Czytaj książkę: «Герой не моей книги»
Герой не моей книги
Ты знаешь, больше не хочу.
И да, мне больно, как и прежде.
Поверь, я все это решу
И думать стану о тебе все реже.
Не моей книги ты герой,
А я сошла с чужой картины.
Пусть мы столкнулись вместе вновь,
В любви растратила я силы.
Ты выбрал жизнь, что шла вразрез
Со мной и глупыми мечтами.
Ты выбрал. Вот и все. Конец.
И мы расстанемся друзьями.
Дружить? Конечно, это блажь.
Дружить с тобой – подобно смерти.
Пусть ты себя ей не отдашь,
Мое решенье жёстче тверди.
Не моей книги ты герой,
А я сошла с чужой картины.
И нужно отпускать порой,
Кого звала в душе «любимый».
Пролог
Скорость. Во всем мире осталось только пьянящее чувство полета. Когда ты сливаешься с машиной, чувствуешь телом каждую кочку и каждый поворот. Когда тебе не нужно смотреть на дорогу, чтобы знать, добавить газу или выжать тормоз. Ты все понимаешь на интуитивном уровне, и от этого становится страшно. Страшно оттого, что грядущую твою судьбу уже нельзя списать на случайную нелепость или неудачное стечение обстоятельств. Решение. Твое собственное решение. Единственно возможное и исключительно правильное.
Мой старенький форд ярко-красного девчачьего цвета на всех парах несся по ночной проселочной дороге. Мигающая лампочка последние три километра намекала, что пора бы заправиться, а то рискую ночевать в чистом поле где-то на границе Подмосковья и Твери. Но размениваться на такие пустяки я уже не собиралась. Не сегодня.
Музыка оглушительно выбивала дроби русского рока, заставляя мое сердце сжиматься еще сильнее. Неделю назад я бы ругала себя за любимые песни, что навевают грусть, но только не сейчас. Теперь я наслаждалась, упиваясь собственным горем. Есть что-то прекрасное и в разбитом вдребезги сердце, и в ощущении тотального одиночества и даже в решении, которое неожиданно пришло ко мне как единственно возможное.
Я так и не смогла принять правила игры. Почти двадцать лет я пыталась понять их, поверить в них, почувствовать, что именно так правильно, и, в конце концов, принять. Но тщетно. Так ничего и не получилось. Он так и не стал героем моей книги. Что ж, без него удачных книг вообще бы не было. Не было бы ничего. Ни счастья, ни слез, ни страсти. Не было бы бессонных ночей и разочарований, безумного смеха и долгих ночных разговоров о смысле жизни. Не было бы меня самой.
А он был бы. Он словно был всегда. Иногда незримо и далеко, иногда совсем рядом, телом к телу. Его просто не может не быть.
И если был в моей жизни смысл, то он состоял только в нем.
Ночная дорога, освещаемая лишь фарами одинокого седана, петляла между полями и пролесками. Я двигалась наугад, не выбирая маршрут, словно Вселенная сама должна была привести меня к цели. Он всегда смеялся над моей слепой верой в судьбу. Провидение и предрешение. Но как же иначе? Кем, как не судьбой, был он? Разве можно назвать его хоть немного прозаичнее?
Обогнув островок особенно бурной растительности, Форд с наскока вылетел на затяжную прямую, которую в хорошую дневную погоду можно было рассмотреть на километры вперед. Скоростной отрезок, как говорят в гонках. Вот с машинами расставаться действительно жаль, скорость и драйв стали моими отдушинами.
И тут я заметила его – огонек, который сулил облегчение и забвение. Надеюсь, что последним я увижу только его лицо. Его одного. Любимого. Единственного. Уникального.
Грузовик ехал не слишком быстро и рьяно слепил меня неправильно настроенными фарами. Я набрала побольше воздуха в грудь, выдохнула. Вцепилась в руль обеими руками, откинувшись на спинку сидения, и со всей силы нажала на газ. Форд скрипел и сопротивлялся, не желая слушаться глупую отчаявшуюся хозяйку. Ничего, милый, потерпи немного, скоро и ты пойдешь на покой.
Водитель грузовика, конечно, думал, что ненормальная красная букашка несется по своей полосе, и уж точно не ожидал, что за пару метров до места разъезда с ним сумасшедшая девушка за рулем седана вильнет влево.
Свет встречных фар резанул глаза, в голове промелькнула опрометчивая мысль вывернуть руль и слететь в кювет, но руки оцепенели и каменной хваткой сдавливали дермантиновое покрытие баранки. Грузовик летел прямо на меня, а я – на него. Все в точности так, как я придумала. Все правильно. Только так и никак иначе.
Прости меня, любимый. Будь счастлив! И никогда не забывай о том, какие «мы» могли у нас быть.
Москва
Знойный июль плавил московский асфальт. Не спасало даже мороженое, которое я отчаянно поглощала всю практику после первого курса, рискуя не влезть в любимые шорты. Но нервы, бессонные ночи, отчеты и материалы к статьям делали свое дело – одежда, вопреки здравому смыслу, становилась только свободнее.
В тот день я наконец-то смогла вздохнуть полной грудью. В зачетке стояла заветная четверка по практике, а поверх нее – печать и подпись декана. А это могло означать только одно – свобода на целый месяц! Никаких книг, никаких текстов, никаких исправлений и учебников. Ветер в голове и полное отсутствие планов.
Да и какие могут быть планы в девятнадцать лет, когда ты только-только закончила первый курс Журфака МГУ, едва не вылетев после летней сессии? Одногруппники позвали отмечать в клуб, а Сашка настаивал остаться у него – все эти блестки и музыка в стиле r`n`b вгоняли его в тоску. Я же начинала тосковать от его унылых рассказов о любимом и неповторимом мехмате и заунывной рок-музыки, которую он считал воплощением романтики.
Не желая принимать решение так сразу, я отправилась туда, где провела последний месяц, всеми силами отыскивая вдохновение. Громадная статуя Петра I, неизвестно какими путями попавшая в центр Москвы, показалась над городом, стоило мне ступить на Крымскую набережную. Нет, конечно, теперь-то я знала об этом шедевре отечественного зодчества все – кто, когда, зачем, какие скандалы и интриги роились вокруг, и какие теракты планировались. Недаром я целый месяц писала для развернутого отчета по практике новостную статью об этом знаковом месте. И теперь гигантский царь на носу корабля вызывал во мне смешанные чувства – он подарил мне четверку, на которую я и не рассчитывала, он же выпил досуха все мои силы. И все же меня словно магнитом тянуло на набережную к зданию Новой Третьяковки.
Я присела на бетонный парапет, раскаленный немногим меньше, чем кипящий асфальт. В руках таял стаканчик крем-брюле, и я поспешила слизнуть сладкие капли, готовые вот-вот упасть прямо на любимые шорты. Сквозь солнцезащитные очки Петр казался зеленоватым, как будто стоял он тут не десяток лет, а уже целую вечность, и давно покрылся мхом, показывая, где север. И, похоже, север был со всех сторон. Вот только царствовавшая в Москве пустыня Сахара этого не знала.
– Ну что, царь-батюшка, – обратилась я к памятнику, не задумываясь о том, как выгляжу со стороны. – Вот мы с тобой и протянули первый курс. На один шаг ближе к мечте. Спасибо за поддержку, за помощь, но больше я сюда ни ногой. Достал ты меня знатно!
И все же по традиции я вытащила из тряпичной сумки через плечо толстый блокнот, исписанный моим размашистым почерком. Еще в детстве, когда я только начала писать фантастические рассказы, родные уверяли, что это признак творческой натуры. Мне понравилось быть творческой натурой, и с тех пор я нередко оправдывала свои промахи собственной возвышенностью и воздушностью.
Журфак больно ударил меня об землю. Когда я только ехала в Москву из родного Ярославля, то в мечтах представляла, как буду писать по вдохновению и исключительно на интересные темы. Но лекции, коллоквиумы и жесткие сроки сдачи совершенно неинтересных предметов показали, какой суровой может быть творческая реальность. А журналист – вовсе не равно писатель, которым я так стремилась стать.
Когда мороженое было уничтожено, а возникшие мысли вписаны в дневник, я поднялась, чтобы отправиться в общежитие и все-таки решить – клуб «Рай», на депозит в который уходила вся стипендия бедной студентки, и блестящее платье или Сашкина комната и некое подобие удовольствия.
Я не сразу поняла, что меня окликнули, настолько мелодичным оказался голос незнакомца. Он словно лился со всех сторон, минуя уши и проникая сразу в душу. Низкий с хрипотцой баритон произнес что-то громче и заставил вздрогнуть.
– Девушка, вы не могли бы сесть обратно? Я еще не дописал вас. – Волшебный голос звенел нетерпением.
– Что? – переспросила я, все еще не веря, что парень, который теперь предстал передо мной, действительно обращается ко мне.
Ежик черных волос топорщился во все стороны, длинный прямой нос оказался измазан в краске, а ясные голубые глаза, обрамленные пушистыми ресницами, смотрели с легким прищуром. Парень держал в руках кисточку, измазанную в той же краске, что и нос, а перед ним, как нетрудно догадаться, стоял мольберт.
– Я говорю, вернитесь на место, – несдержанно повторил он, предъявляя претензию совершенно незнакомой девушке, нарушившей вдруг его планы. – Я еще не закончил ваш портрет.
– Портрет? – обескураженно переспросила я. – А откуда вы вообще здесь взялись? Я вас не заметила.
– Вы были слишком увлечены разговором с Петром, – хохотнул он, и приятный голос зазвенел колокольчиком. – Я не стал встревать в беседу двух умных людей.
– Ой, – я залилась краской, – вы слышали это?
– Да, и мне показалось это очень милым. Так вы сядете на место или нет? – нетерпеливо добавил он.
– Да, да, конечно, сяду! Пишите, сколько хотите. Я никуда не спешу. – Я заняла прежнее место и постаралась вернуть себе безмятежное выражение лица, но взгляд то и дело возвращался к незнакомому художнику. Он усердно выписывал тонкие штрихи, высунув кончик языка, и этот жест был таким забавным, что я чуть не рассмеялась.
– Ну-ка ша! – с усмешкой прикрикнул он. – Разговорчики и шуточки после. А пока я пишу, сидите, как сидели.
Парень работал усердно, то и дело поднимая на меня глаза. Но казалось, что он смотрит сквозь меня, проникая не только под одежду, но и в самое сердце. Сердце, которое сейчас трепетало от желания заговорить с незнакомцем и узнать о нем все на свете. Глупое, глупое сердце.
Он закончил примерно через полчаса. Без слов развернул мольберт, и я увидела девушку. Молоденькую с длинными каштановыми волосами почти до пояса, карими смеющими глазами и родинкой на кончике носа. Неужели я именно так и выглядела?
Я непонимающе уставилась на художника, а он, уловив мой взгляд, с надеждой в голосе поинтересовался:
– Ну что, похожа?
– Нууу, – неуверенно протянула я. – Она намного красивее меня.
– Это и есть ты! – с уверенностью отозвался незнакомец, по собственной воле перейдя на ты, словно написание моего портрета сделало нас если не друзьями, то приятелями. – Просто ты не можешь оценить собственную красоту по достоинству. У тебя прекрасные светящиеся жизнью глаза, правильные черты лица, аккуратные щечки. Ты очень красивая девушка.
Я не нашлась с ответом и даже не смогла выдавить сухое «спасибо», а только сильнее зарделась.
– Я, кстати, Тимур. Тимур Абрамов, художник, как ты могла догадаться. – Он протянул руку с длинными измазанными краской пальцами. Именно такие руки, изящные и гибкие и должны быть у творческих людей.
– И где же учат художников? – Я ответила на рукопожатие. Оно оказалось крепким, но в то же время осторожным.
– В Строгановке. А ты представишься?
– Лилия Грановская, просто Лиля, писатель, начинающий. – Я опустила глаза в пол. Последний год, с того самого момента, как переехала в Москву и поступила на Журфак, я стала активно участвовать в литературных конкурсах и частенько занимала призовые места. Это было моей отдушиной – полет мысли после жестко структурированных статей, написанных по правилам. И все же называть себя писателем мне было сложно. Настолько сложно, что каждый раз ком в горле вставал. Но я в то время наивно верила в карму, Вселенную и высшие силы, а потому считала, что чем чаще произношу это слово вслух, тем быстрее моя мечта станет явью.
– А где же учат писателей? – передразнил меня Тимур, так и не выступив мою руку.
– На Журфаке МГУ.
– А там точно учат писателей?
– Там учат писать, – язвительно ответила я и вытянула ладонь из его крепкой хватки.
Этот ответ Тимура вполне устроил. Он сделал шаг назад и еще раз внимательно осмотрел меня. Так разглядывают не едва знакомых девушек, а музейный экспонат, выбранный в качестве объекта для следующего шедевра в масле или пастели. Или постели.
– Нет, ты – не Лиля, – бескомпромиссно заявил парень. – Я буду называть тебя Лили. Это имя гораздо больше сочетается с твоим обаянием.
– Что ж, Тимур, мне, наверное, пора. – Я не знала, что еще сказать и понимала, что еще мгновение, и я начну вести себя как полная дурочка. Испортить впечатление не хотелось, и я поспешила ретироваться. – Мы собираемся с одногруппниками отмечать окончание практики. – Решение вдруг пришло само по себе. Нет, сегодня вечером я не смогу даже приблизиться к Сашке. Надо наконец попытаться порвать с ним и не дать слабину, как в прошлые три попытки.
– Лили, дашь мне номер своего телефона? Возможно, я захочу доработать портрет.
– Конечно! – ответила я чрезмерно радостно, даже не попытавшись скрыть свой восторг от нового знакомого. – Запиши свой номер, а я тебе наберу прямо сейчас.
Я протянула парню старенькую Нокию. Так в моей телефонной книжке появилось имя «Тимур Абрамов», номер которого я запомнила в тот же день и уже не смогла забыть, как бы ни пыталась. Тимур вернул мне телефон, как бы невзначай вновь коснувшись руки и оставив след подсохшей коричневой краски. Я тут же нажала на вызов, и Тимур извлек из кармана зазвонивший первый Айфон. А со стороны он со всем не был похож на мажора!
– До встречи, Лили, – улыбнулся он. – Я тебе напишу.
Я улыбнулась в ответ и развернулась, чтобы уйти. Но на секунду замешкалась.
– Тимур! – окликнула я. – Ты же художник!
– В самом деле? – Он изобразил искреннее удивление, осмотрев себя и обнаружив краску не только на руках, но и на джинсах. – И как ты догадалась?
– Можно я проведу с тобой интервью? Наверняка, пригодится для учебы.
– Конечно, без проблем! Когда?
– А давай прямо завтра? – Я произнесла эти слова слишком вдохновенно.
– Давай завтра. Куда приезжать?
– Да, в общем-то, все равно, но точно не ко мне в общагу, – посмеялась я.
– Хорошо, тогда приезжай на Новый Арбат, я там недалеко живу, посидим где-нибудь. Идет?
– Идет.
– Я пришлю тебе адрес.
«Новый Арбат, новый Айфон, ну конечно. Если у него еще и машина имеется, то нам точно не по пути», – рассуждала я на обратном пути. Тимур Абрамов меньше всего напоминал мажора, несмотря на некоторую гордыню в голосе и поведении. Может быть, он был на другой ступени творчества. Я – обычная писака, без выдающих талантов, а он – будущая звезда галерей. А возможно, ему просто повезло с родителями.
И все же рваные на коленках джинсы, перепачканные в краске, и обыкновенная свободная футболка совсем не отвечали требованиям моды золотой молодежи. Кто же ты, Тимур Абрамов?
Изнывая от жары, я вышла из метро, к которому так и не смогла привыкнуть за год жизни в Москве, хотя каждое утро добиралась на учебу по тоннелям подземки. Под палящим солнцем добрела до комнаты в общежитии, где меня ждал вентилятор.
К своей огромной радости я обнаружила на столе записку с прощанием от соседки Риты, пожеланием хорошего остатка лета и надеждой увидеться в следующем году. С Ритой мы так и не подружились, хоть и делили крохотную жилплощадь. Мы не конфликтовали, не ссорились и даже вместе готовили еду. К счастью, хотя бы учились в разных группах. Но наши взгляды на мир, интересы и предпочтения кардинально расходились – мы даже музыку слушали в наушниках, потому что наши репертуары не совпадали на сто процентов. И теперь, когда мои мысли все еще витали возле памятника Петру, а в носу я ощущала терпкий аромат табака и цветочного парфюма, которым, как я поняла только теперь, с головы до ног был пропитан Тимур, мне меньше всего на свете хотелось общаться с соседкой. Конечно, нам предстояло встретиться уже через месяц, но все это время я не собиралась о ней даже вспоминать, не то что скучать. Уверена, она тоже.
Среди одногруппников я тоже не завела друзей. Мы нередко куда-то выбирались вместе, веселились, смеялись и выпивали, но закадычной подруги, которой можно было бы рассказать все на свете, я так и не обрела. Оставались только школьные связи в лице двух сестер-близняшек, но они по-прежнему жили в далеком златоглавом Ярославле.
И теперь мне некому было рассказать об удивительной встрече и впечатлении, которое произвел на меня Тимур. Еще и с Сашкой непонятно, как дальше быть. Мы познакомились в начале первого курса на посвящении в студенты. Культурное мероприятие постепенно переросло в неформальную тусовку, и каким-то чудесным образом меня, первокурсницу с журфака, прибило к компании ребят с мехмата. Он был милым и стеснительным, поглядывал на меня через стол кафе, где мы сидели, и отводил взгляд, стоило мне посмотреть на него в ответ. Мы начали встречаться как-то незаметно для меня самой, просто однажды столкнулись в коридоре главного здания МГУ, где я оказывалась совсем не часто. Саша собрался с духом и предложил составить ему компанию на сходке фехтовальщиков на Болотной площади. Позже оказалось, что он досконально изучил мое расписание и специально ждал меня возле аудитории.
Мы впервые поцеловались недалеко от Болотки, на мосту с красивым видом на светящиеся в темноте фонтаны. Среди таких же парочек в косухах и тяжелых ботинках. Я в своей классической одежде и совершенно без тяги к фехтованию, плеванию огнем и прочим развлечениями местного контингента, не вписывалась в окружающую действительность. Да и сам поцелуй оказался пресным, почти бесчувственным и как будто неуместным. Но на вопрос «Буду ли я его девушкой?» я зачем-то ответила утвердительно. Наши отношения развивались плавно и логично. В Новогоднюю ночь Сашка накупил салатов и пару бутылок шампанского, отослал соседей по комнате восвояси, и тогда я впервые осталась на ночь в его комнате на десятом этаже главного здания МГУ.
В тут ночь мне было так же пресно и скучно, как и во всем, что касалось наших отношений, хоть она и стала первой для нас обоих. С тех пор я изредка наведывалась к нему, не испытывая особого желания оставаться наедине. К счастью, общага журфака располагалась в целом часе ходьбы от основной территории университета, и заходить ко мне в любой момент Саша не мог.
Но в этот раз он все же решил прийти без предупреждения.
– Тук-тук, милая! – В приоткрытую дверь просунулась голова с отросшими почти до плеч волосами, которые Саша упорно пытался сдерживать ободком.
И как я могла позабыть закрыть дверь?!
Слово «милая» я ненавидела всей душой, но мой парень был уверен, что так проявляет свою любовь. Я много раз говорила ему, насколько меня раздражает это обращение, но неискушенному в любви юнцу кто-то вбил в голову, что девушкам необходимо давать ласковые прозвища. Сначала я раздражалась, а позже, когда больше не могла терпеть эти отношения, мне стало все равно. Я трижды предлагала Саше расстаться, и трижды он вымаливал разрешения остаться, глядя на меня большими щенячьими глазами. Мне становилось жалко беднягу, и я давала все новые и новые шансы, в успех которых не верила.
Сашка вообще походил на щенка, хотя в обществе его друзей-металлистов требовал называть его не иначе, как Волк. Бесцветные сероватые волосы висели подобно ушам спаниеля. Их Саша намеривался отрастить как настоящий металлист, коим себя и считал. А чтобы превратить бурно отрастающее воронье гнездо в прическу, вечно носил ободок. Даже утром он первым делом тянулся к тумбочке и прилизывал обручем волосы. Худощавое телосложение с тоненькими ручками и ножками он еще сильнее подчеркивал неизменной косухой на два размера больше и сапогами-казаками с вытянутыми мысами. Своему образу Сашка изменял только в самое пекло, и теперь на нем мешком висела футболка с надписью «Metallica» и черные брюки с клепаным ремнем. Своим видом он вызывал одну лишь жалость, но никак не те эмоции, которые сегодня всколыхнулись в груди при виде художника.
Нет, нужно это заканчивать. Сколько можно мучить бедолагу, давая пустую надежду!
– Привет, Саш, – постаралась я изобразить приветливость, но все равно получилось сухо и даже немного агрессивно.
– Ну что, навестила Петьку? – Сашка присел рядом со мной на кровать и обнял за плечи. – Я начинаю ревновать к императору.
Сбежать от него в тесной комнате было некуда. Пара кроватей друг напротив друг, узкий шкаф и один письменный стол на двоих – вот и вся небогатая мебель, втиснутая в несколько квадратных метров. Хотелось стряхнуть с себя его руки и широкими шагами расхаживать по комнате, но выглядело бы это глупо и наигранно. Потому я просто отодвинулась на другой конец кровати, выскользнув из объятий. Я уселась ровно в пятно солнечного света, пробивавшегося сквозь давно не мытое окно, и на моих руках блеснула засохшая коричневая краска. Я усмехнулась вдруг возникшему на ладонях теплу и с горечью посмотрела на парня:
– Саш, я сегодня никуда не пойду. Ни к тебе, ни в клуб, ладно? Я очень устала.
– Ритки нет, могу сделать массаж. Расслабишься! – Он подмигнул и прищурился, глядя на мои ладони. С его плохим зрением давно стоило начать носить очки, но брутальным металлистам не положено. И он сильно щурил глаза, когда хотел что-то рассмотреть.
– Нет, не хочу. Пожалуйста, дай мне побыть одной! – В моем голосе послышались нетерпеливые нотки. – Эта практика высосала из меня все силы. Я вообще подумываю на пару недель съездить домой.
В действительности эта мысль пришла мне в голову только сейчас. Может быть, там, вдали от Саши, я смогу наконец подобрать правильные слова, чтобы с ним расстаться. Мне было жалко парня – я ужасно не хотела его обижать, но и врать о чувствах, которых не было, тоже не хотела. Особенно когда против воли в душе возникало что-то новое, щемящее и пока совершенно неясное.
– Ну, приехали! – Саша все же обиделся. – А мне до Красноярска как теперь билет брать? Знал бы, купил заранее, а впритык дорого. И что я буду тут без тебя две недели делать? Когда ты уезжаешь?
– Это еще не точно, я подумаю. Извини, что так вышло. Но сейчас я, правда, ничего не хочу. Я посплю, хорошо?
– Ладно! – Он придвинулся ближе и поцеловал, мне вновь пришлось притвориться, что все хорошо. Хотя вся моя сущность неприятно тряслась от его прикосновений и стремилась держаться от парня как можно дальше, одергиваясь, как от жабы.
– Я напишу, как приду в себя, – шепнула я на прощание и поспешила вытереть губы тыльной стороной ладони, стоило Саше выйти за дверь.
Нет, с этим точно надо заканчивать.
То ли Саша действительно был любящим и понимающим, то ли испугался, что я снова заведу разговор о расставании, но в этот вечер он оставил меня в покое, лишь написав вечером короткое «Спокойной ночи». В клуб я решила не идти, не потому что боялась соврать Сашке, а просто не могла вообразить себя сегодня зажигающей на танцполе.
Весь оставшийся день я ждала. Ждала сообщения от Тимура с местом и временем завтрашней встречи. Чтобы хоть как-то отвлечь себя от почти незнакомого парня, который вдруг занял все мои мысли, и не написать ему первой, я принялась за рукопись, которая мертвым грузом висела в моем воображении уже несколько месяцев. Раскрыла массивный ноутбук, слишком дорогой подарок от мамы и дяди на поступление в МГУ, нашла нужный файлик и попыталась погрузиться в начатую антиутопию. По моей задумке, в будущем мужчины и женщины поменялись ролями, задачами и функциями, сохранив при этом темперамент и физиологию. Результат этого обмена я и пыталась изложить в вордовском файле.
Но муза отказалась мне помогать, а буквы никак не желали превращаться в слова. Что ж, неудивительно. Как можно писать о чужих людях, которых выдумала, когда перед глазами стоит вполне реальный персонаж, черты которого так и хочется присвоить своим героям.
Заветное сообщение пришло уже под вечер, когда я успела в одиночку сжевать половину заказанной пиццы (куда более мудрое вложение стипендии, чем поход в клуб) и почти целиком посмотреть любимый четвертый сезон «Зачарованных».
«Привет, Лили! Это Тимур. Еще не успела меня забыть? Как насчет того, чтобы встретиться завтра утром? Возможно, я буду занят вечером», – гласило сообщение.
Ну да, тебя, пожалуй, забудешь.
«Привет, Тимур! Конечно, я тебя помню! Мне не принципиально, я завтра свободна. Можно и утром. Подготовлю вопросы для интервью. Где встретимся?»
«Давай в 11 возле метро Арбатская, синяя ветка. Покажу тебе приятное местечко».
«Договорились!»
«До встречи!»
Мне хотелось написать еще миллион сообщений, растянуть этот разговор, задать кучу вопросов. Но я же приличная девушка и не должна так ярко проявлять свою заинтересованность. Поэтому просто отложила телефон экраном вниз, легла на кровать, закрыла глаза и глубоко вздохнула. На моих губах блуждала довольная улыбка.
Я с трудом заставила себя высидеть в душной комнате и не вылететь раньше времени. Проснулась, как назло рано, утопая в духоте города. Распахнула окно и забралась обратно в кровать, чтобы попытаться доспать. Конечно, сон не шел, а вот мысли об интервью не покидали голову ни на секунду. Вопросы я подготовила еще с вечера, банальные и неинтересные, но выдавить из себя что-то оригинальное никак не получалось. Что ж, придется импровизировать. Я же ничего не знала об этом Тимуре. Может быть, он окажется скучным и таким же банальным, как и мои расспросы. А может, слишком креативным и вообще панком в душе.
Зачем гадать? Скоро сама все узнаю.
Впервые за лето я надела легкий сарафан и собрала волосы в высокий колосок, открывая шею. В ямочку между ключиц поместила кулон из горного хрусталя, похожий на чистейшую слезу. Черные ресницы сильнее подвела тушью и покрутилась перед зеркалом. Давно я не наряжалась!
Мама с детства говорила мне, что хорошо выглядеть надо ради самой себя, чтобы нравится, в первую очередь, той девушке, что смотрит из отражения, а уже потом – мужчинам, друзьям, прохожим. И она сама следовала этому ровно до того момента, как умер папа. За последние три года мама похудела, осунулась и постарела лет на десять. Она честно призналась мне перед самым отъездом, что теперь не хотела нравиться себе, потому что недостойна быть красивой. Она винила себя в смерти отца, хотя, конечно, не была виновата. В той аварии никто бы не справился с управлением. Но за руль она больше так и не села.
Я же относилась к совсем другому типу женщин. Я росла пацанкой – шорты, джинсы, ботинки, но никак не платья. Во всяком случае, уж точно не для того, чтобы ощущать себя комфортно. Ведь комфорт для меня был обыкновенным удобством и простотой. Поэтому наряжалась я только для кого-то. А платья вообще носила исключительно в клубы, и то, чтобы не выделяться своими штанами на фоне девчонок в пайетках. Для Саши я не наряжалась никогда. С ним я ленилась даже волосы расчесывать, не то что надевать украшения.
Для встречи с Тимуром я бы надела все что угодно, лишь бы понравиться ему еще больше! Если, конечно, я вообще ему понравилась.
В Московском метро я ориентировалась отвратительно. Потолки и стены давили и вгоняли в уныние. Несмотря на помпезную облицовку, мозаичные панно, роскошные люстры и медные статуи с натертыми до блеска частями, оно казалось мне оплотом тоски. Люди, бегущие по своим делам, были вечно чем-то недовольны, особенно в утренние часы. И когда я смешивалась с этой массой, то ощущала себя потерянной, ненужной и раздавленной.
Летом людей было меньше, зато пропотевшие душные вагоны энтузиазма не добавляли. Покрутив в руках схему метро и сравнив ее с той, что висела в вагоне, я примерно поняла, куда надо выйти. Но все же сомневалась до последнего и жутко боялась, что Тимур не станет долго ждать запутавшуюся провинциалку и уйдет. Но стоило мне выбраться на воздух сквозь массивные двери, следуя табличке над головой: «Выход в город. К улицам: Арбат, Новый Арбат», я сразу увидела высокую черноволосую фигуру.
Тимур стоял в профиль, и я засмотрелась на длинный прямой нос, скошенный лоб с выпирающими надбровными дугами и слегка поджатые губы. Он с наслаждением курил, вдыхая дым, отчего щеки втягивались внутрь, и выпускал его колечками.
Я сделала шаг навстречу и поняла, что парень меня видел, просто давал время. Тимур развернулся, сделал ко мне пару шагов и приобнял как старую знакомую. Я неловко похлопала его по спине и ощутила аромат смеси едкого табака и нежных цветочных духов.
Легкий шлейф его парфюма тогда показался девчачьим. Но стоило мне позже, спустя годы, уловить на улице знакомый запах, как к горлу подступал ком.
– Привет, Лили! Как настроение? – Тимур улыбнулся, обнажив слегка неровные, но белоснежные зубы.
Надо же, сколько его особенностей я не заметила в прошлый раз. Сегодня он был одет совсем не как испачканный краской художник, а скорее походил на приличного молодого москвича. Белое поло с выглаженной стойкой и джинсовые шорты обтягивали худощавую, но хорошо сложенную фигуру.
– Все отлично, вопросы придумала. Готова идти в бой!
– Вот так сразу? С места в карьер?
– А чего ждать? – Мой голос дрогнул сомнением, будто пары слов Тимура хватало, чтобы переубедить меня.
– Прогуляемся, посидим в кафе, узнаем друг друга. Как ты на это смотришь? – Он подмигнул.
– Звучит как отличный план!
– Ты позволишь? – Он пристроил мою руку на своем локте, словно нам было не по девятнадцать, а далеко за пятьдесят, из которых мы лет тридцать прожили в счастливом браке. Ах, какая заманчивая перспектива!
– Конечно! – Я расплылась в улыбке и послушно подхватила парня под руку.
Позади остались уличные музыканты, облюбовавшие площадь перед входом в метро для своих концертов, и подземный переход с гулким эхом. Перед нами предстал Старый Арбат. Пешеходная улица пестрела кафешками, стойками с картинами, раскинутыми прямо под палящим солнцем, и книжными развалами. Я была здесь впервые, и должна была удивляться невысоким ярко выкрашенным домам с лепниной, колоннами и эркерами. Меня наверняка бы заинтересовали всевозможные мелкие музеи, куда заманивали зазывалы на каждом углу, или разношерстные люди, которых я так любила изучать. Но все мое внимание было приковано к Тимуру. А он все задавал и задавал вопросы, будто это он брал у меня интервью или составлял досье.
Когда через полчаса мы все же сели в одно из кафе в конце улицы, парень знал про меня абсолютно все.
Я успела рассказать про детство в Ярославле, про младшую сестру, с которой так часто дрались из-за игрушек и внимания мальчиков. Про маму, которой папа ни дня не дал поработать, окружив ее заботой и поддержкой, и о ее всеобъемлющей скорби и потерянности, когда он не выжил после аварии. О том, как маме пришлось впервые выйти на работу, а нам с сестрой уйти из всех платных секций и начать подрабатывать, раздавая листовки. Как нас поддерживал папин брат, не давая скатиться в бездну отчаяния и нищеты. Как после школы я оборвала контакты почти со всеми, кого называла друзьями, и изредка общалась только с парой подруг. Как тяжело привыкала к общежитию и самостоятельности в чужом огромном городе, как ненавидела метро и любила гулять пешком. Как всю свою жизнь пыталась писать книги и лелеяла мечту стать писателем. Как вечно разочаровывалась в журфаке, а потом вновь влюблялась в выбранную специальность. Умолчала я только про Сашу. Несколько раз пыталась упомянуть своего парня, то так и не смогла. Незачем Тимуру знать о нем. Рассказывая о студенческой жизни, я употребляла слово «однокурсник», если нельзя было обойтись совсем без Сашиного участия.
