Czytaj książkę: «То, что предопределено»

I. Пророчество Книги Сивилл

Повар последний раз обошел готовое блюдо, которое правильнее было бы назвать архитектурным сооружением.

На большом серебряном подносе лежали четыре кабаньих головы, вымоченные в кислом соусе и зажаренные на вертеле. В каждой пасти было по печеному яблоку – секрет сохранения фруктов свежими до самого следующего урожая был предметом особой гордости повара. Свирепый вид морд с длинными лычами и кривыми клыками повар смягчил веточками с нежнейшим яблоневым цветом и букетами желтых болотных ирисов.

На втором ярусе в блюде поменьше размещался олень. Его шкура была начинена мелко порубленным мясом, сдобренным перцем и запеченным с хлебом, курятиной и черносливом. Вокруг затейливым орнаментом лежали финики, миндаль и изюм.

Роскошные ветвистые рога оленя поддерживали гнездо с дюжиной фаршированных дроздов и перепелиными яйцами. Сегодня утром один из поварят сооружал это гнездо не менее четырех часов.

Немного помедлив, повар разложил еще несколько изюминок, без которых картина казалась ему незаконченной, и дал знак выносить блюдо.

Четверо поварят взялись за кожаные петли – сооружение, плавно покачиваясь, сдвинулось со стола и поплыло к выходу. Внезапно один из носильщиков споткнулся. Раздался грохот и звон металла. Кулинарный шедевр опрокинулся, и его части разлетелись по полу. С таким трудом созданная стараниями многих людей хрупкая гармония превратилась в хаос в одно мгновение.

Чего-то такого и следовало ожидать – силы прислуги были на исходе. Шел второй день пиршества по случаю заключения оборонительного союза между молодым блестящим двадцатипятилетним королем Гийомом, которого совсем скоро станут называть Великим, и его еще более юным двадцатилетним соседом королем Эдмундом, чьи земли лежат за Бурым болотом от владений Гийома и который еще только постигает искусство правления королевством.

Плотный крепкий светлый эль с медом, щедро наливаемый виночерпиями по самую кромку, выплескивался из кубков, когда присутствующие рыцари дружно приветствовали своих суверенов. Закуски быстро расходились по рукам, поварята только и успевали разносить их.

Поэтому на кухне торопливо собирали заново грандиозное главное блюдо второй перемены: заново скрепляли оленью шкуру, поправляли гнездо, собирали разбросанных по полу дроздов. Повару так и хотелось сорвать злость на неловких поварятах, но он не мог сейчас себе этого позволить. Дрожащими руками он снова раскладывал цветы и сухофрукты.

Гримасы запеченных кабаньих голов, казалось, выражали злорадство. Повар не удержался и ткнул одну из них пухлым кулаком в рыло. Однако, тут же спохватившись, он оглянулся – не видел ли кто этого глупого поступка. К счастью, все были слишком заняты спешной работой, иначе ему было не миновать насмешек за спиной.

Наконец все было готово. Со второй попытки произведение поварского искусства внесли в зал и торжественно водрузили на стол под приветственные крики. Все уже были пьяны, и никто не заметил, что кушанье выглядит немного помятым.

Эдмунд, в чьем дворце пировали, встал, покачиваясь обвел взглядом рыцарей и произнес:

– Все, кого я вижу здесь, в моем доме, за моим столом, исключительно храбрые, сильные и верные своему слову люди! Я приветствую вас!

Рыцари одобрительно зашумели:

– Виват!

– Да здравствует Эдмунд!

Король приложил руку к груди в знак благодарности и продолжал:

– Но держу пари, есть вещь, перед которой мы все беззащитны.

– Нет такой вещи на этом свете! – с готовностью ответил на вызов рыцарь, сидевший по правую руку от Эдмунда.

– Да и на том свете нет! Если на то будет воля моего короля, я задам жару чертям в аду! – взревел пьяный здоровяк с дальнего края стола.

– Будущее! – ответил им Эдмунд. – Кто из вас поручится за свое будущее?

Оторвавшись от кубков, рыцари подняли взгляды на короля, но никто не произнес ни слова. Захмелевший Эдмунд, довольный произведенным впечатлением, продолжал:

– Один из рыцарей сегодня подошел ко мне и спросил, действительно ли в моей библиотеке есть Книга Сивилл. Мой ответ – да! Единственная уцелевшая в перипетиях времен книга пророчеств здесь! Она хранится в моей библиотеке! И я… Я предлагаю всем присутствующим особенный опыт! Здесь и сейчас мы можем узнать будущее! Если кто-нибудь из вас страшится или ему претит смотреть в бездну грядущего, он может уйти, пока мой сенешаль не принес эту поистине великую книгу.

Так, с подачи одного из гостей молодой король не упустил шанса похвастаться жемчужиной своей библиотеки. И ему удалось удивить присутствовавших. Все, включая короля Гийома, с интересом ждали необычного действа. Никто не ушел.

Слуга постелил на стол между королями чистый холст, и сенешаль торжественно внес Книгу Сивилл. К изумлению гостей, она не выглядела как-то особенно – очень простой кожаный переплет без всякого тиснения или надписей.

Бронзовые замки, потемневшие от времени, не сразу поддались. Пальцы не слушались хмельного короля, но Эдмунд справился и открыл страницу наугад. Между листами пергамента лежал засушенный белый цветок с красной серединкой, как будто кто-то давным-давно заложил эту страницу, чтобы еще вернуться к ней, когда наступит время.

Король невнятно пробормотал, как эта книга каждый раз его удивляет, выложил цветок на стол и прочитал: «Одному из детей короля суждено преодолеть самое сложное – то, что предопределено. Он должен быть готов».

Некоторое время было тихо. Потом кто-то спросил:

– Для кого сделано пророчество? Ведь за нашим столом два короля!

– Книга молчит об этом, – ответил Эдмунд.

Рыцари продолжали сидеть в тишине. Прикоснувшись к откровению Книги Сивилл, каждый задумался о своей судьбе. Виночерпий бесшумно перемещался по залу в мягкой обуви и наполнял кубки медовым элем.

– Выпьем же! – Эдмунд добился своего. Сейчас он был центром внимания, а более опытный и успешный Гийом оказался в тени. – Жизнь хороша, и не стоит терять ни минуты из нее на раздумья о том, чего нельзя изменить!

– Выпьем! – с готовностью грянули рыцари.

Книгу унесли, застолье продолжилось своим чередом, а юный рыцарь Николас, близкий друг короля Гийома, взял в руки цветок-закладку, оставшийся на столе, и внимательно его рассматривал. «Преодолеть то, что предопределено…», – думал юноша.

Эти слова произвели на него большое впечатление: «Никогда я даже не мыслил об этом. С того самого дня, как я родился, мой отец и моя матушка твердо знали, что я стану рыцарем. Мое предназначение – сражаться рука об руку с моим королем. Я благодарен судьбе за такое благородное призвание. Никакое другое занятие не придется мне так по душе. Разве можно желать идти наперекор судьбе? Разве можно остаться собой, изменив то, что для тебя предопределено?»

II. Проклятье колдуна

За столом двух королей был еще один человек, который так же внимательно, как рыцарь Николас, вслушивался в пророчество Книги Сивилл. Это был тот самый рыцарь, что спрашивал Эдмунда о книге. Он не принадлежал к сторонникам ни одного из королей, никто из присутствовавших его не знал. Но, как это часто бывает на многолюдных пирах, рыцари Эдмунда полагали, что это человек Гийома, а рыцари Гийома причисляли его к лагерю Эдмунда.

На самом деле незваный гость воспользовался случаем и пришел во дворец только ради Книги Сивилл. Незнакомец правильно рассчитал. Играя на тщеславии Эдмунда, он не только увидел книгу, но и услышал пророчество.

Этот человек все обдумал и начал действовать.

У двадцатилетнего короля Эдмунда не было ни жены, ни детей, зато у короля Гийома совсем недавно родился сын. Поэтому таинственный рыцарь явился ко двору короля Гийома.

На аудиенции он проявил как будто даже покровительственные манеры и неожиданно предложил отдать ему на воспитание младенца – принца Роальда.

Бывало, что сыновья из знатных семей воспитывались в монастырях или у рыцарей, покрывших себя славой. Но тут с предложением самому королю выступил никому не известный человек. Гийом был удивлен и, конечно же, отказал незнакомцу. Разговор перешел в спор, спор стал ссорой. В запальчивости гость выкрикнул:

– Глупец, ты не понимаешь, кому ты посмел возражать! Так слушай же! Я всесильный колдун! И я заклинаю: твой сын погибнет от руки родного брата!

– Как ты смеешь такое говорить! Я сотру тебя в придорожную пыль!

– Попробуй! Ты не проиграл до сегодняшнего дня ни одного сражения, но это вовсе не гарантирует тебе победы в каждой новой схватке! Ты настолько хорош, насколько хороша твоя последняя битва! – С этими словами странный гость ушел. Все, кто видел, как он уходит, позже не могли объяснить, почему никто его не задержал.

Гийом очень серьезно отнесся к словам незнакомца. Сын – это наследник, тот, кому король оставит все плоды трудов, завоеваний, рассудительного управления владениями. Если небесам будет угодно послать Гийому еще сыновей, он воспримет это с великой благодарностью. Но если выйдет по сказанному, и родные братья станут враждовать, они неминуемо погубят королевство. Все труды их отца пойдут прахом.

Король не хотел допустить даже малейшей возможности для того, чтобы заклинание колдуна осуществилось: «У моего сына не будет родного брата, – думал он с ожесточением. – Королева сегодня же уедет в дальние земли под присмотр настоятельницы монастыря. Я женюсь на другой женщине, и братья Роальда, если они народятся на свет, будут ему сводными, не родными».

Умение быстро принимать самые трудные решения во многом сделало Гийома могущественным правителем, которого, несмотря на молодость, соратники уже стали называть Великим королем. Но, принимая решения, он никогда не считался с судьбами отдельных людей. Для него как будто не было близких. Он исходил только из формальной выгоды для королевства.

Гийом вызвал рыцаря, дежурившего у его покоев, и дал ему поручение. Рыцарь немедленно отправился исполнять.

– Ваше Величество, мадам. – Придворный почтительно поклонился, представ перед королевой и остановившись у входа в покои. – Я говорю от имени короля. Соберите все, что Вам нужно в дорогу. Мы выезжаем немедленно. Мне поручено сопровождать Вас.

– Право же, сейчас не время… Роальд спит… Да и зачем мне куда-то ехать? Я беседовала с Его Величеством сегодня утром. Ни о каких поездках не было и речи. – Королева Эмма пыталась как можно скорее разъяснить это недоразумение, выпроводить рыцаря, так некстати ворвавшегося в ее уютный мир, и продолжить работу над вышивкой рубахи для маленького принца.

– Я разговаривал с Его Величеством только что. – Рыцарь еще раз поклонился. – Он поручил мне лишь сопровождать вас. Прошу меня простить, но я не вправе обсуждать распоряжения короля. И не беспокойтесь о Роальде. Он остается в замке.

Эти слова подействовали на королеву, как стрела на вепря. Она сжала кулаки и из глубины залы двинулась на рыцаря, глядя ему в глаза. Королева была маленькой и хрупкой, но в тот момент здоровенный рыцарь сделал несколько шагов назад, так решительно эта женщина шла на него.

Пройдя до середины залы, королева остановилась, побледнела и упала без чувств. Придворные дамы подбежали к ней, подняли и усадили на скамью. Рыцарь почувствовал себя неловко. Он счел за благо удалиться. Придя в себя, Эмма выпрямила спину, подняла подбородок и осталась сидеть, глядя прямо перед собой застывшим взглядом.

Несчастная не могла понять, чем заслужила опалу. Но она взяла себя в руки – королеве ни при каких обстоятельствах нельзя ронять достоинства. Она все обдумает и напишет Гийому с дороги. Все разъяснится. По распоряжению Эммы ей принесли дорожный плащ, собрали кое-какие вещи в поясную сумку.

Все было готово. Оставалось только проститься с Роальдом. Быстрыми легкими шагами королева пошла к покоям принца, но наткнулась на вооруженную стражу, которая не пустила ее. Несчастная выдержала и этот удар. С тяжелым сердцем, но высоко держа голову, она спустилась во двор, где сопровождающий рыцарь уже ждал ее с оседланной лошадью.

Они ехали медленно, шагом. Покачиваясь в седле, Эмма подбирала слова и продумывала письмо, которое напишет, как только они остановятся на ночлег в трактире. Перо, чернильницу и лист пергамента изгнанница взяла с собой. Вне всякого сомнения, в письме надо объясниться. Но что именно следует объяснить, королева никак не могла понять. Ведь она не делала ничего предосудительного.

В первый вечер на постоялом дворе она так ничего и не написала, очень плохо спала и утром чуть снова не потеряла сознание, садясь на лошадь. Но хрупкая и слабая здоровьем Эмма имела сильный характер. Она поклялась себе, что сопровождающий рыцарь не услышит ни одного слова жалобы.

На второй вечер королева все еще не знала, что написать в свое оправдание. А ночью она вдруг ясно осознала, что это заговор. Короля обманули, а, может быть, и убили. И самое ужасное – похитили Роальда! Поэтому ее и не пустили в покои принца – его там уже не было! Теперь это казалось вполне правдоподобным и даже единственно возможным объяснением внезапной ссылки.

Эмма впала в отчаяние. Если до этого момента она была уверена, что через пару дней вернется в замок, и все будет по-прежнему, то теперь она чувствовала весь ужас своего положения.

Но настало утро. Кошмар отступил. Королева снова верила в то, что всем злоключениям скоро придет конец. С ней не могут поступить так несправедливо. Она ничем не заслужила такого.

На третий день у ворот монастыря рыцарь перепоручил королеву заботам настоятельницы и почтительно откланялся. Письмо королю так и не было написано.

Вскоре высокие стены монастыря, отделявшие его обитателей от всего мирского, расположили Эмму к тому, что она приняла свою участь и волю короля.

Здесь она никого не знала, ей некого было просить тайно передать послание. Размеренная однообразная жизнь показалась Эмме ничуть не хуже такой же размеренной жизни при дворе, когда король в непрестанных разъездах по землям и военных походах, а королева без его одобрения не может выйти даже за пределы замка. Постепенно Эмма убедила себя, что если она ни в чем не виновата, не следует унижаться и выпрашивать прощения неизвестно за какие проступки.

III. Битва у Города Птиц

Впрочем, король не получил бы письмо королевы из изгнания, даже если бы она его написала. Очень скоро ему пришлось отступать, буквально бежать из Столицы вместе со своим войском, потому что тот самый незваный гость на пиру, рыцарь-колдун, что наложил заклятие на маленького Роальда, явился к стенам королевского замка с вооруженным отрядом.

– Эй, Гийом! Я слыхал, кое-кто уже поторопился прозвать тебя Великим королем. Так знай: я считаю тебя Великим неудачником. Ты глуп! Для потомков ты останешься под именем Гийом Глупый. Потому что ты отказался от выгодного союза и приобрел врага, который тебе не по силам.

Король с войском вышел из Столицы, чтобы дать бой. Казалось, что отряд колдуна сильно уступал королевскому по численности. Но с какой бы стороны не атаковали воины Гийома, везде у врагов оказывалось превосходство. Вскоре уже колдун перешел в наступление и гнал короля на север. Сражение состоялось только у недавно возведенных стен Города Птиц.

Был безветренный хмурый день. Бесцветное небо никак не отражалось в темной воде реки. Рыцари спешились, и Гийом расположил своих людей в три линии. Воины в первом ряду сомкнули щиты и, готовые отразить атаку, выставили перед собой острия копий. Пасмурное небо было на руку королю – его люди стояли лицом на юг. В ясную погоду солнце светило бы им в глаза.

Противник располагался на пологом склоне, как на сцене. Колдун разделил свое войско на шесть небольших отрядов, и они тут же начали перепалку за лучшую позицию. Гийому хорошо были видны эти стычки, ветер доносил даже обрывки фраз.

Опытный в военном деле король гадал, правда ли в отряде колдуна разлад, или это уловка, чтобы выманить Гийома в наступление. В любом случае он не собирался атаковать, потому что помнил: слабость колдовского войска обманчива. Понять истинное число и вооружение воинов противника невозможно. Рассчитать и верно распределить свои силы не получится.

Наконец наступило короткое затишье. Противник замер на позициях. Мгновение. И все шесть отрядов колдуна с яростным криком обрушились вниз по склону:

– Бей! Бей!

– Песье отродье!

– Оп! Оп! Оп! Оп!

– Круши!!!

– В реку их! В реку! Опрокинем!

Каждая из шести групп наметила место в королевской линии, куда попытается вломиться с копьями наперевес, чтобы пробить оборону. Задумка был удачной. Там, куда неистово, с бешеными криками неслись атакующие, первая линия короля рассыпалась. Рыцари побросали оружие и метались, пытаясь спастись.

Но вторая линия щит к щиту выстояла. Воины колдуна взялись за мечи. Началась рубка. В некоторых местах королевский строй прогибался. Но каждый раз, делая шаг назад, рыцари короля пытались закрепиться на этом месте, продолжали сопротивляться. Видя, что их товарищи бьются, побежавшие было копейщики вернулись в стой. Атака была отбита. Противник начал отступать.

В этот момент из-за реки с городских стен лучники сделали несколько залпов по отходящим, нанеся им серьезный урон. Казалось, битва выиграна. Но не прошло и двух часов, как атака повторилась с прежней силой. Отряды врага были свежи, как будто отдыхали до этого неделю. И снова королевское войско отбилось.

До темноты враг атаковал еще два раза. Люди короля выбились из сил. Ночью в лагерь пришли жители Города Птиц. Чтобы воины могли отдыхать, они взяли на себя всю заботу о раненых, чинили доспехи и оружие. Некоторые пожелали занять место в королевских рядах. Никто не сомневался, что это не конец битвы.

Три дня оборонялось королевское войско. Три дня король Гийом вел эту битву: отправлял резервы туда, где они были нужнее всего, продумывал удары с флангов в спину противнику, появлялся с мечом там, где было трудно. Три дня жители Города Птиц чем могли поддерживали своего короля. Наконец, магические силы колдуна истощились, его воины стали уставать, их стало меньше. На четвертый день колдун с поредевшим отрядом покинул поле боя.

– Ты настолько хорош, насколько хороша твоя последняя битва, – вполголоса сказал Великий король Гийом, вкладывая меч в ножны. Он запомнил эти слова, брошенные ему в лицо колдуном. Потом король часто произносил их перед своими рыцарями.

Проиграв битву при Городе Птиц, колдун в отчаянном гневе сотворил двух чудовищ: Амфиптера и Горгулью. Он пустил их по королевству, чтобы не было больше тихих и спокойных мест во владениях Гийома, чтобы его подданные жили в страхе. Ибо любой мог внезапно быть атакован, когда шел за сохой на пашне, ехал по дороге на рынок и даже когда спал в своем доме. Драконы нападали и днем и ночью на всех без разбора.

Король позабыл, когда был в собственном замке, спеша каждый раз в город или селение, откуда приходили известия о нападениях драконов. Он совсем не вспоминал о королеве, которую сослал, почти не занимался государственными делами.

И даже самые стойкие его воины начали роптать: «Мы уже долгие дни не видели дома. Мы мечемся по королевству, будто гоняемся за призраками. Еще ни разу мы не застали дракона там, куда пришли, откликаясь на зов. Это же очевидно: чудовища, совершив злодеяние, не сидят и не дожидаются нашего возмездия. Пора заканчивать это бессмысленное занятие».

Печален был Гийом, но он должен был признать, что его рыцари правы. И король принял решение распустить войско. Он уже садился на коня, чтобы объявить об этом, но неожиданно появились дозорные, которые привели человека.

– Ваше Величество! – начал гонец. – Я прибыл из Города Птиц, чтобы сообщить Вам, что мы, горожане, пленили Амфиптера.

Когда он появился в наших краях и начал разбойничать, крестьяне из ближних поселений выкопали на виду у дороги большую волчью яму, накрыли ее ветками и привязали при ней теленка – приманку, а сами затаились в придорожных зарослях.

Они дежурили, сменяя друг друга. А ремесленники нашего города соорудили большую железную решетку и привезли ее к яме.

Мы все правильно рассчитали: пролетая вдоль дороги и жадно высматривая добычу, змей позарился на одиноко пасущегося теленка. Сложив крылья и вытянув вперед когтистые лапы, он бросился на приманку и провалился в яму, где его немедленно накрыли тяжелой решеткой. Он и опомниться не успел!

Белый дракон Амфиптер, чудовище, сотворенное колдуном из воздуха, воды и утренних солнечных лучей, был пойман жителями Города Птиц!

Но откуда ни возьмись на помощь Амфиптеру появилась Горгулья – черный дракон, рожденный из огня, земли и алых роз. Она высовывала раздвоенный язык и шипела, водя из стороны в сторону плоской змеиной головой. С шипением из пасти вырывалось пламя. Горгулья в ярости била по сторонам хвостом с острым шипом на конце и бросалась на людей неуловимо быстрым движением. Многие погибли. Но мы не отступили и загнали Горгулью в Бурое болото, в самую середину. Пусть только попробует оттуда выйти! Мы пленим и ее!

Теперь горожане сторожат Амфиптера у ямы. Жители Города Птиц решили, что судьбу чудовища должен решить наш король, Вы, Ваше Величество. Слишком много бед натворил дракон по всему королевству. Его нужно показательно судить! Так мы посчитали.

Гийом улыбнулся, пожалуй, первый раз за многие дни, обнял гонца, потом сел на коня и обратился с речью к войску. И короля, и гонца, который стоял рядом, радостно приветствовали. В тот же день король выступил к Городу Птиц. Он рассчитывал прибыть на место к утру.

Белоснежный Амфиптер, покрытый чешуей, что крепче железа, извивался в яме, царапая стены острыми шипами на перепончатых крыльях. Земля осыпалась, и дракон уже мог просовывать морду между решеткой и краем ямы. Его злые маленькие красные глаза смотрели то на одного, то на другого стражника, примеряясь, нельзя ли дотянуться до него. Горожане тыкали в драконью голову копьями, но острия соскальзывали с прочной чешуи, не причиняя змею особого беспокойства.

Амфиптер оставался невредим и даже не испачкался, возясь в земляной яме. Его чешуя по-прежнему сияла чистейшей белизной, и дракон как будто светился изнутри. Он казался совершенным воплощением злой силы. Охраняющие яму горожане начинали сомневаться в том, что люди могут одолеть это безупречное зло.

Даже в темноте после захода солнца белый дракон в яме был хорошо виден. Из города подтянулись зеваки из тех, кто был занят днем, но не хотел упустить случая поглазеть на чудовище вблизи. Неожиданно из толпы вышел рыцарь. Это был тот самый колдун – враг короля Гийома и творец драконов. Но его не узнали. Колдун встал у ямы с Амфиптером и произнес речь.

– Жители Города Птиц и окрестных сел! Вы храбры и находчивы! Только вы во всем королевстве смогли изловить дракона! Я торжественно объявляю, что каждый из вас получит по дюжине золотых монет и несчетное количество удачи – запас удачи на всю жизнь!

Толпа заволновалась. Некоторые стали пробираться поближе к рыцарю, чтобы случайно не остаться обделенными. Некоторые смеялись над чудаком, сулившим раздавать удачу. Но кто-то и насторожился:

– А что ты хочешь взамен, рыцарь? Ты же хочешь чего-то?

– Ты прав. Все мы чего-то хотим. Я хочу справедливости. Жители Города Птиц изловили Амфиптера, а вся слава достанется Гийому, который уже спешит сюда с войском. Сколько времени он безуспешно гонялся за драконами по всему королевству? Гийом – бездарный, никчемный человечишко. Он недостоин быть нашим королем. Вместе мы изловим Гийома. Уж это будет задачка попроще, чем пленить крылатого змея. Когда этот болван явится сюда, вы заманите его в город с небольшим отрядом…

– А ты сам-то кто?

– Тебе не надо знать, кто я! Твое дело выполнить, что я говорю, и получить за это плату. Что может быть проще!

– Думаешь, все продается?

– Знаю. Даже если бы ты был такой богач, которому не нужны деньги, разве не любому человеку нужна удача?

– Удача, конечно, любому нужна. Вот и проверим, много ли ее у рыцаря без чести!

С этими словами стражник толкнул негодяя в грудь, и тот повалился на решетку. Амфиптер молниеносным броском схватил колдуна и утащил в яму.

Терзаемый собственным чудовищем, колдун бился и кричал:

– Будьте вы все прокляты! Вы тысячу раз пожалеете! Жить вам вечно во мраке ночи! Город Птиц! Вы будете крылаты и сможете летать, но будете вечно тяготиться этим! А город ваш будет полвека страдать и терпеть бедствия! А потом исчезнет с лица земли! И все горожане погибнут в мучениях! Любое добро для города обернется бедствием… кто бы его ни делал!.. И любой… кто захочет снять это заклятие… будет вами отринут… и погибнет… Я ненавижу…

Голос колдуна слабел. Последнее слово он произнес еле слышно и испустил дух. Убив своего творца, Амфиптер снова стал воздухом, водой и утренними лучами солнца. В этих утренних лучах и тумане все жители города обернулись птицами.

Когда Гийом с войском подошел к городу, все уже было решено: колдун был растерзан драконом, а на Город Птиц наложено заклятие.

Великий король по достоинству оценил все дела жителей города и торжественно вручил им Грамоту, которая давала право на самоуправление и многие привилегии. «В знак доверия и в благодарность за верность в трудные дни!» – так было написано в Грамоте. Жители тогда были очень горды собой и рады за свой Город Птиц. Пусть ценой заклятия, но они заслужили доброе имя для себя и привилегии для города. Тогда еще никто не задумывался, насколько серьезным и губительным станет это последнее заклятие колдуна.

С тех пор недавно еще процветавший Город Птиц начал приходить в упадок. Он выглядел как поселение, которое разлюбили его жители. По заклятию колдуна все благие намерения оборачивались бедствиями. И вскоре жители перестали ремонтировать дома и чистить сточные канавы. Потому что все это неизбежно приводило к трагедиям. То плотника придавит бревном, то дети погибнут, играя на стройке, то прорвется временная плотина и нечистотами испортится много товара, который торговцы собрали для отправки покупателю.

Дома ветшали, зловонные ручьи текли прямо по улицам. Вся городская жизнь проходила во мраке ночи, ведь только от заката до восхода жители были в обличье людей.

Незаметно в Городе Птиц поселилась ненависть. Люди ненавидели себя, соседей, замызганные улицы, несчастных детей, свои дома, свой труд, все вокруг. И, несмотря на это, они продолжали гордиться Советом Пэров и другими привилегиями, полученными от Великого короля по праву. Странными и противоречивыми были мысли и настроения в мрачном Городе Птиц.

Но в то утро, когда колдун, погибая, наложил на город заклятие, совсем недалеко от того места родилась девочка. И с этого рождения началась длинная цепь событий, которая привела в конце концов к снятию заклятия с Города Птиц.

Накануне будущие родители весь день и всю ночь искали пропавшую корову. Они очень устали, но не теряли надежды. Небо уже светлело, когда мужчина пошел осмотреть густой перелесок у дороги, а женщина села немного передохнуть неподалеку. Тут и родилась девочка.

Мать покормила ее и завернула в свой фартук. Все трудности жизни, пропавшая корова, бедность и вообще все, кроме дочки, стало неважно, едва различимо в тумане прошлого. Эта маленькая новая жизнь была теперь главной.

– Лизхен! Она тут! Она нашлась! Иди скорее! Помоги мне! Она запуталась в колючих кустах! – раздался из перелеска радостный голос мужчины.

Женщина быстро встала, надежно спрятала дитя в зарослях бурьяна на обочине, где крапива перемежалась с чертополохом, и поспешила на помощь. Надо было возвращаться в реальность и включаться в работу – иначе не выжить. Вдвоем они быстро освободили корову и повели ее на пастбище.

Все было как нельзя более благополучно: родилась дочка, нашлась корова. Мужчина и женщина улыбались друг другу. А в первых лучах солнца они оба обернулись лебедями. Их постигло заклятие колдуна. Малышка тоже должна была стать птицей, но густая крапива защитила ее от этой участи.

Лебеди кружили над девочкой в смятении, они не понимали, что произошло и как им теперь быть. А по дороге к ним приближалось множество всадников и пеших воинов – войско короля Гийома. Люди, лошади, звон, лязг, выкрики. Лебеди бросились прочь, не осознавая, что делают и зачем. Их обуял страх.

Когда мать, обернувшись после заката человеком, пришла на заветное место, дочки там уже не было. И они никогда больше не встретились.

А девочку ждала особенная судьба. Оставшись одна, несчастная громко плакала, и ее нашли. Человек, который взял малышку под опеку, сделал так, чтобы она ни в чем не нуждалась. Он назвал ее Эвелиной и воспитывал как родную. Только одна вещь досталась девочке от родителей – простое серебряное колечко с горным хрусталем. Мать обронила его, заворачивая дочку в фартук.

Родители Эвелины остались жить в Городе Птиц. Когда первое потрясение прошло, и люди стали привыкать к новой реальности, отец и мать заметили: все остальные горожане, кто стал лебедем, были благородного сословия. Родители задумались, почему так вышло, что они, простые бедняки, обернулись именно лебедями, но правды узнать не могли, так как оба были приемными в своих семьях и не помнили своих родителей.

IV. Анри. От рождения до восьми лет

Тем временем опальная королева Эмма очень скоро поняла, что ее обмороки были не случайны. Она ждет ребенка. Это обрадовало и встревожило. Ведь настоятельница не разрешит растить дитя в монастыре. Его обязательно заберут.

Эмме уже пришлось внезапно и не по своей воле расстаться с маленьким сыном. И она пообещала себе, что теперь никто не сможет помешать ей быть матерью. Тем более, что принц Роальд хотя бы растет в королевском замке. А какая судьба может ждать второго ее малыша? Бывшая королева думала об этом, и жалость перехватывала ее дыхание.

Размеренная жизнь в монастыре больше не казалась безмятежной и благостной. Эмма начала строить планы побега. Нет. Пока она жива, ее дитя не будет страдать.

Для начала она стала подчеркнуто показывать, что ей нравится тихая жизнь и распорядок монастыря. Эмма не пропускала ни дневных, ни ночных молитв, всегда была спокойна и доброжелательна, с готовностью бралась за любую работу. Это притупляло бдительность присматривавших за ней монахинь.

И тогда, воспользовавшись некоторой свободой действий, Эмма стала внимательно наблюдать, когда и для кого открываются ворота, кто бывает в монастыре по разным делам. Иногда она обменивалась с приезжими фразами: о погоде, об урожае. Ей также удалось накопить немного денег, продав по случаю свой костяной гребень для волос кузнецу, пару колец поставщику сена и шелковый платок стекольщику, что приезжал чинить разбившиеся витражи. Вот уж не догадывались их жены и дочки, что им достались вещи самой королевы.

Когда Эмма уже все просчитала и решила, что самый верный способ бежать – спрятаться в чьей-нибудь повозке, она собрала небольшой узелок с вещами и стала ждать. Оставалось только улучить момент. Но теперь по стечению обстоятельств в монастырь долго никто не приезжал.

Эмма стала волноваться, ведь время шло. Если монахини догадаются, что она ждет ребенка, ей больше не остаться без надзора. Одно дело опальная королева, другое – ее ребенок. Он может стать поводом для интриг, междоусобиц. Бежать надо было сейчас, пока тайна не открылась. Эмме было все трудней сохранять видимость умиротворения.

Наконец, в один из дней в монастырь приехал торговец рыбой. Пока он разгружал бочонки в подвал, Эмма как бы невзначай пару раз прошла мимо повозки. Рыбник приехал на старой развалюхе, насквозь пропахшей рыбой. Доски были мокрые от рассола и местами прогнившие. Эмма была готова на любые испытания, даже этот навязчивый запах не останавливал ее, лишь бы бежать. Но в повозке было совершенно невозможно укрыться.

Кузнец и стекольщик приезжали в крытых кибитках, где у них лежали инструменты, заготовки, какие-то еще нужные и ненужные вещи. А в телеге рыбника не было ничего, кроме бочонков, да и те он выгрузил.

Сев на край повозки, торговец тронул поводья и двинулся в сторону ворот. «Нет, на этот раз не было шанса. Совсем не было. Но время еще есть. Не много, но еще осталось время…» – успокаивала себя Эмма, глядя ему вслед. На самом деле она уже почти отчаялась.

– Знаю, о чем ты думаешь, сестра, – громко сказала пожилая монахиня, шедшая мимо с корзиной чистого белья.

Эмма вздрогнула. Ее план раскрыт! Теперь точно все кончено.

– Я тоже думаю, – сварливо продолжала старуха, – что этот дурачина плохо следит за своей лошадью. Она того гляди захромает. Как он собирается работать, оставшись без коня? Как есть дурак! Тьфу! – Монахиня топнула ногой, перехватила тяжелую корзину поудобнее и пошла дальше.

Ворота за повозкой закрылись. Эмма так и стояла посередине хозяйственного двора. Она никак не могла прийти в себя. Одно было ясно – надо ждать случая еще.

К счастью, уже на следующий день приехал гончар. В его телеге было много соломы, которой были переложены горшки, плошки, кувшины, чтобы не разбились в дороге. Сестры обступили воз, выбирая посуду. Эмма тоже была здесь. Она заходила с разных сторон, присматривалась. И когда все разошлись довольные приобретениями, а гончар повел лошадь к колодцу – напоить перед обратной дорогой, Эмма быстро огляделась и зарылась в солому. Миниатюрной и худенькой, ей ничего не стоило там спрятаться.

Все прошло гладко. Гончар, ничего не заметив, запряг лошадь и выехал из монастыря. Добравшись до города, он оставил повозку у первой же таверны на окраине и пошел пропустить кружечку по случаю выгодной торговли. Для Эммы наступил удачный момент, чтобы выбраться из повозки.

Вокруг были слышны голоса и шаги. «Надо подождать, пусть пройдут», – подумала Эмма. Но люди все шли и шли. По одному или сразу несколько, по делам или праздно, быстро и медленно. Что поделать, в городе на улице почти всегда есть люди. Это было в новинку для Эммы, которая выросла в поместье знатных родителей, откуда переехала сразу в королевский замок. Если она и бывала в городах, то всегда только в окружении свиты. К тому же она почти ничего не замечала вокруг за церемониями и исполнением многочисленных правил. Теперь отвергнутой королеве предстояло начать жизнь заново.

«Если еще медлить, вернется гончар, надо выбираться», – рассудила Эмма. Она осторожно отодвинула солому и приподнялась, ухватившись за бортик повозки. Никто из прохожих не обратил никакого внимания. Тогда Эмма быстро встала, спрыгнула на землю и отряхнула соломинки с простого темного шерстяного платья. Никто даже не повернул головы в ее сторону.

Осмелев, женщина прошла через весь город на другую окраину – на всякий случай подальше от дороги к монастырю. Там она сняла маленькую комнатку с земляным полом и грубой обстановкой. Никогда в своей жизни королева не видела, как живут простые люди в городе. Но теперь она и сама была этим простым человеком. Эмма сказалась вдовой и стала обживать свой закуток.

Чтобы прокормиться, ей нужно было работать. Эмма взяла одну из вышивок, что делала в монастыре, и отправилась искать работу в мастерские епископа. Старшая вышивальщица придирчиво осмотрела изнанку работы, вовсе не взглянув на лицевую сторону. И хотя вышивка была сделана очень аккуратно, а изнанка почти не отличалась от лица, тонкие губы старухи презрительно подрагивали, нос морщился. Найдя узелок, она ковырнула его желтым ногтем и просипела:

– Скверная работа. Очень скверная. Но тебе повезло. На днях поступил заказ на вышивку большого гобелена. В мастерской не хватает рук. Мне придется взять тебя. – В голосе старшей вышивальщицы слышалась досада, как будто ее вынудили поступиться принципами, дать слабину. – Но платить я тебе буду вполовину от моих старых работниц. Уж за их-то работу мне никогда не будет стыдно, я уверена. А что ты наработаешь… Как бы распускать не пришлось. Имей в виду, я спуску не дам!

На самом деле старуха была очень довольна качеством вышивки, но, окинув просительницу опытным взглядом, она поняла, что эта женщина находится в крайне затруднительном положении и из этого можно извлечь выгоду.

Старшая вышивальщица мастерских епископа не ошиблась. Эмме пришлось согласиться на все условия, и она стала шесть дней в неделю приходить в мастерскую, где вместе с другими мастерицами они вышивали по полотну сцены из битв короля Гийома. Епископ был его родственником и делал многое для того, чтобы Гийом был прославлен как Великий король.

Седьмой день недели Эмма посвящала молитвам. Время текло и проходило как в тумане – однообразном, невыразительном, поглощающем звуки, впечатления, эмоции, жизнь.

Бывшая королева, назвавшаяся вдовой, часто роняла слезы на гобелен. Другие вышивальщицы думали, что так она горюет по погибшему мужу, и жалели Эмму. Если бы они знали правду! Но нет, лучше им не знать.

Король Гийом был известен не только блестящими победами. В народе его называли справедливым королем, потому что все его решения были на благо королевству. Вот и Эмму он выслал, чтобы обезопасить принца Роальда, избежать в будущем разорения королевства в междоусобицах. И это решение было на благо подданных. Но королева была несправедливо обижена, осуждена без вины и отвергнута. Судьба королевы – ничто в сравнении с судьбами королевства. Так случается…

Эмма не знала, почему она впала в немилость. Изредка до нее доходили слухи о том, что при дворе все благополучно. Король Гийом мудро управляет своими владениями, наследник здоров. Бедной женщине, все силы которой уходили на то, чтобы научиться выживать без слуг и посторонней помощи, было достаточно и этого – у Роальда все благополучно.

Пришел срок, и родился мальчик. Его крестили под именем Анри, что означает хозяин дома, властелин. Он и правда стал самым главным для Эммы, которая больше не ходила в мастерскую и стала брать работу на дом. Старшая вышивальщица к тому времени смягчилась и, видя что Эмма действительно хорошо делает работу, стала давать ей небольшие заказы домой. Все жалели тихую и трудолюбивую Эмму.

И только она знала: маленький Анри – сын Великого короля и родной брат наследника Роальда. Эмма не слышала слов Колдуна, который предрек, что сын Гийома погибнет от руки родного брата, но королева была на пиру, когда читали Книгу Сивилл.

«Одному из детей короля суждено преодолеть самое сложное». Нет, Эмма не хотела, чтобы ее маленький Анри, ее единственное сокровище проходил испытание самым сложным. Она оберегала сына от предсказания, как только могла, и решила, что Анри никогда не узнает, что он принц – она ни за что не скажет ему.

Когда младенец подрос, научился ходить и говорить, Эмма снова стала работать в мастерской, и Анри был там с ней. Обычно он играл с лоскутками и нитками. Однажды мальчик укололся иглой, случайно забытой в обрезке полотна, и громко заплакал. Но вместо того, чтобы пожалеть, все, включая Эмму, зашикали на него. Ведь старшая вышивальщица разрешила бывать в мастерской с ребенком, только если он не будет мешать. И действительно, старуха тут же раздраженно заскрипела:

– Все видят, как я добра к тебе, Эмма. Не так уж хороши твои работы, как ты думаешь. Ну и что, что епископ требует, чтобы только ты вышивала его одежды. Просто он привык. Ведь пока ты не могла ходить в мастерскую и вышивать вместе со всеми гобелен, я давала тебе заказы на одежды Его Преосвященства. Так что знай: я никому не позволю нарушать благообразный покой наших мастерских. Если твой мальчишка будет тут вопить, ты лишишься места! Я не потерплю!

Эмма разрывалась между необходимостью работать, чтобы хоть как-то сводить концы с концами, и желанием каждую минуту жизни проводить с Анри. Потерять работу было немыслимо, и Эмма стала оставлять малыша дома.

Каждый день, накладывая аккуратные стежки цветного шелка, она только и думала, как там ее мальчик, и вечером бежала домой всю дорогу, чтобы скорее увидеть его. Так прошло несколько лет.

Эмма не говорила сыну, что он благородного происхождения, но, несмотря на бедность, воспитывала его как принца. К восьми годам она научила мальчика читать, писать и играть на лире – старшая вышивальщица разрешила Эмме взять на время лиру, хранившуюся в мастерской. Другие мальчишки посмеивались над Анри, дразня его Принцем, что очень пугало Эмму.

Она запретила играть с невежами, как она называла соседей. Соседи отвечали враждой. По улице поползли слухи, что никакая Эмма не вдова, она беглая монахиня. И сыночек ее бастард. И надо бы еще разобраться, не преступница ли она.

Анри стал убегать на улицу и подолгу не возвращался. В те дни Эмма отдала ему свой медальон c целебным бальзамом. Она хотела как-то защитить сына, когда он не рядом. «Если что-то случится, он хотя бы сможет сразу приложить лекарство», – думала Эмма, но это слабо успокаивало.

Между тем Анри все меньше хотел бывать дома, где его ждала бедная обстановка и строгие правила, которые якобы пристали хорошему мальчику.

Он очень хотел прибиться к одной семье, где было много детей, добрая и мягкая мать, а отец весельчак и балагур. Женщина иногда тайком подкармливала Анри, но в дом не приглашала. А дети так прямо и сказали: «Не крутись тут! Твоя мать родила тебя неизвестно от кого. И сама явилась неизвестно откуда. Еще не хватало, чтобы ты ходил в наш дом и бросал тень на честных людей. Так говорит наш папа. А мама говорит, что он прав. И что ты – позорище». Маленькому Анри было горько, что его не принимают люди, к которым он искренне тянулся, с которыми хотел быть рядом. Он не делал ничего плохого. Почему? Ответа не было…

Однажды в городок приехала шумная ватага бродячих жонглеров. Все соседи ходили смотреть, как они играют, читают кансоны, шутят и показывают акробатические прыжки. И только Эмма не пошла на представление. У нее было много работы. Она видела, как Анри страдает от бедности и тянется к зажиточным, но невежественным и грубым соседям. Она старалась изо всех сил дать Анри достойную жизнь.

Эмма работала, а больше никому не было дела до Анри, поэтому никто не заметил, что за жонглерами, которые уехали по дороге на юг, в Столицу, увязался мальчишка. Сами бродячие артисты тоже не заметили худенького Анри, который забился в угол повозки и накрылся соломой. Сам не зная того, мальчик поступил, точь-в-точь как когда-то его мать, бежавшая из монастыря ради его спасения.

Отъехав подальше от городка, ватага остановилась на ночлег. Молодые музыканты развели костер. Их мать достала лепешки, которые были куплены в городе перед отъездом. Отец распряг и пустил пастись лошадь.

– Что думаете? Как будто новые песни публика принимает лучше? – обратился он к сыновьям.

– Пожалуй, – басом отозвался меланхоличный старший сын.

– Да просто чудо, как хорошо принимают! Это же гениальная музыка! – Младший вскочил, поднес к губам флейту и стал наигрывать. Старший поддержал его на виоле.

– Да скажешь тоже… гениальная… Обычная музыка, – засмущался отец.

Анри счел момент подходящим и вышел из своего укрытия к костру, по пути потирая глаза и доставая соломины из темных взлохмаченных кудрей.

– Ты… Ты что это?.. Откуда?.. – старик пытался подобрать слова.

– Гляди-ка, матушка. У тебя еще один нахлебник нарисовался. Эдакий розовощекий купидончик! – Насмешник сыграл руладу на флейте.

Все засмеялись. А мать сложила руки в жесте отчаяния. Ей жалко было мальчишку, но кормить еще одного человека на их скромный заработок… Все четверо ждали объяснений. Анри молчал.

Наконец женщина отломила кусок от своей лепешки и протянула мальчику:

– На-ка вот. Поешь. И переночуешь с нами, так и быть.

– Только завтра, чтобы я тебя здесь не видел! – подхватил отец семейства.

– Разрешите… мне с Вами остаться, – выдавил из себя Анри и поперхнулся, потому что в горле у него пересохло.

– А зачем ты нам? Что ты умеешь?

– Я… Я умею играть на лире… – неуверенно сказал Анри.

– Ха! На лире! На лире я и сам бы играл! – снова рассмеялся парень с флейтой и выдал пассаж. – Нет у нас лиры! Но мы и так справляемся. Без сопливых.

– Пожалуй, – старший брат поддержал младшего.

После простого ужина все стали укладываться спать. Мать подозвала Анри и выдала ему охапку соломы, указав место, где можно устроиться. Вскоре костер догорел, все уже спали. И только Анри ворочался, вытаскивая из-под бока то одну колющую соломину, то другую. Глядя на звезды, он мечтал, как станет артистом. Никто не будет его дразнить и упрекать. Ему будут лишь аплодировать и удивляться ловкости и мастерству. Так думал беглец, в очередной раз уминая свою колючую с непривычки постель. Он уснул уже под утро.

На рассвете весельчак-флейтист выдал заспанному Анри кожаное ведро:

– Давай, сгоняй за водой. Хоть какая-то польза от тебя будет. Вот по этой тропинке. Видишь там колодец? Давай. – Парень хлопнул Анри по плечу и тот радостно помчался, размахивая по пути ведром.

«От меня будет польза! Я останусь с ними! Мы будем ездить по городам, я научусь играть на виоле! Я буду сочинять музыку! Очень хорошую музыку! Мы станем зарабатывать много денег! Я буду любить добрую матушку! И своих новых братьев! Они такие замечательные!»

Когда Анри с полным ведром повернулся к дороге, он увидел, что повозка жонглеров укатилась, оставив после себя почти уже осевшее облако пыли.

Наверное, мальчик смог бы догнать их, если бы бросил ведро и быстро побежал вслед. Но он стоял на месте, глядя то на ведро, то на дорогу перед собой.

Анри почувствовал себя преданным. Первый раз в жизни. И поскольку он был сыном Великого короля и настоящим принцем, хоть и не знал об этом, Анри испытал не желание бежать за повозкой бродячих артистов, умоляя не бросать его. Он испытал гнев. И ненависть. Но еще он был восьмилетним ребенком. Поэтом он испытал растерянность. Он так и стоял с полным ведром воды в руке, совсем один, озираясь по сторонам.

– Э, пацан! – Анри оглянулся и увидел двух мальчишек чуть старше себя.

V. Король Эдмунд в двадцать лет

Король Эдмунд, несмотря на то что у него не было жены и детей, ни на секунду не сомневался, что предсказание Книги Сивилл было сделано для него. Ведь это в его библиотеке хранилась книга пророчеств.

«Одному из детей короля суждено преодолеть самое сложное – то, что предопределено. Он должен быть готов», – так написано в Книге Сивилл. Уж я позабочусь, чтобы мой сын был готов выйти победителем из этой схватки!» – рассуждал Эдмунд и начал самым последовательным образом двигаться к цели.

Первым шагом был выбор невесты. Юный, порывистый король в деле женитьбы вдруг стал очень рассудительным. Сначала он с сенешалем составил список всех благородных невест, о которых было известно. Потом Эдмунд вычеркнул несколько кандидатур.

Так, он не захотел родниться с королем, потерпевшим крупную неудачу в битве, попавшим в плен и только недавно вернувшимся в свои владения.

Еще один король этой весной собственноручно вспахал поле в окрестностях своего замка. После двух лет неурожая и болезней в селении не осталось ни одного крестьянина, имеющего силы это сделать. И тогда король нарушил вековые обычаи. Эдмунд не хотел иметь дело с человеком, который работает руками, как простолюдин.

И еще четверых он вычеркнул, потому что у них были неблагозвучные, на его взгляд, имена и титулы. Все-таки живой нрав Эдмунда давал о себе знать, даже когда король пытался подходить к делу хладнокровно и практично.

К оставшимся в списке королевским и княжеским дворам были отправлены посольства с заданием собрать сведения о характере, уме, образовании юных дам, привезти их портреты.

Некоторые дворы не пожелали сближаться с Эдмундом. Все же он был не самым могущественным государем. Отказы стали неожиданным ударом для молодого короля, который не брал в расчет такое развитие событий. Он сказался больным и некоторое время провел в комнате с затемненными окнами. Впрочем, Эдмунд довольно быстро решил, что эти недостойные правители просто глупы и сами не понимают, чего хотят.

Три королевских двора согласились рассматривать Эдмунда в качестве жениха. Они приняли послов и предоставили им описания невест. Каждая из девиц характеризовалась с наилучшей стороны в превосходных степенях.

В итоге Эдмунд получил три портрета, как будто написанных с одной и той же девушки, и три превосходных описания ее же. Некоторое время поколебавшись, он выбрал принцессу из королевства, что лежит за морем. То ли заморский художник был искуснее, то ли так пал жребий.

Избранница была юна, очаровательна, обладала легким характером, играла на нескольких музыкальных инструментах и знала латынь. Эдмунд был счастлив, что для него нашлась такая подходящая партия.

Перед самым приездом невесты королю приснился сон.

Кто-то, кого он не видел, вложил ему в руку простое колечко с горным хрусталем в серебре.

– Это обручальное кольцо. Дождись ее, – сказала подошедшая старуха. – Не женись ни на ком, какие бы причины у тебя ни были. Пророчество о преодолении самого сложного сбудется, если ты сделаешь все правильно.

Сон тут же оборвался. Король открыл глаза и больше не уснул до утра. У него не было ни малейшего сомнения в том, что сон вещий. Пророчица из Книги Сивилл и раньше приходила к нему во сне, предупреждая о важном. Так было с самого детства, как только мать передала ему эту чудесную книгу, которую сама получила в детстве от отца, а тот от матери.

Когда принцесса прибыла ко двору, Эдмунд отправил к ней сенешаля узнать про кольцо. У короля была слабая надежда, хотя он и понимал, что не стала бы пророчица являться во сне, чтобы сказать очевидные вещи о его невесте. Что-то не так.

Опасения оправдались. На тонких пальцах избранницы короля Эдмунда был гарнитур из пяти золотых колец с жемчугом и аметистом – тончайшая работа придворного ювелира. Гарнитур был сделан специально по случаю отъезда принцессы из отчего дома к новой жизни и исключительно гармонировал с лиловым плащом, расшитым золотыми нитями и небольшими жемчужинами.

Сенешаль деликатно поинтересовался у рыцаря, сопровождавшего невесту, много ли среди ее приданного золота и серебра. Рыцарь не без гордости ответствовал, что серебра нет ни единой крупицы: «Принцессе приличествует только золото!»

Воодушевленный посланец поторопился к королю и церемонно повторил ответ рыцаря. К большому удивлению, выслушав его, Эдмунд тут же распорядился отослать невесту обратно, не объясняя причин и даже не удостоив приема.

Юный король был еще совсем неопытен в политических делах и часто действовал как чувствовал, по наитию. Он не продумывал последствия наперед.

Бедная униженная принцесса вернулась в свое королевство. И очень скоро до Эдмунда дошли слухи, что ее отец с большим войском собирается в поход.

Так и было. У пристани стояли ряды кораблей. Множество людей в разных направлениях несли сундуки, мешки и охапки. На новые, пахнущие стружкой и смолой палубы по настилам одну за одной закатывали бочки. В воздухе висела пыль, поднятая сотнями ног. В общем шуме выделялись окрики:

– С дороги!

– Держи!

– Поднимай! Взяли!

Казалось, все двигаются вразнобой и неизбежно должны мешать друг другу. Но действия были отработаны годами. Лошади, оружие, доспехи, рыцари, лучники, продовольствие, деготь, веревки, уксус, воск – у всего и у всех было свое место на длинных узких палубах.

На кораблях уже поставили мачты, и каждая команда подвязывала на рей квадратный парус, сшитый из полос плотной шерстяной ткани, укрепленных тесьмой.

Получив тревожные вести, Эдмунд объявил сбор своих людей и послал верного человека к союзнику Гийому. Война стала для Эдмунда неожиданностью, хотя если бы он немного подумал, мог бы смягчить все и избежать гнева соседа.

Более опытный Гийом принял посланника, но с ходу никаких обещаний не дал, а только лишь выслушал и пригласил присоединиться к королевской охоте на следующий день.

Уединившись в своих покоях, Великий король погрузился в раздумья. Он должен был выбрать между долгом союзника и справедливостью.

«Я дал слово моему соседу королю Эдмунду, что безусловно поддержу в случае, когда ему придется вести войну. Мое слово – не дешевая погремушка. Короли не бросаются словами».

От размышлений короля отвлекала надоедливая муха, которая садилась то на руку, то на щеку. Отлетала. Возвращалась. Снова садилась на руку. Гийом отгонял эту дрянь, но никак не мог прихлопнуть. Муха всякий раз оказывалась проворнее. Это раздражало, злило. Всесильный король, вершивший судьбы вассалов и не раз громивший недругов, ничего не мог поделать с такой ерундой.

«…Да, мое слово твердо. Короли не бросаются словами. Но мое сердце на стороне оскорбленных. Справедливость требует, чтобы я выступил в их защиту. Или хотя бы не вступал в войну против человека, мстящего за поругание чести… Какое-то безвыходное положение…»

Муха продолжала кружить. Именно сейчас это было невыносимо. Король наклонился вперед и закрыл лицо руками. Ладони были липкими от пота.

«Безвыходное положение… Какая духота! Верно, будет ливень. Вот и муха липнет. Дождь нужен. Давно не было дождя. Как бы не случилось неурожая… Да о чем я? Надо решать с Эдмундом. Надо решать…»

Гийом выпрямился в кресле и прижался затылком к резной спинке, возведя глаза к потолку. Гримаса отчаяния была на его лице. Взгляд выхватил особо неказистый камень в кладке свода.

«Надо решать… Гнусное уродство! Все вокруг – гнусное уродство. Этот потолок. Мухи. Духота…»

Король тряхнул головой.

«Что ж. Если на вопрос нет простого ответа, надо рассмотреть его с разных сторон. Допустим, не существует морали и обязательств. Допустим. Примем в расчет только то, что между двумя соседними королевствами начинается война. На чьей стороне мне выгоднее выступить?»

Муха отлетала, билась в мутное окно с частым переплетом, возвращалась, снова отлетала. Гийом никак не мог сосредоточиться. Он стал проговаривать слова про себя.

«На чьей стороне выступить? Чья победа мне выгоднее? Если Эдмунд проиграет, его противник присоединит земли и будет владеть королевством по обе стороны моря. А я лишусь союзника на важном направлении за Бурым болотом. Это невыгодно.

Если Эдмунд победит, тогда союз останется в силе. У меня по-прежнему будет дружественный сосед. К тому же Эдмунд совсем еще неискушен, молод. Я всегда смогу добиться от него нужных мне решений и поступков. Это удобно. Эдмунд – удобный союзник, выгодный сосед».

Так мысли привели Гийома от понятия справедливости к понятию выгоды. Выгодно было выступить на стороне Эдмунда. А обязательства по союзу могут стать хорошим оправданием.

Мухи уже не было. Должно быть, она вылетела, найдя в переплете место с выпавшим стеклом. Но чувство мерзости и назойливости осталось. Возможно, совесть не давала королю покоя.

Когда на следующий день в конце охоты посланник подъехал к Гийому, тот уже был уверен в своем решении и готов его озвучить. В этот момент королевский конь внезапно вскинулся, захрапел и сделал несколько прыжков в сторону. Не всякий усидел бы в седле, но Гийом был хорошим наездником. Он сохранил равновесие, огладил коня, чтобы успокоить, и как можно непринужденнее сказал:

– Я отдал распоряжение собирать отряд. Мы идем к Эдмунду на помощь.

Король намеревался произнести эти слова весомо и твердо, но из-за досадной выходки лошади фраза прозвучала немного натянуто. Тем не менее рыцарь воодушевился и с жаром отвечал:

– Благодарю от имени моего короля! Вы благородный человек!

– Неплохая охота, как по-Вашему, а? – усмехнулся Гийом, показывая хорошее расположение духа. – И богатая добыча, не так ли?

– Несомненно, Ваше Величество! – Рыцарь вежливо поклонился.

Отряд Великого короля собирался медленно. Рыцари приходили в лагерь с оруженосцами. Размещались. Потом выяснялось, что у кого-то захромал конь, кто-то не смог собрать достаточный доспех. Некоторые отлучались на время и не спешили вернуться.

Лучники собирались отдельно. В их лагере пошел какой-то мор. Был слух, что колодцы отравлены. Кто и когда мог их отравить, было совершенно непонятно. В целом вроде никто специально не затягивал сбор, но выступить отряд не мог.

Гийом не выдвигался. Эдмунд ждал его, не решаясь предпринимать что-либо без старшего опытного союзника.

Заморский король тоже ждал – попутного ветра, чтобы переправиться через пролив. Идти только лишь на веслах было дольше. Лошади и люди будут утомлены. А что, если Эдмунд уже будет ждать на берегу?

Ветер стих, как только погрузка была закончена и оставалось только поднять паруса. Заморский король дал команду выгрузить лошадей. Он ждал два дня. Ветра не было. На третий день с кораблей сняли продовольствие и все, что могло испортиться. Шли дни. Попутного ветра не было.

В какой-то момент начало казаться, что все так и закончится не начавшись.

Приближалось время сбора урожая. Пехотинцы и лучники из крестьян начали собираться и уходить из лагерей. Вышло время – два месяца, в которые они были обязаны нести королевскую службу, а дома их ждали осенние работы.

Но настал день, когда Заморский король наполнил свои паруса ветром. Вскоре он выгрузился со своими отрядами на побережье. Люди жгли костры и отдыхали перед походом, отпустив лошадей в поле. Если бы Эдмунд встретил их на своем берегу во всеоружии, перевес был бы на его стороне. Но Эдмунд медлил – ждал обещанного отряда Гийома. Момент был упущен.

С рассветом отряд Заморского короля выступил. Они шли походным порядком. Но, строго говоря, что-то похожее на порядок было у первой сотни приближенных рыцарей. Дальше строй ломался, конные и пешие воины двигались по дороге вперемешку, растянувшись на несколько лье. Еще дальше тащились повозки обоза.

Дорога шла кромкой поля. Крестьянин с серпом остановил работу и хмуро разглядывал чужаков. Рыцари не обратили на него никакого внимания. Но один из лучников, угрюмый малый, остановился и посмотрел крестьянину в глаза.

Помедлив, лучник достал из подсумка кремень, с сосредоточенным видом приладил к нему трут из лоскутка обожженного льняного полотна, привычным движением подхватил с пояса железное кресало.

Через минуту огонь побежал по сухой ячменной соломе. Малый спокойно убрал кремень и пошел не оборачиваясь. Его не интересовало дальнейшее.

По пути воины убивали скот ради забавы, топтали и поджигали поля. Они пьянели от вседозволенности и творили все большую и большую дичь. Таким порядком рыцари и ополченцы достигли предместий королевского дворца.

К этому времени Эдмунд, наконец, понял, что ждать больше нельзя. В страшном волнении он с войском выступил навстречу. Отдавая команды, король каждый раз боялся, что голос сорвется. Тогда все увидят его неуверенность. И эта неуверенность перейдет к рыцарям. Тем не менее Эдмунл построил свои порядки на холме, заняв выгодную позицию.

Неприятель вынужден был остановиться в болотистой низине. Воины стали спешиваться и строиться в шеренги к бою. От отряда отделился всадник. Он въехал выше по склону, развернул пергамент и стал выкрикивать:

– Грязная собака! Червь, возомнивший себя человеком! Гадина, напялившая корону! Сними ее, не гневи господа, ибо ты не достоин не только короны, но и человеческого обращения! Твое место в хлеву со свиньями! Это они поступают так, как поступил ты!..

В сторону всадника полетели стрелы и камни, он спешно ретировался, не дочитав послание.

Отряд Заморского короля к этому времени еще не успел окончательно построиться. Безнаказанность любых мерзких выходок на чужой земле притупила бдительность воинов, сделала их беспечными, лихими и неуправляемыми. К тому же они были утомлены переходом. И все же Заморский король отдал приказ наступать.

Рыцари Эдмунда на холме стояли плотно, плечо к плечу, собрав стену из щитов. Они призывно били по щитам камнями и рукоятями своих мечей, извергая отборную брань в адрес врага.

Первая атака была отбита. За ней последовали еще и еще. Каждый раз на склоне холма оставалось все больше убитых со стороны чужаков. У Эдмунда же потерь не было. Это придало молодому королю уверенности. Он перестал метаться и дрожать от волнения.

Заморский король, увидев, что атаки не приносят желаемого, больше не атаковал. Он собрал совет с ближними рыцарями здесь же, на поле. Воины, предоставленные сами себе, бестолково бродили по позициям, глубоко утопая в мшистой, уже достаточно перетоптанной болотине. Эдмунд настороженно наблюдал. Затишье.

Совет закончился, прозвучали команды. Войско Заморского короля отступало.

Эдмунд не удержался и первым бросился в погоню. Его отряд с радостным гиканьем скатился за ним с холма. Юный король предвкушал первую в своей жизни победу. Он мчался на отличном резвом коне и далеко оторвался от своих.

Преодолев болото в низине, где его конь двигался большими неровными скачками, увязая и в страхе выпрыгивая вверх, Эдмунд въехал в лес и увидел неприятеля. Обнажив меч, король ринулся вперед.

Но воины не бежали, они встретили нападавшего копьями. Несколько человек окружили его. Эдмунд успел сделать два-три взмаха мечом сверху вниз. Удары пришлись по шлемам, кто-то упал под ноги коню. Но короля уже тащили за ногу из седла, и вскоре он оказался на земле.

Его конь, его меч, доспехи – все это стало добычей неприятеля. Отряд Эдмунда замешкался в болотной грязи и был перебит налетевшим противником. Мало кому удалось уйти. А сам Эдмунд, так легко поддавшийся на хитрость врага, стал личным пленником Заморского короля.

Какое-то время победитель размышлял, как он будет обустраивать и делить между своими вассалами новые земли. Но до него дошли известия, что Великий Гийом, не проигравший ни одной битвы, выступил на помощь своему союзнику. И Заморский король решил, что пленения обидчика вполне достаточно для его самолюбия. Он двинулся в обратный путь к своим кораблям.

Отступая, рыцари и ополченцы снова грабили и разоряли все на своем пути. Были разрушены поселения, разорены крестьяне и ремесленники. Королевство Эдмунда пришло в полный упадок. Леса пылали еще несколько недель после того, как корабли чужаков покинули землю побежденных.

Гийом со своим отрядом гнался за Заморским королем до самого скалистого берега в надежде отбить Эдмунда. Но из-за странных и непрекращающихся неурядиц он выступил слишком поздно.

Через пролив было отправлено посольство, которое вело переговоры о выкупе пленника. Вся казна Эдмунда ушла в уплату. И еще его вассалы собрали, сколько смогли. Недостающую немалую сумму покрыл Гийом.

С этим золотом он отправил Эдмунду послание, с просьбой считать все обязательства по их союзу выполненными, а союз расторгнутым.

В посланнии подробно описывались все действия Гийома в пользу союзника по дням, давались обязательства не нападать на соседа. Кроме того, Гийом особо указал, что поступки оскорбленного отца ему понятны. И если бы не договор, он не поддержал бы Эдмунда вовсе. Великий король отлично понимал, что встречных обязательств можно не запрашивать. Положение соседнего королевства было бедственным.

Заморский король счел себя отомщенным. Эдмунд вернулся из плена. Он был раздавлен. Его города и селения разграблены, его рыцари пали духом, его могущественный союзник отвернулся, его казна пуста. Эдмунд, по сути, остался один. Самое время для молодого короля поумнеть. И Эдмунд поумнел.

Он ответил Гийому длинным и обстоятельным посланием. И хотя речи о безусловном военном союзе уже не шло, вражды между соседями также не намечалось.

Эдмунд дал городам многие свободы: торговать, создавать самоуправление, платить очень скромные пошлины. Он разрешил своим рыцарям охотиться в королевских лесах и переплавлял все золото и серебро, что поступало от городов, на подарки для своих вассалов, покупая таким образом верность.

Оставался вопрос с пустой казной. Эдмунд вел скромную жизнь. Возможно, кто-то сказал бы: «Влачит жалкое существование». И это было бы недалеко от истины. Но важная деталь: казна понемногу стала наполняться.

Из всех прошлых благ и богатств Эдмунд больше всего переживал потерю любимого ловчего сокола. Редкую белую птицу он взял птенцом, сам обучал, очень гордился и дорожил им. Это был единственный белый сокол во всем королевстве. Эдмунд надел ему на лапу кольцо с выгравированной надписью на латыни: «Vade mecum» («Иди со мной» или «Указывающий дорогу», «Путеводный»). Ведь охота с соколом подразумевает, что он летит от охотника к добыче, как бы указывая человеку верный путь.

Король закончил учить птицу как раз к своей свадьбе, которая расстроилась, что потянуло за собой цепь пагубных событий. Эдмунд не успел вполне насладиться охотой со своим любимцем. Возможно, поэтому он так горевал по соколу, а вместе с ним и по тем сытым и спокойным временам.

Нет сокола, пусты псарня и конюшня. Во внутреннем дворе раньше всегда кипела работа. Поварята таскали продукты. Прислуга чистила одежду, доставая ее из огромных сундуков, встряхивая и внимательно осматривая, не пора ли подлатать. Кто-то подметал дорожки. Тут же мыли коней, стирали, что-то чинили, постукивая топорами и оставляя на земле свежие щепки и стружку.

Теперь же двор был пуст. Один только старый слуга вышел к колодцу и, набирая воду, смотрел на облака. С кухни во двор тянуло запахом простой еды и дымом. С грустью король наблюдал эту картину из окна.

Ритмичная, упорядоченная, активная жизнь остановилась, словно у механизма кончился завод. А все оттого, что Эдмунд, получив в наследство этот механизм, налаженный предками, жил беззаботно и думал, что завод будет вечным. Так не бывает.

Но выводы были сделаны, казна потихоньку наполнялась, города богатели, поля снова были засеяны, на пепелищах, поросших иван-чаем, поднимались молодые деревья.

Нечего и говорить, что Эдмунд больше не помышлял о женитьбе. Но пророчество Книги Сивилл не отпускало его. Нет-нет да и приходил на ум Эдмунду тот давний сон. Нет-нет да и присматривался он к украшениям дам, которые бывали при дворе, – не мелькнет ли где кристалл горного хрусталя, оправленный в серебро.

По мере наполнения казны, благородных дам при дворе становилось все больше, но ни одна из них не носила горного хрусталя в серебре. Никто не отвлекал Эдмунда от государственных дел.

VI. Сорокопуты

Когда-то давно, во время Первого крестового похода двенадцать рыцарей основали орден. Они нарекли его орденом Разящего копья и заслужили добрую славу храбростью в сражениях и скромностью в быту. Другие благородные рыцари стали вступать в орден. Сплоченный отряд Разящего копья громил сарацин во славу господа и оружия. Повсеместно разлетелась молва о доблести рыцарей ордена.

Но суровая судьба распорядилась так, что следы многих смельчаков затерялись в чужих землях. Лишь немногочисленное воинство Разящего копья вернулось в свое королевство.

Отец Эдмунда, тогдашний король, в знак признания заслуг отдал во владение ордену Разящего копья монастырь и плодородные земли с поселениями вдоль Бурого болота. Рыцари с благодарностью приняли этот дар и обосновались в монастыре.

Но ко времени вступления Эдмунда на престол процветавший когда-то орден пришел в упадок. Храбрые воины, сильные и выносливые, оказались совершенно не склонны к ежедневной однообразной работе по ведению хозяйства. Постепенно они прожили все богатства, что привезли из похода, стали продавать земли.

Довольно быстро от обширных владений ордена осталась лишь обитель. Все остальное было продано или отдано за долги. И теперь, чтобы прокормиться, рыцари промышляли браконьерством, пользуясь попустительством королевских егерей.

Окрестные крестьяне открыто подшучивали над обнищавшими рыцарями. От былого пиетета не осталось и следа. Однажды браконьеры добыли крупного оленя. Он был настолько велик, что тушу могли утащить только втроем. Рыцари несли добычу по пыльной деревенской дороге, высоко подняв на копья.

Какой-то местный острослов бросил им вслед:

– От разбойники! Ну чисто сорокопуты!

Одетые в серое, копьеносцы и впрямь напоминали этих небольших хищных птичек, что накалывают добытых мышей и ящерок на шипы обильно растущего в тех краях боярышника, чтобы удобнее было разрывать добычу на куски.

И прозвище приклеилось. Бывало, что кто-нибудь из рыцарей, возвращаясь с охоты, нес на копье куропатку или фазана.

– Сорокопуты! – тут же выкрикивал какой-нибудь удалец из местных мальчишек, скрываясь в зарослях бурьяна возле дороги. Иногда сердитый рыцарь тыкал наугад копьем, но, конечно же, наглеца там уже не было. Такое отношение было невыносимым для благородных, хоть и нищих, рыцарей.

В один из дней после мессы Гроссмейстер обратился к братии с речью. Он говорил о том, что некогда могущественный орден доведен до крайней степени бедствия и унижения:

– Никто больше не помнит наших славных подвигов! Никто не проявляет заслуженного уважения! Даже дети оборванцев смеются над нами!

Присутствовавшие согласно кивали.

– Наглая чернь, сброд, которому неизвестно слово «благородство»! Они как шавки – кусают исподтишка. Пусть мы и презираем их, но это не значит, что должны все терпеть!

Послышались возгласы одобрения. Гросмейстер остановил их.

– Надо признать, что есть и наша вина. Все произошло не в один день. Мы слишком долго почивали на лаврах наших побед. Сколько времени мы пребываем в этой обители без какого-либо дела и занятия? Сколько минуло дней с тех пор, когда к нашему славному ордену Разящего копья присоединился последний рыцарь? Сколько лет наш орден не получал пожертвований? Ответ: много. Слишком много! Настолько много, что больше мы не можем позволить себе ни дня бездействия.

Итак, чтобы вернуть богатство и процветание, мы должны отбросить праздность и обратиться к трудам на благо ордена Разящего копья, которому все мы, надеюсь, беззаветно преданы!

Рыцари бурно выразили готовность и согласие.

– Теперь о том, что нам надлежит делать, – продолжал Гроссмейстер. – Как известно, процветают те ордены, чьи рыцари сопровождают пилигримов в паломничестве. И еще те, чьи рыцари помогают больным. Это богоугодные занятия. Так привлекают неофитов и обильные пожертвования. Мы должны обратить взоры свои на эту стезю, и дела наши непременно поправятся! Аминь.

Гроссмейстер умолк и с удовлетворением смотрел на слушателей, которые явно одобряли его речь. Безусловно, им понравились слова об обильных пожертвованиях. Некоторым уже слышался звон монет.

Чуть помедлив, вышел вперед и попросил слова старейший рыцарь. К его мнению прислушивался сам Гроссмейстер.

– Все правильно сказано, – начал старик негромким, хриплым голосом. – Именно так все и обстоит. Процветают ордена, которые предоставляют охрану и выполняют трудную работу в госпиталях. Все верно. Но через нашу землю не пролегают пути паломников. Скорее наоборот. Путники сторонятся наших мест, опасаясь Горгульи, что засела в середине Бурого болота.

– Что? Что он говорит? – Рыцари из задних рядов вытягивали шеи и подавались вперед, пытаясь расслышать.

Старейшина продолжал, как будто рассуждая сам с собой:

– На наше счастье, моровые язвы давно не замечены в наших краях. Не слыхать в округе и о кровопролитных сражениях с многочисленными ранеными. Пусть бы и дальше так было!

– Хвала небесам! – отозвались рыцари, стоявшие рядом и хорошо слышавшие старика.

– Но получается, что нам некого охранять и лечить. Мы не можем подвизаться на этих благородных поприщах, даже если очень захотим, – заключил старейшина.

– Что же ты предлагаешь? Я ведь знаю, у тебя всегда есть решение, брат, – вкрадчиво сказал Гроссмейстер, недовольный разгромом идеи, которая казалась ему беспроигрышным вариантом. Вернее, она и была беспроигрышным вариантом, но, как выяснилось, для других рыцарей в другом месте.

– Нам нужны еретики, – отвечал старейшина и, выдержав паузу, пояснил: – Вы можете не найти в своей деревне приправы, которая была бы достаточно хороша, чтобы сдобрить вашу пищу. Вы можете не найти понимания у своих братьев, если предлагаете им что-либо невыгодное или бесчестное. Вы можете не найти плодов ранней весной – вам придется ждать осени. Но в любой местности, в любых обстоятельствах, в любое время года вы всегда найдете того, кто повинен в ереси. Разоблачать еретиков и понуждать их к раскаянию – правильный путь, который приведет наш достойный орден к величию!

Эта речь имела успех. У тех, кто ее расслышал, разумеется. Храбрые рыцари Разящего копья в большинстве своем были уже не молоды. Идея изловить Горгулью и избавить окрестных жителей от опасности не посетила никого из них. За годы жизни в праздности и расслабленности рыцари сделались не готовыми к подвигам и преодолению. Зато идея заняться наставлением еретиков на истинный путь упала на благодатную почву.

И на следующий же день благородные рыцари Разящего копья забрали на улице девицу и обвинили ее в ереси. Несчастная Альбина была повинна лишь в том, что немного косила и заикалась. Женихи обходили стороной дом ее родителей, никто не спешил свататься. В остальном же это была скромная и трудолюбивая девушка, не делавшая никому зла и совсем никак не проявлявшая склонности к ереси или колдовству.

Когда дочь не вернулась домой с поля, а соседка сказала, что ее увели рыцари-сорокопуты, родители сначала выжидали. Они сидели за столом и обедали. Глава семейства молчал. Альбина была единственным выжившим ребенком в этой семье. Остальные в разные годы погибли. Мать смотрела на мужа, желая услышать утешение.

– Они отпустят ее. Тут нечего и беспокоиться, – уверенно сказал отец. – Альбина никому не делала ничего плохого. А ты тревожишься, потому что это известная ваша бабья природа: придумать что-нибудь на ровном месте и развести канитель. Уж я-то знаю.

Женщина немного успокоилась. Она доверяла мужу. «Уж к вечеру Аль точно будет дома», – рассудила она. И чтобы время быстрее прошло, мать принялась обметать паутину по углам, поскребла ножом стол, вымыла крынки и плошки.

Но ни к вечеру, ни на следующий день девушка домой не вернулась. Отец все еще сохранял спокойствие, но сомнения появились и у него.

– Я пойду к ним и все узнаю, – глухо сказал он, не глядя в глаза жене, и вышел из дома.

Ровно в то время, когда отец подходил к обители, открылись ворота. Несколько рыцарей вынесли на копьях и бросили на землю мертвое тело Альбины.

– Она не прошла испытание водой. Виновна! – торжественно возвестил Гросмейстер, ни к кому не обращаясь.

Впрочем, кроме отца девушки, у ворот никого и не было. Рыцари синхронно развернулись и чинно пошли обратно, держа гордую осанку благородных людей. Ворота закрылись. Несчастная Альбина лежала лицом вниз. На ее мокрую одежду с кровавыми разводами налипла дорожная пыль. Ветер перебирал пряди волос, и отцу показалось, что дочь пошевелилась и сейчас поднимется, что она изранена, но жива.

Он подбежал ближе и понял, что все закончено. С вопросом крестьянин обратил лицо к небу. И внезапное понимание пришло к нему: «Моя дочь еретичка! Еретичка!.. Какой стыд! Я вырастил змею. Не просто так она заикалась. Это дьявол вселился в нее и сжимал душу, не давая воли словам! Не-ет, бес не вселяется в добродетельного человека. Альбина была злом! Дьявол погубил всех моих детей и ходил по земле в обличье моей дочери. Но если я добропорядочный землепашец, тогда откуда это? Почему враг рода людского выбрал мою семью? А-а… Я знаю! Это она!.. Она!»

Обезумевший человек пошел домой, взял вилы и убил жену, приговаривая, что изобличил нечистого. Потом он ходил по деревне, пытаясь каждому встречному рассказывать, как надо бороться с бесом. Все его сторонились, никто не слушал. И наконец в сумерках кто-то видел сгорбленную фигуру человека, уходящего в сторону болота. В ночи на всю деревню долго мычала их недоеная корова.

А на рассвете над обителью ордена Разящего копья взвилась стайка сорокопутов. Зрелище было странным – сорокопуты не сбиваются в стаи. Но это не были обычные птицы. Сорокопутами обернулись рыцари ордена. Все до единого. Возмездие настигло их всех вместе, даже тех, кто никак не участвовал в пытках Альбины. Проклятие легло на орден.

Вечером, когда рыцари снова приняли людское обличье, Гроссмейстер собрал всех и сказал:

– Братья! Мы совершили ошибку. Непростительную. Пребывая в ревностном порыве разить ересь, мы не заметили человека, его жизнь! Мы справедливо наказаны. Неизвестно, сколько нам искупать вину. Мы смиренно принимаем наказание. Но никто не должен больше вспоминать об этом случае.

Тяжелое молчание было ему ответом. Многие рыцари не понимали, о чем говорит Гроссмейстер. Какая такая «жизнь человека»? Кто этот человек? И в чем ошибка?

– Я объявляю о том, что орден Разящего копья более не существует! Все освобождены от обетов и клятв, данных при вступлении в орден. Я, Гроссмейстер ордена Разящего копья слагаю с себя полномочия. Да будет так.

– Да будет так, – глухо ответили присутствовавшие.

Казалось, этих людей больше ничто не связывало. Но, как бы они ни хотели забыть об этом, общее проклятие нависало над ними и объединяло больше, чем любая клятва.

Вскоре в Городе Птиц появилась гильдия сорокопутов. Бывшие рыцари начали жизнь без прошлого. Ни один из них никогда больше ни словом не обмолвился о былом. В наследство от ордена остались, пожалуй, только скромные серые одежды членов гильдии. Скромность, добродетель и справедливость восхвалялись в многочисленных гимнах, распеваемых сорокопутами на собраниях.

Своим делом гильдия сорокопутов выбрала очень нужную городу, но не самую чистую и приятную работу: они занимались уничтожением крыс, мышей, змей. Никто не смог бы сказать, кому первому пришла в голову мысль избрать именно это дело для гильдии. И точно так же никто не смог бы вспомнить, как сложился обычай оставлять тушки жаб и мышей на острых пиках оград. Все случилось как будто само собой, а позже было объявлено древними обычаями предков, которые надлежит беспрекословно чтить и уважать.

Те, кто был помоложе, женились. В гильдии было принято уделять много внимания детям и заботиться об их благополучии. Мальчиков обязательно учили латыни и арифметике. Дети сорокопутов были самыми образованными и благовоспитанными в городе.

Глава гильдии был избран в Совет Пэров Города Птиц. Сорокопутов уважали и боялись одновременно. Их обычаи отталкивали, но их сплоченность, образованность и безусловная польза, которую они приносили городу, ставили сорокопутов на особое место среди жителей странного города, которому колдун предсказал пятьдесят лет бедствий и гибель в мучениях.

VII. Анри. От восьми до девяти лет

– Э, пацан! – Анри, все еще смотревший вслед повозке жонглеров, оглянулся и увидел двух мальчишек чуть старше себя. – Ты нам нравишься. Хочешь заработать?

– А кто ж не хочет, – намеренно небрежно отозвался Анри.

На нем были, хоть и не новые, но совсем недавно заботливо постиранные матерью штаны и рубаха. Чистенький, с аккуратно подстриженными кудряшками, Анри выделялся на фоне своих новых товарищей – настоящих малолетних бродяг. Благообразный мальчик был находкой для начинающих пройдох.

– Тогда давай знакомиться. Я Грива, а он – Хвост. А тебя как?

– Анри.

– Ишь ты! Ну хорошо, Анри. Айда.

Мальчишки поднялись на холм, а оттуда спустились к озеру, на берегу которого стоял небольшой городок. У таверны. Грива за рукав утянул Анри за угол и заговорил быстрым шепотом:

– Просто войдешь, сделаешь ставку, бросишь кости, заберешь выигрыш и тут же уйдешь. Понял?

– Н-нет.

– Чего ты не понял? – удивился нетерпеливый Грива. Хвост в это время обходил таверну, заглядывая в окна.

– Ничего не понял. Ставки, кости…

– Вот. Кости.

Грива сделал какое-то движение пальцами, и в руках у него оказались две игральные кости. Он подбросил их, поймал – выпало две шестерки. Грива закрыл кулак, снова открыл – костей не было. Анри открыл рот.

– Смотри, оса залетит, – рассмеялся Грива и шлепнул Анри по подбородку. – Берешь кости, бросаешь, выпадает дюжина, забираешь выигрыш, уходишь. Только не вздумай оставаться и играть дальше.

– А если не выпадает?

– Выпадает, – уверенно сказал Грива, и снова откуда-то в его руке появились кости. Он покатал их на ладони, и Анри смог увидеть, что на всех гранях были шестерки.

– А в чем тогда смысл? – недоумевал Анри. Он когда-то видел игру в кости, но особо ею не интересовался.

– Какой-то ты тупой. Разве так сложно сделать, что я говорю? – Грива терял терпение.

– Если это просто, почему ты сам этого не сделаешь? – спросил смышленый Анри.

– Потому что меня там знают, – мрачно ответил Грива, начинавший сомневаться в правильности затеи.

Вернулся Хвост.

– Представляешь, он никогда не играл в кости! – торжественно объявил ему Грива.

– Да ладно!

– Угу. И похоже, ничего не выйдет – наш новый приятель туповат.

– Эх, жаль. Такая рыбка сорвалась! Сегодня стражникам выдали жалованье. Идет большая игра. Может, рискнешь сам?

– Нет уж. – Грива театрально потер бок и поморщился, но тут же махнул рукой. – Ладно. План меняется! В кости ты не умеешь. А что ты умеешь?

– Играть на лире, – простодушно ответил Анри.

– Так мы спасены! – воскликнул Грива, приобнимая нового товарища за плечи. – Ты будешь играть на площади, и мы соберем много-много денег. Это же здорово! Скажи, Хвост! Ты не рад? Почему? А-а. Я, кажется, догадался: у нас нет лиры. Анри, плохая новость: у нас нет лиры. Что ты умеешь еще?

Анри смотрел в землю и не знал, что ответить, чтобы над ним не насмехались. Он умел читать, писать и живо считал, но уже не был уверен в том, что и с этим его не поднимут на смех.

– Ладно, не дрейфь! Что-нибудь придумаем. С нами не пропадешь! Э, Хвост! По-моему, пора наполнить желудки. Как думаешь?

– Пора, – меланхолично отозвался Хвост.

– Тогда так. Анри, ты выглядишь поприличней. Пойдешь по торговым рядам. У хлеба задержись, поспрашивай че как. Отвлеки, короче. Понял? Ну и иди дальше, типа, ничего не присмотрел. На выходе жди нас. Только не на виду. Отойди малость. Ох, я теперь после костей и лиры не знаю, чем ты еще удивишь. Ты как с луны свалился. Ладно. Айда.

Через полчаса вся троица сидела на берегу озера. Ели хлеб, который Грива и Хвост стащили у торговца, пока тот рассказывал любопытному мальчику Анри про кренделя и имбирные пряники. Запивали чистой водой из колодца и рассказывали друг другу истории, над которыми дружно хохотали.

Наевшись, мальчишки пошли в город без всякой цели. Надо же было чем-то заняться. Хвост, который по своему обыкновению плелся сзади, засмотрелся и врезался лбом в открытый и болтавшийся на одной петле ставень. Грива рассмеялся, а Хвост мгновенно освирепел, вцепился в створку и тягал ее, пока не вырвал доску. Радостно завопив, Хвост удовлетворился этой победой над коварным ставнем и пошел дальше, размахивая планкой.

– Во! – Хвост указывал доской. – Вон там живет старуха. Айда подопрем ей дверь. Старая не сможет выйти! Вот будет умора!

– Разве хорошо обижать слабых? – спросил Анри.

– Да ты из благородных, что ли? – пренебрежительно и подозрительно процедил Грива.

– Это ж весело, – недоумевал Хвост.

– Не весело, – упрямо ответил Анри.

– Весело! – выкрикнул Грива.

– Не весело. – Анри сжимал кулаки и поднимался на цыпочки перед высоким Гривой.

– Весело! – Гриве нравилось дразнить новичка.

– Не весело!

– Ну все. Уже неинтересно, – сказал Хвост примирительно. – Придумаем что-нибудь другое.

– Дай-ка. – Грива забрал доску и придирчиво осмотрел со всех сторон. Потрескавшаяся и посеревшая от времени планка выглядела совсем негодной. – Ха! Да это ж.. с этого… как его… С Ноева ковчега! Вот.

– Правда, что ли? – Хвост оторопел.

– Ну-у… Вполне могла бы там быть. А что? В скобяном ряду чего только не продают.

Мальчишки добежали до торговых рядов, пристроились в самом конце, где продавали всякую всячину, и начали выкрикивать:

– Доска от Ноева ковчега! Всего несколько су, и она ваша! Только сегодня! Всего несколько су!

Возле них остановился мужик и с интересом стал рассматривать трухлявую планку.

– Только у нас, – осторожно сказал Грива, стараясь не спугнуть покупателя.

– С Ноева ковчега, говоришь? – вкрадчиво спросил мужик и внезапно схватил Гриву за ухо.

– Ай-ай-ай-ай!

– Я тебе покажу, как чужие ставни ломать! С Ноева ковчега. Да я эту доску сам строгал! Ты у меня запомнишь! Я тебе покажу!

Мужик на секунду ослабил хватку, Грива вывернулся, и все трое побежали врассыпную.

Через полчаса мальчишки встретились на своем месте у озера.

– Он уже почти купил! – с жаром доказывал Грива. – Уже почти. Кто ж знал, что это от его дома?

– Да не купил бы, – возражал Анри.

– Да ты не видел, как он ее рассматривал! Обязательно купил бы!

– Почему ж не видел? Я ж не на луне тогда был. Я рядом стоял. Все видел.

– Чего спорить? – философски заметил Хвост. – Все уже случилось. Да и доски у нас больше нет. Из-за чего спор?

– Доску можно другую раздобыть, – не сдавался Грива.

– Можно еще травы набрать. Которой Ной кормил коров в пути, – усмехнулся Анри.

Мальчишки сцепились. Каждый старался сделать сопернику побольнее. Анри явно проигрывал, но не сдавался.

– Хорош! – крикнул Хвост. – Айда в мелочный ряд! Меняться. Я вона че нашел!

Грива глянул на товарища и отпустил Анри – Хвост торжественно держал перед собой ржавый кривой гвоздь.

– Ух ты! Вещь! – восхитился Грива. – Точно! Меняться.

Анри, сидя на траве, смотрел то на одного, то на другого.

– О! И еще твой медальон, – сказал Хвост. – Его вообще можно выгодно поменять.

Анри быстро спрятал обратно под рубаху медальон, выбившийся во время драки. На минуту он вспомнил дом и мать, небогатую, но спокойную жизнь, в которой не надо было думать, как раздобыть пропитание и где спрятаться от холодного ветра. Воспоминание промелькнуло и исчезло. Анри наблюдал, как Грива камнем выпрямляет и чистит от ржавчины находку. Довольно быстро гвоздь стал выглядеть вполне прилично.

– Слышь, а ты хорошо считаешь? – спросил у Анри Грива, заканчивая с гвоздем. – В менялках надо быстро считать, а то дело не выгорит – останешься внакладе.

– Да вроде нормально… умею…

– Давай, реши задачу: Вот ты сидишь на плоту посередине реки и ждешь нас с Хвостом. Я иду к тебе из деревни, которая в двух лье от реки. А Хвост спускает на воду второй плот в двух часах выше по течению. Представил? А теперь скажи, кто первый хлопнет тебя по плечу? Кто раньше? – Грива хитро прищурился.

– Один лье ты пройдешь за час. Два лье – два часа. И Хвосту два часа сплавляться. Но тебе же еще до середины реки ко мне доплыть надо. Значит, Хвост. Он первый!

Анри был горд, что так легко справился. Но Грива и Хвост расхохотались:

– Ты же на плоту посередине реки, дурак! Тебя за эти два часа представляешь как снесет по течению?

– Мы придем, а тебя нет!

– Не дождался! Ха-ха-ха!

– В менялках надо не только считать, но и соображать быстро. А то обмухлюют, и не заметишь как! – снисходительно пояснил Хвост. – Все! Айда!

По дороге Хвост и Грива о чем-то болтали. Мальчишки уже почти дошли до торговых рядов, как вдруг молчавший до этого Анри неожиданно сказал:

– А я якорь бросил! Или шестом уперся.

– Что?

– Ну там, на плоту…

– А-а. Дык проехали уже. Поздно. Надо было тогда сразу и бросить. Или упереться. Шестом. А сейчас-то что? – Грива снова рассмеялся, а Анри поджал губы и подумал: «Да, надо соображать быстрее».

В мелочном ряду была толчея, и гвоздь довольно быстро поменяли на большой глиняный горшок. Горшок поменяли на зерно, сколько в него вошло. И так шаг за шагом. В итоге мальчишки получили золотую монету.

Очень довольные самим процессом и результатом, усталые они вернулись на озеро и снова начали спорить. Теперь не могли договориться, что делать с монетой. Хвост предлагал спилить края, Анри и Грива доказывали ему, что эти две-три стружки золота он никуда не пристроит, а подпиленную монету могут уже и не принять за полновесную.

В пылу спора золотой уронили, а когда спохватились, уже не смогли его найти в сумерках в высокой траве. Утром искали заново, но так и не нашли. К обеду были уже совсем другие планы и заботы – про потерю забыли так же быстро и легко, как играючи получили это сокровище.

Так, один за другим пробегали дни трех приятелей в спорах, находках и потерях. Через год Анри уже никак не выделялся на фоне своих товарищей. Одежда, повадки, хитрющий взгляд, трюки с игральными костями, россыпь идей, как раздобыть пропитание, где укрыться от непогоды, чем повеселить себя.

Наступила осень. Непременным занятием мальчишек в это время было расхищение урожая с огородов. Обычно каждый раз делали набег на новые владения. Но однажды Хвост предложил запасти побольше овощей, чтобы хватило на зиму.

– Отличная идея! Хвост – ты голова! – поддержал Грива.

Выкопали яму и стали сносить туда припасы. С дальних огородов много принести не удавалось. Тогда несколько дней подряд нападали на грядки поблизости. Дело пошло.

И вот когда под утро приятели снова пришли на огороды за морковкой и репой, их уже поджидали. Осторожный Анри издалека заметил человека, затаившегося у дерева:

– Берегись!

Мальчишки кинулись в разные стороны, как у них было договорено на такой случай – больше шансов, что хоть кто-то спасется.

Гончие псы с подвыванием азартно пустились в погоню. Егеря сели на коней и поехали следом в лес, ориентируясь на голос собак.

VIII. Роальд, Якоб, Эвелина

В это самое время родной брат Анри, десятилетний наследник Великого короля принц Роальд, степенно встал из-за стола. За завтраком он едва прикоснулся к фаршированной запеченной рыбе, поковырял жаркое из зайца и съел пару-тройку перепелиных яиц. Этикет предписывал мало есть утром. Стараясь сохранить равнодушное выражение лица – признак благородства и достоинства, как ему внушили, принц медленно прошел к выходу из залы и, едва оказавшись за дверьми, бегом помчался по галерее к выходу.

Пересекая внутренний двор замка, Роальд чуть не сбил с ног прачку, споткнулся об оглоблю, перепрыгнул кучу хвороста. Бросив на ходу ругательство, он продолжил бежать и добрался наконец до небольшого пруда, у которого его уже поджидал Якоб.

Роальд жил по строгому распорядку дня, как и положено наследнику престола. Но разве можно уследить за десятилетним мальчишкой, если у него живой ум и подвижный нрав! Принц всегда находил возможность ускользнуть из замка и провести время без церемоний и пристальных взглядов придворных.

Его друг Якоб – сын знатных родителей и дальний родственник Роальда. В противовес горячему и порывистому принцу Якоб всегда был очень спокойным и сдержанным мальчиком. Они и внешне были словно противоположностью друг другу. Буйные черные кудри, горящие глаза и кипучий характер у Роальда. Редкие прямые бесцветные волосы, бледность, неопределенный взгляд серых глаз, задумчивость и неторопливость у Якоба. Роальд схватывал на лету все, чему его учили, и так же легко забывал то, что считал скучным и ненужным. Якоб же был не очень способным, но внимательным и усидчивым учеником. И все, что он постигал, оставалось в его памяти.

Как это часто бывает, такие непохожие, они очень хорошо ладили.

– Привет. Что ты там увидел? – еще не отдышавшись, спросил Роальд друга, который внимательно всматривался в воду.

– А тебе страшно смотреть в эту глубину? – произнес Якоб, не оборачиваясь.

– Нет. Почему должно быть страшно? Просто озеро. Просто вода.

– Посмотри, какая она темная. Это пропасть. Что, если там совсем нет дна? Бесконечный, необъятный хаос, полный чудовищ. А мы здесь, в нашем стройном подлунном мире, такие маленькие и беззащитные.

– Пустое. Нет там никаких чудовищ. – Роальд размахнулся и бросил в озеро камень. Непостижимая темная бездна в мгновенье исчезла. Осталась водная гладь, кое-где поросшая ряской, и самые обычные круги на воде.

Как всегда, Якоб не стал возражать. Роальду нравилось, что он не спорит. А еще Якоб не злился, когда принц теснил его в поединке на мечах, не переживал, проигрывая в шахматы или мельницу.

Якоб вообще не выражал бурных эмоций и никогда не отстаивал своего мнения. Вот и сейчас он послушно согласился идти играть в шары, хоть и считал это занятие лишенным всякого смысла.

По пути Якоб все думал о бездне и хаосе, грозящем миру. Он вспоминал вчерашнее звездное небо, которое увиделось ему таким же бездонным, как глубокое озеро. Многочисленные звезды мерцали, словно глаза чудищ, которые злобно щурятся, нацеливаясь на крохотный благополучный мир людей. «Ночное небо, глубокое озеро… И еще болото. Вот уж где подземные темные воды хаоса выходят в наш маленький упорядоченный мир и захватывают часть его. Хаос так близко, совсем рядом. И нет границы. Нет ничего, что могло бы защитить. Сначала просто чуть более сочная трава, чуть мягче земля. А потом внезапно проваливаешься по колено и не чувствуешь там опоры, как будто под ногами ничего нет».

Пока Якоб размышлял, мальчики пришли на поле для игры и встретили там Эвелину – воспитанницу короля. Именно король Гийом взял к себе и окружил заботой малышку, найденную его воинами у обочины среди крапивы и чертополоха в тот день, когда на Город Птиц было наложено заклятие. Новорожденная была завернута в простой холщевый фартук – ее родители явно не были аристократами. Но король не придал этому никакого значения и принял Эвелину как равную по происхождению.

Девочка росла смелой и умной. Ее пшеничного цвета кудряшки мелькали в самых разных местах королевского замка и его окрестностей. Ей все было интересно: как строят дом, как пекут хлеб, как объезжают лошадей. Но больше всего ее занимало звездное небо. И если Якоба оно страшило, а для Роальда было лишь изящным хрустальным куполом с наклеенными на него звездами, то для Эвелины ночное небо было самой природой, ничем не ограниченной и прекрасной в своей непредсказуемости. В звездном небе нельзя усмотреть ритма, равновесия или законченности. Оно не похоже на произведения искусства, что создает человек, строя вокруг себя правильный регулярный мир. Для Эвелины звездное небо было самым прекрасным из всего сущего!

А в остальном это была обычная девочка. Роальд и Якоб часто встречали ее на прогулках. Иногда играли вместе, иногда спорили о чем-то. Сегодня вот встретились на площадке для игры в шары.

Якоб обрадовался, что теперь ему не надо играть, а Роальд был просто рад видеть Эвелину:

– Привет! Сыграем партию?

– Конечно!

– Кто начнет? – Роальд направился к шарам, которые были сложены в углу площадки.

– А кто победил в прошлый раз? – хитро улыбаясь, спросила девочка.

– Я не помню, – сказал принц, хотя хорошо помнил, что выиграла Эвелина. Но ему очень не хотелось говорить это вслух.

– Ну хорошо. Я помню. – Эвелина рассмеялась и пошла с маленьким стартовым шаром к прочерченной на земле линии.

Потом они по очереди бросали шары, стараясь подкатить их как можно ближе к стартовому; отчаянно спорили при подсчете очков, призывая Якоба рассудить их; азартно играли еще партию и еще, пока за Роальдом не пришел коннетабль, чтобы увести его в замок на заседание совета, где наследный принц обязательно должен был присутствовать, чтобы постигать науку управления.

Похожие друг на друга дни тянулись и тянулись, пока не наступила неделя, когда Якоб собирался в дорогу. Его отец хотел, чтобы сын стал архиепископом, и Якоб ехал обучаться наукам в Аббатство.

– Зачем тебе учиться? Когда я стану королем, первым же указом назначу тебя архиепископом Столицы! Или хочешь, я попрошу отца, и он назначит тебя архиепископом хоть завтра? И не важно, что тебе только десять лет! Не уезжай! Якоб, милый! Оставайся!

– Друг мой, Роальд! Как бы я хотел остаться! Но все решено. Мой отец никогда не поменяет своего слова. Мне придется ехать. Но я обязательно вернусь. И мы устроим пир! И большую охоту! Правда же?

– Да, да! Обязательно! Отец всегда говорит мне, что я должен быть готов преодолеть самое сложное. Наверное, сегодня именно тот день. Самый сложный день моей жизни! И я буду тверд. Но я буду скучать без тебя, Якоб.

–Я тоже, друг.

Якоб уехал и ненадолго вернулся лишь через четыре года. Тогда он пробыл при дворе почти месяц. Но это было странное время. Отношения с Роальдом стали прохладными. Юный принц много времени проводил с отцом, постигая управление королевством, а с Якобом у него больше не было общих интересов.

К Эвелине же будущий архиепископ боялся даже подойти. Ее взгляд останавливал, завораживал, пугал Якоба. Но какой же красавицей она стала к четырнадцати годам!

IX. Анри. От девяти до пятнадцати лет

Анри бежал куда глаза глядят. Он петлял как заяц, чтобы сбить собак со следа. Наконец мальчишка добежал до широкого ручья. Увидев на том берегу постройку с открытой дверью, он наспех закатал штанины повыше, перебрался на другой берег и заскочил внутрь, захлопнув за собой дверь.

Было темно – маленькое окошко не давало достаточно света. Но в комнате явно кто-то возился. Анри забился в дальний угол, как зверек в нору, и всматривался в полумрак, но не мог толком ничего разглядеть. Вдобавок снаружи, совсем рядом со стеной громко журчал ручей. Его звук смешивался с шорохами внутри, и трудно было их разделить.

Маленький беглец вытягивал тонкую шею, пытаясь хоть что-нибудь увидеть, но тут взвыли гончие – у ручья они потеряли след. Анри снова вжался в угол. Через какое-то время он услышал егеря, который, ругаясь на чем свет стоит, собрал собак на сворку и ускакал.

Мальчишка перевел дух, но в комнате кто-то продолжал шуршать, скрипеть и постукивать. Анри не решался выйти из закутка.

Внезапно открылась дверь. На пороге показался крепкий приземистый мужик. Согнувшись под тяжестью мешка, он ступал враскачку, уверенно переставляя короткие ноги. Дойдя до стены, мужик закашлялся и сбросил мешок на земляной пол совсем рядом с Анри, заметив мальчишку, только когда он отскочил с места.

– Вот чертяка! Напугал. Чего тебе здесь?

Анри с опаской смотрел на мужика, а за спиной у того кто-то продолжал монотонно скрипеть и шуршать, как будто его не интересовало происходящее.

– А-а. Я понял. Это по твою душу с собаками приходили. – Мужик подмигнул и хлопнул себя по штанам, из которых вылетели клубы пыли. – Ладно. Будем считать, что я этого не видел.

Вот что: мне нужен работник. Ну мешки, конечно, ты таскать еще не сдюжишь. Кишка тонка. А вот управляться с мельницей я тебя, пожалуй, научу. Если ты не дурак, конечно. Не дурак же? Или дурак? – Мужик ухмыльнулся и снова закашлял. – Так что? Идешь в работники?

Анри с готовностью закивал, отчего темные кудри упали на лоб. Он убрал их, и на лице остался белый след – пыль от зерна и мука были тут повсюду. Так Анри поступил в ученики и остался жить на мельнице.

Коренастый мельник был похож на мешок, плотно набитый зерном. Растопыренные короткие ноги и руки, толстые пальцы. Округлые плечи, округлый живот. Холщовые штаны, рубаха, подпоясанная бечевкой. Волосы как будто из пакли. Но, несмотря на внешность простака и грубость, мельник был человеком умным. И у него было чему поучиться.

Мельничиха же напоминала Анри жернов. Какая-то вся сухая, даже морщинистая, хотя и не старая еще женщина. Высокий лоб, тонкий нос. Тонкие губы, уголками вниз. Угловатые плечи, прямая спина. Она была все время в движении и вечно чем-то недовольна.

Но Анри совсем не беспокоился по поводу ее ворчания. За год бродяжьей жизни с Хвостом и Гривой он привык, что ими всегда кто-то недоволен: торговцы гоняют от прилавков, трактирщики не пускают на порог, домовладельцы норовят швырнуть камень. Грубость и высокомерие хозяев мельницы в этом ряду – сущий пустяк. А вот постоянная крыша над головой, да еще ремесло – большой плюс и шаг вперед.

Поэтому Анри был очень рад таким изменениям в своей жизни. И, оправдывая его ожидания, в первый же день мельник стал водить мальчишку по двору и по мельнице, все показывать.

Он перемежал ученье язвительными насмешками и явно относился с презрением к любому, кто знал меньше него. Но Анри был готов переносить издевки и внезапные приступы гнева, лишь бы учиться.

Периодически хозяин останавливался и кашлял. Осенью, когда мельница работала без перерывов, он всегда мучился от кашля. К весне это проходило.

– Вот запруда на ручье. Чтобы вся сила воды на колесо шла. Всегда смотри, чтобы ветки и прочее всякое, если придет сверху по воде, в колесо не попало. Как попадет – остановится мельница, чистить надо.

– А разве не русалки колесо останавливают? – не удержался и спросил Анри.

Хозяин внезапно вскипел:

– Не городи вздор! А то смотри: на одну ногу наступлю – за другую дерну. – Он угрожающе шагнул в сторону Анри. – И собакам дворовым выкину! Одним дураком меньше будет! Русалки!..

Дальше сюда, внутрь мельницы иди. Видишь колесо большое, с меня ростом? Оно с водяным колесом соединено, и крутятся они вместе, на одном валу. Видишь?

Хозяин удивительным образом вмиг переходил от гнева к спокойному обстоятельному рассказу. Видно было, что мельница – это его жизнь, а все, что отвлекает от нее, – досадные мелочи и вздор.

Анри всматривался в потемки и силился понять: водяное колесо, вал… Конечно же, раньше он никогда не был на мельнице, совершенно не представлял, как она устроена, и не слышал таких слов. Но теперь надо было обязательно все это уяснить, чтобы не оказаться снова на улице. Он твердо решил, что освоит ремесло. А уж упрямства этому мальчишке было не занимать.

– С большим колесом малое колесо в зацепе работает. Бегуном называется. На большом колесе березовые штыри, а на малом – дубовые. Вот они друг друга цепляют, и большое колесо бегуна ведет. Эй? Да ты слушаешь меня, олух? Или нет? Я для кого это все говорю? Здесь березовые, а тут дубовые. Запоминай.

– Я запомнил. А зачем так? – Снова Анри не удержался от вопроса.

– Не перебивай старшего! – злобно бросил мельник. – Дурачина! Учись слушать. И узнаешь. Дуб тверже березы. Березовые штыри стираются – их на колесе меняем. Дубовые на бегуне остаются. Их редко менять надо. Я уж и не помню, когда бегун чинил. Были бы и те и эти дубовые – снашивались бы оба колеса.

– Мудрено. – Анри прищурил один глаз и почесал затылок.

– Да уж, не глупые люди были наши деды, кто придумал так делать. Не тебе чета. Дальше смотри. Штырей на большом колесе три дюжины, а на малом – всего дюжина. Как большое колесо один оборот делает, так малое три оборота успевает, в три раза быстрее крутится. Понимаешь?

– Дак понимаю. Чего не понять-то! – бодро отозвался Анри, который уже совсем запутался.

– Ох и не знаю, не напрасно ли я тут сотрясаю воздух. Зря я, наверное, взял тебя. Ну да ладно, посмотрим еще. Дальше сюда иди. От бегуна вот этот вал крутится. Тот вал лежачий, а этот стоячий. На нем верхний жернов сидит и с ним вместе вертится. Дальше этот вал через нижний жернов проходит и в березовый подпятник в земле упирается. Замечай. Все это: валы, штыри, подпятник – все надо дегтем смазывать. Следи. Как после воскресенья работа начинается – смазывай.

– А деготь-то где брать? – осторожно спросил Анри, который из всего сказанного понял только, что ему надо по понедельникам что-то смазывать.

– Деготь я дам, – снисходительно сказал мельник, несколько смягчившись оттого, что мальчишка готов работать. – Теперь пойдем, я тебе на дворе камень покажу, который жернов. Вот. Запасной лежит. Видишь? Круглый камень. В середине проем, чтобы на вал надеть и закрепить. И от середины к краям дугой борозды идут. Как ветки: у середины глубже, а потом мельче. И от них веточки поменьше расходятся. Подмечай. На этом камне борозды уже сильно стерлись. Починять надо. Завтра возьмешь зубило, будешь клевать борозды. Чтобы запасной камень был.

– Угу, – с готовностью ответил Анри, решив, что завтра найдет способ расспросить подробнее.

– Ну и сам помол, – продолжал хозяин. – Пойдем назад в мельницу. Видишь короб? Сюда зерно засыпаем. Прежде чем этот короб сделать, я доски двенадцать лет в извести держал. И сейчас у меня запас досок в известь на дворе прикопан. После этого ни один жучок в дереве не живет. А мельница, кроме двух камней-жерновов, сплошь деревянная. Нет тут ничего, кроме дерева. А дерево чистое, подготовленное. И мука моя всегда чистая! По всему королевству славится. Так-то!

Анри изобразил восхищение, и мельник польщенно ухмыльнулся.

– Дык вот. Из короба зерно в этот совок сыпется. А совок к валу вплотную висит. А вал четырехгранный. Вот вал крутится, а совок об него постукивает. Так зерно в середину жернова и ссыпается. Видишь?

Анри видел только доски, досочки и веревки, которые тянулись сверху вниз и наискосок. Все это вместе составляло огромный механизм мельницы. Мальчик уже очень хотел научиться настраивать его. И теперь даже не из-за желания иметь постоянное место работника. Анри хотел подчинить себе эту громаду, чтобы она слушалась его команд. Но это казалось недостижимым.

– Эй! Сюда смотри! Да рот закрой, а то летучая мышь залетит! Ха-ха-ха! Вот. Как зерно из совка ссыпается, так в борозды жерновов попадает и между жерновами размалывается. А здесь уже мука. Знай собирай в мешки.

Вот тут еще смотри. Вот. Сейчас мука тонкая, мелкая идет. А видишь веревка через блоки наверху сюда спускается и на штырек накручена? Я еще оборот накручу – верхний жернов немного поднимется и пойдет грубая мука. А если еще накручу – зерно на два-три куска разбиваться будет. Крупа на кашу пойдет. Вот ты у заказчиков всегда спрашивай, как молоть. Чтобы не жаловались потом. Понял?

Анри задумчиво молчал. Он пытался проследить, как идет эта веревка по механизму мельницы, почему от нее зависит помол и как это мельник так легко накручивает веревку, поднимающую тяжеленный жернов. Обо всем этом хотелось немедленно спросить, но не хотелось очередной раз услышать, какой он бестолковый.

– Ну да и хватит тебе на сегодня рассказов, – завершил мельник. – Работать пора. Будешь сегодня все со мной делать. Посмотрим, годен ли ты к ремеслу. Пока не очень-то. Но начнем!

Анри оказался годен. Он быстро учился и ловко управлялся с мельницей, хотя ему не было еще и десяти лет.

И удивительная вещь: мальчишка жил в доме мельника, ел с ним за одним столом, но он, еще почти ребенок, совсем не стремился обрести семью. Ему не нужны были ни мать, ни отец. Анри чувствовал себя взрослым и самодостаточным. И он ни разу не вспомнил, что еще несколько лет назад очень мечтал, чтобы его приняли в большую семью соседей.

Как-то раз, ставя на стол похлебку, мельничиха привычно бормотала:

– Своих мало, дак еще одного мальца притащил. А я всех корми, всех обстирывай. Толку никакого. Только жрет, да гадит…

– Помолчи. Работник на мельнице нужен. Хочешь, чтобы я из соседней деревни здорового остолопа взял? Так он будет есть за троих и гадить за четверых. Не обрадуешься! А толку будет чуть! Одни дураки кругом! Поговорить не с кем!

– Ой, а этот прям умный? Умище-то так и прет! Еще небось и подворовывает. А что? С каждого мешка по горсточке – уже и в прибыли. Смотри на эту хитрую рожу! Как пить дать у тебя за спиной ворованное продает!

– Уймись! Тьфу! Весь обед испортила, грымза! Ты пойми, дурында, если со мной что случится, хозяйство на работнике останется. Ребятишки-то наши совсем еще малые. А если мельница остановится, ее быстро приберут к рукам. А тебя и детей выкинут на улицу побираться да нищенствовать.

Эй, Анри! Ты не бросай их, если что. Слышишь? Не смей! – Хозяин постучал деревянной ложкой по столу.

Анри обещал, но не придавал этим словам большого значения. Он совсем не задумывался, что будет с ним, с мельницей, с мельничихой и детьми, если вдруг мельника не станет. Мальчишка жил здесь и сейчас.

К тому же Анри привык не замечать мельничиху, которая хоть и была всегда чем-то недовольна, но двигалась бесшумно, говорила тихо и делала огромное количество работы в доме каждый день. А крикливых младенцев он почти и не видел, потому что большую часть времени проводил на мельнице.

Время шло, и скоро хозяин, уезжая по делам, уже оставлял работника на мельнице одного. Анри без труда мог принять зерно на помол и выдать готовую муку, доказать, что все без обмана, взять плату, рассудить спор, чья сейчас очередь. Разве что учтивости в разговорах недоставало юному мельнику. Сказывалась школа Гривы и Хвоста. Да и хозяин не был образцом обходительности.

Однажды мельник вернулся из городка хмурый:

– Люди говорят, ты груб. Как ты с ними разговариваешь?

– Обыкновенно, – буркнул Анри, а про себя подумал: «Так же, как ты!» Он повернулся, чтобы идти.

– Стой! Это еще что за разговор! Не по возрасту и не по чину! Стань ровно и отвечай нормально, а не через губу! Гаденыш! Давай!

Анри нехотя выпрямился и сказал:

– Хорошо, я буду вежлив.

– Со всей округи на нашу мельницу везут зерно. А если люди будут недовольны, повезут к другому мельнику. Тут твоего мнения никто не спрашивает. Изволь быть вежлив. А иногда богатому человеку и поклониться не помешает. Запомнил?

– Запомнил.

– То-то же.

Мельник ушел, а Анри вздохнул о своей когда-то свободной жизни. Конечно, теперь не приходилось голодать и спать на голой земле. Да и мельница очень нравилась Анри. «В конце концов, я – работник, а он – хозяин. Имеет право ставить условия. Но кланяться? Это уже слишком!..»

Мысли прервались – Анри услышал крики, доносившиеся издалека. Разозленная толпа явно приближалась. Анри вышел из мельницы. Несколько человек, размахивая палками, гнали перед собой молодую женщину, которая что-то бормотала, внезапно шарахалась, начинала подергиваться в странном танце, останавливалась, снова бормотала. Еще двое несли на плечах старика, который кричал: «Огонь! Пламя сжигает меня!.. А-а-а! Святые угодники!» Следом шли еще люди. И все они двигались к мельнице, выкрикивая проклятья и грозя расправой.

Анри огляделся в поисках чего-нибудь подходящего для защиты. Под рукой не было ни вил, ни дубины. Мальчишка растерялся. Но мельник уже спустил сторожевых псов и бежал на помощь своему работнику с рогатинами.

Увидев собак, нападавшие остановились, выставив вперед палки. Кто-то осторожно сделал пару шагов вперед, но тут же попятился. Псы скалили зубы и кидались на чужаков. Из задних рядов протиснулись широкоплечие парни с кистенями. Собаки уворачивались от ударов и снова нападали.

Мельник и Анри стояли с рогатинами на изготовку. Хозяин стоял свободно и уверенно. На его лице не было ничего, кроме презрения.

Анри же, сам того не замечая, зажался, напряг все мышцы. Он сосредоточенно ждал схватки, когда бьешь, вкладывая всю силу, и не чувствуешь ответных ударов, когда есть только ярость и важно только одно: быть сильнее. Пытаясь не проглядеть момент нападения, мальчишка поворачивался правее и левее всем корпусом. Его мир уменьшился до одного пятачка земли, на котором разворачивалась драка.

Краем глаза Анри видел, как несколько человек попробовали прорваться к мельнице в обход, но две собаки со злобным рыком догнали их и, кусая за ноги, заставили вернуться.

Странная женщина, которую эти люди пригнали с собой, продолжала приплясывать и бормотать. Несчастная явно не понимала, где находится и что происходит вокруг. Никому больше не было до нее дела. Оставленная на произвол судьбы, она беспорядочно перемещалась по сжатому полю, уходя все дальше и дальше.

Между тем толпа медленно отступала, и наконец пришельцы обратились в бегство. Собаки с лаем погнали их. Анри выдохнул и бросил свое орудие. Руки и ноги не слушались. Он с трудом дошел до двери.

А мельник спокойно поставил рогатину к стене, спокойно развернулся – и набросился на Анри с кулаками. Сильно ударив его несколько раз, хозяин сурово спросил:

– Я говорил тебе не брать в помол зерно со спорыньей? Говорил? Отвечай!

– Да… – Анри был ошарашен.

– Так вот, я вижу, что ты меня не послушал!

– Но это же заработок… – попытался возразить Анри, но осекся, получив еще один сильный удар в челюсть.

– Ах ты, щенок! Ты еще что-то тявкаешь! Убью! Придушу!

Анри понял, что лучше сейчас молчать и не пытаться оправдываться. Мельник был зол по-настоящему. Он больно схватил мальчишку за плечи и тряс его, рыча от ярости.

– Я говор-р-рил! Не бр-р-рать! Спор-р-рынью! Не бр-р-рать! Мр-р-разь!

Наконец он ослабил хватку и сел на землю, переводя дух.

– Послушай сейчас меня, щенок! Я родился на мельнице… Я всю жизнь живу здесь… Я много видел и много знаю. – Мельник говорил уже спокойнее. При всей вспыльчивости и нетерпимости к невежеству, в его обычае было всегда все подробно объяснять.

– То, что ты видел сейчас – это огонь святого Антония и ведьмины корчи. Многие люди считают, что мельники – колдуны и могут отравлять муку. И в тех, кто поел хлеба из этой муки, вселяется дьявол.

Одних он сжигает заживо изнутри, отчего их руки и ноги обугливаются и отваливаются. а сами они умирают в мучениях, если только не найдут чистого, не отравленного хлеба.

Других же враг рода человеческого лишает разума, отчего они начинают корчиться, неистово плясать под одним только им слышную дьявольскую музыку. – Речь мельника была взволнованной и даже возвышенной, совсем не такой, как обычно. Анри пробирал холод. Хозяин заметил это и продолжил язвительно:

– Что ты раскрыл рот? Не знал? Рановато самым умным себя возомнил, да? Так вот, это не шутки. Сейчас они ушли, но они могут вернуться, поджечь мельницу, убить нас всех. Все из-за твоей тупости!

За много лет я не раз и не два видел такие походы селян на мельников. И всегда это было в те годы, когда в зерне много спорыньи. Я перестал брать в помол зерно с этой гадостью. И много лет меня миновала напасть, даже когда в округе жгли и разоряли другие мельницы. Я пытался говорить селянам о спорынье, но все без толку. Теперь я просто молча не беру это зерно в помол. И ты не смеешь брать! Запомни! Не смеешь! – Хозяин поднялся, отряхивая одежду, и пошел по двору.

– И еще. Имей в виду: я всегда буду защищать своих от чужих. – Мельник собирал собак снова на привязь и все еще тяжело дышал. – Даже если чужие правы. Потому что есть свои и чужие. Хоть это тебе понятно? Но если правы они, не обессудь. Получи по заслугам. Это справедливо.

Бока у Анри еще долго болели. Но тогда он лишний раз убедился, что каким бы сообразительным он себе не казался, всегда найдутся люди, которые знают больше.

Поэтому он с еще пущей готовностью отзывался, если хозяин после обеда говорил: «Пойдем, я тебя научу…»

– Пойдем, я научу тебя считать, – сказал мельник как-то раз.

– Я хорошо умею считать, – ответил Анри. – Можете на меня в этом положиться. Я охотнее научился бы…

– Тебя не спросил! Будет мне тут указывать! Пойдем! Так не умеешь! – Хозяин уже входил в мельницу.

Анри привычно пошел следом.

– Вон привезли целый воз на помол. Сейчас будут заносить и в ларь сыпать. А ты должен следить, чтобы все правильно сделали. Да отвечать, если что спросят. Ну и, само собой, посчитать, сколько мешков привезли. Считаешь-считаешь, да и собьешься. Было такое?

– Было, – неохотно признался Анри.

– Вот я и покажу тебе, дурню, как все успевать и не сбиться со счета. Смотри. Вот на этой доске мелом ставишь четыре точки – это пронесли первые четыре мешка. Соединяешь точки четырьмя линиями в квадрат – еще четыре, итого восемь. Зачеркиваешь его двумя линиями крест-накрест и еще двумя линиями поперек и вдоль – еще четыре, итого дюжина. Уж проще некуда! А ты знать не знал! Э-э. Все думаешь, что умный, а еще дурак-дураком! Ха-ха-ха!

Начинаешь следующую дюжину: четыре точки, квадрат, зачеркиваешь. Потом следующую. Пока ты так считаешь, ты можешь за всем следить, да всеми командовать. А потом, глядя на эту доску, легко скажешь, сколько мешков мимо тебя пронесли. Понял, дубина?

Да, такого счета Анри раньше не знал.

Почти каждый день он узнавал что-то. К пятнадцати годам его хитрющий взгляд переменился на умный и цепкий, внимательный. Анри полностью освоился с мельницей. Он уже на слух определял неисправности механизма, владел всеми столярными и плотницкими инструментами, научился разговаривать с разными людьми так, чтобы расположить к себе.

В конце концов Анри стало скучно, и он начал задумываться о том, чем заняты люди, которые не работают от рассвета до заката. «Все эти благородные рыцари, когда не заняты войной и междоусобицами, что они делают?»

Накопив, по его пониманию, достаточно денег, за обедом на Рождество Анри объявил, что уходит.

– Я хочу поступить в университет. Хочу учиться, – не выдержал он и поделился своими планами.

– Совсем сдурел! – ожидаемо сказала мельничиха, не донеся ложку до рта. – Как только в голову такое пришло! Вместо того чтобы иметь хорошую работу и дом, ты хочешь стать бродягой и пьяницей, как эти студенты, которые то и дело буянят в таверне моего брата? Как их называют, Поль? Я забыла.

– Ваганты, – отозвался мельник, макая хлеб в мясную подливу.

– Точно. Ваганты. По-твоему, приличный человек может хотеть стать таким же неприкаянным бездельником?

– Вы не понимаете… – начал Анри, но мельничиха не слушала его.

– Наверное, у тебя мало работы, раз тебе приходит в голову подобная чушь! Вспомни, кем ты был, когда мы с Полем тебя приютили! Жалким голодным оборвышем! Вот кем! А мы тебя кормим уже шесть лет! Некоторые, между прочим, и мечтать не смеют о том, чтобы работать на мельнице! А Поль научил тебя всему. Ты неблагодарный!

– Марта, полно! – Мельник хотел успокоить жену, но она не унималась.

– А что? Разве я не права? Да, я ругаю Анри. Но это для его же блага! Он же вон что удумал! А кто его вразумит, кроме нас?

– Марта! – мельник повысил голос и закашлялся. – Брось. Пусть идет, если хочет.

Хозяин встал из-за стола, показывая, что ужин окончен. Конечно, слова Анри были неожиданными и не самыми приятными. Но урожай давно собран. На мельнице затишье. К тому же дети подросли и стали помогать отцу. Можно стало обойтись без работника, а заодно и не отдавать никому часть дохода. Мельник не стал удерживать Анри.

X. Николас. Потеря и обретение

В той давней битве короля Гийома с колдуном при Городе Птиц юный рыцарь Николас, сохранивший у себя цветок-закладку из Книги Сивилл, сражался вдохновенно. Ему удавались сильные удары мечом и выверенные движения в защите. Но внезапно появившийся за спиной воин колдуна тяжело ранил Николаса ножом.

Оруженосец вынес рыцаря из сражения. Но юноша не приходил в себя. И тогда слуга, никому не говоря ни слова, увез его в свой дом.

Вся семья оруженосца ухаживала за раненым. Николас долго не мог встать на ноги. Его очень жалели, сетовали на коварство и бесчестность врага, не понимали, за что такое выпало столь юному человеку.

Николас же принимал испытание как обычную часть жизни воина. Он был согласен с теми, кто говорил: «Воин живет, пока летит стрела», и готов однажды не выйти из битвы. Таково призвание рыцаря. И уж если повезло остаться в живых, нужно поблагодарить небеса, надежного оруженосца и судьбу, а не сетовать. А дальше только набираться сил, чтобы снова выступить в поход со своим королем, больше ничего.

Король Гийом между тем, не найдя своего друга на поле боя и не получив от него никаких вестей, оплакал Николаса и на положенный срок надел траур. Но время шло своим чередом. Когда после долгого перерыва Николас неожиданно для всех появился при дворе, один из рыцарей, Альфред, уже занимал за общим столом его место по правую руку от короля. Этот человек очень холодно приветствовал вернувшегося товарища и нехотя уступил место только после того, как Гийом сделал ему знак.

Король, напротив, обрадовался. Ведь он был уверен, что Николас погиб.

– Почему, почему так долго не было даже вестей от тебя, друг мой Николас? Я был уверен, что тебя больше нет! Я оплакал тебя!

– Я был ранен, Ваше Величество, и пребывал между жизнью и смертью. Оруженосец вынес меня с поля боя. Вы были недалеки от истины, считая меня погибшим. Порой в бреду я и сам был уверен, что меня больше нет. Но провидению было угодно, чтобы я вернулся на службу. И я прибыл в Ваше распоряжение, как только почувствовал в себе силы сесть в седло, мой король.

– Мой бедный друг! Но почему ты не прислал весточки о себе? В тот же день мой лекарь был бы в твоем полном распоряжении! Ведь я даже не знал, где тебя искать! Замок твоих благородных родителей стоит пуст.

– Я не хотел отвлекать Ваше Величество от важных дел такими пустяками, как ранение одного из рыцарей. Мой оруженосец отлично ухаживал за мной. Право, не стоит и желать лучшего.

– Хвала небесам! Все завершилось благополучно! Но дай мне слово, что больше ты не будешь называть свою жизнь пустяком, славный рыцарь Николас! Как я рад видеть тебя!

Гийом обнял друга. И от внимательного взгляда короля не укрылась тень, пробежавшая по лицу рыцаря Альфреда, которому пришлось уступить место. Не желая подковерных интриг в своем окружении, Гийом напрямую спросил, в чем причина такой неприязни.

– Рыцарь Николас трус, – резко сказал Альфред, вставая с места.

Николас хотел броситься на клеветника. С огромным трудом он удержал себя в рамках приличий. Устроить стычку при короле – немыслимо. Но и обвинения были невыносимы. А негодяй, видя, как бесится его соперник, продолжал вальяжно и с ухмылкой:

– Я говорю, как было. Когда мы сражались с отрядом колдуна при Городе Птиц три дня и три ночи, что-то я не видел Николаса в наших рядах. В первый же день, он покинул поле боя, как только увидел превосходящего противника. А после, узнав о нашей блестящей победе, сказался больным. Вы спрашиваете, мой король, почему от него так долго не было вестей? Да потому что он не решался предстать перед Вами, Великим королем. И перед своими товарищами. Потому что никто из нас не назовет больше Николаса своим товарищем и соратником! Отныне его имя – Позор и Предательство!

– Но ты молчал! – удивился Гийом.

– Да, я молчал, потому что не в моих правилах обвинять отсутствующего, когда он не может оправдаться. Но вот господин Позор и Предательство пожаловал собственной персоной, и я говорю правду, глядя ему в глаза. Пусть и он, глядя нам в глаза, говорит свои жалкие слова оправдания!

– Я был ранен. Не по своей воле я покинул поле сражения. Меня вынес оруженосец, когда я лишился чувств, истекая кровью. – Николас был ошеломлен и потерян. Он повторял уже сказанное. И взгляды множества рыцарей, направленные на него, выражали любопытство и сомнение.

– Чем ты докажешь, что был ранен, а не покинул поле боя в добром здравии, пришпорив коня и ускакав в тихое мирное местечко, пока мы сражались лицом к лицу с врагом и не могли видеть твоей трусости и малодушия?

– Много дней я лежал в доме моего слуги, лишенный возможности даже приподняться в постели. Все это время со мной была только его семья. Я явился ко двору, как только смог.

– Показания простолюдинов не имеют силы доказательства, тебе это прекрасно известно, господин Позор и Предательство! – торжествовал Альфред. – А раны ты мог нанести себе сам, когда осознал последствия своего трусливого бегства. Можешь не трудиться показывать свои фальшивые шрамы. Они получены не доблестью, но подлостью!

Горько было слышать Николасу обвинения от бывшего товарища. Он был готов погибнуть от руки коварного врага, но не был готов к клевете. Еще горше было ему видеть, что король слушает эти вздорные, абсурдные обвинения и колеблется. Сердце юноши разрывалось.

Король поднял руку в знак того, что просит тишины, чтобы принять решение.

– Я с уважением отношусь к обоим рыцарям. Оба они не раз доблестью доказывали верность мне и короне. Поскольку сегодня ни один из рыцарей не может подтвердить свою правоту, и есть только слово против слова, я назначаю судебный поединок. И пусть небеса рассудят. Готов ли ты биться, рыцарь Альфред?

– Да, мой король! И чем скорее, тем лучше!

– Готов ли ты биться, рыцарь Николас?

– Да, Ваше Величество. – Ответ прозвучал тихо, но твердо.

– Назначьте поединок на сегодня! Зло должно быть наказано как можно быстрее! – выкрикивал негодяй Альфред, видя, что Николас еще очень слаб.

Король снова поднял руку и, обведя присутствующих взглядом, объявил:

– Судебный поединок между рыцарями Альфредом и Николасом состоится через две недели в Пасхальное воскресенье. Надеюсь, к этому времени здоровье обоих участников будет изрядным.

За две недели Николас не мог окончательно выздороветь, но он был благодарен за предоставленное время. По здравом размышлении юноша понял: он действительно не может доказать, что не покидал поля боя по своей воле и бился, пока пребывал в сознании. Решение короля справедливо. Пусть небеса рассудят.

Тем временем в ночном небе, порождая панические настроения и всевозможные слухи, появилась комета. В те дни Николас, в отличие от многих, неожиданно с новой силой ощутил уверенность и твердое убеждение, что все идет своим чередом и он все делает правильно.

Через две недели ярким солнечным утром, когда в вышине сновали неутомимые ласточки, а над землей стелился горьковатый смолистый аромат лопнувших почек и молодой листвы, на турнирном поле все было готово для судебного поединка.

Небольшая площадка на песчаном плацу была огорожена свежеобтесанными бревнами. Альфред и Николас в простой одежде без доспехов стояли лицом к лицу. Николас держал меч в левой руке – он был левшой.

В пяти шагах от границы площадки соломой была выложена черта, за которой расположились пешие и конные наблюдатели. Король дал отмашку, и коннетабль принял присягу сначала у Альфреда:

– Клянусь, что говорю правду.

Следом присягнул Николас:

– Правду и только правду. Клянусь.

Коннетабль развел руки в стороны и вышел за черту, обозначенную соломой. Рыцари, подняв оружие к бою, заняли позиции на противоположных сторонах площадки.

– Начинайте! – произнес король.

– Стойте! – вскричал Альфред. – Как я могу быть уверен, что этот бесчестный человек не надел доспехов под рубаху? Поступивший бесчестно однажды, поступит бесчестно и в другой раз!

Николас побледнел, услышав новые оскорбления. Он в ярости скинул рубаху, обнажившись по пояс. Альфреду ничего не оставалось, как сделать то же самое. Но цели своей он достиг: вывел противника из равновесия.

Схватка началась. Оба рыцаря искусно фехтовали. Недаром они были среди приближенных Великого короля. Но Николас явно теснил Альфреда. Один раз тот даже заступил ногой за бревно, чуть не оказавшись за пределами площадки. Это было бы поражением. Но Альфред успел вскинуть руку со щитом, что означало: «Прошу передышки!» По условиям каждый из участников один раз мог остановить поединок.

– Это бесчестно! – выкрикнул Альфред, отдышавшись. – Он бьется левой рукой! Такого нет в правилах!

Николас молча переложил меч в правую руку. Противники снова сошлись, и снова Николас теснил Альфреда. Над залитой солнцем площадкой раздавались глухие удары по щитам и лязгающий звук встречающихся клинков. Изредка противники сопровождали удар звучным выдохом, вкладывая в оружие всю силу. Зрители хранили молчание. Порой фыркал чей-нибудь конь, потрясая головой и звеня сбруей, но в остальном были слышны только звуки схватки.

Поединок тянулся уже довольно долго. Оба рыцаря были измотаны. Когда мечи противников встречались, на металле оставались зарубки. Клинки изгибались, менялся баланс, и биться было все труднее. Во время одного из ударов меч Николаса сломался. Но он неожиданно для соперника предпринял несколько быстрых выпадов подряд и вытеснил Альфреда за пределы площадки даже обломком оружия.

– Нечестно! Этот шакал снова поступил нечестно! – отчаянно вопил Альфред, потрясая покривившимся мечом и щитом с множеством глубоких зарубок. Но на этот раз было достаточно свидетелей.

Если бы ответчик Николас проиграл и остался при этом жив, вина была бы доказана исходом судебного поединка. Его ждала смертная казнь за его проступок. Но так как проиграл истец Альфред, он приговаривался к штрафу и изгнанию. Потерпевший поражение в судебном поединке должен был без промедления удалиться. Никто больше не интересовался его судьбой.

Николас сломал свой лучший клинок, но выиграл поединок, отстоял свое честное имя и мог снова по справедливости занять место по правую руку от Великого короля.

Вместо этого юный рыцарь просил разрешения удалиться от двора.

Это стало неожиданным и для самого Николаса. Но не было больше дружбы. Недоверие пожрало ее, урча и ухмыляясь отвратительным рылом. И король понял, почему Николас больше не рядом с ним. И отпустил.

Навсегда покидая королевский замок, юноша размышлял: «Совсем недавно я был уверен, что военное дело – то, что мне уготовано судьбой и единственное предназначение. Я был наивен. Путь предопределен, но нам не дано знать его».

Так думал Николас. А комета уже вела его по трудному пути, на котором предстояло только самому принимать решения и действовать.

Тихим теплым вечером того же дня Николас постучал в ворота монастыря, чтобы переночевать. Ему открыл пожилой монах с безразличным выражением лица. Выслушав просьбу, он односложно ответил: «Да», отвел Николаса в маленькую гостевую комнату и бесшумно удалился, не говоря больше ни слова.

У юноши не было никаких планов, никаких намерений. Была растерянность. И этот равнодушный монах только добавил ощущения неожиданной никому ненужности, полной бессмысленности существования.

Стремясь заполнить хоть чем-нибудь эту бесконечную пустоту, Николас открыл книгу Блаженного Августина. Собственно, кроме книги и широкой лавки, в маленькой комнатке с белеными стенами и низким закопченным потолком ничего и не было. Еще только связка лучин. Юноша читал, меняя их одну за другой, не замечая течения времени.

«…Я вылил душу свою в песок», – так писал Блаженный Августин, вспоминая, потерю друга. И Николас сопереживал ему всем сердцем, ведь и сам чувствовал то же.

Было уже светло, когда пришел монах. Николас спустился с ним, чтобы разделить с братией трапезу, и попросил у настоятеля разрешения остаться на некоторое время.

Получив согласие и вернувшись в комнату, он продолжил читать. В книге Августин разбирал сложные вопросы. Например: каким образом была создана вселенная? Ведь ей негде было возникнуть до того, как появилось место, где ей быть. И не было никакого вещества, из которого могли бы быть сделаны земля и небо. Ничего не было. И почему вселенная не была создана раньше или позже? Как было выбрано нужное время? И было ли время, когда не было вселенной?

Николас несколько раз перечитывал объяснения, но так и не мог до конца понять их. Еще бы! После того как в детстве выучился читать, считать, ездить верхом и фехтовать, Николас упражнялся только в военном искусстве. Все остальное совсем не интересовало юношу, уверенно шедшего по пути рыцаря.

Но чем больше теперь Николас читал, тем больше им овладевало желание знать, по каким законам и правилам устроен мир, который раньше казался ему простым и понятным – в нем достаточно было знать, где свои и где враги. Остальное не имело никакого значения.

Видя стремление к познаниям, настоятель вел с юношей длинные беседы. Николас оказался способным учеником, шаг за шагом он постигал законы мироздания. К счастью, юноша не был беден. Его добрый управляющий исправно присылал суммы из доходов от имения, которых вполне хватало на жизнь.

Пятнадцать лет Николас провел в разных монастырях и аббатствах, беседуя с учеными людьми и изучая книги, которые там хранились и переписывались. И все это время он убеждался: чем больше ты знаешь, тем больше видишь в книгах и вокруг себя. Из рыцаря, которого не интересовало ничего, кроме военного дела, из юноши, пережившего крах убеждений, он превратился в философа.

И наступило время, когда Николас уже хотел не только меняться сам, но и менять этот несовершенный мир к лучшему. Теперь он не был так уверен, что путь человека всегда предопределен. Его захватила алхимия – наука не созерцания, но действия; наука, побуждающая человека меняться и совершенствоваться. И в этой науке он также преуспел. Через десять лет имя мастера Николаса было известно уже и за пределами королевства.

Однажды, разбирая старые записи, он нашел среди листов пергамента невесть как туда попавший сухой белый цветок с красной серединкой, тот самый, которым была заложена страница с пророчеством для одного из королей. Николас вспомнил и этот цветок, и предсказание, и себя прежнего:

«То, что предопределено… Четверть века прошло с того дня, когда два короля пировали по случаю заключения союза. Четверть века… Король Эдмунд тогда спросил: «Кто из вас поручится за свое будущее?» И я готов был ручаться. В те времена будущее для меня было простым и понятным. Я знал свое единственное предназначение, не мог и помыслить о другой судьбе. А немногим позже я лишился всего и обрел все заново. Сам ли я изменил свою жизнь?»

Мастер Николас бережно переложил хрупкий, почти невесомый цветок.

«Но напрасно я искал эликсир, философский камень, квинтэссенцию в надежде обрести свободу. Квинтэссенция – пятая стихия, которая упорядочивает мир, назначает каждой вещи ее место и время, лишает свободы.

Как есть добро и зло, как сухости земли противостоит влага воды, как холод отступает перед теплом, так должна существовать вещь силы, которая сможет противостоять предопределяющей власти квинтэссенции.

И сегодня я понял – это клинок.

Ведь на судебном поединке меч служит орудием провидения – высшего и справедливейшего судьи. Небеса используют меч для ниспослания нам своей воли. Клинок – это и есть вещь, в которой сила всей силы, та вещь, о которой говорится в тексте Изумрудной скрижали!

Но не любой. Только самый лучший, безупречный клинок способен разрубить самое твердое и самое сложное. Он даст свободу от предопределенности!»

В тот же день Николас принял решение. Он снова, в который раз, оставил все и ушел.

Не называя себя, мастер Николас определился в подмастерья к кузнецу-оружейнику и стал постигать тайны металла. Ему было уже сорок пять лет. Но он был все еще крепок, ловок и вынослив.

XI. Анри. От пятнадцати до двадцати пяти лет

Уйдя от мельника, Анри поступил в школу при аббатстве. Он быстро вспомнил начала латыни и греческого, которым учила его мать, и стал понемногу читать книги, хранившиеся в библиотеке. Там же он переписывал древние трактаты в счет оплаты учебы. Деньги же, заработанные у мельника, Анри хранил, чтобы оплатить учебу в университете.

Упорного юношу заметили, всячески поощряли и хвалили. Но очень скоро Анри почувствовал, что знает и умеет больше своих наставников.

– Паломник идет по дороге святого Яго, – монотонно читал задачу преподаватель арифметики. – В первый день почтенный старец прошел двадцать лье. Во второй же день все благоприятствовало ему, и он прошел в два раза больше. Сколько лье пилигрим прошел за два дня?

– Не больше пятнадцати лье, учитель, – ответил Анри, пока другие, прикрыв глаза, шевелили губами и складывали числа в уме.

– Сегодня ты был невнимателен. Я сказал, что паломник преодолел путь в двадцать лье только в первый день.

– Меня учили, что при решении задач надлежит не только считать, но и мыслить. Я мыслю, что пожилой человек не пройдет больше пятнадцати лье за два дня, особенно по горным тропам.

– Не изволь подвергать сомнению условия задачи! – преподаватель повысил голос, отчего отдельные слова заканчивались взвизгом. – Сейчас мы упражняемся в арифметике, а не в искусстве диспута! Иначе я поспорил бы с тобой насчет горных троп на дороге святого Яго!

– Тогда шестьдесят лье, – спокойно сказал Анри.

– Это правильный ответ, – учитель вернулся к размеренному невыразительному тону.

Анри не возражал, но день ото дня убеждался, что больше тут ничему не научится.

Вскоре он перебрался в Столицу и стал студентом. На курсе давали грамматику, риторику и логику. Это было по-настоящему интересно.

Дополнительно Анри брал уроки верховой езды и фехтования. У него было твердое намерение освоить военную науку и быть ничем не хуже господ, выросших в фамильных замках и с детства готовившихся стать рыцарями.

Из преподавателей юноша особенно сблизился с мэтром Вороном. Всегда одетый в черное, держащий спину прямо, немолодой профессор наводил ужас на студентов. В университете все знали, что он и в самом деле ворон, птица, разочаровавшаяся в своем вороньем роде и решившая жить среди людей.

Анри часто оставался после лекций, и они с Вороном вели длинные беседы. По мере того как Анри проникался философией, познанием сути всего сущего, их диалоги становились все более содержательными и продолжительными. Иногда это были обсуждения, в которых они совместно приходили к общему взгляду на проблему. Иногда Анри отчаянно спорил, и каждый оставался при своем мнении. Но даже тогда они неизменно сохраняли взаимное уважение. Анри стал бывать в доме мэтра.

– Что есть время? Существует ли оно? И если да, то как мы его чувствуем? – предложил Ворон тему разговора.

– Время, безусловно, существует, мэтр. Оно длится и таким образом дано нам в ощущение. Мы же, ощущая течение времени, говорим о прошлом, настоящем и будущем, – уверенно рассуждал Анри.

– Существует ли прошлое, коллега? И как можно ощутить будущее? Великие мыслители полагают, что прошлое – это наши воспоминания, а будущее – наши ожидания. Их не существует без нас.

Настоящего же и вовсе не может существовать. Потому что если мы рассмотрим текущий, нынешний год, то увидим, что есть начало года, которое уже в прошлом, и окончание года, которое еще не наступило. Так же и с днем: сегодня было утро и будет вечер.

Подобным образом обстоит дело с любым промежутком времени, о котором мы можем говорить, что он длится. Ведь если он длится, значит, что-то в нем уже прошло, а что-то еще не наступило. Следовательно, у настоящего нет длительности. А если Вы говорите, что основное свойство и суть времени – это длиться, то настоящее – не время, а лишь граница между прошлым и будущим, которые не существуют иначе, чем в наших мыслях. Они есть только в нашей памяти и в наших ожиданиях, коллега.

– А как же Аристотель, который провозгласил время мерилом движения? Разве может быть мерилом то, чего не существует?

– Но и Аристотель не мог с уверенностью утверждать, что время существует. Когда-то он говорил о времени, как о промежутке между двумя моментами «сейчас», которые могут быть отмечены лишь человеком. Следовательно, и по Аристотелю время неотделимо от наших мыслей и не существует без нас.

– Но движение! Действие! Оно может быть произведено только во времени. Вот масляная лампа. Она будет гореть, пока хватит масла и фитиля. И это будет во времени. Независимо от того, захочу ли я думать об этом. Стало быть, существует время вне наших мыслей о нем.

– Пожалуй, я согласен. Действие! Только действие дает нам ощущение протяженности времени. А то, что имеет протяженность, несомненно, существует! Что ж. Предлагаю на сегодня завершить. Продолжим завтра?

– Да, мэтр. Хорошего вечера.

Возвращаясь от Ворона, Анри столкнулся с компанией студентов, которые шли из университета и занимали всю ширину улицы. Впереди вышагивал Бертольд – богач, весельчак и выдумщик. Никто и никогда не видел его в печали или нужде. Острый ум он использовал не только в учебе, но и в забавах. А богатые родители не оставляли свое чадо без денег.

– Анри, ты снова идешь в университет? Уже темнеет. Ты соберешь все знания, и нам не останется ни крошечки! Пощади!

Бертольд картинно заломил руки. Его спутники, один из которых держал на руках гуся, а другой тащил на веревке упирающегося барана, вторили вожаку:

– Да, Анри. Это не по-товарищески!

– Ну хорошо, я, пожалуй, оставлю немного на вашу долю, – подхватил шутку Анри. – Только мне надо знать, скоро ли вы придете за ними. А то ваш ломоть может и зачерстветь.

– О! Сейчас мы идем чествовать этих достойных животных. – Бертольд указал на гуся и барана. – Ведь без них наш университет влачил бы жалкое существование. И будь уверен: до утра мы не закончим.

– Вот как? Чем же мы обязаны этим совершенным созданиям? Баран – символ упорства в учебе, а гусь – изобилия знаний?

– Сегодня ни то ни другое, приятель. Сегодня мы благодарим барана и гуся за нашу библиотеку. Они дали нам книги!

– Лично мне книги дали Аристотель, Цицерон… – Анри стал загибать пальцы.

– Брось! Entia non sunt multiplicanda sine necessitate – не множь сущности без нужды. Кажется, так говорит мой профессор. Ну или скажет когда-нибудь потом. Не важно. Книги написаны пером на пергаменте. Гусь дает нам перья, а баран – пергамент. Вот и вся премудрость! Ну же! Улыбнись, и пойдем с нами! Возблагодарим гуся и барана за то, что мы имеем возможность беседовать с Аристотелем и слушать Цицерона!

– Аллилуйя! – завопили спутники Бертольда и выразили желание уже скорее двигаться в сторону таверны.

– Постойте-ка! – Анри манерно преградил компании дорогу. – Как же вы идете славить этих двух подателей книжной мудрости без третьего?

– А кто третий? – спросил парень с выражением лица, как у барана, которого он тащил.

– Не кто, а что! – Анри сорвал ветку молодого дуба, удачно выросшего в этом месте на стыке мостовой и стены глинобитного дома. – Вот он – податель чернил! На что годятся перо и пергамент без чернил?

– Ай молодец!

– Дело говоришь!

– Идемте уже скорее!

Анри примкнул к буйной компании. Он был остроумен, и ему не составляло труда поддержать шутку или переброситься колкостями с товарищем по университету. Но в другие дни он шел дальше по своим делам, а в тот день неожиданно даже для себя решил остаться с приятелями и повеселиться.

Пирушка удалась, а Анри с того вечера стал завсегдатаем компании. Каждый день они с Бертольдом придумывали веселые забавы для всей ватаги, находили неожиданные поводы для праздников. Все развлечения неизменно заканчивались в таверне за кружкой. Вот только в отличие от богатого товарища у Анри денег и раньше едва хватало на оплату учебы при условии, что все свободное время он проводил, переписывая книги, а не веселясь в таверне.

– Пустяки! Я заплачу! – неизменно отвечал Бертольд на попытки Анри отказаться от пирушки.

Жизнь стала веселой и легкой. Анри теперь и представить не мог, как он жил без этих разгулов. Вот только неприятность: когда пришло время платить за учебу, в кармане не оказалось ни одной монеты.

Юноша крепко задумался. С тех пор как в пятнадцать лет ушел с мельницы, он был одержим учебой, неистово пытался наверстать все, что упустил в детстве. Четыре года его внимание занимали только книги и профессора. Были немалые успехи. И вот месяц назад он очутился как будто в густом сахарном сиропе, который сам по себе сладок и приятен, но затягивает, как болотная трясина.

«Я сам сделал это и только сам могу исправить». – Опустив взгляд, Анри грустно брел по улице, не замечая красоты закатного солнца. Он видел только нескончаемые ровные ряды серых камней мостовой. Тоска.

Но на площади внимание юноши привлекла торжественная процессия.

Впереди ехали шесть герольдов, одетых в синее и золото – цвета короля. Жезлами они давали указание освободить путь. На некотором расстоянии за герольдами по дороге двигался коннетабль, держа меч поднятым на плечо. Его лошадь была в роскошной золотой сбруе.

Сразу за ним на могучем жеребце выступал король Гийом в белых одеждах поверх доспехов. На голове монарха блистала золотая корона, в правой руке он держал скипетр. Королевский конь был в белой попоне, скрывавшей его от кончика носа до самых копыт.

Отстав на полкорпуса, у правой руки короля, также одетый в белое, двигался его сын Роальд. А следом на почтительном расстоянии в строгом порядке по старшинству и знатности следовали придворные. Все они были в доспехах, и каждый в своих цветах. Свита выглядела пестрой и подчеркивала безукоризненно белые одежды короля, ниспадавшие красивыми тяжелыми складками.

Анри застыл, пораженный величием и нереальной красотой увиденного. Справа и слева от него люди стали кричать приветствия. Он смешался, приложил руки к груди и неожиданно для самого себя выкрикнул: «Виват!» Возглас получился таким громким, что кто-то из придворных повернул голову в его сторону. Анри замер.

Так он стоял в великом волнении, пока кавалькада не скрылась из виду. И потом, даже через несколько дней, Анри не мог объяснить себе, что же так поразило его в этом торжественном выезде короля. Никогда раньше он не чувствовал ничего подобного.

Юноша пришел к Ворону и рассказал о своих чувствах. Это не была зависть нищего студента к благополучию сильных мира, это не было созерцательное восхищение внешней красотой и роскошью. Анри не отпускало желание непременно быть среди этих людей, но не для того чтобы другие так же любовались им. Ему нужны были эти люди. Он хотел дышать в такт с ними, думать как они. Анри хотел быть… нет, не королем, но быть этим человеком в белом. И это чувство не было связано с его желанием учиться и стать ничем не хуже благородных рыцарей. Это было что-то новое, непередаваемое.

Ворон помолчал и, как бы рассуждая сам с собой, произнес:

– Мой юный друг, насколько я знаю людей, вы описываете… Но нет… Это непостижимо!

Они оба помолчали.

– А еще, мэтр, я крайне сожалею, но вынужден просить об отсрочке. У меня нынче вовсе нет денег. Но я найду, я заработаю… займу…

– Не беспокойтесь, коллега. Время, проведенное с Вами, было для меня больше удовольствием, чем работой. Будем считать, что Вы ничего не должны мне.

– Но право…

– Нет-нет, я уже решил. И потом, мне почти ничего не стоит. Я легко могу сделать это для Вас. Вот если бы Вы просили отдать книгу из моего собрания, я бы ни за что этого не сделал. – Ворон наклонил голову набок и улыбнулся. – Да. С книгами я не готов расставаться, даже если это будет вопрос жизни и смерти. Такова уж моя натура. Что же касается денег – забудем о них. Тем более что я уже все собрал и отбываю на следующей неделе. Все расчеты произведены, все итоги подведены!

– Вы уезжаете, мэтр?

– Да, юноша. Я отбываю в Город Птиц. Бывшие ученики-философы, живущие сейчас там, пригласили меня занять должность пэра. Я дал согласие. Мне интересно попробовать себя в этом деле.

Через много лет Анри даже не вспомнит мэтра Ворона. Но в тот день ему было жаль терять того, с кем он мог говорить о сложных вещах и обсуждать вопросы, ответов на которые не знал. В беседах с Вороном Анри мог свободно рассуждать, не опасаясь, что мэтр поднимет его на смех или обвинит в непочтительности к столпам науки.

В студенческие годы юноша нередко испытывал холод и голод, но именно тогда он узнал, что такое уважение. Пожалуй, Ворон был первым, кто не говорил с Анри свысока.

Опечаленный Анри поплелся от мэтра к Бертольду.

– Представляешь, мэтр Ворон уезжает?

– Пустяки! – отозвался никогда не унывающий Бертольд.

– Мне будет не хватать его. Но я пришел к тебе с другим. – Внутри все похолодело, но Анри собрался и решился. – Ты не мог бы дать мне в долг? Понимаешь… Пришло время платить…

– Понимаю. И с радостью дал бы тебе денег, приятель. Но ты и так уже задолжал мне достаточно. – И он предъявил изумленному Анри дощечку, на которой аккуратно были записаны все суммы, которые Бертольд уплатил за товарища в таверне, на городском празднике, на рынке. – Пожалуй, я подожду еще до завтра и иду к судье.

– Но…

– Или ты думал, что нашел курицу, несущую золотые яйца? Нет, я не курица! И жить за мой счет ты не будешь! Знаешь что? Я передумал ждать. Потому что вижу: ты не отдашь долг ни завтра, ни послезавтра. Мы идем к судье немедленно!

Все произошло быстро и неожиданно. Задумывал ли Бертольд эту подлость с самого начала, или выходка была очередной стремительной импровизацией, в любом случае для Анри это стало трагедией. Он слушал судью и не мог поверить.

– …И сей бесчестный человек, именуемый Анри, с этой минуты лишается всех личных прав и вместе со своим имуществом, если таковое у него есть, поступает в полное владение господина Бертольда. В течение двенадцати месяцев родственники упомянутого Анри могут выкупить его из долгового рабства, уплатив долг. Дополнительно внесению в казну подлежит положенный по закону штраф.

У юноши не было родственников, которые могли бы его выкупить. И этот приговор означал для него пожизненное рабство. Анри чувствовал себя вмерзшим в лед, был не способен даже пошевелиться, оцепенел. Бертольд же после ухода судьи снял маску серьезности и вернулся в свое обычное состояние ироничного скептика и балагура.

– А что? По-моему, неплохое приобретение. Весьма полезное. Слышь, имущество! Пойдем домой! У тебя теперь много дел по хозяйству.

С того несчастного дня Анри больше не был слушателем в университете. Но он переписывал книги в библиотеке или работал в саду. Разумеется, все деньги шли Бертольду. На ночь хозяин предусмотрительно запирал Анри в маленькой каморке.

Время, отведенное для выкупа должника, стремительно заканчивалось. Выход из положения не находился. Анри начал подумывать о побеге. Жизнь беглого раба незавидна, но жизнь в рабстве была еще мучительнее.

По ночам Анри начал осторожно, стараясь не шуметь, подпиливать дверные петли, чтобы запертую на засов дверь можно было вышибить. За несколько дней до истечения срока все было готово. Побег был назначен на ночь воскресенья, когда Бертольд обыкновенно до рассвета гулял в таверне. На случай если что-то пойдет не так, оставалась еще одна ночь до того, как Анри перейдет в статус вечного раба.

Но утром в субботу Бертольд неожиданно сказал:

– Ну что, товар! Кажется, я обращался с тобой бережно, и ты не слишком обветшал, переписывая ветхие трактаты. А? Что скажешь? Не смотри на меня так! Я же тебя поил, кормил. Да и работа была посильной. Ладно, ладно! Будет тебе дуться! Пойдем, я отведу тебя к новому хозяину!

План, в котором, казалось, все было предусмотрено, рухнул. Анри понуро плелся вместе с Бертольдом к судье и высматривал, нет ли возможности сбежать прямо сейчас, по дороге.

У судьи юноша с удивлением узнал, что его купил профессор Юбер, которого он очень уважал. Недавно в библиотеке этот профессор с сочувствием, как показалось Анри, выслушал ответ на вопрос, почему юноша больше не появляется на занятиях. Тем мучительнее было разочароваться еще в одном человеке.

Суд объявил о переходе всех прав на раба. Бертольд ушел, подбрасывая мешочек с монетами и насвистывая, а профессор Юбер обратился к судье:

– Ваша честь, прошу Вас рассмотреть еще одно дело. Я хочу, чтобы Вы засвидетельствовали, что я прощаю долг и даю вольную этому человеку. Причем я делаю это до истечения отведенных на выкуп двенадцати месяцев. И значит, он не поражается в правах как вольноотпущенный раб, а возвращает свой прежний статус свободного человека, какой и был у него год назад.

Взамен же я прошу Вас, Анри, поступить ко мне на службу секретарем и вернуться к обучению в университете. Думаю, что эта сделка будет обоюдовыгодной. Вы возвращаете свою прежнюю жизнь, а я получаю прекрасного секретаря – я уверен.

Это был лучший исход тяжелого испытания. Но Анри злился на себя и судьбу за этот пропавший из его жизни год долгового рабства и необходимость теперь быть в услужении. Год назад Анри подумывал уже скоро окончить учебу, поступить в оруженосцы и заслужить право стать рыцарем.

Теперь же ему пришлось на неопределенный срок поступить на службу секретарем, и он снова оказался в положении наемного работника. Почти как тогда, на мельнице. А Анри привык всегда идти только вперед, никогда не оглядываться и не возвращаться к прошлому. То, что девятилетнему мальчишке казалось невероятной удачей, двадцатилетнему юноше-студенту было в тягость и даже унизительно. Ведь он уже видел себя равным сословию господ. А характер и истинное происхождение Анри только способствовали этому.

Конечно, теперь ему не приходилось дышать пылью и таскать тяжелые мешки, не надо было выслушивать ругательства. Наоборот, профессор был подчеркнуто вежлив, а его жена даже мила. Благодаря своей сообразительности Анри быстро управлялся с работой, как и ожидал его работодатель. И у юноши оставалось достаточно времени на учебу.

Однажды утром Анри в задумчивости шел по какому-то поручению профессора и неожиданно встретил на выходе из дома прелестную девушку.

– О. Ты новый секретарь отца? – ничуть не смутившись, спросила она и, не дожидаясь ответа, продолжала: – Меня зовут Адель. Будем знакомы.

Анри хотел поцеловать ее руку, но девушка фыркнула и быстро прошла в дом. Юноша смутился и поспешил по своему делу.

Среди тех, с кем он последние несколько лет общался, были монахи, студенты и профессора университета. Были и девицы, но Анри придавал им значения не больше, чем пивным кружкам, в которых плескался его любимый светлый эль. Дочь профессора стала первой девушкой, которую он заметил. И мысли о ней не шли из головы.

В следующий раз он увидел Адель перебирающей струны лиры. Она показалась Анри печальной и прекрасной. Пряди рыжих волос обрамляли бледное лицо. Взгляд был направлен вниз. Она что-то пела, но очень тихо. Заметив, что Анри остановился на входе в комнату, Адель улыбнулась ему. Подбодренный юноша сделал несколько шагов:

– Вы великолепны! Я не могу подобрать слов…

– Не надо сложных слов. Достаточно простых, – кротко ответила Адель.

– …Знаете, я когда-то умел играть. Давным-давно…

Девушка снова улыбнулась и протянула ему лиру. Анри неуверенно взял. Деревянные изгибы были гладкими и приятными на ощупь. Он попробовал струну, другую. И вот уже из хрустально-прозрачных отрывистых звуков стала собираться красивая мелодия. Он играл, Адель тихонько пела.

Она пела кансону известного миннезинзера о том, что начинается лето – радостное время, когда исцеляются все сердца, которые были ранены во время долгой зимы. Голос был чистым и высоким. Адель покачивала головой в такт мелодии, и непослушные пряди волос падали на ее лицо. Она убирала их маленькой изящной рукой и улыбалась.

В эти минуты Анри почувствовал, что абсолютно счастлив. Он, Адель, лира, рассеянный свет, заполнявший комнату, – все сливалось, образуя единое мироздание. И все части этого целого были исключительно соразмерны и совершенно неотделимы друг от друга. Анри больше не представлял себя способным существовать отдельно от Адели, как никто не мог бы представить свое существование вне мироздания.

Девушка закончила песню и все так же тихо сказала:

– Тебе пора идти. Отец, наверное, заждался, пока мы тут музицируем.

Эти простые будничные слова прозвучали продолжением незатейливой песни. И они были чистой правдой. У Анри действительно было много дел, и его действительно ждал профессор.

В другой раз они встретились через несколько дней. Адель обрадовалась и приветствовала Анри, как старого друга. Он снова играл на лире, девушка танцевала. На этот раз она была веселой и смешливой.

– Играй! Играй еще! – требовала она, и Анри играл.

Он вспомнил, как давным-давно мечтал стать жонглером или даже менестрелем. На душе было тепло и уютно. Адель смеялась. Ее смех рассыпался как жемчужины с оборвавшейся нитки, что подпрыгивают и разлетаются по полу во все стороны. В какой-то момент Адель вдруг остановилась:

– Ну хватит. Мне надоело. Ступай.

Анри не возражал. Он даже не замечал этих внезапных перемен. Юноша принимал Адель такой, какая она была. Ему нравилось в ней абсолютно все: и немного грустная улыбка, и бледность, и прямота, и даже некоторая резкость. Он относил это на счет искренности и честности. «Не надо сложных слов. Достаточно простых», – часто вспоминал он.

Юноша начал пока осторожно, но строить планы, как он закончит университет, получит степень и будет просить у профессора руки Адели. Впрочем, планы эти были еще очень смутными. Он просто наслаждался редкими мимолетными встречами, иногда парой фраз, иногда остроумной колкостью, иногда одним только взглядом.

Однажды, когда Анри рано пришел из университета, в доме шумели гости. Профессор сделал ему знак, чтобы присоединялся. За столом были также жена профессора и его дочь. Анри сел напротив девушки и не сводил с нее глаз.

– Не смей так смотреть на меня, – сказала Адель своим чистым мелодичным голосом, улыбаясь. – Или я прикажу тебя выпороть. Ведь зазнавшихся слуг следует учить, не так ли?

Окружающие засмеялись, а Анри выбежал из комнаты, сбил с ног человека, который нес гостям кувшин с вином, споткнулся об угольный ящик и выскочил на улицу, слыша за собой хохот.

Юноша задыхался от стыда и злости. Ветер с дождем ударил ему в лицо, но даже это не охладило несчастного. До самого вечера Анри бесцельно метался по улицам, и мысли роились в его голове. Он промок, замерз. Ненависть и злость не отпускали.

Уже в сумерках Анри постучался к аптекарю. В лавке был полумрак, тишина и сухой пряный воздух. На полках рядами стояли склянки с ярлыками на латыни. Он мимоходом прочитал: «Сироп из первых цветков винограда», «Слизь огненной саламандры»…

В дальнем углу несколько змей и ящериц высушивались, подвешенные к потолку. Прямо под ними ученик аптекаря что-то яростно толок в ступке. По всей лавке были развешаны пучки трав и кореньев. На видном месте лежали мешочки с непонятным содержимым и надписями: «Помет черной собаки», «Соловьиные языки и жабьи уши», «Пепел наяды». Пахло тмином, паленой шерстью и медом. Душно.

Быстро переговорив с хозяином, Анри вышел на свежий воздух, зажимая в руке склянку с белым мышьяком. Было уже почти темно. Зайдя в переулок, он торопливо снял медальон, который носил с детства, открыл его, отчаянным жестом выбросил на брусчатку целебный бальзам, который туда когда-то заботливо положила мать.

Дождь прекратился. Но с крыш еще текли тонкие струйки. В переулке пахло сырой глиной и старыми досками. В потемках Анри почти на ощупь наполнил медальон ядовитым порошком. Склянка с остатками мышьяка полетела вслед за бальзамом на мостовую.

Злость не отпускала. Она требовала действий, мести. Руки дрожали от возбуждения. Анри представлял, как Адель падает на пол в мучениях и смотрит на него умоляюще снизу вверх. А он спокойно проходит мимо, мельком равнодушно взглянув на умирающую.

Потом вдруг его неистово тянуло все объяснить, помириться, жить с ней долго и счастливо.

Анри был горяч, и оскорбления сами по себе были для него невыносимы. Но самым мучительным было, что его унизила девушка, которой он доверял. Это было похоже на удар в спину.

Все-таки он удержался. С того дня Анри избегал общества Адель. Хоть и не без усилий, юноша справился с чувствами. Но если год, проведенный в позорном рабстве, начисто стерся из памяти, то эту историю Анри всегда помнил в мельчайших деталях. Память избирательна.

Кипящие страсти выплавили из оскорбленной души недоверие и злость, которые притаились в глубине глаз. От этого проницательный взгляд Анри бывал обжигающим.

Никогда в жизни он не женился, потому что с тех пор всегда ожидал от женщин удара в спину. И никогда в жизни он больше не брал в руки лиру. А в его медальоне навсегда занял место белый мышьяк.

XII. Король Эдмунд в сорок лет

Прошло больше двадцати лет с тех пор, как король Эдмунд увидел так поразивший его сон, из-за которого он отменил свадьбу, поссорился с Заморским королем и чуть было не потерял королевство. Утекло много воды в реке. Эдмунд так и не женился, стал грузен, не так проворен и гибок, не так молод, не так простодушен. Он давно уже продумывал наперед все свои действия.

Мало-помалу жизнь его подданных наладилась и стала размеренной. Отстроены разрушенные поселения, основаны новые города. Выросли новые леса на месте пепелищ. И король стал, наконец, находить время для развлечений.

Охота – это то время, когда Эдмунд позволял себе жить здесь и сейчас. Не кропотливо взвешивать варианты, выбирая самый надежный, а решать на скаку и тут же видеть результаты решений. И хотя ошибки на охоте могут стоить жизни, это было большое удовольствие – позволить себе действовать быстро, по наитию. И главный выигрыш – выйти победителем в поединке с природными чутьем и хитростью зверя. А реальная опасность только будоражила застывшую душу, давала почувствовать себя живым, уязвимым, но способным реагировать и побеждать.

Несмотря на тучность, Эдмунд был еще силен. Он мог проводить много времени в седле и, пожалуй, чувствовал себя на охоте моложе. Однажды он поднял необычайно крупного вепря. Они встретились взглядами, король прицелился, но стрела соскочила с тетивы и ушла в сторону. Вепрь развернулся и бросился в чащу. Эдмунд пустил коня за ним.

Свита какое-то время скакала следом. Но лошади устали, и рыцари начали переговариваться о том, что надо бы возвращаться. Эдмунд, скакавший впереди, не видел и не слышал ничего, кроме следов и сломанных веток, указывающих на путь вепря. Напрасно спутники кричали ему вдогонку.

Когда конь совсем выбился из сил, король спешился и вел его в поводу, но все так же по следу. Пешком Эдмунд шел медленно, тяжело ступая, но ни секунды не думал ни о чем другом, кроме добычи. День уже близился к концу, а король не чувствовал ни голода, ни усталости. Один только азарт охотника владел им.

Но Эдмунд сильно отставал от зверя. В какой-то момент он вышел на поляну, где трава была примята в разных направлениях. И даже будучи хорошим следопытом, король уже не мог различить, где прошел вепрь. Эдмунд остановился, внимательно осматриваясь по кругу. Над поляной низко плыл аромат цветущих трав. Деревья отбрасывали длинные тени.

Откуда ни возьмись появился белый сокол с мягким кожаным шнурком на ноге. Король непроизвольно поднял руку, и птица уверенно села на его перчатку. Сокол был явно не молод и сидел на руке Эдмунда так спокойно, как будто ему было это привычно. Король невольно вспомнил о своем когда-то потерянном белом соколе.

Это было так давно, словно в другой жизни. Тогда все-все было другим. Эдмунд был беспечен и везуч. Все само собой складывалось, как он хотел. У него был достаток, военный союз с могущественным соседом.

И все изменилось после того странного пророчества Книги Сивилл о потомке короля, которому суждено преодолеть самое сложное. Честолюбие, желание быть первым во всем и сделать все лучше всех захватили молодого короля. Но один опрометчивый поступок в пылу погони за славой – и его мир разлетелся в пыль. Нет. Давно уже не существует того юноши Эдмунда. Да и было ли это все на самом деле?

Предавшийся грустным воспоминаниям король вдруг заметил на правой ноге сокола кольцо, то самое, которое самолично надел в давние счастливые и беззаботные дни. «Vade mecum» («Иди со мной»), – прочитал он надпись, которую приказал нанести на кольцо, надеясь, что сокол будет охотится с ним долгие счастливые годы. Эдмунд горько усмехнулся: «Как я был наивен!»

Но все-таки это был именно его белый сокол! Теперь никаких сомнений. Эдмунд снял с птицы кольцо и, надевая его на безымянный палец, увидел, что гравировка была кем-то дополнена. Полная надпись на кольце гласила: «Vade mecum ad astra!» («Пойдем со мной к звездам!»)

«Как это получилось? – недоумевал Эдмунд. – На кольце было только два слова! Хотя что это я? Все эти годы у сокола был хозяин. Кто-то его содержал, охотился с ним. Желал бы я знать кто».

Король не успел погрузиться в раздумья о том, какой будет встреча с этим человеком – послышался отдаленный шум. Кто-то приближался. И хотя Эдмунд разумом понимал, что это может быть человек, упустивший птицу, рука потянулась к колчану – азартный охотник всегда ожидает увидеть дичь. Сокол на руке забеспокоился.

На поляну выехала всадница на белом коне. Терпкий запах лесного шалфея, растущего на поляне, смешался с легким горьковатым ароматом розмарина и лимона. Остановившись перед королем, девушка откинула капюшон:

– Ваше Величество! – Она держалась вежливо и уверенно.

Эдмунд же был удивлен, растерян, сильно взволнован:

– Я чуть не выстрелил в Вас… – сказал он невпопад. – Как Вы оказались здесь одна?.. Почему я никогда не видел Вас при дворе?.. Что все это значит?..

– Я тоже никак не думала встретить здесь Ваше Величество. – Слова были простыми, но она разговаривала с королем как с равным. – Я вижу, у Вас мой сокол.

– Это Ваш сокол?..

– Да, Ваше Величество.

– Но… Должно быть, Вы не осведомлены, Вы такая юная, но это мой сокол.

Девушка смотрела на короля с интересом. При этих словах она немного приподняла бровь.

– …Был мой сокол, – поспешно исправился Эдмунд, не выдерживая ее взгляда. – Я вырастил и воспитал его из птенца. Он узнал меня. И прилетел. Позвольте мне пригласить Вас во дворец, чтобы Вы могли убедиться…

«Что я несу? – думал про себя Эдмунд, только сейчас почувствовавший, как он устал в этой долгой напрасной гонке за кабаном. – Допустить, что кто-то из подданных может усомниться в слове короля? Да если бы и так, какие у меня есть доводы?.. О… Кажется, я уже оправдываюсь. Какое-то наваждение. Но какова она! Изящна и одновременно уверена в себе. Она могла бы стать королевой… Что я несу? Мне сорок с лишним лет! У меня одышка. По утрам я просыпаюсь с отекшим лицом и тяжелой головой. Мои ступни не помещаются в башмаки. А на прошлой неделе я три дня провалялся с жесточайшим приступом подагры. Что я несу? Но слова уже сказаны».

– Угодно ли Вам, сударыня?

Дама едва заметно улыбнулась:

– Вы говорите так оттого, что утомлены, Ваше Величество. Полагаю, Вы преследовали дичь и не заметили, что пересекли границу, проходящую между нашими королевствами по Бурому болоту.

В этот момент вдалеке, как будто над Эдмундом, загоготала Горгулья. Он действительно не заметил, как проскакал через болото – последние несколько лет было мало дождей, и трясина местами отступила, а Эдмунд был занят только следом вепря.

– Я никому не расскажу об этом недоразумении. Верните мою птицу и езжайте домой, Ваше Величество. – Слова прозвучали как приказание.

Эдмунд не помнил, как разжал пальцы, удерживавшие шнурок на ноге сокола, и как сел на коня, предоставив ему выбирать дорогу.

Уже в ночи, к великой радости всех придворных и слуг, король поднялся на холм и подъехал ко дворцу. Спешившись, Эдмунд удалился в свои покои, не сказав никому ни слова. И никто не посмел заговорить с ним.

На следующий день король как бы невзначай начал расспрашивать своих приближенных о белом соколе. Слыхал, мол, что у кого-то в соседнем королевстве есть такой. Не продается ли? И можно ли на него взглянуть?

Нашелся человек, который сказал:

– Белый сокол есть у воспитанницы короля Гийома Эвелины. Но подробности мне неизвестны.

Эдмунд воодушевился и скоро уже многое знал.

Девочка воспитывалась наравне с наследником престола Роальдом. Как и он, Эвелина обучалась наукам и искусствам. Подросших детей стали брать с собой на королевскую охоту. Эвелина отлично ездила верхом, хорошо ориентировалась в окрестностях замка и, став взрослее, надолго уезжала в поля одна. Гийом подарил ей белого сокола, купленного у заезжих купцов за большие деньги.

Девушка и сокол очень привязались друг к другу. Смелая птица поднималась в небо так высоко, что ее едва можно было разглядеть.

– Он поднимается ввысь, приближая меня к звездам! – говорила Эвелина.

По ее просьбе на кольце сокола дополнили надпись словами «…ad astrum!»

Большая сила была в этой нежной с виду девушке. Когда Эвелине исполнилось семнадцать, сам Великий король Гийом заметил, что ее взгляд трудно выдержать. Теперь ей был двадцать один год. Она жила в королевском замке, пользуясь такими же привилегиями, как если бы была принцессой.

В характере Эвелины соседствовали властность, не терпящая возражений, и кротость благовоспитанной девицы, достоинство и порывистость, простота в общении и цепкий ум.

Но это не было собранием противоречий. Все качества сочетались самым естественным образом. Так в природе содержится все, что только может существовать, и при этом ничто не может быть названо лишним. Эвелина была необыкновенно притягательна. Не случайно Эдмунд не смог устоять.

К королю Гийому отправилось посольство, просить руки его воспитанницы. А Эдмунд, отдав все распоряжения, удалился в свои покои, никого не принимал и боялся сделать лишнее движение, чтобы как-нибудь случайно не спугнуть задуманное. Очень давно он не принимал королевских решений внезапно и без колебаний. Очень давно он не был собой в государственных делах.

Гийом, пожалуй, не мог и думать о лучшей партии для девушки, которую когда-то давно нашли его воины в зарослях крапивы у Города Птиц. Но решение было за Эвелиной.

Она ответила согласием. Что-то привлекло ее в немолодом и не самом успешном короле-соседе. Может быть, то, что Эдмунд смог подняться из пропасти, в которую рухнул двадцать лет назад. А может, она знала что-то большее. Ведь именно ее серебряное колечко с горным хрусталем получил Эдмунд во сне в тот давний день, когда родилась Эвелина.

Теперь Эдмунд снова вспомнил о пророчестве. И когда у королевской четы родился сын, отец с первых дней приставил к младенцу самых уважаемых людей королевства. Даже у него самого не было столько слуг и советников, сколько непрерывно опекало мальчика.

Через год родился второй сын. Он был окружен такой же заботой и почестями. Потом третий, четвертый. Король и королева жили в добром согласии. Причем Эдмунд довольно быстро заметил, что Эвелина никогда не ошибается. Он стал все больше советоваться с ней. И вскоре они уже вместе решали все проблемы и справлялись наилучшим образом.

Так проходили год за годом. Одиннадцать сыновей родилось у короля Эдмунда и королевы Эвелины. «Как понять, для которого из них дано пророчество?» – ломал голову король.

Наверное, это был единственный вопрос, в котором Эвелина не помогала ему. Сколько бы Эдмунд не делился с королевой своими терзаниями, она с улыбкой всегда отвечала одно: «Наши милые мальчики! Разве можно кого-то из них выделить? Они все равны, и я очень люблю их».

В конце концов король окончательно решил, что каждый из принцев должен быть готов в трудному испытанию. Им сшили одинаковые роскошные одежды. Каждому король пожаловал золотую звезду и меч. На клинках была высечена и заполнена золотом надпись: «Vade mecum ad astra!» – Эдмунду пришелся по нраву девиз королевы.

Принцы писали алмазом по золоту и отлично умели читать. Каждый из них знал наизусть Илиаду, каждый готовился стать королем и преодолеть самое сложное. Король и королева гордились сыновьями.

После одиннадцати мальчиков двенадцатой родилась девочка. Все были очень рады. Но в ту же ночь королева неожиданно умерла.

Малышка и ее старшие братья остались без матери. Эдмунд совершенно потерял сон и не находил себе места. Он очень часто заходил в детские покои и особенно беспокоился о самой младшей, о доченьке. Торопливые шаркающие шаги взволнованного короля выучили все слуги в детском крыле.

Но понемногу жизнь возвращалась в королевский дворец. Малышка Эльза росла здоровой и веселой. От нее не требовали дисциплины и быть готовой преодолевать трудности, как от принцев. Эльзу просто любили и баловали. Ей можно было все: гулять в саду, есть пирожные. Но от этого принцесса не стала вздорной и капризной. Это был милый, общительный, смышленый ребенок.

Отец разрешал ей даже листать свое сокровище – Книгу Сивилл. Эльза сама выбрала ее вместо всех игрушек. Страницы книги пророчеств завораживали девочку. А Эдмунду было ничего не жалко для единственной дочки. К тому же так повелось в их роду, что Книга Сивилл с давних времен передавалась от матери к сыну и от отца к дочери.

Однажды в теплое летнее утро маленькая Эльза вышла погулять в сад. Няня заболталась со встречной цветочницей и не заметила, как Эльза свернула на боковую тропинку.

Девочка дошла до конца сада, спустилась с холма и оказалась в той самой болотистой низине, где ее отец когда-то проиграл битву и был пленен. Прошло почти сорок лет. Не осталось и следа тех давних событий. Но место было заброшено – ни у кого не возникало желания или необходимости бывать здесь.

Маленькая принцесса огляделась и увидела дикие желтые ирисы. Необычные изящные цветы на тонких стеблях поднимались над плотными, узкими листьями.

Ирисы стояли во влажной прохладе болотной воды. Воздух был прозрачен и недвижим. У самой земли чувствовался запах сырости и бесконечности. Никто не тревожил здесь темные воды хаоса.

Причудливые цветы и острые листья ирисов очень понравились Эльзе. Никогда раньше она не видела этой дикой природной красоты, совсем не похожей на упорядоченную, прирученную прелесть королевского сада.

Девочка без малейших сомнений прошла по влажному, проседающему под ногами мху и дальше уже по колено в воде, чтобы рассмотреть ирисы поближе. Среди золотистых цветов белокурая принцесса почувствовала себя такой же, как они, – естественной и свободной, словно хаос был и ее стихией.

А сверху, с холма уже бежала испуганная няня. Она была так рада, что нашла девочку. Не думая ни о чем, женщина кинулась к Эльзе. Но как только ее башмак погрузился в напитанный темной водой мох, она отпрянула и, стоя у кромки болота, умоляющим жестом протягивала к девочке руки.

Эльза была добрым ребенком. Она не стала капризничать, вышла к няне и обняла ее. А та, подхватив девочку, не помня себя, бежала вверх по склону, порывисто дыша и прижимая к себе принцессу, за которой не уследила.

Потом няня принесла в сад кувшин с чистой водой и торопливо отмывала черный болотный ил с ног Эльзы, причитая, что один башмачок потерялся в темной воде. А принцессе было легко и весело.

Вечером она листала свою книгу и, вспоминая утреннее приключение, нарисовала на полях ирис. Получилось очень похоже: листья, как клинки, поднятые в салюте, и лепестки, легкие, летящие, свободные. Маленькой девочке удалось передать изящество и силу болотного цветка.

XIII. Анри. Обретение и потеря

Великий король Гийом так и не женился после того, как отослал королеву Эмму в монастырь. Роальд был единственным наследником короны. Отец всегда говорил ему, чтобы был готов преодолеть самое сложное.

И Роальд готовился. Теперь ему было двадцать шесть, он был образован и развит физически. Недавно принц, следуя примеру олимпионика Милона Кротонского, решил ежедневно поднимать на плечи теленка. Ведь бычок растет, и его вес с каждым днем немного увеличивается. Так вроде бы незаметно человек становится сильнее.

И вот уже пару месяцев во дворе замка в тенистом углу, где трава посочнее, на веревке паслась корова с теленком. В марте, когда бычок только родился, он весил сто фунтов. Но теперь теленок был уже в два раза тяжелее. Работник, пришедший вечером напоить их, беззаботно повернулся спиной и был легко сбит с ног подросшим бычком под хохот других слуг.

А утром на восходе солнца король стоял возле узкого окна и наблюдал за сыном. Внизу принц, одетый только в холщовые штаны, пересек двор наискосок, подошел к теленку, присел возле него и решительным рывком поднялся с грузом на плечах.

Гийому было хорошо видно, как напряглись жилы на шее Роальда. Принц оступился и едва не упал. «Пожалуй, пора заканчивать эту игру, – подумал Гийом. – Принц достаточно силен. Но еще неделя-две, и он уже не сможет поднять окрепшего бычка. Это будет плохой опыт для него».

Король отошел от окна. На его лице промелькнула досада. Но уже в следующую минуту Гийом вызвал канцлера и погрузился в государственные дела.

За завтраком король сообщил сыну:

– Роальд, сегодня мы отбываем осматривать дальние владения. В полдень лошади будут готовы. Прошу тебя не опаздывать.

Все, включая наследника престола, знали, что Гийом не принимает возражений. Роальду жаль было прерывать тренировки, но выбора не было. В полдень принц поставил ногу в стремя.

Небольшой отряд выехал на дорогу, ведущую на северо-запад, к морю.

В тот же день по этой дороге пешком шел человек, который выглядел не то как странствующий студент, не то как нищий рыцарь или даже оруженосец, подавшийся в бега, убив господина.

Только что закончилась гроза. Над лужами поднимался пар. По обеим сторонам дороги в дымке тумана проступали кусты обильно цветущего боярышника. Пахло поздней весной.

Но Анри, а это он одиноко брел по дороге, не было никакого дела до красот природы. Юноша пребывал в унынии. Неожиданно умер профессор Юбер. И секретарю больше нечего было делать в его доме. Отдав профессору последние почести, Анри ушел куда глаза глядят прямо с кладбища, не взяв с собой никаких вещей и никому ничего не сказав.

Мокрый после дождя шерстяной плащ был таким же тяжелым, как мысли молодого человека – мрачные мысли о тщетности и суетности всего в этом мире, любых стремлений, мечтаний.

Сзади послышался топот копыт, но Анри не слышал его. Всадник быстро нагнал пешехода:

– Дорогу!

Анри оглянулся, но было уже поздно. Лошадь задела его плечом, и юноша упал в грязь. Он выкрикнул проклятья вслед обидчику и понял, что у него нет ни сил, ни желания подняться.

Смерть профессора была последней каплей в череде неудач Анри.

Юноша получил степень магистра в университете Столицы, но мечтал стать рыцарем. Для этого ему надо было начать служить оруженосцем. Полный надежд и планов, он было нанялся к одному рыцарю, потратив все свои накопления на то, чтобы экипироваться должным образом.

Но рыцарь был вечно пьян и обращался с оруженосцем хуже, чем со своими собаками. Хозяин бил Анри, просто вернувшись домой не в духе, забывал выдавать и без того скромное жалованье на еду.

При напоминании о деньгах забулдыга бранился: «Промотал, шельма! И вздумал получить монету второй раз! Ты держишь меня за дурака? Отродье! Пшел!» – Ругательства подкреплялись пинком и тычками под ребра.

Конечно же Анри не выдержал и месяца на такой «службе». Другое место оруженосца не находилось, и Анри надо было признать, что карьера рыцаря недосягаема для него. Он вернулся к профессору и был очень подавлен. Ему нужно было время, чтобы прийти в себя, возможно, начать преподавать в университете. Ведь его успехи в учебе были блестящими. Но новый удар судьбы не дал ему опомниться.

И вот теперь Анри уже неизвестно сколько времени сидел на дороге и не помнил себя.

В туманной дымке возникли силуэты всадников. Когда они подъехали ближе, Анри разглядел королевский штандарт. Юноша непроизвольно провел рукой по лицу и выругался, посмотрев на грязную ладонь. Внезапно к нему вернулось осознание реальности. Поднимаясь, он буквально отрывал полы плаща от месива дорожной глины. «Какой я жалкий, безобразный», – подумал Анри, и чувство крайнего презрения к себе не давало ему дышать.

– Убейте меня! – выкрикнул юноша сдавленным голосом, обращаясь к королю, и сделал несколько шагов вперед.

Двое рыцарей схватили незнакомца за руки.

– Кто ты такой? Назови себя!

– Меня… зовут… Анри, – слова давались тяжело, язык и губы не слушались. – Я иду…

Неожиданно юноша увидел в короле как будто свое отражение. Но не сегодняшнего Анри, грязного и жалкого. Он видел себя через двадцать пять лет. Те же тонкие губы, нос с горбинкой, черные глаза, густые брови, темные кудри с сединой, мощная короткая шея, широкие плечи. Анри словно смотрелся в воды заколдованного озера. Время перестало существовать.

Король был поражен не меньше, чем Анри. Не обращая внимания на мокрую грязь на лице и одежде, он ясно видел себя молодого.

Это было какое-то наваждение.

Великий король едва заметным движением пальцев сделал знак отпустить юношу. К пятидесяти годам он пользовался таким непререкаемым авторитетом, что приближенные ловили каждый жест и взгляд, выполняя приказания без сомнений и вопросов.

Рыцари мгновенно отпустили Анри. Он потерял равновесие и резко подался вперед. Из-под рубахи выбился медальон, который король подарил Эмме, когда еще был принцем Гийомом.

– Не может быть… – сказал Великий король, завороженно глядя на медальон. – Этого не может быть…

– Ваше Величество? – промолвил Анри.

Король поднес руки к лицу, прижал их, потер виски. Его лицо выражало мучение. Некоторое время он молча смотрел на Анри. А юноша не знал, как себя повести. Потрясенный, он уже не помнил о своем убогом виде.

Король молчал.

Когда Анри собрался с духом что-то сказать и уже открыл рот, король перебил его:

– Скажи, как к тебе попал этот медальон? Я не буду скрывать: когда-то давно я подарил его своей невесте, которая вскоре стала моей женой и королевой. Откровенность за откровенность.

– Я не посмел бы лгать моему королю. Великому королю. Этот медальон я ношу, сколько себя помню. – Анри усилием воли взял себя в руки и уже мог говорить. – Должно быть, раньше он принадлежал моему отцу, которого я никогда не видел, или моей матушке, бедной вдове. Я рано ушел из дома. И ничего не знаю…

– Ее звали Эмма? Который тебе год? Впрочем, молчи. Я сам знаю. Тебе двадцать пять, не так ли? Ты говоришь, она назвалась вдовой?.. – Смесь горького отчаяния и удивления была на лице короля. – Молчи… Как я виноват!..

Король спешился и обнял юношу, не обращая внимания на грязь, стекавшую по его плащу.

– Я твой отец, герцог Анри, – тихо сказал король.

Наступило молчание. Присутствовавшие рыцари лишились дара речи.

– Роальд! – обратился король. – Подойди. Обними брата.

Юноши холодно обнялись.

Гийом принял решение отменить поездку. Для Анри нашли лошадь, и кавалькада повернула обратно в Столицу.

Герцог Анри получил личные покои в замке. Эти комнаты располагались в противоположном покоям Роальда крыле. Король не забыл пророчество колдуна о том, что его старший сын погибнет от руки родного брата. Но он не мог и не хотел потерять только что обретенного второго сына. И все тревоги вперемешку с воспоминаниями о молодости вновь поселились в душе Гийома.

На удивление Роальд и Анри быстро подружились. У них был схожий характер, унаследованный от отца. И хотя Анри выковала и закалила жизнь, полная перипетий, а Роальд всю жизнь прожил в тени отца, опекаемый, обучаемый, готовившийся к своей миссии, оба они были сыновьями Великого короля: горячими, сильными физически и духом, образованными, ловкими.

Целыми днями братья пропадали в лесах на охоте, устраивали скачки и турниры. Друзья Роальда стали друзьями Анри. Братья понимали друг друга так, будто выросли вместе.

Понемногу король стал успокаиваться, а потом и вовсе решил, что если колдуна больше нет, то и его проклятью не сбыться. От этого он еще больше корил себя за Эмму. Не было в его жизни больше ни одного решения, о котором бы он жалел. Король даже направил гонца в тот городок, где жила изгнанная королева. Гийом раскаивался и был готов просить прощения. Никогда раньше он ни перед кем не винился. Но гонец вернулся с вестью, что Эмма умерла несколько лет назад.

Прошло десять лет. Роальд успел жениться и очень быстро овдоветь. Его маленький сын Роберт рос без матери, хоть и не нуждался ни в чем.

Настало время, и Гийом, Великий король, перешел в мир иной. Он сделал это со спокойной душой. Ведь два его сына были друзьями, и он оставил королевство в надежных руках, завещав братьям всегда поддерживать друг друга.

Роальд, как старший из наследников, был коронован. Конечно же, в его жизни многое изменилось. Теперь он принимал решения. И еще участвовал в великом множестве церемоний. Внешняя, формальная сторона власти утомляла живого и непосредственного Роальда.

Только в компании брата и ближних рыцарей король чувствовал себя прежним беззаботным Роальдом. И хотя свободного времени было немного, друзья проводили его весело и шумно. В отношениях братьев не было изменений.

В праздничный День святого Гийома на рассвете трубили рога, собиралась королевская охота. Кавалеры гарцевали, показывая стать и горячность коней. Дамы собирались небольшими группами и что-то обсуждали. Каждый стремился выгодно отличаться на фоне других, да так, чтобы это обязательно заметил король. В том месте, где ожидали выезда Его Величества, случилась толчея и небольшая потасовка. Одна дама упала под копыта, и слуги унесли ее на руках.

Король все еще на появлялся. Изнывая в нетерпении, выли и рвались с привязи гончие. Егеря громко перекрикивались, не обращая внимания на разодетых господ и суету. Им не было дела до придворных дам и кавалеров. Егерям надо вести охоту, остальное неважно.

И вот, наконец, все в сборе, дана отмашка. Охота двинулась в лес. Собаки быстро взяли след и с азартом рванули по нему, все дальше уходя от всадников. Какое-то время гончих еще можно было разглядеть среди деревьев, но уже скоро они скрылись из виду. Только голос был слышен охотникам. Кавалькада остановилась. Все напряженно вслушивались и осматривались по сторонам.

Вдалеке псы захлебывались лаем и срывались в завывания. Иногда казалось, что они приближаются и снова отходят. Егеря скакали в разных направлениях. Наконец где-то затрубили: «Олень!».

Вся охота тут же сорвалась в направлении звука. Всадники скакали близко друг к другу, бок о бок. В этот момент они были единым охотником, безудержным, исступленно жадным до добычи. Не было больше отдельных людей и соперничества. Был только азарт, общий, неразделимый. И мощь этого охотника была огромна. Он предвкушал добычу, и шансов спастись у оленя не было.

На полном скаку кавалькада пролетела развилку дорог. Король и его брат ушли направо, все остальные помчались левее. Роальд и Анри не стали возвращаться, надеясь, что смогут попасть на смежную дорогу и соединиться с основной группой. Они ехали на звук, но дороги больше не пересекались. Братья перевели коней в шаг, давая им отдых. Наступило затишье.

Через полчаса слева очень близко послышался рожок. Братья переглянулись и свернули с дороги. Разойдясь на некоторое расстояние, они поехали на звук.

Неожиданно между ними выскочил олень. Анри мгновенно среагировал, вскинул лук, прицелился. Стрела скользнула у самой головы зверя и прошла между ветвистых рогов. Испуганный олень сделал два прыжка в сторону и умчался в чащу.

Анри покачал головой и крикнул:

– Роальд, ты видел?

Ответа не было.

– Роальд? – Сквозь заросли Анри высмотрел коня и подъехал. Брат лежал на земле и тяжело дышал. В его плечо у самого горла воткнулась стрела.

– Роальд! Погоди, сейчас я помогу.

– Доволен? – слабым голосом сказал брат. – Теперь ты будешь королем.

– Что ты такое говоришь? Сейчас я помогу тебе сесть на коня, Мы вернемся в замок, лекарь быстро поставит тебя на ноги.

– Брось. К чему это лицемерие. Нас ведь никто сейчас не видит. Ты давно мечтал об этом. Ну признайся же! Моя корона снилась тебе по ночам?

– Роальд, молчи, ничего не говори! Ты тратишь силы. Они понадобятся тебе. Обопрись о мою руку!

– Предатель! – Король оттолкнул руку. – Имел решимость выстрелить, имей мужество и признать это. Предатель и трус! Напрасно отец принял тебя. Я всегда знал…

Дальше Анри уже не слышал. В запале он вскочил на коня и погнал его прочь. Он скакал, не разбирая дороги. Низко пригнув голову, чтобы ветки молодой поросли не царапали лицо, Анри гнал лошадь, ничего не видя, не понимая куда. Только бы подальше от этих ужасных, несправедливых, оскорбительных слов.

Он не слышал, как трубили «Зверь взят!» и «Вызов гончих!», не думал ни о чем. Понемногу ярость, заполнявшая все существо, отступала. Анри выехал на дорогу. Помедлив, он повернул к замку.

Когда все охотники вернулись, обнаружилось, что короля с ними нет. Его стали искать и на закате нашли мертвым. Никто не был обвинен в его смерти. Несчастные случаи на охоте происходили не так уж и редко.

Анри тяжело переживал. Слова брата звучали в его голове. Невозможно скрыться от собственной совести. Герцог был мрачен, ни с кем не разговаривал, не спал ночами и корил себя за слабость: «Не нужно было слушать, что говорит в полубреду Роальд, теряющий сознание. Только я мог его спасти. Вместо этого я малодушно обиделся.

Обида.. Недостойное чувство. Обида пристала слабым, но не сыну Великого короля. Слова, слова… Я не ожидал таких несправедливых слов от брата. Ну так и что ж? Разве мы всегда получаем только ожидаемое? Да и что значит «несправедливых»? Что есть справедливость?

Кто сильнее, тот и решает, что будет считаться справедливым. Справедливость всегда на стороне сильного. А слабый может быть несогласен. Но он не способен установить свою справедливость. Его удел – обида. И я был слаб. Слаб, как презренный червь, не могущий даже поднять голову от земли! Как глупая утка, которую тащат на кухню, чтобы справедливо вознаградить себя сытным обедом за труды! Точно так же я терпел несправедливость, вместо того, чтобы действовать по праву сильного, поступить по своим правилам».

А в каждом закоулке замка уже шептались:

– Однако теперь он старший.

– Анри первый претендент на корону. Смотри, кому выгодно!

– Не поддаться природному наследственному властолюбию – трудно. Даже невозможно. Благородные намерения – это легко, а благородные поступки требуют усилий.

– Без сомнения, это сделал Анри. Теперь между ним и короной никого нет. Ему достаточно протянуть руку.

В эти дни взгляд герцога Анри стал жестким и тусклым. Больше никогда глаза его не лучились радостью, не проскакивала озорная хитринка.

«Мне надо повиниться… Я заслужил наказание… Да. Надо повиниться…

Впрочем, перед кем? Эти гиены, которые еще недавно назывались друзьями, разорвут меня на куски, а следом станут рвать королевство моего отца. Я не доставлю им такого удовольствия!»

Анри не стал добиваться коронации, хотя имел на это право. Он сделался регентом при пятилетнем племяннике Роберте. Герцог опекал юного короля и баловал его. Анри казалось, что так он искупает смерть Роальда. Но герцог все так же корил себя, легче не становилось. На самом деле, не осознавая того, он переживал не о судьбе брата, а о том, что оказался слаб в минуты испытания.

Постепенно время, великий мастер обмана, изменило воспоминания. Анри уже не думал, что мог спасти Роальда. Он даже не вспоминал, чья стрела погубила брата. Со временем это стало не важно. Он только помнил, что его брат, король Роальд, погиб и пришлось взять управление королевством на себя.

Власть действительно попала в надежные руки. Герцог точно знал доходы и расходы казны. Уж хозяин-то мельницы научил его считать хорошенько. Планируя потратить, Анри всегда знал, где найдет, чтобы пополнить. Налоги, штрафы, плата за пользование. Анри понимал, для кого какая подать будет посильной и неразорительной.

Задумывая военные походы, герцог Анри тоже просчитывал все наперед и никогда не поддавался эмоциям. Зато в его действиях было много уловок и обманок – наследство Хвоста и Гривы. Все его осады и сражения в итоге приносили королевству больше прибыли, чем трат.

Пригодилось университетское образование. На пользу пошло и великое множество книг, которые он переписал, зарабатывая на учебу.

За полную испытаний жизнь Анри хорошо узнал и научился понимать очень разных людей. Но понимание не добавило ему любви к человечеству. После историй с Бертольдом и Аделью Анри был недоверчив и осторожен. Он не любил людей и сближался очень с немногими.

Расчетливость и безразличие к судьбам помогали герцогу без колебаний усмирять мятежные города. А сподвижниками он играл так же, как когда-то играл в кости – виртуозно и беззастенчиво. Рядом с герцогом были всегда только полезные люди. Как только Анри считал, что получил от человека все, что тот мог дать, герцог без колебаний избавлялся от него.

Кто-то отправлялся в ссылку. Но были и те, кто пользовался авторитетом, имел сторонников. Таких людей нельзя отправить в ссылку, они не станут заниматься хозяйством в своем поместье.

Первый раз подписав смертный приговор советнику, Анри не спал две ночи, трижды пробовал выехать на охоту, объявил турнир. Ничего не помогало. Ведь приговоренный был первым, с кем Анри сблизился при дворе, с кем много лет советовался и кому доверял, как самому себе. Откуда-то из глубин почерневшей души пробивалось то, что, казалось, давно умерло. Но казнь состоялась.

Когда уже ничего нельзя было изменить, Анри почувствовал облегчение. И еще он убедился, что небо не упало на землю. Мироздание никак не отозвалось на злодеяние герцога. Значит, все правильно, справедливо. Все во благо королевства.

Анри больше не мучился, подписывая смертные приговоры. Он только вдумчиво размышлял перед тем, как принять решение. Определение судеб стало таким же рутинным, как расчеты налогов – важным для королевства, но никак не связанным с понятиями добра и зла.

Королевство процветало, герцог Анри набрал силу. Вместе с силой он получил богатство. Сильный и богатый, он стал законодателем мод, первым в королевстве завел экипаж и перестал выезжать верхом, первым стал одеваться в бархат. Все вельможи склоняли перед ним головы, и Анри принимал это как должное. Кто бы мог узнать в нем того мальчика, который когда-то заглядывал в окно соседей, мечтая, чтобы у него была семья, тепло и обед каждый день!

Герцог Анри не забыл ни одного урока из тех, что получил, но он никогда не вспоминал ни одного человека, что были его учителями. Он жил так, будто он один во всем мире. Все остальное – лишь игра на доске.

XIV. Якоб. Превратности судьбы

После отъезда в возрасте десяти лет из королевского замка друг Роальда Якоб постигал науки в Аббатстве. Наиболее усердно он изучал богословие – будучи послушным сыном, мальчик беспрекословно принял решение отца и готовился стать архиепископом.

На самом деле у него уже было все, что нужно: знатное происхождение и дружба с наследником престола. Но Якоб всегда был очень последовательным в намерениях и действиях. И если он избрал путь, то терпеливо, шаг за шагом двигался по нему, не хватая звезд с неба, но и не сбиваясь с дороги.

Казалось, Якоб так и пройдет свою жизнь, как чистенькую прямую аллею в ухоженном монастырском дворике. Но и его, такого старательного, все правильно делающего человека, не обошли превратности судьбы.

Однажды Якоб успешно завершил дела, которые ему доверил настоятель, и возвращался из поселения в Аббатство. Семнадцатилетний юноша был аккуратен, обязателен и всегда в точности выполнял то, что ему поручили. Поэтому аббат предпочитал посылать с заданиями именно его.

Леса вокруг Аббатства были безлюдными. Лишь узенькая, едва заметная тропка вела через чащу в ближайшую деревню. Якоб шел, задумавшись о том, как бы он составил проповедь по случаю Троицы и Духова дня: что правильно было бы выделить, как начать и чем закончить. Тропинка была знакомой, и юноша совсем не отвлекался на дорогу.

Вдруг впереди справа послышались голоса. Якоб присмотрелся. За деревьями было непривычно светло. Когда он подошел поближе, стало ясно, что вырублена большая площадка. На ней повсюду сновали люди. Они что-то переносили, устанавливали, сколачивали. Посередине уже были сложены и запущены в работу новенькие печи – на вырубке шло строительство стекольной мастерской.

Якоб когда-то слышал, что для стекловарения нужно много дерева. И мастерские вынужденно часто переезжают. Вырубив лес в округе, стекловары собираются и едут на новое место, обычно обосновываясь на церковных землях. И вот теперь мастерская строилась недалеко от Аббатства.

Стеклянные изделия – ценный товар, заказов всегда много. И в еще недостроенной мастерской работники уже выдували горячее стекло через длинные трубки.

Якоб подошел ближе и переступил порог. Он завороженно смотрел на работу. Пестро, вразнобой одетые стеклодувы все время переговаривались, шутили. Они по очереди подходили к печи – на их лицах и одежде появлялись красные отблески пламени. Прищурившись от яркого света и жара, каждый старался побыстрее прогреть трубку, набрать на нее жидкой раскаленной массы и отбежать, ловко подкручивая свое орудие на ходу.

У рабочего стола в трубку начинали дуть, энергично раскачивать ее, катать стекло по столу. Тягучий пузырь плавно, неохотно менял форму и увеличивался, увеличивался. Постепенно остывая, ослепительно белое стекло становилось сначала желто-оранжевым, а потом зеленым, синим или почти прозрачным.

Работники подтрунивали над строителями, которые только закончили крышу и теперь таскали тяжелые бревна, стараясь не столкнуться с вездесущими стеклодувами. Через незакрытые еще простенки в мастерскую заходил солнечный свет и ложился большими яркими четырехугольниками. Чувствовалась жизнь и энергия дела.

Еще утром Якоб даже не задумывался, как именно делают витражи, бутылочки для благовоний, оконное стекло. А теперь он не мог оторвать взгляда. Это было похоже на волшебство.

Меж тем в мастерскую твердой уверенной походкой вошел хозяин. Он был довольно молод и богато одет. Несмотря на следы дальней дороги, его лазурный плащ был настолько хорош, что многие придворные могли бы позавидовать.

Внимательным взглядом хозяин быстро охватил работу мастерской и, заметив среди общего движения одиноко стоящую фигуру в черной мантии, окликнул:

– Святой отец!

Якоб обернулся. Хозяин мастерской смотрел с интересом, ожидая объяснений. Юноша смутился и поспешил к выходу, бормоча:

– Должно быть, некстати. Я зашел… Никогда не видел, как делают витражи… Простите. Я уже ухожу.

Хозяин сделал знак, что он вовсе не стеснен, и спросил:

– Как Вас зовут?

– Якоб. Меня зовут Якоб, и я изучаю науки в Аббатстве. И готовлюсь принять сан.

Этот глава мастерской, ремесленник, держался так уверенно, что аристократ по происхождению Якоб чувствовал себя подчиненным. Он даже не поднимал глаз. Взгляд юноши остановился на фибуле, скреплявшей полы плаща на правом плече стекловара. Дракон, укусивший себя за хвост, образовывал кольцо. Застежка была украшена вставками из необычных фиолетовых и желто-оранжевых камней.

Солнечный свет причудливо освещал силуэт хозяина мастерской, и у Якоба было полное ощущение нереальности происходящего.

– Что ж, Якоб. Я рад знакомству. Мое имя Максимиллиан. – Стекловар широко улыбнулся.

Якоб не заводил ни с кем дружбы, с тех пор как их пути с Роальдом разошлись. Но хозяин мастерской легко располагал к себе людей, особенно если считал знакомство полезным. А в этом скромном юноше он сразу распознал человека знатного происхождения. К тому же стекловару нужны хорошие отношения с Аббатством, на чьих землях стоит его мастерская. И молодой человек, готовящийся принять сан, с этой точки зрения был очень хорошим знакомством.

– Я вижу, Якоб, Вы человек, ищущий знаний. Хотите, я расскажу, как рождается стекло?

– Да, – скромно ответил юноша.

– Тогда идите сюда! Вот сюда, Якоб! Здесь мы делаем стекло для витражей. Взгляните, вот песок из лесного ручья. – Стекловар зачерпнул пригоршню белого, чистого песка и пропустил его через пальцы. Песок приятно шуршал и струился подобно шелку.

– А вот зола. Она уже прогрета и спеклась. – В плошке лежали бесформенные комочки неопределенного цвета. – Кажется, что ее совсем немного. Но здесь сила нескольких деревьев. Только сотая часть, Якоб, становится золой, когда дерево сжигают. В здешних лесах растет великолепный бук, самый лучший для стекла. И еще, это важно, мы обязательно добавляем папоротник. – Максимиллиан производил на Якоба впечатление загадочной личности и явно был этим доволен.

– Смешаем песок с золой. Вот так. Пока это не похоже на стекло, не так ли? Ничего общего с теми гладкими, прозрачными и хрупкими пластинами, из которых делают витражи. Но вот печи. Здесь в огне родится стекло, Якоб. Из здешнего материала можно сварить зеленое. Но смотрите на стеклодувов: у тех, кто набирал стекло позже, оно, остывая, становится желтым.

Если нагревать массу в печи еще, стекло станет сиреневым и потом пурпурным. За этим следит мастер. Цвет стекла зависит от того, когда остановят нагрев. Видите, Якоб, эту фибулу на моем плаще? Я вставил в нее образцы стекла редких цветов, которые мне удалось получить. Это то, чем я горжусь. Горжусь, что научился делать такое стекло.

Добавим в наш песок с золой немного измельченной меди. Если я смогу поддерживать горение в печи, но дать при этом меньше воздуха, я получу красное стекло. Как у Заморского короля. Пока мне это не удавалось. Мое стекло с медью выходит синим.

Максимиллиан развел руками и улыбнулся, как будто извиняясь.

– Один только раз, Якоб, я получил красное стекло. Но увы, оно было матовым, непрозрачным и совершенно негодным для витража. Но я еще не сдался. Я верю, что однажды мы сварим настоящее прозрачное красное стекло. А уж мои стеклодувы знают свое дело. Пока масса горяча, они выдувают ее и прокатывают в цилиндры. Потом еще горячие цилиндры разрежут и развернут в плоские листы. Эти листы надо снова отжечь в печи – и готово. Стекло остынет, и за дело возьмутся виражники.

Сейчас мы собираем большой витраж для фасада собора в Городе Птиц. В этом витраже будут алые розы. Ах, как нам нужно научиться делать красное стекло!

Максимиллиан говорил с таким жаром! Это общение и вся атмосфера мастерской так отличались от пресного и однообразного быта в Аббатстве, что Якоб стал частым гостем у стекловара. Скромный юноша молчал и слушал, а хозяин рассказывал о своих поездках по делам мастерской и просто какие-нибудь забавные истории. Но однажды:

– Учитель моего учителя, любезный Якоб, был великим магом. Весь мир подчинялся ему. Да-да. Он сам рассказывал об этом моему учителю. А учитель мне.

Любые вещи по желанию этого мага плавились, как воск, теряя форму и сущность. И из этого расплава он ваял новое на свое усмотрение.

Учитель рассказывал мне, Якоб, как однажды тот маг ехал по улице, а навстречу ему – торговец на телеге, груженой черепицей. Всю улицу своей колымагой перегородил и давай браниться, что ему дорогу не уступают. Если бы негодяй знал, кто перед ним, он бы, конечно, по-другому разговаривал. Но ему невдомек было. И он поплатился.

Всадник ничего не ответил на брань. Он спокойно спешился, подошел к лошади грубияна и руками легко разорвал ее на три куска, будто лошадь была из глины или теста.

Из одного куска маг тут же вылепил двойника торговца, до того похожего, что собравшиеся зеваки в мгновенье перепутали настоящего и копию.

Из оставшихся двух кусков поменьше получились свиньи. Маг обошел телегу, вытянул из нее еще одни оглобли и, взмахнув рукой, поставил свиней в упряжь по разные стороны повозки.

Торговец и его двойник стали спорить, в какую сторону ехать. Оба бранились, били товар. Окончательно освирепев, они сцепились и катались по мостовой, рыча, как дикие звери. А маг все так же молча сел на коня и невозмутимо поехал по своим делам, пройдя сквозь телегу, свиней и торговцев, словно они были неосязаемым видением.

Много учитель рассказывал мне о подобных чудесах. Но главное, для этого великого мага не были тайной нити судеб, что прядут для людей мойры. Мне трудно это представить, мой друг, и я никогда не поверил бы, если бы прочитал или услышал от кого-то другого. Но учителю я верю.

А ведь из наших судеб складывается мир. Великий маг много лет ткал из этих нитей полотно мироздания. Его руками создавалась ткань с причудливым переплетением.

Каждая нить в этой тончайшей ткани космоса имеет свое место, и все вместе они создают невиданного великолепия и масштаба узор. Никто из людей не может увидеть этого узора, поскольку все мы вплетены в него и не можем смотреть со стороны. Людям кажется, Якоб, что их судьбы совершают странные повороты и неожиданно пересекаются с судьбами прежде отдаленных людей. Но случайностей нет.

Многим хочется думать, что они свободны поступать по своему разумению. На самом деле каждая судьба имеет свое место и прочно закреплена в неповторимой материи космоса.

Одни нити – чистое золото. Они сплетаются в парчовые узоры. Другие, самые обычные, служат фоном этим узорам. И они же являют собой основу ткани. Третьи, неравномерные по толщине, махристые нити, делают ткань мироздания несовершенной.

Одни нити рвутся, к ним подвязываются новые, продолжают их. Другие – тянутся ровно и монотонно, кажется, бесконечно долго.

Нужно иметь большое мастерство и терпение, чтобы день за днем выстраивать этот порядок, предопределяющий людские жизни и весь наш мир. Я даже представить себе не могу, какая это трудная работа!

Силой заклятий и мечом неустанно действовал этот маг. Но и хаос никогда не упускает случая нарушить стройный узор космоса, пустить нити судеб в произвольном порядке, лишенном гармонии.

Тогда все, что происходит, становится непредсказуемым, как звездное небо над нами. Ведь в каждой отдельной нити нет ничего, что ограничивало бы ее свободное протяжение. И только пройдя через ткацкий станок, нить судьбы имеет единственно правильное, предопределенное положение, подчиняясь законам космоса и вплетаясь в его гармоничное целое.

И Вы, мой друг, и я, все мы имеем единственно правильный путь, смысл которого нам недоступен и результат которого нам не дано оценить.

Например, мне суждено жениться на королеве. Да, Якоб. Так сказал учитель. Я не знаю, когда это произойдет и принесет ли мне счастье. Но я готов. В моей дочери воплотится сила того великого мага. Это большая честь. Но как он выбрал меня и как это сбудется, я не ведаю.

Да и с Вами, Якоб, мы не случайно познакомились. Не бывает случайных встреч, пока есть кому протягивать челнок на ткацком станке мироздания. Для чего-то мы с Вами встретились…

При этих словах Якоб сделал едва заметное движение плечами. Трудно было понять, что он чувствует: черты лица будущего архиепископа невыразительны, как будто стерты, фигура полностью скрыта черной мантией. Казалось, он не испытывает никаких эмоций.

На самом деле в ту минуту душа юноши пребывала в смятении. Готовящийся принять духовное звание Якоб сгорал от стыда, что слышит такие речи о колдовстве, но не бежит от них. И одновременно он хотел слушать еще и еще, узнать все о маге, властвующем над людскими судьбами.

Дыхание перехватывало, не удавалось сделать полный вдох. Все тело оцепенело. Якоб вспомнил свой детский ужас перед бесконечностью. «Как хорошо, как спокойно было бы знать, что моя нить вплетена в космический узор. И бездна, полная чудовищ, не грозит мне. Потому что я не одинок. Я вместе со всеми. Но можно ли? Не погублю ли я себя верою в колдовство? Впрочем, не у Платона ли мы находим и мойр, прядущих нити судьбы, и Ананке, их мать, второе имя которой Неизбежность?» – Якобу хотелось найти подтверждение тому, что в рассказе Максимиллиана нет ничего предосудительного, ничего такого, о чем не следует размышлять благочестивому юноше.

Богословы в аббатстве всегда объяснялись длинно и витиевато. Якоб терялся и путался в из речах. Платон и Аристотель смешивались в его голове с рассказами о геенне огненной, чудесах, обретении реликвий. Будущий архиепископ, хоть и проявлял прилежание, но не был одаренным учеником.

А рассказ стекловара был понятен и необыкновенно привлекателен. Как бывают привлекательны простые ответы на сложные вопросы: они подкупают восхитительной легкостью и доступностью понимания. Хотелось бы, чтобы они существовали. Но опытный человек всегда сомневается – нет ли ошибки в простом объяснении.

Якоб сомневался, стыдился своего интереса, но и боялся, что Максимиллиан переменит тему.

– А где он сейчас, этот великий маг? Что с ним? Вы говорите «был»? В прошедшем времени? – тихо спросил Якоб и сам удивился своей смелости.

– Увы, мой друг. К сожалению, и великие маги ошибаются роковым образом. Слушайте же!

Учитель моего учителя был не только маг, но и алхимик. Поистине незаурядный ученый! Как жаль, что я не имел возможности перенять от него все премудрости. Даже если бы я был знаком с ним, мне бы это не удалось. Надо смириться с тем, что ни один великий алхимик никогда не поделится всем, чего достиг. Да это и не имеет смысла – каждый должен пройти свой путь.

Лишь по отдельным его намекам, записанным моим учителем, я понял, насколько глубоки были познания этого мага, как блистательны результаты! Я не постиг и сотой доли его знаний. Я лишь жалкий ремесленник. Но слушайте дальше!

Каждый, кто когда-либо интересовался алхимией, знает, что великое делание, opus magnum состоит из черного труда, nigredo, суть которого распад, разложение; белого труда, albedo – возрождение, воссоздание и красного труда, rubedo – совершенство.

Сначала в nigredo все должно смешаться в хаос, потом в albedo выстроиться, воссоздаться в космос и потом в rubedo прийти к совершенству.

Однажды великий маг создал двух чудовищ: вечно голодную, обжигаемую изнутри собственным огнем Горгулью – nigredo и стремительного, изменчивого Крылатого змея Амфиптера – albedo.

Амфиптер был переплетением воздуха, воды и утренних лучей солнца. Эфемерные, мимолетные, непостоянные субстанции. Каждый день на восходе белоснежный Амфиптер был новый. Новые утренние лучи сплетались с теплым воздухом и прохладной влагой тумана, создавая безупречного свирепого зверя, символизирующего возрождение.

Амфиптер никогда ничего не помнил о себе вчерашнем. И, конечно же, он не помнил, кто его создатель. А ведь это очень важно, чтобы чудовище знало того, кто его сотворил.

Эта ошибка стоила великому магу жизни. Амфиптер не узнал его и растерзал, тотчас перестав существовать и сам. Запомните, друг мой: Ваши чудовища должны быть преданы создателю всем существом. Иначе рано или поздно…

– А второе? Второе? – торопливо спросил Якоб. Ему было жутко. Он хотел скорее узнать, но и боялся долго размышлять о страшных тварях.

– Горгулья? Она и по сей день живет на Буром болоте, где воды хаоса выходят в наш мир. Черный дракон со змеиной головой, Горгулья вечно полощет горло, наводя страх на местных крестьян. Великий маг создал ее из земли, огня и алых роз. Поистине роскошное сочетание!

Ведь каждое разрушительное nigredo содержит в себе возможность будущего совершенства rubedo. Для того чтобы наступил рассвет, необходима тьма. И для того чтобы в opus magnum свершилось rubedo, необходимо пройти через nigredo.

Если бы мы не знали тьмы, разве могли бы мы постичь существование света? И если бы мы никогда не видели черной выжженной земли, разве такими же прекрасными были бы для нас свежие алые розы?

Но трудно найти и более несовместимое, чем nigredo и rubedo. Земля и огонь – это сухость, холод и жар. А розам нужна влага, тепло и забота садовника.

От земли Горгулья получила черный цвет и змеиную голову. Огонь не дает ей покоя и пожирает изнутри, стремясь превратить в прах, не имеющий смысла и даже названия.

Но розы! Алые розы rubedo означают, что Горгулья не исчезнет с лица земли бессмысленно, просто оттого что ее сущность – тлен. Этот черный дракон мог бы способствовать распаду сильной, трудноразрушимой структуры в хаос, из которого можно строить новое, совершенное, восхитительное, как алые розы на рассвете. – Стекловар умолк и мечтательно прикрыл глаза.

– Но ведь третьего чудовища, красного дракона rubedo, не было? – спросил Якоб, и его голос выдавал сильное волнение.

– Великий маг ошибся и погиб. И я сделал выводы из его опыта, – продолжал Максимиллиан, как будто не услышав вопроса. – Не стоит делать того, с чем не сможешь совладать. Каждый шаг должен быть обдуман, Якоб. Ремесло стекловара далеко от великого делания. Зато оно понятно и реально: песок, дерево и огонь – вот основа. Щепотка оксида кобальта, меди, серебра или марганца; точное следование рецепту… Стекло – это то, что можно сделать руками без магии, без нескончаемых взлетов и падений души, без терзаний. Моя работа лишена драматизма, мои творения просты. И все-таки в витражах есть что-то такое…

Для собора в Городе Птиц я хотел бы сделать видение алых роз, пробивающихся из тьмы. Как символ надежды для жителей мрачного заколдованного города. Только представьте, Якоб, как однажды они войдут в свой собор не ночью, а при свете дня…

– В Городе Птиц не ходят в собор днем, как все? – удивился Якоб.

– Да, мой друг. Сейчас они вынуждены жить во мраке ночи.

Якоб не понял, что именно происходит в Городе Птиц, но не стал расспрашивать. Жители какого-то неизвестного города мало интересовали будущего архиепископа, и он скоро забыл о них вовсе.

А вот стекло и работа с ним заинтересовали юношу. Он был склонен к терпению и последовательности, а Максимиллиан красноречив и убедителен. Неудивительно, что Якоб проникся. Он стал постигать мастерство стеклодува и пробовал делать витражи. Богословие отошло на второй план.

Кроме мастерской, Якоб по-прежнему много времени проводил у Максимиллиана. Однажды он зачитался трактатом по алхимии, который хранился в рабочей комнате среди многочисленных пергаментов с рецептами, эскизов будущих витражей, рядов склянок с порошками и жидкостями.

Когда начало темнеть и Якоб уже плохо разбирал выцветшие буквы на старинном пергаменте, в комнату вошел хозяин. Он прошел за спиной гостя и взял в руки небольшой сосуд, запечатанный воском.

– Знаете, Якоб, что тут? – спросил Масимиллиан.

Юноша аккуратно закрыл манускрипт и повернулся.

– Это очень редкая и ценная вещь, мой друг. Она досталась мне от учителя. А ему от того великого мага. – Стекловар говорил медленно, с паузами и наслаждался произведенным впечатлением. – В этом сосуде… Кажется, когда я пришел, Вы читали рассуждение о четырех стихиях?

– Да.

– В этом сосуде заключена квинтэссенция – пятая стихия. Она определяет ход вещей в природе, движение планет, смену времен года…

Было уже совсем темно. Якоб едва различал в комнате силуэт хозяина. За окном стрекотали сверчки, из сада потянуло свежестью после жаркого дня. Все вокруг выглядело таинственным. Максимиллиан вполголоса продолжил:

– Квинтэссенция, друг мой. Неизвестно, кто и как ее собрал. В нашем мире ее очень мало. Но она растворена в воздухе и находится повсюду. От этого ее еще труднее выделить и концентрировать.

В моем ремесле квинтэссенция не требуется. Вот и стоит этот флакон здесь, покрываясь пылью и паутиной. – Стекловар усмехнулся. – Однако уже поздно, Якоб. Я пришел, чтобы пригласить Вас к столу. Довольно на сегодня трудов, друг мой!

Максимиллиан поставил сосуд на его место в ряду других, и они с Якобом пошли в освещенную комнату, где уже был накрыт поздний обед.

– А знаете ли Вы сущность квинтэссенции, Якоб? – спросил хозяин, разламывая хлеб. – То, что алхимики называют квинтэссенцией, обычные люди знают под именем «любовь». В моем кабинете хранится невероятное богатство – целый флакон чистой любви. И он мне не нужен. Представляете? – Стекловар запивал хлеб разбавленным вином и улыбался.

Якоб же забыл о еде. Он недвижно сидел за столом и пытался уложить в голове мысль о всесильной квинтэссенции, заключенной в маленьком пыльном флаконе. Максимиллиан любил производить на людей впечатление, и ему это удалось в полной мере.

Прошли дни. Однажды Максимиллиан принес в мастерскую очередную партию реагентов, чтобы опробовать их действие на цвет и прочность стекла. Среди склянок случайно оказался и тот самый сосуд с квинтэссенцией.

Мастер, который должен был добавить в стекольную массу порошки, стал открывать непрозрачный флакон без надписи, чтобы посмотреть содержимое. Воск на пробке был очень старый и никак не поддавался. Неловкое движение – флакон упал на каменный стол и разлетелся вдребезги.

Мастерская немедленно наполнилась ненавистью, в ней стало невозможно находиться. Все были вынуждены выйти на воздух. Максимиллиан спокойно пояснил испуганному Якобу:

– В этом нет ничего удивительного, мой друг. Даже самое лучшее вино от долгого хранения переходит в уксус. Так и любовь перешла в ненависть. Любовь и ненависть – две стороны квинтэссенции. И так же как хорошего вина всегда меньше, чем уксуса, любви всегда меньше, чем ненависти. Такова жизнь, Якоб. – Максимиллиан широко улыбнулся и ободряюще похлопал юношу по плечу.

Стекловар исчез из жизни будущего архиепископа так же неожиданно, как и появился. Однажды он просто не вернулся из поездки. Как хозяин мастерской, Максимиллиан время от времени ездил в те местности, откуда ему привозили стекло, которого он еще не умел делать. Иногда он покупал рецепты у тамошних мастеров, но чаще всего выведывал их хитростью, потому что мало кто соглашался продавать.

Последнюю поездку он предпринял к Заморскому королю, чтобы привезти рецепт прозрачного красного стекла. В своей мастерской Максимиллиан уже умел делать рубиново-красное стекло добавлением меди и варкой в закрытом горшке. Но оно получалось непрозрачным. Красное стекло для витражей приходилось привозить из Заморского королевства, где его варили в личных лесных владениях короля. Его Величество гордился, и было чем.

Отправляясь за рецептом, стекловар взял золото и другие подарки, которые собирался преподнести королю, чтобы получить возможность посетить его стекольные мастерские. В числе прочего была кипарисовая шкатулка с инкрустацией золотом. В ней хранился изумруд, который великий маг якобы когда-то сотворил из первого весеннего листа в своем саду. Этот драгоценный камень тоже достался Максимиллиану от учителя. Стекловар решил, что наступило время пустить раритет в дело – не слишком дорогая цена за рецепт красного стекла.

Прошло полгода, год. Максимиллиан не возвращался. На дорогах было достаточно грабителей, и вскоре все сошлись на том, что мастерской нужен новый глава. Им стал старший мастер, с которым у Якоба не сложились отношения.

Юноша переживал. И ему больше было жаль встреч и бесед с Максимиллианом, его рассказов, чем вынужденного отлучения от стекольного дела. В конце концов после сомнений и раздумий Якоб пришел к выводу, что алхимия, борьба космоса и хаоса занимают его больше ремесла, хоть в стекловарении и немало от алхимии.

Он читал все трактаты и гримуары, которые нашел в большой библиотеке Аббатства. В некоторых из них причудливо переплетенные слова составляли пышные запутанные фразы, лишенные смысла. В других было много незнакомых слов, и Якоб не мог постичь сути. Но нашлись и манускрипты с довольно простыми инструкциями к действию.

В Аббатстве у Якоба не было возможности проводить опыты. Поэтому он больше размышлял и делал записи, чем практиковался.

«Квинтэссенция – вещество, дающее миру стабильность и предопределенность. Вот что по-настоящему нужно! Если в мире больше ненависти, чем любви, значит, надо собирать ненависть, а потом найти способ перевести ее в любовь. А такой способ обязательно должен быть. И тогда человечество будет счастливо здесь, в этом мире. Разве небеса запрещают людям быть счастливыми здесь, на земле?»

Якоб грезил о том, сколько счастья и тепла он соберет, как полезно и хорошо это будет для людей, какой стройной, упорядоченной и предсказуемой станет их жизнь, Поля и животные, осененные любовью и заботой, будут давать большие урожаи и тучный приплод, а засухи и наводнения навсегда забудутся. И эта упорядоченность отодвинет от всех страшную бездну хаоса. «Если кто-то до меня смог проделать эту работу, я тоже смогу. Надо только иметь терпение», – так думал Якоб. Он твердо решил спасать мир. Ему было двадцать шесть лет.

Тогда же престарелый отец похлопотал перед королем, и Якоб, имевший, кроме всего прочего, отличные рекомендации от настоятеля, получил сан архиепископа и назначение в большой город, хоть и отдаленный.

Якоб собрал немногочисленные вещи и отправил их с монахом, который вызвался быть слугой при новом архиепископе. Сам же он налегке поехал в Столицу, чтобы предстать перед королем по случаю своего назначения.

Церемония была пышной. Якоб получил из рук Великого короля богато украшенный посох с золотым навершием в виде завитка с множеством искусно отделанных листьев, шипов и бутонов. В середине сидела небольшая позолоченная птичка, как будто выводящая свою песню, скрываясь в колючих зарослях.

Проникнувшись торжественностью момента, Якоб гордо стоял в полном облачении, опираясь на пастырский посох, и взгляды придворных давали ему понять, что с этой минуты у него есть власть над людьми. Юноша Якоб оставил в прошлом неуверенность и сомнения. Он стал Архиепископом.

Очень скоро тихий голос и вкрадчивые интонации Его Преосвященства будут наводить ужас на городских старшин и местную знать. Человек с простым невыразительным лицом и мягкими манерами научится виртуозно использовать возможности власти.

А пока он, воодушевленный своим новым положением и статусом, бодрой рысью ехал по дороге в свой новый дом.

Бесконечные ряды цветущего боярышника тянулись справа и слева, отражаясь в лужах после майского ливня. Теплый туман делал даль размытой и загадочной, как покров из тончайшего шелка одновременно скрывает и показывает, что таится за ним. Пахло поздней весной.

Его Преосвященство любовался изобретательной красотой природы и слишком поздно заметил человека, который медленно шел впереди, задумавшись и не слыша всадника.

– Дорогу! – крикнул Архиепископ и грубо дернул повод.

Несмотря на это, лошадь пробежала вплотную к человеку. Вслед посыпались ругательства. «Кажется, он упал. Может быть, нужна моя помощь?» – подумал Архиепископ, но за это время лошадь унесла его уже довольно далеко, а брань незнакомца не добавила желания возвращаться. Так разминулись пути Архиепископа и будущего всесильного герцога Анри.

Примерно в то же время мастер Николас оставил свою лабораторию в городе, куда был назначен Архиепископ, и ушел простым подручным к кузнецу, чтобы найти истину и сделать вещь, способную победить самое твердое и самое сложное.

Архиепископ теперь имел собственный дом и полную свободу действий. Он уже не был скромным юношей, живущим в Аббатстве и беспрекословно следующим его уставу. Первое, что Его Преосвященство сделал на новом месте, – нашел помещение для алхимической лаборатории. И по стечению обстоятельств это были остатки лаборатории Николаса.

Оставленная мастером лаборатория была разграблена помощниками, а потом и просто людьми с улицы. Но для Архиепископа было достаточно того, что остались атанор и кое-какая посуда: глиняные тигли, горшки, почерневшая медная колба – то, на что не позарились обыватели. Монах-слуга начал было наводить порядок, но Его Преосвященство все же решил, что удобнее перевезти годные вещи к себе в подвал и соорудить простую лабораторию там.

Слуга организовал все так, что наследие мастера Николаса без лишнего шума переехало в подвал архиепископского дома. Там, под низкими каменными сводами, поместился широкий стол, полки с посудой и книгами.

В дальнем углу, где имелась вытяжная труба для вентиляции, установили атанор и новенький аламбик, неизвестно где раздобытый монахом.

В подземелье было холодно, сыро и темно. Но слуга позаботился о том, чтобы закрепить на стенах факелы. И вскоре подвал стал вполне удобным для работы местом.

Хозяин переступил порог своей первой лаборатории в радостном волнении. Подойдя к полкам, он подравнял книги, поменял местами тигли и торжественно поставил на полку небольшой флакон с высоким узким горлышком и хорошо притертой стеклянной пробкой. Когда-то он сам выдул его из непрозрачного темного стекла.

Горлышко флакона было немного кривоватым, с одной стороны на боку стекло собралось складками, а у самого донышка просматривалось несколько пузырьков воздуха. Видно было, что флакон делал ученик, а не искушенный мастер. Но Архиепископ счел его самым подходящим сосудом для квинтэссенции, которую он соберет. Его Преосвященство привязал на горлышко бирку с надписью «Odium» («Ненависть»).

С того дня он стал везде носить с собой медную колбу и открывал ее каждый раз, когда видел человека в гневе или драку. Так он собирал воздух, наполненный ненавистью. Благодаря неприметной внешности Его Преосвященству было легко ходить по улицам неузнанным. Ему даже не надо было прятать лицо под капюшоном. И он бродил иногда целый день без отдыха, рыская в поисках ненависти, как азартный охотник ищет добычи.

В лаборатории Архиепископ терпеливо дистиллировал воздух из колбы, но только через год заметил на стенках рыхлый черный налет. Точно такие же черные пятна были на осколках разбившегося сосуда с квинтэссенцией.

Его Преосвященство убедился, что движется в правильном направлении, и к концу третьего года перелил в заветный флакон первую каплю чистейшей ненависти.

К тому времени сбор квинтэссенции уже стал для Архиепископа более важным, чем служение, личное благополучие или душевное спокойствие. Неказистый флакон мутного темного стекла завладел его жизнью. Все, что Его Преосвященство делал в дальнейшем, он делал с мыслью о флаконе и для флакона.

Однажды слуга доложил Архиепископу, что прибыл человек и передал послание короля.

– Читай!

Невысокий тучный монах выпрямился, чтобы походить на герольда, поставил одну ногу слегка вперед и громко зачитал:

– Приветствую Архиепископа и желаю здравствовать.

Да будет Вам известно, что в Городе Птиц, который отстоит недалеко от Вашего города, стараниями местной общины готов новый великолепный собор. Но некому его освятить. Ибо в городе нынче нет своего Архиепископа.

Я хочу, чтобы Вы немедленно отправились в означенный Город Птиц и провели необходимый обряд. – Монах свернул пергамент и вопросительно посмотрел на своего господина.

– Ну что ты смотришь? Иди. Готовь все, что нужно в дорогу. Завтра выезжаем.

Очень некстати показалось Архиепископу это повеление короля. Впрочем, в последнее время ему было некстати все, что отвлекало от флакона с надаисью: «Odium».

«И почему только никто не захотел занять это место? – думал раздосадованный Архиепископ. – А мне теперь лишние хлопоты». Но ослушаться короля нельзя, и Его Преосвященство собирался в поездку. Он не подозревал, что скоро будет просить о переводе в город, где воздух кажется густым от растворенной в нем ненависти.

На следующий день еще до заката Архиепископ в сопровождении верного монаха и нескольких человек охраны прибыл к Западным воротам Города Птиц. Но ворота оказались закрыты.

Напрасно человек из охраны кричал «Дорогу Архиепископу!» и стучал по дубовым доскам. Ответа не было.

– Похоже, нас здесь не ждут. – Архиепископ повернулся к монаху. – Ты все напутал, болван!

– Ваше Преосвященство! – Слуга быстро и беспорядочно замахал руками. – Нет! Не я! У меня нет! Я не напутал! У меня все в точности! Кто ж знал, что они закрывают ворота так рано!

– Дай сюда королевский пергамент!

– Вот. Извольте. Все в точности: Город Птиц, будь он неладен!

– Ну и что теперь? Ехать обратной дорогой в ночь? Солнце уже село.

– Как прикажете, Ваше Преосвященство.

Пока Архиепископ размышлял, достаточный ли это повод для того, чтобы сравнять город с землей, послышались скрип лебедок, голоса и звяканье засовов. Ворота медленно открылись, решетка поднялась.

Архиепископ со свитой въехал в город. Кислый запах гниения и нечистот резко ударил ему в лицо. Застоявшаяся мутная жижа местами переливалась через край переполненных сточных канав на мостовую. Ветер гнал вдоль по улице и сносил в канаву какие-то обрывки, перья, солому. Местами белый, легкий пух застревал в потеках грязи на брусчатке и трепетал на ветру. Раздавленная крыса с оскаленной в последнем приступе злобы пастью явно уже не первый день лежала посреди улицы сразу за воротами.

Быстро темнело. На улицах зажигали чадящие факелы. Прохожих было непривычно много для такого позднего времени. Люди как ни в чем не бывало спешили по своим делам. Это выглядело довольно странно.

Архиепископ остановился в нерешительности. Навстречу Его Преосвященству вышел человек, одетый в скромный серый плащ, но державшийся с достоинством знатного господина. Его сопровождали молчаливые люди в таком же сером одеянии.

– Ваше Преосвященство! Мое имя Шрайк. Я пэр Города Птиц. Представляю Западную общину. Приветствую Вас от имени всего Совета Пэров и прошу почтить своим присутствием наше сегодняшнее заседание. Я сопровожу Вас к ратуше.

Архиепископ некоторое время колебался – слишком уж неприветливым выглядел город, слишком странными его жители. Но все же он двинул коня и последовал за господином в сером плаще.

По дороге Его Преосвященство отмечал покосившиеся дома, подпираемые бревнами, выбитые камни брусчатки. И мусор, грязь везде. Только двухэтажное каменное здание ратуши выглядело ухоженным.

Зал заседаний располагался на втором этаже. В нем было чисто, стоял большой стол хорошей работы и удобные скамьи. Когда вошел Архиепископ, все присутствовавшие встали, и господин Шрайк, обращаясь к Его Преосвященству, сказал:

– Позвольте представить Вам господина Коршуна, пэра от Северной общины. Господин Коршун сегодня последний раз участвует в заседании Совета. На следующем собрании мы выберем нового пэра. Не так ли, господин Коршун?

– Да, Ваше Преосвященство, господа. Я счастлив! Срок моего заклятия истекает!

– Позвольте также представить Вам господина Ворона, мудрую птицу и философа, который любезно согласился занять место пэра по просьбе своих учеников из Восточной общины. Вот уже десятый год мы имеем удовольствие видеть в Совете Пэров господина Ворона и очень признательны ему.

От Южной общины пэром совсем недавно был избран господин Черная Курица. Весьма прилежный и трудолюбивый молодой человек. – При этих словах господин Шрайк снисходительно улыбнулся. Он продолжил что-то еще говорить, но Архиепископ не слушал его.

Выражение лица Его Преосвященства было бесстрастным, но он пребывал в крайнем замешательстве. К общему странному впечатлению от города добавились слова пэра Коршуна о заклятии, которое, по-видимому, как-то связано с его должностью пэра. Было в этом непонятное и зловещее. «Они так себя ведут, будто заклятие – это что-то обыденное», – думал про себя Архиепископ и не мог решить, что ему следует предпринять в этом гнезде колдовства.

– …теперь Вам должно быть понятно, почему в нашем городе принят такой уклад жизни. Не правда ли, Ваше Преосвященство? – закончил господин Шрайк.

– Да, – коротко ответил Архиепископ, голова его шла кругом.

– Но Вы устали с дороги. Я провожу Вас, Ваше Преосвященство, в дом, где Вы сможете отдохнуть. Это здесь, рядом с ратушей. Пойдемте! А завтра проведем церемонию освящения нашего собора. Все уже готово. Пойдемте!

Дом явно давно пустовал. Через закрытые окна сюда не проникало зловоние улицы, но воздух стоял влажный и затхлый. Слуга уже растопил очаг. Сырые поленья, потрескивая, медленно просыхали и разгорались, давая тепло и успокаивая. Архиепископ устало опустился на лавку, покрытую шерстяным пледом.

– Дай умыться! – сказал он прикрывая глаза.

Монах принес миску и кувшин. Вода была желтоватой и пахла речной тиной, но Архиепископ с удовольствием смыл с лица и рук следы этого тяжелого дня.

Наутро он проснулся с твердым намерением поскорее выполнить повеление короля – освятить собор и немедленно отбыть к себе. В сопровождении своих людей Архиепископ верхом отправился к храму, который был виден почти из каждой точки города.

Изящный силуэт собора отличался соразмерностью всех деталей. Стрельчатые арки, заполненные сложным узором масверка с четырехлистниками и розетками, создавали особенный ритм. Филигранной работы аркбутаны делали сооружение воздушным и уравновешенным, а остроконечные пинакли с рядами резных лепестков-краббов завершали стройную картину, расставляя акценты.

Собор был совсем небольшой, но, войдя внутрь, Его Преосвященство почувствовал вокруг себя много чистого воздуха. Свет лился через цветные стекла витражей и, отражаясь от теплых, кремового цвета стен, мягко рассеивался в этом чистом воздухе, окутывая и согревая любого, кто входил.

– Максимиллиан, – тихо сказал Архиепископ, – я помню эти витражи. И эти розы, пробивающиеся через тьму. Сколько раз ты переделывал чертеж! Но у тебя получилось! Знай, у тебя все получилось! – Его Преосвященство поднял глаза ввысь. – Твои мастера закончили начатое. Будь спокоен.

– С кем это Вы разговариваете, Ваше Преосвященство? – спросил подошедший слуга. – Мне сейчас рассказали, что улицы утром так пустынны, потому что все жители города – птицы. От рассвета до заката они спят в своих домах на насестах, хи-хи. И только ночью становятся людьми. Так что в городе, кроме нас, сейчас нет ни одного человека! А все потому, что много лет назад кто-то наложил на Город Птиц заклятие. Жители умеют летать, но тяготятся этим и живут во мраке. А любое доброе начинание в городе будет оборачиваться бедствием. Таково заклятие.

– Так вот что случилось с Максимиллианом… – задумчиво произнес Архиепископ, не глядя на слугу. – Доброе начинание. Оборачивается бедствием.

– А освящение собора – это доброе начинание? С нами ведь ничего не случится? – монах снизу вверх заглядывал в лицо Архиепископу, пытаясь понять, его мысли.

– Пора начинать. Но где же все?

– Я же говорю, Ваше Преосвященство: они птицы. Заклятие.

– Это невероятно.

– Не знаю, вероятно или нет. Но… – Монах развел руками и, помедлив, добавил: – И я беспокоюсь.

Архиепископ вышел из собора. Ему не хотелось думать о бедствиях, которые могут произойти в этом соборе. Но сознание подсовывало картинки, как жених на венчании падает замертво, а его невесту обвиняют в колдовстве, как из-за этого венчания начинается осада города, голод, болезни. Он гнал эти мысли и, чтобы отвлечься, заговорил со слугой:

– Теперь самое разумное – пойти в дом и дождаться вечера. Этот город навевает мысли о «Метаморфозах» великого Овидия.

– Да, Ваше Преосвященство. Самое разумное – пойти в дом.

Вечером за Архиепископом пришло посольство горожан. Шествие к собору получилось торжественным и пышным. Благообразные набожные обыватели заполнили храм, и церемония освящения прошла по всем правилам.

Потом от имени Совета Пэров на площадь выкатили множество бочек дешевого вина, чтобы любой мог угоститься по случаю праздника. Толпа шумела и веселилась. Танцы переходили в драки, а драки заканчивались совместным распитием, которое переходило в танцы.

Его Преосвященство не мог уснуть, потому что он дремал весь день и потому что на улице было шумно. Он надел неприметный плащ, взял медную колбу, которая с некоторых пор всегда была с ним, и вышел на улицу.

Еще вчера в ратуше он почувствовал, что ненависти в Городе Птиц предостаточно. Но на праздничных улицах она присутствовала в воздухе почти зримо.

Уже вернувшись домой, в своей лаборатории Архиепископ убедился, что никогда еще в его колбе не собиралось столько желанной субстанции. Его Преосвященство пришел к выводу, что любую жертву заклятия сопровождает ненависть – та, с которой было произведено заклятие, и та, которую несчастный испытывает к своей судьбе. Много ненависти.

Не прошло и недели, как Архиепископ просил короля перевести его в Город Птиц. Просьба немедленно была удовлетворена. Флакон стал наполнятся, а Архиепископ, когда-то мечтавший сделать устройство мира справедливым, незаметно для себя собирал уже не квинтэссенцию. Он охотился за ненавистью.

Хотя Его Преосвященство и говорил себе, что старается для благого дела, но в действительности ненависть уже руководила его поступками так же, как флакон с надписью «Odium» владел его жизнью.

Но все это было личной историей Архиепископа. Даже верный слуга, который помогал Его Преосвященству во всех делах, не был посвящен в тайну флакона, несмотря на то, что практически все действия Архиепископа с момента переселения в Город Птиц были подчинены одной цели – умножить количество собранной ненависти. Никаких других устремлений уже не существовало. Слуга, идеальный исполнитель, во всем помогал хозяину, но никогда не задумывался, что и зачем делает.

Архиепископ поселился в том же доме напротив ратуши, где останавливался в свой первый приезд. Строение отремонтировали. На стенах и в дверных проемах появились шпалеры. Деревянные потолки были очищены от паутины и выкрашены в светлый цвет, окна вымыты, полы отскоблены. В подвал переехала алхимическая лаборатория.

Когда Архиепископ с факелом в руке зашел в подземелье, проверить, все ли сделано по его указаниям, он заметил, что в одном месте у стены пламя заметно клонится, как будто его сдувает. Архиепископ поднес к этому месту ладонь, повернул ее так, эдак. И точно – есть едва заметное движение воздуха.

Поводив факелом вдоль стены и внимательно осмотрев каменную кладку, Его Преосвященство нашел щель. Он позвал монаха, и вместе они разобрали часть стены, за которой оказался узкий каменный свод, уходящий в темноту.

С большой осторожностью, никого больше не посвящая в дело, Архиепископ и его слуга исследовали подземелье и выяснили, что ход ведет в ратушу. Это было большой удачей. Иметь возможность незаметно для всех появляться в ратуше и так же незаметно уходить хотел бы любой интриган. Но Его Преосвященство пока не знал, как использовать это неожиданное открытие, и ход снова заложили.

Однажды Архиепископ произносил давно составленную и уже скучную самому проповедь. В задумчивости он рассматривал свой богато украшенный посох. И когда речь в его проповеди дошла до описания гонений на первых христиан, навершие пастырского посоха напомнило Его Преосвященству завиток на церемониальном жезле римского авгура – птицегадателя.

Буквально в один день родилась идея, как привлечь в город больше жертв заклятия, людей-птиц, которые умножат количество ненависти: здесь должен появиться таинственный покровитель Города Птиц – Авгур.

Для того, чтобы вывести его на сцену, Архиепископ написал новую историю Города Птиц. Его Преосвященство не был настолько талантлив, чтобы придумать для города свою легенду. Он взял предание о строительстве Рима, немного изменил имена легендарных братьев, чуть подправил детали под свои цели и счел результат годным для обывателей.

Верный монах аккуратно записал эту историю и позаботился о том, чтобы поместить ее в богатый переплет. Он же раздобыл для своего хозяина красно-полосатую тогу, маску Авгура и церемониальный жезл.

И вот тогда очень пригодился недавно обнаруженный подземный ход. Оставалось только обустроить и замаскировать выход из него в ратушу.

Под предлогом покровительства искусствам Архиепископ созвал художников Города Птиц и предложил им за щедрое вознаграждение написать картины. Но выяснилось, что в городе, полном ненависти, нет истинных художников. Есть только более или менее способные копиисты.

Архиепископа это не смутило. Он предоставил для копирования одну из картин, что висела в его покоях, не слишком талантливую, но Его Преосвященство не очень беспокоился по этому поводу. На картине был изображен конный рыцарь на фоне замка. Возможно, это был портрет какого-то вельможи на фоне его владений, но за давностью лет никто этого уже не помнил.

Скоро Архиепископ имел дюжину похожих рыцарей на фоне дюжины замков. Его Преосвященство подарил картины ратуше. И пока их размещали на стенах, слуга Архиепископа освободил и завесил шпалерой тайный вход в подземелье.

Первое появление Авгура стало шоком для Совета Пэров. А поскольку он сразу заговорил в покровительственном тоне и держался очень уверенно, пэры, а за ними и весь город, восприняли Авгура как загадочного и могущественного властителя. Скоро обычай принимать решения только по результатам ауспиций уже никому не казался странным. А Его Преосвященство таким образом получил возможность напрямую влиять на Совет Пэров.

В дни праздников на площади перед ратушей глашатай громко читал новую историю Города Птиц. Многие приходили послушать ее из раза в раз и уже повторяли излюбленные строки вместе с глашатаем: «…Ронул и Реан, вскормленные орлицей на берегу полноводной реки…» Горожане приняли свою новую историю и поверили в нее.

В один из таких праздничных дней автор истории, Архиепископ, сидел в кресле и пытался сосредоточиться. Он прикрывал глаза, чтобы унестись в мир раздумий. Но толпа на площади за окном шумела, сознание выхватывало из гвалта отдельные слова и заворачивало мысли вокруг них:

«Подземный и надземный мир – хаос… «…полноводной реки…» полноводная река… воды хаоса, стремящегося смести маленький островок нашего упорядоченного земного мира – космоса. И хаос уже наступает. После нескольких изобильных годов… «…которая их выкормила…» кормили… когда зерном кормили даже оленей в охотничьих угодьях знати, второй год подряд крестьяне не собирают и столько зерна, сколько посеяли. Великий голод грядет. Размеренный ритм времен года и равномерный прирост урожая, гармония мира – все нарушено. Квинтэссенция, растворенная в воздухе, не делает своего дела. Почему?.. «…читающему волю богов по полету птиц…» полету птиц… Горол Птиц… Велик был колдун, наложивший заклятие на Город Птиц, сотворивший Амфиптера и Горгулью. Нужно собрать квинтэссенцию и целенаправленно употребить ее против наступающего хаоса. Нужно больше ненависти».

Его Преосвященство открыл глаза. Его взгляд был безумен.

XV. Король Эдмунд в шестьдесят лет

Когда старшему из одиннадцати принцев было восемнадцать, а младшей Эльзе едва исполнилось семь, при дворе появилась девушка, которая вскружила голову немолодому уже королю. Она была похожа на фарфоровую куклу, в которой мастер воплотил мечту о совершенстве. Безупречная красота. Безупречные манеры. Это юное создание знало все правила придворного этикета, любые ее слова были сказаны вовремя, жесты и взгляды безукоризненны. В искусстве вести беседу ей не было равных. Девушка пела как ангел, а в игре на лире могла бы посоревноваться с самим Орфеем. Эдмунд забыл обо всем и стал ухаживать.

Не прошло и недели – шестидесятилетний король преобразился. Он не стал моложе, но он стал другим.

Медленно и тяжело ступая, влюбленный король вошел в обеденную залу, где уже собрались придворные. Его появление сопровождал пряный аромат розмарина и лаванды. Обрюзглое, с тяжелыми веками лицо, вопреки обыкновению, было напудрено. Эдмунд явно хотел выглядеть свежее. От входа он пошел напрямую к своей избраннице. Дамы и кавалеры расступались и замирали в поклоне.

– Леди Агнесса, пришелся ли Вам по вкусу мой подарок? – спросил король, и голос его звучал заискивающе.

Девушка опустила взгляд, поклонилась и отвечала:

– Ваше Величество, он по-королевски роскошен! Смею ли я принять…

– Да, это лошадь лучших кровей из моей конюшни. – Видно было, что Эдмунду приятно слышать похвалу. Он продолжал: – Но Вас не должно это смущать. Я делаю подарок не только Вам, но и себе. Я хочу, чтобы Вы могли сопровождать меня на охоте.

– С большим удовольствием, Ваше Величество!

Король улыбнулся, намеренно показывая Агнессе, что он в превосходном расположении духа и все у него замечательно. Обращаясь к присутствующим, Эдмунд громко сказал:

– Я надеюсь, вам уже сообщили, что на этой неделе возобновляются королевские охоты!

По зале прошелестело удивление. Много лет уже король не охотился.

Обед начался под оживленные разговоры о предстоящем неожиданном развлечении. Хорошее настроение короля передалось придворным. Дамы и кавалеры пребывали в волнении.

И наступил день королевской охоты. Агнесса появилась верхом на подаренной лошади. В седле она держалась так же безукоризненно, как делала все остальное. Улыбка и взгляд поверх голов королевской свиты выделяли ее из толпы.

Два оруженосца помогли грузному Эдмунду сесть на коня и кавалькада двинулась в лес. Молодежь быстро унеслась галопом вслед за егерями в чащу, пригибаясь под нависшими ветками и радостно перекликаясь.

Король же довольно быстро понял, что он напрасно воображал, как сейчас покорит Агнессу отважным броском на кабана, которым он славился в былые годы. Смирившись, Эдмунд ехал по лесу шагом в сопровождении нескольких приближенных рыцарей, а где-то вдалеке слышались звуки охоты, такие сладостные и такие недостижимые теперь для старого короля.

Среди своих давних товарищей Эдмунду не надо было демонстрировать напускную радость и бодрость, и король ехал бросив поводья, грустен и задумчив.

Все эти попытки ухаживания старика за молодой девушкой были нелепы и неуклюжи. Эдмунд и сам все понимал, но не находил достаточно доводов, чтобы остановиться. Даже рискуя стать объектом шуток для придворных, он продолжал оказывать знаки внимания Агнессе. А она то принимала их благосклонно, то становилась холодно вежливой, чем приводила Эдмунда в отчаяние. Но так продолжалось недолго, и вскоре окончательно потерявший голову король Эдмунд повел безукоризненную леди Агнессу под венец.

Все случилось так быстро, что никто даже не поинтересовался происхождением и историей новой королевы. А стоило бы. Обворожительная Агнесса была дочерью той самой заморской принцессы, с которой Эдмунд когда-то обошелся так несправедливо, отказавшись на ней жениться после вещего сна об Эвелине.

В те далекие дни отвергнутая принцесса Анабель испытала потрясение, от которого не могла оправиться. Ведь ей было всего пятнадцать, она впервые покинула родные стены и мечтала создать свою семью в другой стране: «Жизнь прекрасна, а впереди обязательно будет много счастья!»

Принцесса думала о том, как полюбит свое новое королевство и короля, как у них родятся дети – принцы и принцессы. Но все обернулось позором. Неожиданным. Незаслуженным.

Анабель много раз перебирала в памяти те события в мельчайших подробностях, но так и не могла понять, почему Эдмунд отверг ее.

Когда корабль невесты пристал к побережью королевства Эдмунда, все складывалось как нельзя лучше. Свежий ветер гнал пенистые барашки по воде и шевелил травы на скалистых склонах. Мельчайшие морские брызги висели в воздухе. Каждая новая волна приходила на берег с нарастающим шумом и откатывалась, тихо шурша по камням. Дерзко кричали чайки. Было легко и радостно начать новую жизнь именно здесь, именно сейчас.

Небольшой отряд рыцарей встретил невесту короля со всеми положенными почестями. Они выразили восхищение красотой и манерами принцессы. Весь путь от пристани до королевского дворца рыцари заботились о том, чтобы Анабель ни в чем ни испытывала нужды и ничто не огорчало невесту короля.

Во дворце ей были отведены просторные покои, где свободно разместилось все, что принцесса привезла с собой. С королевской невестой прибыла и мебель, и много нарядов, и книги. Люди, которые сопровождали Анабель, разместились в соседних помещениях и всегда были в ее распоряжении.

Девушке не терпелось увидеть короля, но первый визит нанес сенешаль. Он деловито поинтересовался, довольна ли принцесса размещением и приемом, хороши ли завтраки и обеды. Попутно он спросил у сопровождавших, много ли приданного прибыло с невестой.

Когда сенешаль удалился, Анабель спросила у рыцаря, который возглавлял ее свиту:

– Что это значит, Алан? Почему Его Величество не хочет меня видеть и присылает сенешаля с ничего не значащими, пустыми вопросами?

– Я не могу знать наверняка, Ваше Высочество, но, думаю, это какие-то формальности, принятые здесь. Нам нужно проявить терпение. Скоро все разрешиться.

– Что ж. Проявим терпение. В конце концов, мы благополучно преодолели дорогу, нас миновали штормы и нападения на дорогах, от которых нас предостерегали. Люди Его Величества сопроводили нас, чтобы мы не сбились с пути. Все испытания позади. Впереди только лучшее! Правда же, Алан?

– Так и будет! Вот увидите, Ваше Высочество!

Но на следующий день снова пришел сенешаль. На этот раз он едва поздоровался и передал Алану пергамент, в котором было предписание покинуть королевский дворец и возвращаться домой.

Сенешаль поспешно ушел, а Алан не знал, как сказать принцессе о непочтительном требовании. Но она сама взяла пергамент. Два раза перечитав написанное, Анабель слабой рукой вернула предписание Алану и молча пошла вглубь залы.

Весь путь домой принцесса не помнила себя. Она смотрела вдаль и молчала. Дома ей стало немного лучше, но это уже была только тень жизнерадостной, умной и красивой девушки. Шли дни, но Анабель не становилась прежней. И уже больше никогда не стала.

И хотя ее отец сполна отомстил Эдмунду за унижение, принцесса пожелала удалиться в монастырь. Однако король запретил дочери покидать двор – она была единственной наследницей престола. Чтобы отвлечь от тяжелых мыслей, отец стал посвящать Анабель в дела королевства. Он обязал принцессу участвовать в заседаниях Палаты шахматной доски, которая ведала подсчетом доходов и расходов казны.

Казначеи собирались за большим столом, покрытым сукном в бело-зеленую клетку, напоминавшим шахматную доску. На этом сукне, как на счетах, учитывали доходы и расходы, раскладывая специальные жетоны в клетки-разряды: фунты, шиллинги, пенсы.

По приказу короля в обязанности принцессы входило присутствие на всех заседаниях палаты, к чему казначеи отнеслись очень настороженно:

– Какой знак нам дает король? Уж не подозревают ли нас в нечестности?

– Король перестал доверять нам!

– Король, видно, хочет показать, что наша работа – пустяк, раз он посылает девчонку сидеть с нами за столом на равных!

– Я уверен, король испытывает нас! Не следует подавать виду.

Несколько заседаний Анабель сидела молча и, казалось, была погружена в свои мысли. Казначеи привыкли к ее присутствию и перестали обращать внимание. Но однажды:

– Шесть шиллингов, господин Говард. – Мягкий, мелодичный голос прозвучал уверенно.

Все подняли глаза на принцессу.

– Не пять. Шесть шиллингов. Вы ошиблись, – повторила Анабель.

Казначей, к которому она обращалась, растерянно посмотрел на доску, торопливо пересчитал жетоны, указывая на них пальцем, и смущенно признал:

– Ваше Высочество, Вы правы. Благодарю Вас.

Наступило молчание, которое прервал председательствующий:

– Ваше Высочество! Возможно, у Вас есть еще замечания?

– Да, господин Кларк. Например, не стоит выделять средства на охрану дороги к пристани, потому что по ней нет проезда – там рухнул мост. Лучше пустить эти деньги на новую переправу.

– Позвольте. Но откуда известно про мост? – выкрикнул казначей с дальнего края стола.

– Вы были на этой дороге, Ваше Высочество? – поддержал его председательствующий.

– Нет, не была. Но господа! Два дня назад здесь обсуждали тот рухнувший мост. И решили, что в казне нет денег на постройку нового. А сегодня? Неужто не помните? И даете денег на охрану непроезжей дороги.

– Справедливое замечание. – Седовласый Говард был смущен еще больше.

– Если мы будем внимательны, казне будет большая польза, – провозгласил председательствующий, который еще не решил, как относиться к происходящему, но счел за благо что-нибудь сказать.

И он не зря беспокоился. Не сразу, но постепенно и незаметно Палата шахматной доски перешла под руководство наследницы. Дела королевства шли хорошо, а принцессе нравилось наводить порядок в финансах и быть в курсе того, чем живет королевство. Она отлично справлялась.

Прошло двадцать лет. Принцесса Анабель стала королевой. Она все еще была хороша собой в свои тридцать пять. В первые же дни ее правления один чужестранец прислал ко двору подарки, в числе которых была небольшая кипарисовая шкатулка изящной работы, инкрустированная золотом. В этой шкатулке на мягкой подушечке помещался изумруд небывалой красоты.

– Только просит аудиенции? – уточнила королева, задержав взгляд на изумруде, когда секретарь докладывал ей о поступивших прошениях и прочие новости.

– Да, Ваше Величество! Господин Максимиллиан выражает глубокое уважение Вашей королевской особе и просит аудиенции.

– Хорошо. Назначьте. Что у нас еще? – Анабель отложила кипарисовую шкатулку, но все еще посматривала на изумруд, настолько он был хорош.

В назначенный день тот самый стекловар Максимиллиан, который надеялся получить разрешение посетить королевские стекольные мастерские, явился в замок. Просторный двор и прилегающие галереи были полны людей.

Аудиенция была назначена дюжине просителей, но каждого из них сопровождали несколько слуг и пажей, а также собаки, которые лаяли и беспорядочно носились по двору. Некоторые и сами наводили суету, без остановки вышагивая кругами в волнении.

Максимиллиан был единственным, кто пришел без свиты. Но одежда его была богатой, и сам он держался уверенно. Найдя более-менее тихое место в конце одной из галерей, он еще раз повторял слова, с которыми собирался обратиться к королю.

Стекловар не знал, что аудиенция будет у королевы. Титул перешел к Анабель всего несколько дней назад, и официально о предстоящей коронации еще не было объявлено.

Все собравшиеся спешили показаться королеве в первых рядах. А Максимиллиан, захваченный своей целью получить рецепт красного стекла, не знал о переменах. Он наводил справки о Заморском короле немного раньше и теперь совершенно не поинтересовался придворными слухами. Конечно же, это была непростительная самонадеянность.

Распорядитель громко объявил Максимиллиана, и тот поторопился, протискиваясь мимо бесчисленных нарядных спин. Увидев королеву, а не короля, стекловар понял, что все его домашние заготовки не годятся.

Пройдя через залу, гость преклонил колено и, отступив на пару шагов, негромко приятным голосом заговорил:

– Ваше Величество, позвольте засвидетельствовать мое почтение. Я восхищен!

– Что Вы, господин…

– Максимиллиан. Мое имя Максимиллиан, и я в восхищении от Вашего королевства, Вашего замка и Вашей красоты.

– Право… В Ваших словах слишком много лести. Должно быть, Вы явились с какой-либо просьбой. Я слушаю.

– О нет! Я пришел только видеть Вас. – Стекловар благоразумно рассудил, что не надо ничего придумывать про стекольную мастерскую на ходу. Надо заново подготовиться и попытать счастья в другой раз.

Поэтому они немного поговорили о погоде, о цветах в королевском саду и о поэзии. После короткой беседы, уже прощаясь с гостем, королева Анабель произнесла:

– Что ж, господин Максимиллиан, я отвечу на Ваш вопрос, который Вы не решаетесь задать. Да. Мой ответ: да.

Поскольку стекловар в беседе ни словом не обмолвился о цели своей поездки, он был удивлен. Но, думая только о вожделенном красном стекле, просиял и благодарил королеву за оказанную честь. А королева была уверена, что этот чужестранец предлагает ей руку и сердце.

Неожиданно для всех и даже для самой себя Анабель приняла предложение Максимиллиана. Причем это было предложение, которого он не делал. Она просто почувствовала, что должна поступить именно так. Предсказание колдуна о том, что стекловар Максимиллиан женится на королеве, сбылось.

В Заморском королевстве было объявлено о свадьбе и последующей коронации королевских особ. Именно по этой причине Максимиллиан больше никогда не вернулся в свою мастерскую.

Вскоре в королевской семье родилась малышка, которую назвали Агнессой.

Как и ее мать, Агнесса стала единственной наследницей престола. Разумеется, ей наняли лучших учителей, и она получила великолепное образование.

Из всех предметов девочку больше всего увлекали греческая история и философия. Юная принцесса была одержима идеей вечной мировой гармонии. Ее кумиром была Ананке – божество предопределенности, неизбежности и необходимости; исконное божество, чье рождение положило конец хаосу и дало начало космосу; единственная, кто может влиять на решения богов Олимпа.

– Только подумайте, как это прекрасно! Вечно вращается веретено мироздания в руках Ананке, вечно прядут нити судьбы мойры, вечно звучит музыка небесных сфер на струнах божественной лиры! – сказала как-то семнадцатилетняя Агнесса своему учителю верховой езды старому рыцарю Алану.

– Да-а, – задумчиво протянул в ответ старик. – От судьбы не уйдешь. Кто бы мог подумать сорок лет назад, что все устроится к лучшему для Ее Величества, Вашей матушки.

– Расскажи! – потребовала принцесса.

Алану ничего не оставалось, как повиноваться, и он поведал историю о сватовстве короля Эдмунда и последовавших за этим событиях.

– …И этому псу Эдмунду было пророчество Книги Сивилл, что его потомок преодолеет то, что предопределено. Нынче у него одиннадцать сыновей. Он не знает, кому из них выпадет эта честь, поэтому готовит их всех. Такие дела, – завершил Алан свой рассказ.

– Честь? Ты говоришь: «Честь»? Но ведь тот, кто захочет изменить предопределенное, нарушит гармонию! – Агнесса была в замешательстве. – Этого нельзя допустить. Представь! Спутаются и порвутся нити судеб! Прервется песня мойр о прошлом, настоящем и будущем! Удержит ли Ананке веретено? Хрупкое равновесие нашего мироздания под угрозой!

Агнесса решила во что бы то ни стало помешать сбыться пророчеству Книги Сивилл, не дать никому разорвать нити времени и судеб, спасти мир.

Она и не задумывалась, что помешать пророчеству – это тоже преодолеть то, что предопределено. Но возможно, наоборот, помешать сбыться предсказанному и было предопределено для принцессы – дочери стекловара: не дать сбыться пророчеству, которое ведет к разрушению заклятия, наложенного колдуном на Город Птиц. Ведь зачем-то колдун завещал силу именно Агнессе.

Был ли колдун по-настоящему настолько велик, что по его замыслу нити судеб сплетались в неповторимое полотно мироздания, или могущество его было намного скромнее, а большая часть его рассказов – байки шарлатана? Никто так и не узнает этого. В любом случае его наследница Агнесса до этого дня не стремилась менять судьбы и управлять миром.

Может быть, она просто не знала, насколько велики ее силы – Максимиллиан в какой-то момент твердо решил не посвящать дочь в то, что она колдунья. Но принцесса еще в детстве почувствовала, что имеет особую власть над людьми.

Причем, если колдун действовал всегда прямолинейно и открыто накладывал заклятия, то Агнесса как будто и не колдовала вовсе. Она легко могла заставить своих нянек играть в чехарду или жмурки, вместо того чтобы читать ей нравоучения.

При этом почтенные женщины были уверены, что придумали и исполнили все сами. И со стороны игра выглядела вполне естественно, не было никаких признаков колдовства. Даже сама девочка не задумывалась о том, что делает какие-то особые вещи. Она просто действовала, потому что могла и потому что так чувствовала.

С возрастом Агнесса стала осознавать свои способности и проверять, насколько велики ее силы. Старый Алан был первым, на ком принцесса намеренно испытывала колдовские чары.

Приходя на урок, Агнесса внушала старику, что вчера он победил соперников на рыцарском турнире, отчего Алан расправлял плечи и пребывал в превосходном расположении духа все занятие. Агнессе нравилось видеть старого учителя окрыленным, а не сникшим под грузом лет. Уходя, принцесса не забывала стереть воспоминания о мнимых победах, чтобы Алан случайно не стал посмешищем при дворе. Она хоть и проделывала это все для забавы, но не желала зла честному старому рыцарю.

И когда Агнесса твердо решила не дать сбыться пророчеству Книги Сивилл, она подговорила Алана сопровождать ее при побеге. Старик был еще крепок телом, но ум его уже был затуманен. К тому же он был очень привязан к принцессе, чем она и пользовалась.

Алан заручился согласием нескольких слуг, которые по разным причинам не хотели оставаться в королевском замке. И за несколько недель они подготовили все необходимое для побега. А принцесса позаботилась о том, чтобы они никому не захотели рассказать о своих планах.

Вещи были тайно погружены на повозку и заранее отбыли к морю. В назначенную ночь Агнесса в сопровождении Алана верхом выехала из замка. Им удалось арендовать корабль и отбыть в королевство Эдмунда еще до того, как в порт пришла весть о пропаже наследницы престола.

Агнесса прибыла ко двору. Отчасти красота и безупречные манеры, отчасти колдовство, но девушке не понадобилось никаких рекомендаций, чтобы занять место среди придворных дам. И так же легко ей удалось стать королевой. Она вроде бы и не делала для этого ничего. Просто была собой.

А сделавшись королевой и получив власть, Агнесса начала действовать решительно. И никто не встал на ее пути. Король был ослеплен совершенством своей королевы, он не помнил себя. Все, что делала его избранница, представлялось Эдмунду единственно верным и безупречным.

Не встречая противодействия, Агнесса не задумывалась о том, правильно ли она поступает. Она по-прежнему действовала, потому что могла, и так, как чувствовала. Королева не собиралась никого убивать, считая, что убийство обрывает нить судьбы, а это позволено делать лишь мойре Атропос. Но она поступила не менее жестоко.

Для начала Агнесса захотела прочесть Книгу Сивилл – возможно, в ней есть подсказка, как избежать того, что предречено одному из принцев. Но книга была все время у Эльзы. А попросить ее у падчерицы Агнесса считала унижением королевского достоинства.

И тогда она обратилась к своему обычному способу – попыталась внушить Эльзе, что та сама хочет отдать книгу. Это неожиданно привело к противоположному – девочка не расставалась с отцовским подарком ни на минуту. По всей видимости, Книга Сивилл защищала Эльзу от ведьминых чар.

Королева разозлилась и, чтобы беспрепятственно взять книгу, отдала приказ старому Алану увезти Эльзу в деревню. Плохо понимающий, что он делает, рыцарь, давно уже не задавал Агнессе лишних вопросов и был полностью в ее власти. Он просто увел девочку из королевского сада за руку. Маленькая принцесса и подумать не могла, что кто-то во дворце желает ей зла.

Потом они долго ехали на коне. Эльза задремала и проснулась, только когда незнакомая женщина брала ее из седла на руки. Передав Эльзу, Алан нагнулся к седельной сумке и достал мешочек с монетами.

– Все будет хорошо. Не беспокойтесь, – говорила добрая женщина, согласившаяся взять девочку на воспитание. – Какая ты красавица! Тебя зовут Эльза?

– Да, Эльза.

– А меня – матушка Агата. И пойдем, я познакомлю тебя с детьми. Теперь они твои братья и сестры.

– У меня есть одиннадцать братьев. Я с ними хорошо знакома, – сказала Эльза. – Мы все живем во дворце моего батюшки короля.

– Короля… – замирающим голосом произнесла Агата и повернулась к Алану. Но рыцарь уже удалялся от деревни, и его силуэт в сумерках сливался с ветками, низко нависшими над дорогой.

– Ну что ж, – Агата вернулась к Эльзе. – Короля так короля. Короли тоже люди, и у них тоже случается всякое. Пойдем в дом, деточка. – И Агата обняла Эльзу покрепче.

В тот же день Агнесса отослала из дворца всех нянек принцессы. А Эдмунд, который до новой женитьбы так опекал и баловал Эльзу, теперь даже не заметил ее отсутствия. Юная королева занимала все его мысли и все его время.

Агнесса была уверена, что, устранив Эльзу, она легко получит Книгу Сивилл в свое распоряжение. Вечером она отправилась в комнату девочки и, действительно, никто не встретился ей на пути. Книга Сивилл лежала на сундуке, где Эльза и оставила ее.

Королева в предвкушении протянула руку, но пальцы прошли сквозь страницы, будто книга состояла из тумана. Это было странное ощущение, от которого кружилась голова. Вполне реальную на вид вещь было невозможно почувствовать.

Агнесса несчетное количество раз медленно подносила ладонь. Вот уже совсем близко, и кончики пальцев уже должны ощутить шершавость старого кожаного переплета. Но нет. Книга лежит на сундуке и в то же время не существует.

Раздраженная неудачей Агнесса спустилась по черной лестнице и вышла во двор у королевской кухни. Там она остановила первого попавшегося мальчишку-поваренка:

– Пойдем, поможешь мне.

Агнесса решила, что Книга Сивилл не дается только ей, а любой другой человек сможет унести ее. Но у поваренка не получилось поднять книгу, что было удивительно, потому что на кухне он легко таскал довольно большие чаны.

Мальчишке очень хотелось угодить знатной даме. Он старался изо всех сил, потом внезапно крикнул «Я сейчас!» и пулей выбежал из комнаты.

Довольно быстро поваренок вернулся с огромным мужиком:

– Это мой батя! Он тут конюхом. Любого коня удержать может! На скаку за заднюю ногу останавливает! – Поваренок светился гордостью. – Он сейчас отнесет, что скажете и куда скажете, мадам.

Но силач не увидел книгу вовсе, как будто ее не было.

– Вот же! Вот она! – вопил мальчишка, тыкая в книгу пальцем.

– Что за шутки! – взревел мужик. – Ты вздумал шутить над отцом? Ты трижды пожалеешь об этом!

С этими словами конюх погнался за сыном, а Агнесса с досадой поджала тонкие губы, минуту помедлила, еще раз попробовала взять книгу и вынуждена была уйти ни с чем. Она поняла, что Книга Сивилл не даст ей себя прочитать. Это злило королеву и занимало все ее мысли. Про Эльзу, которую она отослала из-за книги и, получается, напрасно, Агнесса даже не думала.

Когда Эдмунд вспомнил и спросил о дочке, королева стала ворковать своим мелодичным голоском:

– Мальчики составляют такую гармоничную группу: они одинаково одеты, у них одинаковые звезды, одинаковые мечи, они учат одно и то же. Младшие идут точно по стопам старших. Они достойные дети короля. Девочка не вписывается в эту идеальную картину. Зачем она здесь? Пусть живет в деревне. На природе. Она же любит природу и гулять? Так будет хорошо. Лучше для всех.

Король слушал и соглашался с каждым словом.

– Действительно. – Эдмунд задумчиво потер подбородок. – Как я не замечал этого! Как я жил без тебя, Агнесса! Что было бы со мной, если бы я тебя не встретил, мой ангел!

Король не мог устоять перед обаянием молодой жены, что бы она ни говорила. Пожалуй, если бы она отправила его броситься в омут на Буром болоте, он шел бы и радовался, что это доставит удовольствие королеве.

После отъезда Эльзы некоторые приближенные пытались вразумить короля, но это было бесполезно. Он больше не верил никому, кроме Агнессы, а услышав слова критики в адрес своей избранницы, мог заточить в башню.

Когда с Эльзой все сошло с рук, королева стала действовать уже совсем не таясь. Ее убеждения были столь же фанатичными, сколь наивными. Но она шла по намеченному пути так твердо, что никто не мог ее сбить.

В детстве Агнесса слышала от отца рассказ о заклятом Городе Птиц, где любые начинания обречены на провал, где люди-птицы живут во мраке и тяготятся тем, что умеют летать.

«Пожалуй, я могла бы отправить в этот мрачный город того, кому Книга Сивилл предсказывает стать разрушителем мироздания, – думала королева, сидя в своих покоях. – Этот город – идеальная ловушка для всех, кто хочет нарушить ход времени и положение вещей. Заклятия – это способ укрепить наш космос, дать каждому его единственное место и предназначение в общей гармонии».

Но раньше Агнесса никогда не пробовала наложить заклятие. Она лишь заставляла людей поступать так, как она задумала.

Колдунья решила, что нужно попробовать на ком-то, проверить силы, чтобы потом наверняка заколдовать того самого принца, для которого было пророчество. Как по заказу из тени на середину комнаты вышел мышонок. Глазки-бусинки, круглые ушки, пухлые щечки. Он выглядел презабавно, и королева невольно улыбнулась.

– Маленький, пушистенький, стань птичкой! – попросила она и мысленно представила, как мышонок стал воробьем.

В мгновение ока мышонок обернулся павлином. Агнесса отскочила и прикрыла рот ладонью. Пока она пыталась осознать, что это именно ее заклинание так сработало, павлин взъерошил перья, постоял так и распустил цветастый хвост. Потом он посмотрел на Агнессу глупым куриным глазом, оправился на пол, выложенный мозаикой, и прошелся туда-сюда, как бы разминая затекшие ноги.

«По крайней мере, он определенно стал птицей. А это то что надо!» – решила Агнесса, все еще не до конца пришедшая в себя.

А павлин довольно быстро освоился, стал высматривать и собирать какие-то незаметные крошки и вдруг заорал резким отвратительным голосом. На шум прибежали две служанки. Агнесса успела принять величественно-надменный вид. А мышонок в теле павлина бросился к сундуку, в котором он обычно сидел и, тихонько попискивая, грыз вкусные шерстяные и шелковые платья королевы.

Пытаясь прошмыгнуть в щель под сундуком, большая птица с разбегу шмякнулась о дубовые доски, упала и начала изо всех сил грести лапами, не понимая, почему не может проделать то, что удавалось много раз. Служанки схватили павлина и, толкаясь, наступая друг другу на ноги, торопливо потащили вырывающуюся птицу на улицу. Агнесса осталась сидеть неподвижно.

Несколько дней королева наблюдала, пытаясь угадать, кто из принцев избранный. Но братья всегда были одинаково одеты и везде ходили только вместе. Младшие вслед за старшими показывали такие же успехи в учебе. Был только один выход: заколдовать всех принцев.

Агнесса выбрала момент, когда мальчики собрались в комнате для занятий, а учитель еще не пришел. На принцах были темные плащи и золотая звезда у каждого. Они чинно сидели на лавках и приготовились слушать. Старший из принцев был ровесником Агнессы. Ему было восемнадцать. Младшему – восемь.

Королева быстрыми шагами вошла в комнату и, не давая принцам времени что-либо заподозрить, громко произнесла:

– Станьте безголосыми птицами… или серыми воронами!

Ее заклинанию не доставало уверенности. Тот неожиданный павлин с таким резким криком, переполошивший слуг, поубавил у Агнессы решимости. Да и одно дело мышонок, а другое – одиннадцать принцев с умными внимательными взглядами.

Прошло несколько секунд в тишине. Ничего не происходило. Один из братьев начал вставать, чтобы спросить королеву, что все это значит. Но внезапно небольшую комнату заполнило нагромождение белых крыльев. Началась беспорядочная круговерть. Лебеди пронзительно кричали, метались по комнате, образуя живой белый вихрь. Агнесса присела и закрыла голову руками. Она не ожидала, что это будет так.

Наконец, птицы выбили окно и одна за другой вылетели из комнаты. Заклятие свершилось.

Принцы стали лебедями, как родители их матери Эвелины. Мачеха, конечно же, хотела, чтобы они стали неприметными пташками, но главное ей удалось.

– Теперь они отправятся в Город Птиц и не смогут преодолеть предначертанное, – сказала Агнесса, глядя лебедям вслед. Потом она спохватилась и быстро ушла, пока учитель не застал ее. В комнате остались перевернутые лавки, разбросанные вещи и белые перья благородных птиц.

Во дворце никто не придал значения исчезновению принцев. Агнесса позаботилась об этом. Король только через пару недель вспомнил, что давно не видел сыновей:

– Дорогая, не знаете ли Вы, где сейчас принцы?

– Они обернулись птицами и улетели, Ваше Величество, – учтиво ответила королева, как ей казалось, чистую правду.

– Вот как? – Эдмунд только слегка повел бровью. – Ну что ж… птицами…

Кстати, о птицах: сегодня к обеду будут подавать фазанов, которых мы с Вами добыли утром на охоте. Вы метко стреляете. Я любовался. Сегодня Вы напомнили мне Артемиду, дорогая моя королева.

XVI. Цветок из стали

Мастер Николас, пригнувшись под притолокой, переступил порог дома кузнеца. Николасу было уже сорок пять лет, но он был готов начать все заново:

– Доброго дня! Люди сказали, в этой кузнице требуется помощник.

– Кто ты такой? – Старый оружейник отставил кружку и посмотрел на пришельца из-под низко нависших седых бровей.

– Мое имя Николас. И я ищу место подручного.

– Что ж. Садись, Николас. Мне и правда нужен помощник. Я уже не молод для того, чтобы часами собирать руду на болотных топях. Но скажи, почему я должен взять тебя, а не мальчишку из соседней деревни? – Кузнец неспешно положил руки на стол, сцепил грубые старческие пальцы, подался вперед и приготовился слушать.

Тихая бесцветная женщина принесла еще одну кружку горького эля, сваренного с полынью и вереском. Николас придвинул эль ближе и, не пытаясь заискивать, ответил как равный равному:

– Хотя бы потому, что мальчишка вместо руды принесет тебе мешок тины вперемешку с камнями и лягушками. И еще будет пререкаться, доказывая, что все сделал правильно. Пройдет много дней, прежде чем он уразумеет, чего ты от него добиваешься. Мне же будет достаточно показать один раз. Потому что в отличие от мальчишки, который сам не знает, чего хочет, я имею твердое намерение стать кузнецом.

– Мальчишка имеет преимущество, – сказал хозяин, отламывая от хлеба кусок и передавая его Николасу. – Мальчишка будет расти, набираться сил и ума. К тому дню, когда я не смогу поднять молот, он будет готов заменить меня. Ты же, Николас, не намного младше меня. Скоро ты начнешь дряхлеть и глупеть. Какая мне от тебя польза?

– Например, кое в чем я смыслю уже сейчас. – Николас не хотел выдавать, что он искусный алхимик, это вызвало бы еще большую настороженность кузнеца. Но почему бы не показать свои умения, полезные в кузнечном деле. – Я знаю, как поддерживать равномерный огонь в печи; знаю, как делать жар больше или меньше; знаю, как выбирать уголь…

– Ну хорошо. Не люблю длинных споров. Я беру тебя. Начнешь готовить уголь. Потом станет видно. В уплату я буду тебя кормить. По рукам?

– Идет.

Николас встал. Кузнец тоже поднялся, прихрамывая обошел стол и пожал протянутую руку. Он был заметно ниже Николаса, но широк в плечах и явно сильнее.

– Ты не сказал своего имени.

– У-у. Я так давно живу здесь отшельником, что и не помню, каким именем назвали меня родители. Люди прозвали меня Вейлунд. Возможно, это из-за моей ноги. Не знаю, что взбрело им в головы.

– Отшельником? А…

– Женщина? – Кузнец сделал неопределенный жест и то ли улыбнулся, то ли поморщился. – Она немая. Пришла и осталась. Я не знаю, кто она, откуда, как ее зовут. В один зимний день просто зашла в дом, развела огонь, испекла лепешки.

Я тогда чинил обвалившийся навес – промок, замерз, устал как собака. Дождь со снегом хлестал до самого вечера. Но я все-таки доделал этот чертов навес, Николас!

И вот вваливаюсь домой, а там такое – тепло и еда.

Я пытался с ней говорить, но она не слышит, не замечает моих слов. Иногда только подходит за монетой или дрова закончились. Так и живу. Вроде один, а вроде и нет. Впрочем, меня все устраивает.

Николас подивился, но эта странная история его не сильно занимала. Главное, что он получил место.

На следующий день за столом кузнец сказал:

– Завтра пойдешь в деревню. Там будет торговля. Надо пополнить припасы. Она покажет. – Старик неопределенно кивнул в сторону.

После обеда женщина без имени повела Николаса по дому и стала показывать: остатки сыра, почти пустой мешок с мукой, бобы. Каждый раз она останавливалась и дожидалась, чтобы Николас кивнул.

Очередь дошла до плетеного короба, но в нем совсем ничего не было. Женщина поджала губы, раздумывая, как объяснить, что тут хранилось.

Николас нашелся быстрее. Жестом позвав хозяйку за собой, он вышел из дома, подобрал прутик и начертил на земле несколько линий:

– Вот! Рисуй!

Она обрадовалась, довольно ловко нарисовала колосок и кружку, вопросительно посмотрела на Николаса. Тот с готовностью закивал:

– Да, да! Понял! Ячмень. Что-то еще?

Хозяйка улыбнулась и нарисовала на земле человечка со щитом и мечом. Поднявшись, она показала прутиком на Николаса и, комично подпрыгивая, изобразила пару выпадов с воображаемым мечом. Он рассмеялся.

– Я? Да! Был когда-то рыцарем. Это правда… Но откуда ты меня знаешь?

Женщина торопливо затерла рисунки ногой и ушла в дом.

Весь вечер Николас пытался вспомнить, кто она. В конце концов он решил, что это кто-то из тех добрых людей, которые ухаживали за ним в доме оруженосца, когда Николас много дней лежал в бреду после ранения при Городе Птиц. «Надо же, как тесен мир!» – подумал он.

Но что-то еще в этой истории не давало Николасу покоя. Было что-то еще. И уже утром, шагая в деревню кромкой поля, он сообразил: на рисунке человечек держал меч в левой руке. Женщина, которая ухаживала за тяжелораненым, не могла знать, левша он или правша. И это не случайность. Изображая рыцаря, она даже переложила прутик-меч в левую руку.

Николас стал вспоминать дальше. И вспомнил! Когда он был еще ребенком, дочка учителя фехтования часто сидела у площадки и смотрела, как юный рыцарь упражняется. Она была немая, и другие дети не хотели играть с ней. Отец жалел девочку и брал с собой.

Николас вспомнил имя. Ее звали Хильда. Должно быть, старого учителя уже нет в живых, раз бедной женщине пришлось уйти куда глаза глядят.

Купив припасы, он отправился в конец торгового ряда, где на отдельной площадке, подобно пауку в паутине, ссутулившись, обставленный клетками в несколько рядов, сидел птицелов.

Николасу хотелось сделать что-то приятное для Хильды. Он решил купить ей певчего дрозда, но, уже выбирая птицу, спохватился: «Я глупец! Она же не сможет слышать эти чудесные трели. Как жаль! Они бы точно пришлись ей по вкусу».

Немного осмотревшись, Николас выбрал пару перепелок: «Это порадует Хильду, – думал он. – И к тому же у нас будут перепелиные яйца. А захочет – разведет их еще».

Таща в гору тяжело груженую тележку, Николас время от времени оглядывался и посматривал на сереньких птичек, клетка с которыми стояла поверх всего остального. Он возвращался в отличном расположении духа. Удивительно – поступить в ученики именно на ту кузницу, где его ждало напоминание о молодости!

Когда, вернувшись в дом, он расставил все припасы по местам и собирался торжественно вручить клетку с перепелками, хозяйка потянула его за рукав на середину комнаты. Показав, что он должен ждать тут, женщина быстро добежала до своего угла, отгороженного занавеской, достала там сверток и, вернувшись, протянула его Николасу.

Он развернул тряпицу и увидел короткий меч. Николас сразу узнал клинок с отчетливо видимыми узорами булата и простую, но удобную рукоять, украшенную небольшим рубином в навершии. Один из мечей учителя. Самый лучший и самый любимый. Николас не ошибся, и это действительно была Хильда, та самая девочка, что почти каждый день сидела у края площадки.

– Значит, это правда – его больше нет? Мне жаль. Очень жаль. Я хорошо помню учителя.

Женщина не слышала слов Николаса, но, казалось, поняла, что он говорит. А когда Николас хотел вернуть меч, она остановила его руку.

– Мне?

Она закивала и торопливо пошла по своим делам.

– Спасибо, Хильда, – тихо произнес Николас, глядя ей вслед. – Я помню…

В дом вошел кузнец.

– Ее зовут Хильда, – сказал Николас и поведал оружейнику ее историю, заодно рассказав, что был когда-то рыцарем.

– Вот я сразу увидел, что ты не так прост, как хочешь показать, – пробурчал Вейлунд.

Он придирчиво и даже ревниво осмотрел меч.

– Хороший булат. Годный. Говорят, на востоке их закаляют в крови. – Старик прищурился, разглядывая клинок под разными углами. – Узорные змеи и желтый отблеск. Годный булат. И отлично сбалансирован. Могу только поздравить тебя, Николас.

– Я бы хотел научиться делать такие клинки.

– А кто б не хотел? Все бы хотели. Говоришь, Хильда? Так ее зовут? Буду знать.

Старый оружейник легко и вполне по-приятельски общался с Николасом на разные темы. И только когда речь заходила о кузнечном деле, он уводил разговор в сторону или просто заканчивал беседу. Вейлунд явно не хотел делиться секретами с возможным конкурентом.

Николас же проявлял терпение. Он не пытался что-то выведывать, подсматривать или подслушивать. Он терпеливо ждал своего часа.

Почти год искусный алхимик занимался только изготовлением угля. Он жег дрова в небольших ямах, накрытых дерном, и потом тщательно сортировал получившийся уголь. Но в кузницу мастеру Николасу входа не было. Вейлунд, как и хотел, взял в ученики мальчишку и все поручения давал ему.

Раз или два Николас вызывался пойти с мальчиком за рудой, но кузнец твердо говорил: «Не надо!» Ученика же, наоборот, приходилось заставлять, понукать и отчитывать за небрежность.

Жизнь в кузнице оружейника на отшибе была невыносимо скучной для мальчишки. У него не было цели, как у Николаса. И кузница для него была просто тяжелой работой. При всяком удобном случае ученик отлынивал, придумывая все новые уловки, чтобы не быть наказанным. Эта борьба изобретательного бездельника и его умудренного опытом наставника не могла продолжаться бесконечно, и однажды мальчик сбежал.

Он сделал это, когда у оружейника был срочный заказ и много работы. Кузнец не отдыхал сам и не давал отдыха подручному. И тот не утерпел.

Вейлунду ничего не оставалось, как привлечь к работе Николаса, который первым делом показал, насколько хорошо он владеет тонкостями в деле поддержания огня. Потом Николас предложил более удобный способ просеивания измельченной руды. А чуть позже Вейлунд убедился, что его помощник отлично разбирается в том, какой меч и доспех будут хороши в бою. Понемногу кузнец смягчился, и они стали слаженно работать вместе.

Вейлунд научил Николаса делать ковкое кричное железо и хрупкую сталь, обращаться с молотом и другими кузнечными инструментами. Постепенно Николас уяснил порядок действий от сбора руды и выплавки железа в домнице до готового меча.

Особенно тщательно они разбирали приемы закалки, потому что в ней легко ошибиться и не всегда ошибку можно исправить. Вейлунд выковывал партию клинков, и они приступали.

– Надо раскалить до ярко-красного цвета. Не больше и не меньше. Я буду следить за углями. Сходи пока за холодной водой. Да не забудь бросить в нее щепотку соли, как я показывал. А потом будем ловить нужный момент.

Когда клинок начинал светиться, Вейлунд быстрым движением вынимал его из печи и опускал на несколько секунд в воду, которая встречала раскаленный металл шипением и паром. Доставая клинок из кадки, кузнец подвешивал его под потолком.

– Ух, как шипит! Закалка придаст прочности! Только надо еще отпустить клинок, как остынет.

– Отпустить?

– Да. Ты забыл? Его надо снова немного нагреть, но уже не докрасна, и пускай остывает. Вся сила равномерно распределится и спокойно уляжется. Меч должен быть бесстрастен, безмятежен и готов принять любой характер владельца. Тогда он ложится в руку. – Когда Вейлунд говорил о деле, он преображался и мог бы соперничать в красноречии с любым университетским профессором или проповедником. При этом он ловко орудовал инструментами и быстро перемещался по кузнице, несмотря на хромоту. Вместе с Николасом они довольно скоро закончили с закалкой, и вся партия ровным рядом висела вдоль стены остриями вниз.

На следующий день, едва войдя в кузницу, оружейник спешил слушать клинки: он легонько постукивал по каждому и долго прислушивался, близко поднося ухо. У старика было такое выражение лица, будто он слушает лучшую музыку на земле. Но иногда Вейлунд резким нервным движением срывал клинок с подвеса и бросал в угол.

– Дрянь! Сломается при первых же ударах. Только в переплавку! Без сожаления!

Шаг за шагом Николас все больше проникался делом. Он уже не просто стремился сделать работу в правильной последовательности, он постигал законы, по которым существует кузнечное искусство.

Однажды Вейлунд несколько дней подряд ковал тонкие, длинные прутки из железа и из сталей разных плавок. Некоторые он обрабатывал без нагрева, другие раскалял добела. Николас, по своему обыкновению, не задавал вопросов.

Наконец Вейлунд выложил все прутки в ряд и сказал:

– Ну что, Николас, сделаем хороший клинок? Не на заказ. Для души.

Старик начал собирать прутки по несколько штук и ковать их вместе, перекручивая. Постепенно он получил единый брусок, в котором были смешаны материалы с разными свойствами.

Из этой заготовки вышел прекрасный меч. Николас отшлифовал и отполировал его. На клинке проступили узоры.

– Так это и есть булат?

– Нет, Николас. Это дамаск. Булат… Нет, булат я не делаю. А дамаск, как видишь, могу. Булат и дамаск – соперники. Пойдем проверять! – сказал Вейлунд и улыбнулся в предвкушении.

На выходе из кузницы старик захватил клочок шерсти из овчины, которой Николас полировал клинок, и, привычно подволакивая ногу, пошел кратчайшим путем к ручью.

Вейлунд опустил меч в воду так, что тот рассекал поток надвое, и бросил шерсть немного выше по течению. Белый легкий комочек, едва касаясь поверхности, быстро проскользил до меча, но перед самой кромкой вильнул в сторону, не коснувшись клинка. Кузнец поймал его, но шерсть уже намокла, и повторить опыт не получилось.

– Слишком бурный поток, – сказал он Николасу. – Надо было пройти немного вверх, там течение спокойнее. Ну да ладно. Я уверен – он бы легко разрезал шерсть!

Старик воткнул острие меча в ивовую колоду, лежавшую на берегу, стал гнуть и скручивать его. Клинок равномерно и удивительно сильно изгибался, неизменно возвращаясь к прежней форме. Вейлунд повеселел. Он был доволен.

Николас тоже был рад. Приятно видеть хорошую вещь, в создании которой поучаствовал. В какой-то момент он заметил парнишку с вязанкой хвороста, остановившегося поодаль. Тот, как завороженный, смотрел на меч и оружейника.

Вейлунд тоже заметил юношу:

– Чего тебе?

– Мне? Да я что? Мое дело простое. А вы ведь кузнецы? Хотел бы я… – Парень безнадежно махнул рукой, поправил вязанку на плечах и решительно пошел по направлению к деревне.

– Один хотел, другой сделал! – философски заметил старик и пожал плечами.

Николас и Вейлунд смотрели вслед удаляющейся фигуре, и каждый думал свое. Когда юноша скрылся из виду, Николас сказал:

– Возьми его в ученики.

Вейлунд ничего не ответил. Но он понял – Николас хочет уйти. Старый кузнец не злился. Его время подходило к концу, и теперь он не опасался конкуренции. По прошествии времени старик был рад, что нашелся Николас, которому он смог передать опыт во всех тонкостях.

Вскоре на кузнице появился тот самый парень, и уже Николас учил его премудростям кузнечного дела. Прошло два или три года, новый помощник стал неплохо справляться, и Николас попрощался со старым оружейником Вейлундом.

На холме у Бурого болота мастер Николас поставил свою кузницу и небольшую жилую пристройку к ней. Все было сделано так, как он считал удобным и разумным.

В ближнем селении нашлась опрятная женщина, матушка Агата, которая за небольшие деньги согласилась снабжать мастера Николаса едой и следить за хозяйством. Теперь он мог полностью погрузиться в свои искания.

Когда Николас сделал в собственной кузнице первый прочный клинок, у него осталось немного материала, и он выковал маленький стальной цветок, похожий на тот, что когда-то служил закладкой в Книге Сивилл.

В середину цветка он поместил рубин. Этот рубин тогда же выпал из рукояти булатного меча, с которым Николас не расставался с того дня, как получил его в дар от дочки учителя.

Цветок с остроконечными белыми лепестками и красной сердцевиной был похож на комету, как будто одна из них не исчезла с небосклона, а спустилась на землю и осталась сухой травинкой на странице с предсказанием, которое так изменило судьбы многих.

Мастер захотел иметь этот цветок всегда при себе и подвесил его на пояс. С этой минуты Николас чувствовал приближение чего-то важного.

И вот однажды над его головой пролетели одиннадцать лебедей. Был пасмурный декабрьский день, собирался дождь – неподходящее время для перелетов. Николас долго смотрел вслед белым птицам, пытаясь понять, что предвещают эти нежданные лебеди.

В это утро он собирался начать новый опыт. И все мысли мастера были о новом делании в поисках вещи, обладающей силой всей силы. «Сегодня я заложу в домницу последнюю руду, сделаю последние образцы и потом до весны буду сопоставлять и размышлять. Должно быть, лебеди – добрый знак. У меня большие ожидания от нынешней плавки».

Николас неспешно закладывал в печь мелко перетертый уголь и руду. Движения мастера были выверены, разум спокоен. Ему было уже шестьдесят лет. За свою долгую жизнь Николас многое постиг и многое осуществил. Теперь он видел для себя только один последний труд – сделать вещь, способную победить самое твердое и самое сложное. Ведь не напрасно люди наделены способностью меняться сами и менять мир вокруг себя. Он даст людям эту вещь.

Огонь в домнице разгорался. Николас обернулся – девочка лет семи-восьми стояла у входа в кузницу. В руках у нее была крынка с молоком.

– Здравствуйте, мастер Николас. Меня зовут Эльза, – сказала она.

Николас не сразу осознал, что это о ней было пророчество Книги Сивилл, не сразу понял, что предчувствие чего-то важного было предчувствием встречи с Эльзой. Но по наитию, без раздумий он сразу же подарил ей стальной цветок – символ пророчества. И так же стихийно следуя вдохновению, Николас стал учить Эльзу сначала читать и писать, а потом всему, что знал сам. Со временем он все понял, хотя и сомневался изначально, не верил своей интуиции.

И когда мастер утвердился в своем понимании, он уже не просто учил смышленую деревенскую девочку грамоте, он готовил Эльзу к ее судьбе и предназначению. Ведь пророчество гласило: «Одному из детей короля суждено преодолеть самое сложное – то, что предопределено. Он должен быть готов».

Никто не мог пройти за Эльзу испытания, и только от нее зависело, сделает ли она это достойно. Но от Николаса зависело, будет ли Эльза готова, когда на нее свалятся невзгоды и ответственность. Мастер не говорил Эльзе ничего такого, но сам старался дать ей знания на все случаи жизни, научить всему. Наверное, если бы он мог, он отдал бы все свое существо.

Комета, которая вела Николаса по его пути с того самого дня, когда он услышал пророчество на пиру двух королей, а потом победил в судебном поединке и изменил свою жизнь, эта комета в день их встречи перешла к Эльзе и повела ее по трудному пути преодоления самого сложного – того, что предопределено и неизменно.