбуженные соседи,
расширенные зрачки,
а в них всё тузы бубновые,
крестовый казённый дом:
всё то, что тебе напророчил
тринадцатый день июля,
когда ты был рождён.
 
 
Пятый король в колоде!
И масть твоя верховодит
в моей без тебя Судьбе.
Память пространства былого
нас приютила обоих.
Там мы по-прежнему бродим
по закоулкам в ушедшей Москве.
И город ночной слушает
беспутные наши шаги.
Там, в иной зазеркалье,
где мы с тобою вместе,
всему вокруг вопреки.
Там, в иных измереньях
своё разночтенье времён,
из Алфавита Былого
уж не сложить наших имен.
 
 
Но я не той масти дама,
да и колода не та…
Ведь я – всего лишь гадалка,
ворожу про чужую любовь.
Но гложет меня сомненье:
встретимся ли мы вновь?
И будет ли нам дано
друг друга узнать
сквозь время, где миром правят
иные миры-берега?
 

Хипарь

 
Хипарь – теперь звучит наивно,
Старомодно.
А ведь когда-то рифмовалось с бунтарём!
Риск эпатажа ежечасный, в котором
изыск стиля непременно заключён.
И ставка высока – Свобода!
Не только за решёткой
оказаться страх.
И шприц аминазина полный,
В руках служивого врача.
Один укол – и нет уж бунтаря!
Перфоманс буден – бой,
В котором знамя – сам знаменосец
сквозь скуку дня,
как в бой против врага!
Хипарь,
звучит, как рыцарь,
в старь!
 

Стражи

 
Стражи Неба и Стражи Порогов —
Ты прожил у них под конвоем,
Прошагал без права побега
По острию луча, что струился с неба.
Где Монады реальней любовниц,
Жен твоих,
Жен друзей
и просто поклонниц.
И застеленного рояля посреди мастерской
тень лояльна
к собеседникам Садов Рая,
Цы Бай Ши, и иных,
Ставших древностями Китая.
Мастерская твоя в закоулках Арбата,
Где время жестко в пространство вжато.
Сгусток истории, как в коммуналке тесно;
На Молчановке – Лермонтов,
На месте церкви снесённой – школа,
где ты учился из рук вон плохо.
А рядом притон —
В хаосе дней и ночей Вавилон.
Да и сам ты отсюда родом,
Где-то близко – родительский дом
На чёртову дюжину был рождён.
Не нанизан на хорду буден
Повитухой Судьбой упущен.
И потому словно не был учтён
в гроссбухе Жизни тучном
ни ангелом, ни чёртом.
Только Владимирка-тёзка приняла,
Встал и пошел – вне правил
внедорожник похабных ухабов
Прозвучавший во всех регистрах,
Парящий над пропастью обжигающе низко,
К облакам подлетал близко-близко,
и не только в чумном бреду.
Твой живописный и светоносный,
твой рукотворный Рай
оставлен у всех на виду.
 

Другой февраль

 
Когда-то в прошлом веке,
в дни юности и школьных лет,
мой друг любил читать «Февраль»:
стихотворение поэта Пастернака.
То самое:
«Достать чернил и плакать!
Писать о феврале навзрыд!»
Прекрасные стихи!
Он и меня просил читать ему
«Февраль».
Вслух, наизусть.
И злился, и стыдил меня,
за то, что не было дано,
прочувствовать, как он;
и ритм,
и магию, и тайну
всей судьбоносности стиха.
 
 
Он умер в сорок лет.
Последним стал февраль,
в его короткой жизни.
В тот самый день —
отмены Крепостного права:
отринул этот Свет —
греха и святотатства,
и пагубной тоски
у запертых ворот
Вселенского раскаянья
и братства.
Наш смех и споры
юных душ о творчестве,
и благости искусства
живут во мне сквозь годы без него.
Чем дальше удаляются те дни,
тем ближе и дороже…
И жизнь учит все строже:
читать меж строк,
запечатленное в пространстве,
впечатанное в дни иных теченье.
В февральском позднем снеге
различать весны уж близкой голос и свечение.
Бродили мы беспечные канатоходцы,
по хорде трепетной стиха,
по улочкам Москвы,
теперь ушедшей навсегда.
Уж столько лет прошло…
Давно я разучилась
так плакать и смеяться,
как той весной,
с уходом февраля.
 

Поминанье

 
Поминанье пишут, чтобы отмолить
тех, кто уж не сможет больше нагрешить.
Среди ночи рваться в запертую дверь.
Выть в подъезде злобно,
словно лютый зверь.
Распугав соседей, обхамить друзей.
На себе рубаху рвать и
орать,
орать,
орать:
– «ЛЮБЛЮ!»
Сотрясая ночь, изгоняя тьму.
– голосом дурным вселенскому бабью,
Ну, скажи на милость, просто намекни.
Тенью чёрной птицы мимо промелькни!
Скрипом половицы тихо поясни:
Нужны ль мои молитвы там, в ином миру?
Когда в твоих работах отсвет Чистоты
отмаливает ночь твоей больной Души?
А в ответ звучит стихия цвета,
Рукотворный ангельский рассвет
неустанно краску покупную превращает
в чистый ясный свет.
Где-то в вечности;
в подвалах поднебесья Смерть уныла,
как товаровед,
клеит ценники с уценкой вновь прибывшим
в сумме не прожитых ими лет.
Черканёт крест на крест,
Скосит годы —
Вот и стал ты вечно молодой.
Мне оставил тихую заботу,
Способ пообщаться нам с тобой.
Как на почту, прихожу я в церковь,
поминальную записку написать.
Словно бы гостинец сдобный
вдаль бедняцкую родне послать.
А в ответ всё снишься, снишься…
Как тут не поверить в Божью Благодать!
 

Лысеют хипари олдовые

 
Лысеют хипари олдовые!
Их сленг всё ближе слогу давних лет,
когда поэт был больше, чем поэт!
По улицам Москвы они,
как знамя яростных побед,
истрепанно в боях, брели
с величием руин, не признавая бед!
По руслу уходящих дней плывут
по-прежнему к себе самим.
Как сокровенный оберег
в самих себе лелеют
презрение к уюту.
И сквозь жизнь,
как свечку негасимую несут,
завет давно истлевшего
их общего начала.
Пересечением антимиров,
мозаичным вкраплением,
не смешиваясь с городским потоком,
разнопространственность реалий
соблюдают.
Их ветхость антикварности родня.
Они загадочное поколенье,
какой-то необъявленной войны.
И, словно бы таинственные знаки,
рассыпанного Богом Алфавита,
живут вне буден, сумрачно бессвязно,
то складываясь в слоган,
то в слова, непостижимых
и зовущих смыслов.
О том, что войны побеждаются любовью.
Сомнение и смуту без усилий сея.
И для таких, как я,
томительная горечь, маята
какой-то не прожитой жизни,
упущенных свободы и любви —
зовут неведомо куда.
 

Полковник Айдаров

 
Бабушка, былое вспоминая,
об Айдарове, муже сестры,
как-то дачной ночью
всё шептала и былое поминала:
Полковник Айдаров умер рано.
Вернее,
расстрелял был в тридцать втором.
Полковник Айдаров весной
восемнадцатого из окопов
той первой войны мировой,
вернулся домой израненный,
голодный, усталый.
Семью не застал.
Они под Рязанью в поместье
сидели, дрожали, пережидали
в надежде, что вскоре вернуться домой.
Что всё было это лишь страшный сон…
И будут, как прежде – все вместе.
 
 
Дом совершенно пустой.
Продано всё.
Даже картины – портреты предков,
кто-то сменял на объедки.
Детишки глазеют из всех углов,
вместо мебели груда тюков.
На табуретках, болтая босыми ногами,
стайка младших – семейство дворника.
Их, справедливости ради, из темных подвалов
в квартиры былых господ
заселяли, прежних прогнав вон.
Но полон почтения новый хозяин.
И, помня былое добро,
шепнул жене, что б приготовила:
гостя, хоть чем-нибудь угостить,
смущаясь, той роли захватчиков,
что отвела им жизнь.
Старалась его жена, суетилась на кухне одна.
И, невероятно для тех голодных,
кровавых лет, – щедра.
Прикрывая засаленным фартуком,
в комнату принесла
вареной картошки "в мундире",
роскошь военного дня.
Чтоб угодить полковнику и герою,
Георгия дважды в боях кавалеру,
она взяла для горячей вареной картошки
не старую битую плошку,
а самую, самую.
красивую в брошенном доме посуду.
Фарфор расписной —
купидоны, цветы, бордюр золотой.
И фартук откинув,
торжественно ставит на стол
со снедью горячей внутри
ночную вазу его же жены.
 
 
Он не притронулся к этой еде.
Полковник Айдаров,
голодный, усталый,
спал, сидя всю ночь,
прислонившись к стене.
С рассветом он вышел
из прежней жизни,
навстречу своей беде.
Светлая память!
Вечная память…
Даже тогда,
когда не кому будет
вспомнить о нем
в нашем грешном Миру́,
когда и я уйду.
 

Метроном

 
Кто-то станет строкой,
легкой, как выдох.
Монографией пухлой,
Кто-то другой;
фолиантом с фольгой
тисненными буквами —
выход выстроен, как зимний дом.
А кто-то осядет тоской
в усталом сердце, как метроном,
отсчитывая одиночество
и одичалость
в мире длинного списка
забытых имен.
Метроном неустанной Вечности
отпоет поименно потом.
 

От каина и Авеля – вендетта

 
Столетняя война,
порядком затянулась.
И вот тысячелетия
коса мелькает над землей.
От Каина и Авеля вендетта
тянется,
Да нет!
Пожалуй, раньше
все не так пошло:
с надкушенного яблока
все началось;
гражданская война,
битва Титанов и полов —
гремят и сотрясает все
за запертыми для всех нас
нетленными вратами Рая.
Борьба Добра и Зла —
по каждому из нас
идет её передовая.
 

Неизвестный читатель

 
Неизвестный читатель,
как неизвестный солдат!
Он всегда начеку,
он не спит по ночам,
он всегда на посту в изголовье прибоя,
где рождаются рифмы из хаоса мыслей
словесным уловом.
Буквы и знаки замешаны смыслом,
но часто бывают побегом от мыслей.
Но ты не сгибаем!
Спасибо тебе,
неизвестный читатель!
За то, что ты есть, за то, читаешь!
Когда, как охотник в кустах,
автор засел и списки считает;
имена, как спасенье,
что не напрасны
все наши мученья!
Мы вместе дрейфуем
на льдинах ночи,
мы – Пятница и Робинзон,
и остров наш прочен.
 

Вечный день

 
Из мира запретных теней.
тоска налетает
сгустком прожитых дней.
Словно касание душ,
живущих и тех,
кто шагнул за предел.
Молчание тех,
кто лишился тел,
как старых обносков.
Ощущаешь всю нежность близких,
и сожалений удел,
присутствие смысла
в сплетении судеб и завершенных дел,
будто голубь в окно влетел.
И я в этом мире – реальность,
а для кого лишь тень,
для обжившего запределие,
еще доживающего,
в разлуке со мной
свой Вечный день.
 

Мой ангел хранитель

 
Мой ангел хранитель,
усталые крылья сложи.
Давай посидим, помолчим
за партией шахмат старинных.
По клеточкам передвигая:
деревья, друзей и дома…
включая и тот, в котором сидим,
играем с тобой до утра.
 
 
Ты шепотом полночи мне расскажи
о сути греха, и как его обойти?
Какими дворами,
закоулков каких, избегая,
уйти от погони
по крышам, взлетая
и улетая прочь навсегда.
 

Древний ноутбук

 
Скрипит перо, скрипит душа,
но древний ноутбук
потертых клавиш ещё полн.
Он исторгает клекот,
распугивая ночь и сон.
Полуистёртых букв касанье,
биенью в унисон в висках.
И что бы не писалось,
а всё, как письма,
сделавшие круг
со штампом: "выбыл адресат".
Вот и читай сама свое письмо,
не сетуя, что все прошло.
Давным-давно, давным-давно
И нет пути назад.
 

Медиум

 
Как медиум к Былому, взываю к Бытию.
Слова,
слова,
слова у сеятеля снов,
как семена без почвы, без тверди всех основ
взлетают ввысь, пересекая границы потолков
и мчатся вникуда!
Так прожитые годы, чтобы осесть
в гроссбухе Книге Жизней,
поправками в строке, написанной до нас.
рассыпан алфавит непрожитой строкой
наших разлучниц-судеб,
ложится слог клавиатурой
на старый ноутбук.
Извлечь запретный смысл,
нанизывая звуки,
на хорду прошлого,
в надежде на прочтение;
вот морок наших дней.
 

VITA NOVA

 
От любви до любви кочуя
припадая к ней в надежде на чудо,
как к спасительным точкам
в тексте Судьбы.
И, решаясь на новый побег,
в VITA NOVA иной весны.
Затяжным прыжком из былого,
пролистнув надоевший век
суеты, измен, недоверья.
В кулаке зажаты ключи,
отпирающие все двери,
когда выбирают пути
по туманным картам мечты,
с догоревшим огарком свечи
в конце одного из долгих
тоннелей.
А есть ли свет в конце пути?
Не окажется ли тот тоннель
лабиринтом с заколоченным
Выходом-входом?
 

За стеной

 
За стеной стон.
За окном вой.
Чья-то боль
обернулась
ночной грозой.
Оборотень тьмы,
пощади, не губи,
мерзнущих на ветру,
молящихся внизу,
под куполами звезд,
в чреве ночных грёз…
 

Долги и грехи

 
Мы зрим сквозь века
голограммы друг друга,
И тени свои в былом узнаем.
Чтоб заглушить земные обиды,
Всем должникам долги отдаём.
Память о них щупальцы множит,
вторгаясь ими в наши миры.
Иллюзии старых долгов,
как светотени, былых врагов узнаём.
Их отгоняем, как мух надоевших рой.
Себе оставляем,
лишь привкус неги.
А с нею шлейфом
все наши ошибки и наши грехи,
от которых не отрекаемся мы!
А значит они в этом мире
Реальность!
По ним нам воздастся!
По ним нас судить,
А значит; будет чем
В захолустье ада
чадящий огонь запалить.
 

Россия

 
Куда б не катилась Россия,
А катится всё же вперёд!
Иного вектора времени
История нам не даёт.
Виньеткой последних глав
с упорством былой неизбежности,
листая Ключевского,
перечнем строки
одно и тоже твердят;
«Падение ремёсел и нравов,
и обнищание масс.
Разложенью и тлению
подвержен главенствующий класс».
Но список побед всё равно
Зарубками в древе столетий
Вне курса и компаса бредней,
И новой главы поворот,
И новых свершений отчёт,
И новый гений поёт,
воздвигнув шалаш на руинах,
не ведая о причинах
его сегодняшних бед.
 
 
Куда б не катилась Россия,
А катится только вперёд!
 

Памяти В. Негатурова и В. Гунна-Степанова – поэтам и людям Одессы, убитым укро-фашистами 2 мая 2014

 
Нам говорят: "Рукописи не горят…"
Но поэты горят,
горят,
горят,
горят,
в подлом фашистском поджоге,
Разделяя мирные будни
на мир подлецов
и тех, кого не забудут —
настоящих героев,
Чьи имена стали мерилом
чести сказанных слов,
поверенных правдой горя.
И потому их стихи
нам светят, как свечи
в памяти человечьей.
Маяками во тьме
заблуждений и злобы
нам светят из Запределья,
нас собирая в отряд,
в котором – "свой своего"
выбирает взгляд.
Отметая от душегубов своих;
по главной черте – породе,
людей, не приемлющих копоть Ада
на белых листах черновиков
СВОБОДЫ!
 

Joker & Joker

 
Мы два джокера из той самой
крапленой колоды;
где на свет не рождается козырь
и не водится красочный туз.
Мы прижмемся друг к другу,
Узором рубашки наружу
пока кто-то усердно
тасует колоду,
где и масть-то одна:
тридцать шесть унылых шестёрок.
И всё – масть пик на одно лицо!
Потому-то не вышел пасьянс!
И гадание наше ложится
поздней дорогой врозь, в никуда!
Но мечту о побеге у нас не отнять
четырем крапленым валетам
и усатым задумчивым дамам,
с зажатым в руке
железным тюльпаном анфас.
Королевы гуляк-королей
заложили фольгу из короны,
чтобы стало уютнее в доме
и от счастья гораздо тесней.
Вещий сон, что придумали вместе,
мы друг другу споем колыбельной,
напророчив лихую дорогу
прямо к дому, что заждался
двоих беглецов
из дурацкой колоды,
где о нас
не вспомнит никто,
едва мы сгорим
за порогом,
засыпая пеплом
Былое, драгоценное только двоим!
 

Город рождает поэтов

 
Город рождает поэтов,
как деревья и травы
рождают цветы.
Оттепель зреет птицами
в синем небе весны.
Слезы ищут щеку,
рыхлую землю ищут ручьи.
А я твое имя прячу
у тех, кого не вернуть,
среди живых не найти.
 

19 февраля

 
Моих предков пороли нещадно
в стороне от усадебных колоннад:
за небрежности в рисовании
бледных нимф
и румяных распутных наяд.
И за то, что наряды танцовщиц,
от парижских несбыточных мод,
далеки в крепостном театре,
и пестрее и ярче в сто крат!
Но плохо ложится помада
на обидой замкнутый рот.
А туда на спектакль съезжался
весь дворянский придворный бомонд!
Видно крепко вбивали культуру
и умение рисовать,
коль три века в моей родословной:
поколение за поколеньем
от рождения каждый мог рисовать.
Крепостные иконописцы,
кутюрье всех времён:
от Америки до глубинки Российской,
графики и живописцы.
Перепало и мне уменья.
Я и ныне, как те крепостные,
всё рисую, рисую
и длится та златошвейная нить,
из усадеб, давно уж сожженных,
Где безымянные те крепостные
талантом своим платили за жизнь.
 
 
Моих предков пороли нещадно:
в стороне от усадебных колоннад,
хоть рождались они, крепостными,
всё от тех же от барских услад.
Потому: "брат на брата" не чудо.
Испокон куролесили так,
и сводили счеты порой,
и не ведая, и не чуя;
кто кому враг, а кто брат.
Девятнадцатый день февраля
всякий год память крови ликует.
Через них крепко вбили в меня
неприятие рабства и чванства холуя.