Czytaj książkę: «Смысл»

«…Тот самый смысл…

Он продолжение всего,

Что было с нами,

И до нас,

И будет после нас всегда…»

Неизвестный поэт

Это была жестокая война.

Это была война за жизнь, против смерти и уничтожения.

Из моей семьи на этой войне сражались семь человек.

Мой Дед был самым младшим из них.

Эта книга о нём.

1

Лето.

Утро.

Солнце показалось на востоке, медленно выплывая из-за леса.

Роса заблестела на траве словно рассыпанные бриллианты.

Птицы, просыпаясь, завели свой многоголосый разговор, встречая новый день.

Небо чистое, розово-голубое.

Листва, освещённая рассветным солнцем, молодая и красивая.

Много зелени, много света, много насыщенных красок жизни.

Выстрел…

Тишина…

Началась война.

2

Прошло два года.

Снова лето.

Июнь. Жара.

Человек в военной форме шагает по городу. Город маленький и старый. Тополиный пух, словно снег, сыпет с неба, попадая в глаза, нос, уши…

Человеку в военной форме двадцать лет.

Его имя – Николай.

Вчера он окончил курсы артиллеристов. Завтра он отправляется на войну.

Ещё несколько часов в тылу…

3

Телосложением Николай стройный. Рост Николая считался в народе средним – это где-то между полутора и двумя метрами. Масса тела, как и у большинства людей его возраста и времени, невелика. Его тёмные волосы коротко стрижены и аккуратно зачёсаны назад. И весь его облик отличался какой-то особенной аккуратностью. На него приятно смотреть. Черты его лица не крупные, но и не мелкие, гармонично распределены между собой. Спокойный внимательный взгляд зеленовато-карих глаз казалось проникает в саму суть происходящего вокруг. Ушные раковины обычной формы ничем себя не выдавали и служили своему хозяину вполне исправно – то есть слышали хорошо. Нос прямой и тоже не особо выдающийся. Губы не тонкие и не толстые создавали правильные очертания рта.

В целом Николай выглядел обычным человеком.

Но, главное в человеке не форма, а содержание.

Содержание этого человека были мысли, чувства, мечты и желания.

Сколько себя помнил Николай всегда мыслил, чувствовал, мечтал…

Его мысли были интересны самому Николаю, а иногда и окружающим.

Чувствовал он всеми внешними органами чувств – глазами, ушами, носом, языком и кожей – и ещё чем-то внутренним…

Мечты в течение жизни Николая менялись. В голодном детстве он мечтал наесться досыта. В юности мечтал влюбиться в хорошую девушку, а когда полюбил такую девушку, началась война и он, как и многие люди того времени, стал мечтать о победе над врагом и освобождении своей Родины.

4

Когда Николай был маленьким…

Когда Николай был маленьким и научился думать и понимать свои мысли, он подумал: для чего живут люди?

Он много думал об этом и решил, что люди живут для дела.

Сапожник делает сапоги – значит сапожник живёт, чтобы делать сапоги для людей. Крестьянин сажает зерно, выращивает его, собирает, перемалывает и печёт хлеб. Значит крестьянин живёт, чтобы делать хлеб для людей. Учитель учит – значит он делает людей учёными и грамотными. Лекарь лечит людей – значит он делает людей здоровыми.

Николай смотрел на людей и видел, что все они что-то делают.

Уже тогда, ещё совсем маленьким, он впервые подумал: для чего он живёт?

5

Война состоит из тыла и фронта.

Фронт – это соприкосновение воюющих сил на войне.

Одна сила нападает, другая сила защищается.

На фронте нет правых, нет виноватых.

Кто прав, а кто нет, решается ещё до фронта, или уже после…

И решается это по-разному…

На фронте есть только стремление выжить и победить.

Для Николая фронт был неизбежностью – то, что должно было случиться в жизни.

Он знал для чего идёт на фронт.

И у него было желание выжить, победить и вернуться…

6

В артиллерийском училище Николай находился с октября прошлого года.

Как только началась война, он с первых дней стал проситься добровольцем на фронт. Ему уже было восемнадцать лет. Но в то тяжёлое время совсем юных ребят старались не призывать на войну – берегли, говорили им, что их время ещё придёт… Николай получил отказ. Пошёл работать на завод. Там, на заводе, он делал оружие для фронта. На заводе он работал больше года.

В начале войны наша армия несла огромные человеческие потери по всем направлениям фронта…

Когда ему исполнилось двадцать лет, в свой день рождения – 6 октября 1942 года – Николай пришёл в военный комиссариат своего города. В тот день – день, который должен быть праздником его рождения, – ему сделали особенный подарок – ему разрешили идти на войну…

Он никогда не забудет, как забилось сердце, немного закружилась голова, и холодок пробежал по телу, когда он услышал от военного комиссара с белой седой головой и пронзительно голубыми глазами, внимательно и напряжённо смотрящими прямо ему в лицо, отчётливо сказанные слова:

«Коновалов Николай Яковлевич, даю разрешение идти на фронт. Пишите заявление в артиллерийское училище».

Комиссар помолчал немного и уже тише добавил, крепко пожимая руку Николая: «С Днём рождения, сынок».

7

Николай помнил, что придя домой, увидел сидящих за столом отца, мать и сестру. Помнил их ожидающие взгляды, когда он вошёл в комнату. Они всё поняли без слов.

Отец молча подошёл и обнял своего сына. Николай был выше отца и бережно склонился к нему, обхватив руками его немного сутулую спину. Каким же маленьким и хрупким показался ему тогда отец…

После отца, сдерживая слёзы, к нему бросилась сестра. Уже обнимая брата, она разрыдалась, но быстро упокоилась и села на стул, вытирая глаза платочком…

Только мать встала у стола и смотрела своими небесными глазами на своего сына.

Николай сам быстро подошёл к матери и обнял её.

– Мама.

Она не шелохнулась.

Николай усадил мать на стул и сказал всем, чтобы успокоиться самому и отвлечь остальных от напряжённых мыслей:

– Давайте поедим…

8

Утром Николаю нужно было идти к военкомату на сборный пункт.

Он встал рано, до рассвета. Было по-осеннему темно.

Все уже не спали. А может они совсем не спали той ночью…

Отец с сестрой готовили скудный завтрак военного времени, состоящий из картошки, хлеба и чая с кусочком сахара.

Только мама ещё не выходила из своей комнаты.

Николай постарался бодро сказать: «Доброе утро».

Услышав голос сына, мать вышла из комнаты и позвала его зайти к ней.

Он зашёл и послушно стоял перед ней.

Она достала из огромного семейного сундука, окованного металлом, старую тёмную икону, на котором был изображён святой Николай.

Мать сказала сыну встать на колени перед иконой и склонить голову.

Николай не верил в изображённого на иконе человека, но не хотел в минуты прощания огорчать маму, поэтому встал коленками на твёрдый неровный дощатый пол и опустил голову на грудь.

Мать прочла молитву, держа икону над головой сына. Благословила сына материнским словом. После этого она сказала Николаю: «Целуй свой крестик». Крестика на Николае не оказалось. Мать покачала головой, глубоко вздохнула, сняла с себя крестик на шёлковой ниточке и надела на шею сына.

– Целуй, – тихо попросила она.

Когда Николай поцеловал и спрятал под рубашку крестик, мать прошептала ему почти на ухо:

– Иди и защищай свою землю. Вернёшь мне крестик, когда сам вернёшься.

9

Когда подходили к месту сбора, он увидел любимую.

Она стояла в лёгком пальтишке и ждала его.

Он подбежал к ней, и они обнялись.

Слова были не нужны.

Они просто смотрели, и глаза говорили многое…

Семья Николая до войны

10

Поезд шёл по железной дороге на восток.

Навстречу ему из-за холмов, покрытых густым лесом, поднималось огромное огненное солнце. Оно разгоралось, сжигая взоры, устремлённые на него. Долго смотреть на него было нельзя. Николай отвернулся от окна и пошёл вглубь вагона.

Вагон не отапливался, а осень постепенно начала отдавать правление зиме, и утро было морозным. В золотистых лучах солнца, пронизывающих вагон насквозь, клубился пар от дыхания людей.

В вагоне людей было больше, чем мест. Поэтому располагались кто как смог. В этой духоте и запахах людской жизни, как ни странно, было уютно. Николай лёг на свою верхнюю полку, подложив под голову свой вещмешок, и решил ещё немного вздремнуть.

Но ему не спалось.

Под мерный стук колёс и покачивание вагона вспоминалось детство…

11

Когда Николай был маленьким…

В детстве жилось тяжело.

Николай жил со своей семьёй в родном селе.

Шли послевоенные годы. В стране был голод.

Голод был везде – и в городе, и в деревне.

Отец, мать, дедушка и бабушка, как и все сельские жители, были крестьянами и сеяли хлеб, сажали картошку и ещё кое-что из съедобного. Но новые законы молодого государства заставляли крестьян сдавать почти всё съедобное на нужды других людей. Отец и мать Николая были работящие люди. У них был хороший, крепкий, деревянный дом. Да и дедушка с бабушкой, хоть и были уже немолоды, не бездельничали. Вся семья выращивала много съедобного.

Тот тяжёлый год Николай вспоминал часто.

В конце лета того года умер его Дедушка, которого Николай сильно любил.

Николаю было всего восемь лет. Это была уже вторая смерть близкого человека, которую он видел. За год до Деда умер его брат-близнец Михаил от какой-то неизвестной болезни, которая мучила брата две недели, разогревая тело и покрывая кожу красными пятнами. Мама и бабушка не подпускали Николая к брату, боясь, что он заразиться этой болезнью. Поэтому Николай не видел как умирает брат. Он увидел его уже мёртвым в деревянном ящике, который люди называют гробом. Не видел Николай и как умер Дед. Вечером он пожелал Деду спокойной ночи. Дед умер ночью во сне. Утром, когда Николая разбудил громкий плачь бабы Натальи, он подошёл к его кровати и увидел, что Дед как будто спит. Только не дышит…

Люди говорили тогда, что во сне умирают хорошие люди… Николай и без этих слов знал, что его Дед хороший, самый лучший…

На кладбище перед вырытой могилой стоял гроб. В гробу лежал уснувший навсегда человек. Глаза его были закрыты, а губы чему-то улыбались. Когда-то, даже ещё три дня назад, этот человек ходил, видел своими глазами всё вокруг, говорил, любил. Это был человек, который был нужен. Николай смотрел на тело и думал о том, как много этот человек сделал. Для него, и не только… Рядом с гробом стояла его крышка. В широкой головной части этой крышки торчали два толстых немного изогнутых железных гвоздя. Эти простые гвозди, как жизнь человека, были крепкие – когда по ним били, они разогревались, изгибались, но не ломались… Гроб закрыли крышкой, ударили по гвоздям молотком и завершили земной путь тела человека.

Однажды осенью того года к их дому подошли люди в военной одежде. Их было трое. У двоих было оружие – винтовки. Позади них шёл маленький худенький мужичок из соседнего села, который вёл под уздцы такую же тощую лошадёнку, запряжённую в телегу. В телеге лежали три мешка, набитые чем-то.

Военный человек в командирской фуражке, идущий впереди остальных, вошёл к ним в дом и сказал своим осипшим голосом отцу и матери, что они должны отдать пять мешков зерна и четыре мешка картошки. Родители Николая вынуждены были согласиться с этим. Отец взял ключи и повёл этих людей в сарай, где хранилось зерно и картофель.

Когда человек в фуражке перешагнул порог сарая и увидел как много там лежит всего съедобного, он очень удивился этому невиданному в то время изобилию. Он медленно огляделся, сосчитал увиденное, сглотнул слюну и прохрипел своим простуженным горлом, что они заберут почти всё. Отец попытался объяснить этому человеку, что в семье пятеро человек: он с женой, двое малолетних детей и старушка-мать. И всех надо кормить до следующего урожая. На эти слова человек в фуражке ответил, что у него приказ забирать продовольствие на нужды страны.

Отец Николая был спокойный и тихий человек. Он согласился отдать, что требовали эти люди. Они забрали из сарая почти всё…

Отцу пришлось уехать из села в город на заработки, чтобы покупать еду для семьи. Через несколько дней после его отъезда на сельском собрании родителей Николая назвали людьми вредными для государства и решили выселить их из дома.

На следующий день после этого собрания пришли те же самые люди в военной форме выселять Николая с мамой, сестрой и бабушкой из дома.

Мама вышла встречать этих людей с топором в руках. Двое сильных вооружённых мужчин схватили его маму, отняли у неё топор и увели куда-то. А человек в командирской фуражке проводил Николая с сестрой и бабушкой в старый покосившийся домик на окраине села. В этом домике было холодно и сыро. Полуразвалившаяся печка в единственной комнате домика не могла быть затоплена. А скоро была зима…

Николай с бабушкой починили печку. Для этого Николай сходил за село на Красную горку и принёс оттуда красную глину. Он размял эту глину с водой в ведре, и они с бабушкой замазали все дыры в печке. Потом они затопили печь. Печка дымила. Они топили её целый день. Николай домазывал глиной места, где в щели и трещины прорывался дым. В доме было дымно, но тепло. Дом постепенно просыхал. Через три дня печка перестала дымить. Тогда они проветрили весь дом, открыв все окна и двери: окон было всего три, а дверей – одна в комнате и одна в сенях. Два окна не надо было открывать – они были разбиты и только занавешены тряпочками. А третье окно треснуло. Николай замазал глиной трещины окна. А два разбитых окна он заделал досками снаружи и внутри, положив между досками мох, который набрал в лесу. В комнате стало темнее, но зато теплее. Бабушка с сестрой вымыли пол, протёрли стол и скамью рядом со столом. В углу комнаты стояла сломанная кровать. Николай починил и её. Эта кровать была отдана бабушке. А Николай с сестрой спали на печке. Там было тепло и сухо. Они укрывались старым отцовским тулупом.

И дом, и люди к зиме были готовы.

Только еды было совсем мало.

Родственники из их села и из соседнего собрали им припасов на зиму, сколько смогли дать. Во всех сёлах в тот год еды не хватало.

У них на всю зиму было один мешок картошки и ещё мешок муки. Они растягивали эти свои припасы на долгое время. Каждый день они съедали понемногу. Часто кипятили воду на печке и пили травяной чай. От этого чая есть хотелось ещё больше…

Наступила зима.

В первый месяц зимы по снегу приехал на санях отец и привёз им хлеба, растительного масла и ещё мешок муки. Что произошло с женой он уже знал…

Он побыл с ними один день и снова уехал в город зарабатывать им на пропитание. О матери детям он ничего не сказал. Только молча обнял их на прощание и поцеловал тёщу – бабу Наталью.

Зиму они пережили. Было голодно, но каждый день они что-нибудь съедали.

С приходом весны стало полегче. Они с сестрой собирали молодые растения и готовили разные похлёбки и салаты. Сестра с бабушкой затеяли маленький огород рядом с домом и скоро у них на столе была и редиска, и молодой зелёный лук.

Конец весны и лето того голодного года они прожили уже не так голодно. Родственники из соседнего села давали им вишню, яблоки и груши из своего сада. Несколько раз из города приезжал отец и каждый раз привозил чего-нибудь съестного. Сам отец выглядел очень измученным и похудевшим.

Осенью, в конце сентября, к ним вернулась мать…

Николай не любил вспоминать то голодное и тяжёлое время.

Вот и сейчас он осторожно и надёжно упрятал это воспоминание в дальние уголки памяти…

Вскоре он уснул.

12

Проснулся Николай ближе к полудню от голосов.

Голоса были отовсюду. Голоса были разные: мужские, женские, детские, громкие, хриплые, звонкие, грубые… Говорили обо всём: все разговоры были о жизни.

Прямо под полкой Николая сидели женщина в старом потёртом пальто и маленькая худенькая девочка с белыми как выжженная трава волосами. Напротив них ехал седой небритый мужчина в замызганной гимнастёрке и ватных штанах, левая штанина которых была завязана узлом на деревяшке вместо ноги. Женщина рассказывала мужчине о том, как они жили с дочкой в одном далёком городе и как срочно им пришлось покидать свой дом и ехать на восток, убегая от наступающих врагов. С собой они смогли взять совсем мало вещей, а скоро будет зима. Солдат-инвалид только вздыхал и кивал в ответ головой. Женщина жаловалась, что мало тёплой одежды, особенно для дочери.

И на самом деле, оглядев девочку, Николай подумал, что одета она в какие-то грязные лохмотья. Порывшись в своём вещмешке, Николай достал кусочек сахара и протянул его вниз девочке. Девочка посмотрела своими бледно-голубыми, почти белыми глазами снизу вверх на Николая и осторожно-испуганно взяла сахар своими маленькими, словно кукольными, пальцами. Женщина начала горячо благодарить Николая за угощение, а девочка тихо, еле слышно, прошептала: «Спасибо, дядя». Николай отвернулся к окну, потому что глаза его стали почему-то влажными.

Разговор внизу продолжался.

Седой инвалид, кряхтя, говорил женщине:

– Даже не знаю, чем вам помочь. У самого, кроме костыля и деревянной ноги, мало, что есть.

Под головой у Николая лежал его вещмешок. В этот момент щекой он ощутил что-то мягкое и вспомнил, что сестра связала ему шерстяной длинный шарф, который он взял с собой. Он достал его. Это был не просто подарок – это было воспоминание о доме, о родных близких людях. Ему не хотелось расставаться с подарком сестры. Но эту маленькую худенькую девочку ему было очень жаль. С трудом сдерживая волнение, он свесился с полки и протянул женщине шарф.

– Возьмите. Это для вашей дочки.

Все, кто был внизу, и люди на соседних верхних полках посмотрели на Николая. Женщина замолкла на полуслове и не отрывала влажных блестящих глаз от этой тёплой вещи. Она медленно и осторожно, словно хрупкое стекло, взяла шарф, также медленно положила его себе на колени, и вдруг быстрым движением схватила руку Николая и стала её целовать, приговаривая сквозь слёзы:

– Спасибо, родненький, спасибо тебе!..

Николай не ожидал такой благодарности. Он быстро отдёрнул руку, смущённо, но твёрдо сказал:

– Ну что вы! Зачем? Пусть носит на здоровье. Берегите её!

Ему почему-то стало неловко. Он отвернулся и долго смотрел на бегущую картинку за окном.

А внизу женщина в старом потёртом пальто, иногда всхлипывая, продолжала бормотать слова благодарности закутывая дочку в тёплый шерстяной шарф…

13

На следующий день поезд приближался к окончанию своего пути.

Училище, куда ехал Николай, находилось в маленьком городке около гор.

«Город», «гора», «город-гора», – крутилось в голове Николая. Какие похожие слова. Городить-огораживать.

Это поселение раскинулось на левом берегу неширокой быстрой реки.

Восточная природа предстала перед Николаем во всей осенней красоте.

Горы спускались к реке. Они были покрыты густыми лесами, разукрашенными разноцветной листвой. Красно-жёлто-зелёные пятна сливались в необычную картину.

Какой-то старик в вагоне сидя внизу у окна, когда поезд только подъезжал к городку, рассказывал ребятишкам, окружившим его, что этот город стоит на дне древнего моря.

– А где же море, дедушка? – спросил один маленький мальчик со взъерошенными тёмными волосами.

– Высохло море. Здесь давно уже находят много ракушек и другую окаменевшую морскую всячину.

– Как же могло море высохнуть, дедушка? – не унимался мальчуган.

– А вот так. Было это очень много лет назад. Людей тогда ещё на земле не было. Да и земли почти не было – была только вода, да в ней маленькие острова. А потом из воды стали подниматься горы и получилась земля. И на этой земле появились птицы и звери, а потом и человек.

– Значит море не высохло, дедушка. Это земля прогнала море.

– Можно и так сказать, Степунюшка, – сказал улыбнувшись старичок и погладил мальчика по голове, приглаживая его непослушные волосы своей широкой шершавой ладонью.

А Николай, слушая рассказ старика, закрыл глаза и представил себе бескрайнее синее море, которое он никогда не видел. Потом из этой бесконечной глади воды поднялась высокая гора, а на самой вершине этой горы стоял человек…

Гора победила море, человек победил гору. Значит человек самый сильный?..

Вот такая получилась сказка, а точнее формула силы.

14

Поезд подкатывал к станции.

Николай смотрел в окно. За окном появилось огромное озеро с гладкой как зеркало поверхностью.

«А дедушка говорил, что море высохло… Вот оно», – подумал Николай.

Железнодорожная станция была небольшая, но с десятком переплетающихся железных путей. Здание вокзала было маленькое и деревянное. На путях стояли два эшелона – один с пушками и вагонами, гружёнными ящиками, скорее всего для снарядов, подумалось Николаю, а второй состоял из вагонов-теплушек для солдат с торчащими печными трубами. На платформах было много людей и в военной, и в обычной одежде. Николай вглядывался в лица солдат, которые отправлялись на фронт, пытаясь увидеть в них что-то особенное. Но это были обычные человеческие лица, на которых отражались обычные человеческие чувства.

После того как поезд остановился, Николай вышел из вагона и огляделся по сторонам. У него была пара часов, чтобы добраться до училища. Времени было с избытком и потому Николай решил прогуляться по посёлку. Было приятно пройтись пешком после двух суток тряски в поезде. Весь городок можно было пройти вдоль и поперёк гораздо быстрее, чем за два часа. Погода была хорошая, настроение тоже. Вещмешок не напрягал плечи, а ноги с удовольствием разминались.

Городок был вытянут вдоль реки. Улицы были немноголюдны. После толкотни вагона и железнодорожной станции Николай наслаждался тишиной и простором маленького городка.

Мимо пробегал мальчишка лет десяти в рваных коричневых штанах и грязной рубахе, которая когда-то была белого цвета.

– Ей, пацан, – остановил Николай мальчика. – Ты не знаешь как пройти к артиллерийскому училищу?

– А, это где из пушек стрелять учат? – весело улыбнулся мальчишка. – Так это всё время прямо и прямо шагайте, дальше река повернёт налево, а вы поворачивайте направо и почти сразу упрётесь в железные ворота. Так это и есть ваше училище.

– Спасибо, паренёк, – поблагодарил Николай. – На тебе сахарку к чайку.

Мальчик схватил протянутый Николаем кусочек сахара, крикнул на бегу «спасибо» и, засунув сахар за щёку, побежал дальше.

И Николай пошёл дальше…

15

Неспешно Николай шагал по городку.

Прогулялся вдоль реки. Когда река начала скрываться за поворотом он повернул направо, как советовал ему мальчуган, и пройдя около сотни шагов упёрся в железные ворота. Возле ворот стоял часовой. Это был молодой человек. Он был в длинной серо-зелёной шинели, которая доходила ему почти до пяток, скрывая начищенные до блеска чёрные сапоги. На голове часового была тёплая шапка, которую называли «ушанка», с завязанными на макушке «ушами». За спиной солдата на ремне виднелась винтовка.

– Здравия желаю, – поздоровался Николай, подходя ближе. – Курсант Коновалов для прохождения учёбы прибыл, – доложил он своё появление.

– Документы, – важно произнёс часовой, не здороваясь и поправляя слезающую с плеча винтовку.

Николай достал из грудного кармана аккуратно сложенный листок направления и протянул его часовому. Тот медленно раскрыл лист жёлто-серой бумаги, прочитал написанное в нём и протянул обратно Николаю.

– Военный билет? – всё так же медленно, как будто нехотя, проговорил часовой.

Николай достал военный билет. Солдат изучил и его.

– Проходите в калитку, – сказал часовой, возвращая военную книжечку Николаю, – пойдёте по дорожке прямо, повернёте направо, там увидите первый корпус – это канцелярия. Идите туда оформляться.

– Спасибо, – Николай убрал документы и, подхватив вещмешок, прошёл в калитку.

Канцелярию он нашёл быстро. Пока шагал до неё, осматривался по сторонам и видел вокруг чистоту и порядок.

Порядок Николай любил. Чистота всегда радовала ему глаз. Уже давно он был убеждён, что порядок – это правильное проявление жизни. Ещё в детстве он подметил в природе этот порядок – всё жило по своим правильным законам. И с тех пор он старался сохранять это: чистоту мыслей, чистоту тела, порядок вокруг, порядок в себе…

В канцелярии на входе его встретил дежурный за столом. Тоже молодой. Но это был не курсант, как часовой. Это был офицер. У него на рукаве был виден чёрный ромбик в красной окантовке, в центре которого красовались две перекрещенные золотые пушки. Николай отдал ему направление и показал военный билет. Офицер изучил направление и пригласил Николая присесть на стул – подождать, пока он будет заполнять бумаги. Это заняло около получаса. За это время Николай огляделся.

Огромная комната канцелярии скорее напоминала зал. На тёмно-зелёных стенах висели в ряд портреты известных военных людей разных лет и разных войн. Николай рассмотрел каждый портрет, вглядываясь в лица, которые видели войну и побеждали в ней. Он войны ещё не видел…

16

После оформления и внесения Николая в списки учащихся, невысокий седой ефрейтор лет пятидесяти проводил его в казарму.

Казарма – это длинное одноэтажное здание, сделанное из досок. Снаружи этот дом был выкрашен в зелёный цвет, внутри – в коричневый. Обогревали казарму четыре большие печи, которые находились по четырём углам этого помещения. Топили углём. Склад угля был за казармой в сарае, который назывался «угольная». Дежурные по казарме курсанты носили уголь в обычных вёдрах. Дежурных было двое. Каждый носил по два ведра угля и каждый топил по две печи. Когда Николай с седым ефрейтором подходили к казарме из четырёх труб подымался дым.

Войдя в душно натопленное помещение, ефрейтор поздоровался с дежурным, который подкладывал широким совком уголь в топку: «Здравия желаю». Все трое приложили правую руку к головному убору, приветствуя друг друга.

– Принимайте нового ученика, – весело сказал ефрейтор, которого звали Степан Иванович.

– Добро пожаловать, – так же весело, даже бодро, встретил Николая ещё совсем юный дежурный с рыжими волосами и веснушками на улыбчивом лице. Ростом он был ниже Николая на целую голову.

С другой половины казармы к ним подошёл второй дежурный и тоже поздоровался.

– Никита, – протянул руку для знакомства рыжий паренёк.

Второй дежурный был тёмный кудрявый парень, ростом почти с Николая.

– Вано, – проговорил он южным говором, крепко пожимая Николаю руку.

– Николай, – отвечал каждому Николай, пожимая протянутые ему руки.

– Ну, а я – Степан Иванович, – представился ефрейтор Николаю. – Если что будет не понятно в наших правилах, спрашивай меня. Ладно, ребята, я пойду, а вы помогите Николаю устроиться, – и, немного прихрамывая на левую ногу, Степан Иванович побрёл к выходу.

– Степан Иванович – добрый человек, – рассказывал Никита, провожая Николая к его месту. – Он нам всегда помогает, чем может. В первый же месяц войны был ранен в ногу и на фронт его больше не берут. Вот он и устроился в училище… А он ведь ещё в Первую Мировую воевал…

В центральной части казармы располагались кровати курсантов. Они были в два этажа и стояли в восемь рядов. Новые знакомые отвели Николая в самый центр четвёртого ряда и показали ему кровать, которая была свободна.

– Это будет твоя. А вещмешок надо сдать в хранилище.

Николай мельком осмотрел свою новую кровать. Это была нижняя лежанка с подходящими размерами, похожая на ту, что была у него дома. Только над ней нависала таких же размеров верхняя лежанка. Рядом с этим двухэтажным сооружением стояла маленькая тумбочка с двумя выдвижными ящичками. Никита и Вано объяснили ему, что в тумбочке его ящичек тоже нижний, как и кровать – это такое правило, чтобы не путаться что-чьё.

– Тумбочка только для мелких личных вещей: расчёска, бритва, книга и что-то ещё, а крупные вещи надо сдавать в хранилище, – объяснял ему Никита новые правила будущей жизни.

Николай выложил из своего вещмешка в тумбочку нужные мелочи, крепко завязал его и попросил Никиту проводить его в хранилище.

Они вышли из казармы наружу и пошли по дорожке куда-то. Никита указал ему путь вперёд, а сам вернулся в казарму – дежурить. Впереди показалось ещё одно одноэтажное здание из зелёных досок. Над входом висела табличка с надписью «ХРАНИЛИЩЕ». Войдя в это хранилище, Николай увидел множество деревянных полок, которые громоздились по всему помещению и поднимались под самую крышу. На этих полках лежали вещи – много вещей. Между этих нагромождений в центре находился стол, за которым на стуле сидел ещё один человек в военной форме.

«Да, похоже, стол и стул самая нужная для человечества мебель», – сама собой мелькнула мысль.

– Здравия желаю, – в очередной раз произнёс Николай, подходя к этому столу.

Человек за столом был в очках. Он посмотрел на Николая поверх стёкол своими выпуклыми бледно-зелёными словно у рыбы глазами, отложил в сторону журнал, в котором что-то записывал, и встал.

– Новенький? – спросил очкарик. – Добро пожаловать. Как звать?

– Коновалов Николай.

– Вещички принёс на хранение. Давай.

Николай протянул свой вещмешок этому человеку. Тот взял, развязал, вывалил все вещи на стол, затем разложил их в каком-то порядке и открыл журнал. Несколько минут писарь записывал скрипучим пером, иногда окуная его в стеклянную чернильницу. Составив список вещей Николая, он дал ему перо и сказал:

– Проверь, всё ли я правильно описал. Если всё верно, подпишись около своей фамилии.

Николай быстро прочитал написанное и подписал этот список.

17

К обеду в казарму вернулись курсанты с учений.

Курсантами их называли потому что они проходили курс.

Курс – это быстрое обучение чему-либо.

Теперь курсантом стал и Николай.

Уставшие молодые люди, разгорячённые занятиями на свежем воздухе, ввалились весёлой шумной толпой в казарму и разошлись по своим местам. К Николаю подошли и окружили его несколько человек.

– А, новенький, – первым заговорил с ним невысокий паренёк с торчащими в разные стороны соломенными волосами, осматривая Николая небесно-голубыми прищуренными глазами.

Николай поднялся со своей кровати протягивая руку для знакомства. Окружавшие его ребята поочерёдно пожимали руку называя свои имена.

– Андрей.

– Степан.

– Борис.

– Александр.

– Михаил.

– Евгений.

– Иван.

– Егор.

– Алексей.

Рукопожатия были крепкие, тёплые, быстрые.

Николай почувствовал теплоту человеческих чувств. Он сразу стал другом этим людям. И они стали для него друзьями. Это было особое родство – родство человеческих душ и стремлений.

Эти ребята, которые первые знакомились с ним, занимали соседние кровати. Кровать Михаила находилась над кроватью Николая. У них была одна тумбочка на двоих. Николай с Михаилом образовали так называемую бытовую связку.

Вскоре все курсанты построились у казармы и отправились строевым шагом на обед.

Николай шагал со своими новыми друзьями-сослуживцами, со своими новыми братьями. Шагая рядом с Михаилом, он почему-то вспомнил своего брата-близнеца, которого тоже звали Михаилом. Брат умер в детстве в возрасте семи лет от неизвестной болезни. Теперь судьба подарила ему нового брата.

18

Обед был простым, скромным, как почти все обеды военного времени. Но Николай съел его с удовольствием и аппетитом. Еда казалась ему вкусной. Прожёвывая варённую картошку с луком, он ловил на себе дружеские взгляды с соседних столов. В столовой столы стояли вдоль стен. Каждый стол был на четверых. Сам Николай сидел за столом с Михаилом, Степаном и Алексеем.

Столовая находилась в длинном одноэтажном здании. Николай уже успел заметить, что все здания училища были одноэтажными. Все, кроме одного – это было главное здание в самом центре огороженной территории училища. Главное здание училища было в два этажа.

После обеда курсанты также организовано вернулись в казарму, где был объявлен час отдыха.

Отдыхая после волнительных событий этого дня, Николай лежал на своей койке. Он закрыл глаза, но не спал. Мысленно он разговаривал с матерью. Он рассказывал ей какие хорошие ребята в училище, как тепло они приняли его, как ему здесь хорошо. Он решил написать маме письмо. Но это не сразу…

Николай сам не заметил как уснул.

19

Он проснулся от толчка в плечо. Над ним стоял Михаил.

– Вставай. Пошли на вечерний урок, – сказал он.

Николай поднялся с койки, потягиваясь и протирая сонные глаза.

Они с Михаилом, как и все курсанты, взяли из тумбочки тетради и карандаши и вышли из казармы.

Солнце клонилось к закату. Его яркий свет бил в лицо.

Вновь строевой колонной, как и в столовую, они шли в учебный корпус. Вновь одноэтажное здание, вновь из зелёных досок снаружи и коричневых внутри. Три ряда парт ждали их в этом корпусе. Николай и Михаил сели за одну парту – третья парта в среднем ряду. Когда появился учитель – седой майор, все встали, приветствуя его почтительным молчанием.

– Садитесь, ребята, – произнёс майор, быстро оглядывая курсантов.

Когда все уселись и наступила тишина, учитель-майор подошёл к чёрной доске, висевшей за его спиной, и повесил на эту доску огромный лист бумаги с нарисованной пушкой.

– Сегодня мы будем изучать строение орудия, – сообщил он замысел предстоящего урока.

Урок прошёл быстро, хотя длился больше часа. Было интересно. Все ребята очень внимательно слушали майора. В классе была тишина, нарушаемая негромким голосом учителя.

Николай давно уже для себя решил учиться воевать серьёзно, без шуток, по-настоящему. В этой науке всё было важно, всё могло спасти жизнь. Это было нужно ему, но ещё нужнее это было людям, жизнь которых он будет защищать.

И он учился…

20

Учитель.

Учитель – это тот, кто передаёт знания дальше.

Николай всегда смотрел на учителей по-особенному. Он их не просто любил или уважал, он их чувствовал – всегда чувствовал настоящего учителя – человека, который на самом деле старается передать знания.

Впервые Николай увидел учителя в школе.

Но потом, довольно скоро, он понял, что учителем может быть любой человек. Может быть тот, кто вкладывает в другого не только знания, но и навыки, мысли, чувства.

Тогда Николай понял, что первыми учителями его жизни были родители: мать, отец. Ну и, конечно, Дед, старшая сестра, бабушка. Они все первыми учили его жить.

Может показаться, что учителей в жизни много. Но, на самом деле, настоящий учитель только тот, кто даёт то, что нужно человеку для жизни, для её сохранения и продолжения.

Учитель артиллерии был настоящим учителем.

21

После урока был ужин. Николаю он показался таким же вкусным, как и обед.

После ужина оставалось два часа до отбоя – отхода ко сну.

Многие курсанты так устали, что легли на свои кровати – некоторые уснули, кто-то читал: книги, газеты. Кто-то писал письма.

Николай сидел на своей кровати. Михаил присел рядом.

– Мишка, мне здесь так нравится, – поделился своими чувствами Николай.

– Подожди ещё – это только начало, – серьёзно ответил Михаил. – У нас бывает и трудно. А вот скучно точно не бывало.

Они поговорили ещё: об учителях, занятиях, ребятах.

Время до отбоя пролетело незаметно.

Вот прозвучала команда дежурных: «Отбой!»

Все, кто ещё не спал в кроватях, легли, укрылись одеялами и попытались уснуть…

Николай тоже лёг, но сон ещё долго не приходил к нему. На верхней койке над ним Михаил немного поворочался с бока на бок и затих, тихонько посапывая. А Николай всё думал о событиях этого дня, и это возбуждение мыслей не давало ему уснуть. Но, в конце концов, усталость взяла своё, и он провалился в сон без сновидений…

22

Дни в училище полетели как мгновения.

Учили многому – стратегии, тактике, баллистике…

Учили главному – воевать.

У всех курсантов было желание воевать, но не было умения. Поэтому все учились так, словно это была главная наука их жизни. Наука воевать и выживать…

Молодые парни, которые учились с Николаем были со всех концов страны – из разных городов и деревень.

Сам Николай был родом из далёкого села. Но несколько предвоенных лет жил в маленьком, недавно основанном, городке, названном фамилией знаменитого человека.

Со всеми ребятами своего курса Николай общался хорошо, дружески, как с родными. Ведь учились общему важному делу – победить врага, освободить свою землю, своих близких… Что может ещё сильнее сблизить людей?

После занятий много разговаривали. Говорили о многом. О родителях, о девушках, о родных селеньях. Говорили обо всём том, о чём могут рассказывать друг другу совсем ещё молодые люди, почти мальчики, которые должны только начинать взрослую жизнь.

Но, жизнь приготовила для них серьёзное испытание…

Война.

Не все выдержат такое…

Эти ещё недавние мальчишки-школьники снова учились.

Но это была уже совсем другая школа.

Школа войны.

Вчерашние мальчишки становились мужчинами, защитниками.

Нужно было быстро взрослеть – и они взрослели.

Ребята были из разных мест огромной страны.

Война всех их собрала вместе, сплотила и сроднила.

Времени на науку побеждать было мало – всего девять месяцев – как один учебный год в школе, столько растёт ребёнок в утробе матери не по дням, а по часам…

И они не теряли времени…

23

Однажды на уроке учитель спросил курсантов:

– Вы знаете с кем вам придётся сражаться?

– Конечно знаем, – ответил Иван с первой парты. – С фашистами.

– А вы знаете кто такие фашисты?

– Гады и нелюди, – с ненавистью прозвучал голос с другой парты.

– Всё это так. Но я расскажу почему мы называем их фашистами. Когда-то они были обычными людьми. Плохими или хорошими, но людьми. Кто-то из этих людей жил хорошо, кто-то похуже. У любого человека в жизни могут быть огорчения: умирает родственник, не хватает еды, приходиться жить в холодном старом грязном жилище, каждого могут оскорбить в жизни, унизить его достоинство и ещё много других неприятностей… Так вот эти огорчённые люди стали винить в своих горестях других людей. Да не просто людей, а тех людей, которые чем-то отличались от них самих. Эти отличия могли быть разными: цвет кожи, форма глаз, линия бровей, курчавость волос и другие особенности человеческого облика. А также эти люди могли отличаться от них тем, что говорили на других языках, верили в другое… Огорчённые люди не только винили других, они стали возвеличивать себя – считать себя особенными и лучшими на свете. И тогда эти обычные огорчённые люди превратились в фашистов. Я хочу, чтобы вы поняли: фашисты – это не народ, это убеждённые в своём превосходстве над другими особи человеческого вида. Фашисты начали собираться в группы, и эти группы становились всё крупнее и крупнее, а фашистов становилось всё больше и больше. Само слово «фашизм» происходит от древнего слова, которое означает «пучок», то есть «пучок прутьев», или по-другому можно сказать «объединение». Вначале это объединение фашистов оскорбляло и унижало других, отличающихся от них людей. Затем фашисты стали избивать и выгонять этих людей из мест, где многие изгнанные жили всю жизнь. И наконец фашисты дошли до убийств нефашистов. С этого момента они стали опасными для людей всего мира.

Учитель замолчал, вглядываясь в серьёзные лица ребят.

– Вот с такими убеждёнными гадами нам надо будет воевать… – сказал кто-то из курсантов в наступившей тишине.

24

Лица.

Лицо человека – это выражение жизни.

Лицо показывает какая была жизнь человека и какая может быть…

Вокруг Николая были лица, хорошие лица, и он читал в этих лицах жизни людей и жил сам, показывая своим лицом свою жизнь другим…

В казарме на соседней койке рядом с Николаем спал белобрысый паренёк такой бледный и прозрачный, что глядя на него казалось, что он просвечивает насквозь.

Это был Андрей.

Родную деревню Андрея захватили фашисты. Они с матерью и сестрой успели покинуть свой дом за пару часов до их прихода. Отец Андрея погиб на фронте в первый месяц войны. Он был пограничником. Когда Андрей рассказывал об отце, руки его сжимались и взгляд небесно-голубых глаз темнел и становился каменно-серым. В городе, куда попали Андрей с сестрой и матерью, он сразу пошёл в военкомат проситься на фронт. Матери и сестре об этом не сказал. Но в военкомате его на фронт не взяли – ему только исполнилось семнадцать. Андрею пришлось в тот же день переезжать с родными дальше на восток страны – враг быстро наступал… Они поселились в одном городе за широкой рекой. Там они прожили несколько месяцев. В день своего совершеннолетия Андрей явился в военкомат заречного города и, на этот раз, ему дали разрешение и направили в училище артиллеристов.

Николай услышал много похожих историй жизни за время учёбы в училище.

У всех ребят кто-то воевал из семьи, у многих погибли родные.

У каждого была причина идти на войну и сражаться.

В семье Николая тоже уже воевали. Шесть младших братьев мамы ушли на фронт. Один из них погиб в первый год войны. Другой пропал без вести. Четверо продолжали свои сражения… Первый год войны мама не получала от них писем – фронтовая почта работала ещё плохо, бои были ожесточённые, нашим войскам приходилось много отступать. На втором году она получила первое письмо с войны от брата Ивана. Николай читал это письмо дяди Вани, как он сам его называл. Дядя писал где он воевал, что здоровье его в порядке. Ничего печального и плохого в письме не было. Дядя Ваня передавал привет племяннику Николаю. На фронт племянника не звал, но и не отговаривал – об этом в письме не было ни слова. Но, почему-то тогда, читая письмо, Николай почувствовал в этих простых словах, написанных карандашом на серой бумаге, как тяжело его дяде на войне. Может это потому, что дядя Ваня совсем не писал о трудностях, как будто их и вовсе не было. А они были! Их не могло не быть…

25

23 февраля 1943 года в День Красной Армии курсанты-артиллеристы принимали присягу.

Когда в простой торжественной обстановке на площади училища перед Красным знаменем Николай произносил слова присяги, они проникали в него глубоко, он впитывал в себя особое состояние – он становился Защитником Родины!

После слов клятвы, встав на одно колено и склоняясь перед Красным знаменем, Николай прикоснулся к нему губами и его губы обожгло, словно он поцеловал пламя огня. В тот миг ему почему-то вспомнилось как Дед молился и крестился перед иконой, освещённой маленьким огоньком свечки, а потом кланялся и целовал эту икону…

26

Прошло четыре месяца после присяги.

Учёба в училище подходила к концу.

У всех курсантов наблюдалось оживлённое напряжение.

Только и было разговоров, что о фронте. Николай больше слушал, чем говорил. Домой он писал всё реже. Всё, что мог про училище он уже рассказал родным в письмах, а о фронте писать не хотел – он ещё не знал, что писать, не знал, что такое фронт…

27

Наступил день окончания учёбы.

В этот день занятий и уроков не было.

Повара училища устроили им праздничный обед. На обед была жареная картошка и жирная вкусная селёдка, борщ и компот из молодых яблок и вишни.

После обеда всем выдавали путёвки-направления на фронт.

Николай получил путёвку в самый центр фронта. Михаил должен был ехать на северо-запад. Там уже очень долго врагами был окружён город, в котором от голода умирали люди. Умирали, но не сдавались. Вместе с Николаем на центральный фронт направлялся Андрей. С Михаилом ехал Алексей. Многие направлялись на южную часть фронта – там были самые многочисленные потери…

Ночью ребятам не спалось.

Их командиры позволили им это.

Обученные артиллеристы, офицеры-лейтенанты, уже не совсем мальчишки, скорее мужчины, готовые воевать, они ещё не видели боя, не видели смерти от оружия, не прочувствовали трудностей фронтовой жизни, не знали, не могли знать, что их ждёт…

Они думали, говорили, представляли всю эту последнюю ночь в училище, которое познакомило их, объединило, подготовило их к этой трудной доле.

Утром они должны были покинуть эти стены, ставшие дня них почти родными, да они и сами сроднились, испытывая друг к другу братские чувства. От этого казалось, что большая дружная семья разъезжается в разные стороны и уже вместе никогда не соберётся…

В ту ночь из ребят никто не уснул, хотя у Николая сон иногда подкатывал к глазам, опуская веки. Но возбуждение прощальных чувств перебивало сон.

Ранний летний рассвет все встретили вместе.

Николай в военной форме.

28

Настал день, когда надо было ехать на войну.

Утром Николай и Андрей прибыли на сборный пункт для отправки на фронт.

Пункт находился на узловой железнодорожной станции. На той самой станции, куда прошлой осенью поезд привёз Николая на учёбу.

Первое, что увидели Николай с Андреем, подходя к станции, был паровоз, разводящий пары. На вагонах-платформах состава были орудия, крепко закрепленные тросами. Николай подошёл к одной пушке и погладил её рукой. Железо было холодное и гладкое.

– Эй, чего трогаешь пушку? – услышал он громкий, но не грозный окрик часового.

– Знакомлюсь, – немного помолчав, ответил Николай. – Нам вместе скоро воевать.

– А-а, – протянул нараспев часовой в военной форме рядового с винтовкой через плечо, – ну знакомься скорее и проходи. Не положено, – уже тише добавил он и будто бы улыбнулся в густые усы, отчего их концы легонько поднялись кверху.

«Надо бы и мне такие отрастить», – подумал Николай про усы, глядя в суровое, но доброе, лицо солдата.

– Спасибо. Ну, будь здоров, – сказал солдату на прощание Николай, и они с Андреем бодро пошагали на станцию.

29

Солнце уже давно встало и освещало ровным ярким светом всё вокруг. Солнцем поблёскивали окна вагонов и здания вокзала. На станции было оживлённо-многолюдно. Почти все люди были в военной форме. Андрей и Николай тоже были одеты по-военному. Им встречались солдаты и офицеры. С ними здоровались и они приветствовали военным способом, прикладывая правую руку с прямой ладонью к фуражке. Какое время – такие и приветствия. А время было военное…

У неширокой двери вокзала толпились люди, входя и выходя, подталкивая друг друга. Протиснувшись в этой толкотне в помещение вокзала Николай и Андрей оказались в прямоугольной комнате с высоким потолком. Окон было мало. Солнечный свет струился из трёх окон восточной стены, и в этом свете Николай рассмотрел четыре стола, каждый в своём углу прямоугольника вокзала. За каждым столом сидел офицер в звании не ниже капитана. За спиной офицеров на стене висели большие листы белой бумаги, на которых были написаны чёрными буквами сведения о военных подразделениях. Николай и Андрей направлялись в разные подразделения одного фронта.

Николай помнил данные своего подразделения наизусть: первый дивизион 104 гаубичной артиллерийской бригады большой мощности, взвод управления первой батареи. Ему предстояло быть командиром этого взвода.

Пройдя два стола, около третьего Николай остановился. За этим столом сидел майор с орденом Красного Знамени на груди. Позади майора на большом белом листе крупными чёрными буквами и цифрами были написаны данные взвода Николая.

Андрей пошёл к другому столу.

В очереди перед столом Николая стояли двое.

Первый человек у стола был ростом с Николая. Второй, стоящий за ним, на голову ниже. Это были рядовые солдаты.

Первый докладывал майору:

– Рядовой Алтунин Иван Никитьевич на сборный пункт прибыл, товарищ майор.

– Вижу, – хмуро и сонно отозвался майор. – Давай документы.

Алтунин достал из грудного кармана книжечку-документ и сложенный вдвое белый лист бумаги.

Майор медленно развернул лист, открыл книжечку, что-то записал в журнал, лежащий перед ним. Затем негромко, но отчётливо сказал:

– Рядовой Алтунин, отправляйтесь в четвёртый вагон состава в распоряжение сержанта Пискуна.

– Есть! – громко выкрикнул Алтунин и, резко повернувшись налево, зашагал прочь от стола.

– Да не кричи ты, – поморщившись от громкого голоса рядового, произнёс майор, – не на стадионе. Иди уже, вояка, – тихо добавил он.

К столу уже подошёл следующий рядовой.

– Разрешите обратиться! – звонко отчеканил слова рядовой.

– Да что вы сегодня взялись кричать с самого утра! – несколько повысил голос майор. – Голова раскалывается от вашего крика. Докладывайте в полголоса.

– Рядовой Борисов Пётр Захарович на сборный пункт прибыл, – шёпотом доложил рядовой Борисов.

– Чего ты там шепчешь? То кричат, то шепчут… Не могут спокойно разговаривать. Кричать будете, когда в атаку пойдёте, а шептать своей бабе в постели… Давай уже документы и постой молча.

Майор почти выхватил документы растерявшегося солдата и продолжил заполнять журнал.

Николай тем временем внимательно разглядывал своего будущего сослуживца. Этот рядовой заинтересовал Николая ещё и потому, что девичья фамилия его матери была Борисова.

Рядовой Борисов был невысок, крепок в плечах, голова была какой-то овальной формы с выраженным подбородком и высоким лбом, из-под солдатской пилотки видны были светлорусые коротко остриженные волосы. Солдатская одежда была ему немного велика и нелепо оттопыривалась на локтях, коленях и повыше ремня. Лица Николай хорошо не смог рассмотреть, так как Борисов стоял к нему спиной.

«Может какой дальний родственник…» – неспеша размышлял Николай и даже не заметил, как рядовой Борисов отправился к сержанту Пискуну в четвёртый вагон. Когда Борисов развернулся и, проходя мимо Николая, скользнул по нему взглядом, оказалось глаза его были небесно-голубыми.

«Как у мамы», – подумал Николай.

– Ну, что замер, лейтенант? – вывел его из задумчивости голос майора.

– Виноват, товарищ майор. Лейтенант Коновалов Николай Яковлевич на сборный пункт прибыл.

– Давай документы, – спокойно произнёс майор, внимательно осматривая молодого офицера. – Сколько тебе лет, сынок? – с внезапно появившейся теплотой в голосе спросил он.

Майору было около пятидесяти, и голова его была белым-бела.

– Двадцать, товарищ майор.

– А мне подумалось – восемнадцать.

Майор помолчал. Заполнил журнал.

– Ты знаешь, сынок, что тебе предстоит?

– Знаю. Война, – тихо ответил Николай.

– То-то и оно. Война… – майор помолчал немного. – Иди в четвёртый вагон, спроси капитана Лаптева Василия Ивановича. Прощай, сынок.

– Прощайте, товарищ майор. Точнее – до свидания. Может ещё свидимся, – чтобы взбодриться добавил Николай и вышел из вокзала.

30

Оказавшись вновь на свежем воздухе после духоты вокзала, Николай вдохнул полной грудью. Скоро вышел и Андрей. Они зашагали по платформе между двумя составами поездов. Каждый состав был вагонов двадцать-тридцать. Первые десять вагонов, сразу за паровозом, были для личного состава. Далее шли вагоны для техники и орудий. Составы были укомплектованы специальными вагонами с зенитками для защиты от воздушных атак.

Нужный Николаю поезд был справа, поезд Андрея был слева. Они отправлялись в разных поездах и в разные части единых войск, которые сражались с врагом на одном фронте.

Они быстро дошли до четвёртого вагона поезда Николая. Андрею нужно было идти дальше. Пришло время расставаться.

Война шла не первый год. Николай давно уже понял, что в военное время встречи и расставания не такие как в мирные дни. До войны встречались и прощались с уверенностью, что встреч и расставаний будет ещё много. Когда началась война, при встрече люди стали чувствовать словно давно не виделись, а прощались как будто уже никогда не увидятся.

Вот и сейчас, когда прощаясь они крепко обнялись, у обоих мелькнула одна и та же мысль: «А может никогда уже не свидимся?..» И оба, отогнав эту мысль, смотрели долгим взглядом и каждый видел во влажных глазах друга те чувства, о которых не надо было говорить.

Николай запрыгнул в свой вагон, а Андрей пошёл дальше – ему надо было идти дальше.

Они простились навсегда…

31

Капитан Лаптев был невысокий коренастый с лысеющим лбом мужчина в тёмно-зелёной фронтовой форме.

– Товарищ капитан, лейтенант Коновалов для отправки на фронт прибыл в ваше распоряжение! – отчеканил Николай, приставив правую руку к околышу фуражки.

– Вижу, – устало и несколько угрюмо отозвался капитан Лаптев. – Располагайтесь в пятом купе. Позже поговорим…

«Что же они все такие усталые? – подумал Николай. – Наверно, война дело очень утомительное».

Купе было на четыре места – две нижние полки, две верхние.

Внизу сидел молодой офицер – такой же выпускник, как Николай, – лейтенант. Только танкист.

Когда Николай вошёл, он встал и представился:

– Лейтенант Соколов.

– Коновалов.

– Сергей.

– Николай.

Они крепко пожали друг другу руку.

Войны ещё Николай вблизи не видел. Но военное братство ощущалось повсюду, даже в этом дружеском рукопожатии человека, которого он увидел впервые.

32

Эшелон продолжал формироваться до полудня.

Бойцы грузили технику на платформы: миномёты, пушки, боеприпасы и разное военное оборудование. Последними, перед отправкой состава, были установлены и проверены зенитные пулемёты, которые размещались на специальных открытых платформах и могли вести воздушный огонь в любое время дня и ночи.

Как только людской вагон заполнялся бойцами, его закрывали и выбирали дежурного по вагону.

В полдень быстро пообедали консервами и хлебом. После обеда эшелон тронулся в сторону запада.

Остаток дня поезд шёл без остановок, догоняя солнце. Но солнце было быстрее. Когда оно закатилось за горизонт, небо на западе ещё долго пылало огненными отблесками.

Ночь была по-летнему душная.

Солдатам и офицерам не спалось. Много курили, говорили – кто громко, но больше в полголоса или даже шёпотом…

Николай не курил – ещё не успел пристраститься к этой вредной, по его мнению, привычки. Он разговаривал негромко с Соколовым. Говорили о родных местах. Соколов рассказывал о своей деревне. Там сейчас были фашисты. А может и деревни то уже не было…

Николай думал о родном селе и о городе, где остались родители, бабушка, сестра и любимая девушка. Там фашистов не было… И он надеялся никогда не будет.

33

Под утро стало свежее.

Перед самым рассветом Николай уснул и проспал пару часов. Встал отдохнувшим, словно спал всю ночь.

Эшелон остановился на какой-то станции. В вагоне-кухне был приготовлен завтрак. Из каждого вагона шли бойцы с бачками и вёдрами на кухню для получения пищи.

Позавтракали.

Эшелон продолжал стоять на станции, названия которой Николай не знал. После завтрака, он решил пройтись вдоль состава поезда и осмотреть место остановки.

Станция называлась «ВЫСЕЛКИ».

На этой станции поезд простоял весь день.

Был ещё обед и ужин.

Когда стемнело поезд тронулся дальше…

34

Утром следующего дня людей в поезде разбудили залпы зенитных орудий.

Все сразу проснулись и вскочили на ноги.

Натягивая сапоги Николай подумал: «Ну вот и началось…»

Поезд остановился в поле около перелеска.

По вагонам пролетела команда: «Покинуть поезд!»

Николай выбежал в поле с другими бойцами и залёг в высокой траве. Трава была зелёной и душистой.

Зенитки поезда умолкли. В наступившей тишине где-то в вышине неба слышались моторы самолётов.

Ожидался воздушный налёт и, лёжа в траве, Николай думал о перелеске, который виднелся в шагах ста от него.

«Надо перебежать туда», – решил он и, подтолкнув рукой лежавшего рядом Соколова, шепнул ему на ухо: «В лес, бегом».

Пригибаясь к траве, они побежали к спасительным деревьям.

35

Вражеские самолёты ударили как молния.

На бойцов обрушился шум моторов, загрохотали пулемётные очереди и бомбы.

Николай прижался к земле под раскидистым клёном. Клён закрывал ему небо. Но бой был словно над ним…

Заработали наши зенитки. Кто-то кричал. Кто-то стрелял в воздух.

Николай лежал и ждал.

Оружия у него не было.

«Вот это и есть первый бой?» – мелькнула мысль.

«Бой, в котором я не сражаюсь, лишь жду…»

Рядом разорвалась бомба.

Грохот был оглушительным и тяжёлым. Над ним прошла волна неведомой силы, а землю затрясло так, что тело его подскочило. Николай зажмурился и прижал руки к голове, закрывая уши.

Когда он открыл глаза и убрал руки от ушей, до него сразу донёсся стон человека.

Вокруг было дымно, шумно и страшно.

Николай пополз на стон.

Недалеко от него в поле виднелась огромная воронка от бомбы. Около этой воронки лежал человек в форме рядового и стонал. Приблизившись к нему Николай увидел, что весь правый бок солдата изодран осколками, а ноги перебиты и не двигаются.

Раненый терял кровь и стонал всё тише.

Воздушный налёт продолжался.

Надо было спасать человека.

Николай приподнял солдата. Тот был такого же телосложения, что и сам Николай. Николаю было нетяжело. Нужно было быстро спрятаться под деревьями. До них было около двадцати шагов…

Немного сгорбившись под своею ношей, ощущая спиной разгорячённое тело раненого, твёрдым шагом Николай шёл к цели – к деревьям… А над ними проносились самолёты…

Оказавшись под спасительной тенью, Николай осторожно положил раненого на землю, снял с себя нательную рубашку, разодрал её на полосы и перевязал раны солдата. Кровь остановилась, стала запекаться на этих солдатских бинтах, или её уже оставалось слишком мало в этом израненном теле…

Николай прислонил солдата к стволу дерева, достал свою фляжку и дал ему попить воды. Тот глотнул несколько раз. Глаза его были закрыты, он уже не стонал. Наверно устал. Он выглядел уснувшим. Николай не стал беспокоить его.

Пока Николай перевязывал солдату раны, воздушный налёт закончился. Наши зенитчики сбили один вражеский самолёт, который упал за лесом, откуда поднималось вверх тёмное облако дыма. Остальные налётчики улетели восвояси…

Испачканные, некоторые раненые, люди медленно собирались у разбомбленного эшелона. Несколько вагонов были сильно повреждены. Требовался ремонт.

Николай побежал к эшелону за санитарами. В эшелоне был санитарный вагон, но там никого не оказалось. Все ушли собирать и перевязывать раненых в поле.

Николай увидел бредущего Алтунина и, подбежав к нему, сказал:

– Давай возьмём носилки у санитаров в вагоне – надо перенести раненого человека.

Алтунин не стал ничего спрашивать и последовал за Николаем в вагон.

Носилки нашли сразу, как только зашли в вагон. Схватив их за ручки быстро побежали к перелеску.

Когда они оказались возле раненого солдата, чтобы положить его на носилки, он уже не дышал. Голова его бессильно свесилась на грудь, глаза были закрыты. Могло показаться, что солдат спит после тяжёлого дня. Но это было не так…

Солдат умер.

Это была первая смерть, которую Николай увидел на войне.

36

Вечером всё ещё продолжался ремонт поезда.

Всех раненых перебинтовали и оказали им необходимую медицинскую помощь. Они отдыхали в санитарном вагоне, который не пострадал при налёте.

Убитых было пятнадцать.

Пятнадцать человек.

Пятнадцать человек погибли в первом для них бою, многие из них ни разу не выстрелив по врагу…

Ужин уцелевших людей проходил в молчании.

Перед ужином разлили по кружкам спирт и не разводя водой выпили за погибших.

Николай выпил спирт впервые в жизни. Жидкость обожгла горло и перехватило дыхание. Но он выдержал… Он выпил за солдата, которого не дождутся дома… И мысленно пообещал ему бороться с теми, кто убил его… Сражаться и победить. Обязательно победить. Иначе и жить не зачем…

У Николая стало ещё больше причин идти на войну.

И он шёл…

Точнее ехал.

37

Фронт встретил их отдалённым гулом взрывов. Ожесточённые бои шли уже неделю.

Стояло пекло. Середина лета.

После того, как они с орудиями выгрузились на полуразрушенной станции, прошло более суток. За это время они создали колонну на дороге, которая вытянулась вдоль станции и уходила вдаль, скрываясь за поворотом.

Николай оказался в кабине тягача. Этот тягач тянул огромную пушку. С этой пушкой Николаю предстояло воевать. Когда пушку цепляли к тягачу, он нежно погладил холодную, выкрашенную в тёмно-зелёный цвет, сталь орудия.

Колонна двинулась в сторону фронта и с каждым часом приближалась всё ближе и ближе к передовой линии – это линия соприкосновения с врагом.

Сидя в тесной душной кабине рядом с шофёром, Николай обливался потом. Гимнастёрка неприятно липла к телу, капли солоноватой жидкости стекали по лицу, попадая в глаза. От этого глаза пощипывало и ему приходилось часто моргать и вытирать лоб правым рукавом, который уже был насквозь мокрый.

Алтунин с Борисовым удобно устроились на зачехлённом орудии. Но там тоже было невыносимо жарко.

Из окна тягача были видны следы прошедших боёв. На полях, изрытых воронками разрывов, были видны солдаты. Большинство из них собирали тела убитых и относили на захоронение, другие собирали уцелевшее оружие и боеприпасы для дальнейших боёв. Кое-где на поле была разбитая техника. Несколько подбитых танков продолжали гореть, выжигая траву вокруг себя. Один вражеский танк не горел. С повреждённой башней он стоял невдалеке от дороги.

– Тормозни, – попросил водителя Николай, – передохнём немного.

Так как их тягач был замыкающий в колонне, они никого не задерживая, остановились у обочины. Николай выскочил из кабины с удовольствием разминая затёкшие ноги и проветривая запотевшее тело, хотя ветер был тёплым.

Подойдя ближе к танку со свороченной набок башней, Николай внимательно осмотрел это вражеское «чудище». Башня этого подбитого танка, как «голова чудища», так отошла от «тела», что можно было увидеть толщину брони – «шкуру» этого «чудища». «Шкура» была толстая.

И всё же «чудище» погибло.

38

К месту, где стояла их дивизия, они прибыли поздно вечером.

Было уже темно.

Не успели отдохнуть после долгой дороги и устроиться на ночлег, как всем солдатам и командирам выдали оружие. Николай внимательно разглядел и проверил свой чёрный пистолет, а затем бережно спрятал его в кожаную коричневую кобуру, которую он повесил на свой ремень справа.

А ещё всем дали странные штучки – жетончики-патрончики – их так назвали потому что это гильзы от расстрелянных патронов, которые кладут в карман бойца и, если он погибнет, по этому жетончику-патрончику можно будет определить кто он и откуда. При свете костров и самодельных лампадок, сделанных из отстреленных пушечных и танковых снарядов, все написали на маленьких бумажках свою фамилию, имя, отчество, день и год своего рождения, название места, где родились, каким военным комитетом призывались и где проживают родственники. Заполняя эти бумажки и засовывая их в гильзочки, все понимали – скоро в бой…

39

Когда Николай был маленьким…

В родном селе Николая жила одна старушка. Все звали её – бабка Агафья. Жила она одна в низенькой избушке рядом с лесом. Родных у неё не было. Сколько ей лет никто не знал, да и сама она не помнила. Видела она плохо и слышала тоже. Но сама ходила на колодец себе за водой и в лес за грибами, ягодами и ещё какими–то травами. Когда кто-то в их селе или соседних поселениях заболевал, иногда родственники больного приходили к бабке Агафье и просили лечить захворавшего. Лечила она разными травами, ягодами, даже грибами, иногда шептала что-то над водой и давала пить больному… Больные поправлялись, а родственники предлагали бабке Агафье деньги. Но, она никогда не брала денег. Поэтому люди часто помогали бабке Агафье: пилили и рубили дрова, приносили ей еду, вскапывали её маленький сад и огород за домом.

Но, бывало так, что бабка Агафья не бралась лечить больного.

Если родные заболевшего спрашивали почему она не хочет лечит, она отвечала, что лечить этого человека она не будет, потому что он скоро умрёт и помочь она ему не может. Из-за этого, да ещё потому что она шептала на воду и варила какие-то пахучие отвары трав, бывало селяне называли бабку Агафью колдуньей и ведьмой, часто пугали ею своих детей. Но если кто заболевал, всё равно шли к ней за помощью…

Храм в селе Николая – это такой дом с крестом на крыше, где разговаривают с Богом – был разрушен людьми, которые не верили в Бога и не позволяли другим верить. Поэтому в то время сельские жители в храм не ходили.

Бабка Агафья, когда шептала какие-то слова над лечебной водой, ещё и крестила эту воду. Многие говорили, что она «верующая». А Дед Николая говорил, что колдуньи и ведьмы не любят Бога…

Николай не боялся бабки Агафьи. На вид она была совсем не страшная – обычная старушка. Он часто встречал её, когда ходил в лес или на реку и ничего плохого она ему не делала.

А соседский мальчишка Димка сказал ему ещё кое-что о бабке Агафье.

Оказывается, люди на селе рассказывали, что давно, когда бабка Агафья не была бабкой, а была молодой девушкой, шла она по улице и из одного дома вышел мужик, поздоровался с ней. А она и говорит ему: «У тебя родился сын». Мужик удивлённо спрашивает её: «Агафья, откуда ты это узнала, ведь он только что появился на свет?» Агафья отвечает ему: «Я, милый человек, научилась читать книгу Судьбы и вижу наперёд всё, что произойдёт». Мужик тогда почему-то спросил её: «Раз ты видишь всё наперёд, скажи на милость, каким будет мой сын и что его ждёт в жизни?» Агафья почему-то вздохнула, помолчала немного, но всё же ответила: «Будет он добрым человеком, проживёт долгую жизнь, но трудностей в его жизни будет много».

Мужик тот поблагодарил Агафью и рассказал всем на селе об этом разговоре. И люди стали спрашивать Агафью о своих детях и о себе тоже – спрашивали о прошлом и будущем. Агафья не любила эти вопросы, но отказать людям не могла. И она отвечала им – говорила всё о них – всю правду, всё без утайки. Эта правда не всем и не всегда нравилась.

Что это была за книга Судьбы никто не знал.

Вот, что ещё читала Агафья в книге Судьбы и говорила людям, если они просили:

– У этого будет хорошая жена и много детей. Но не все дети доживут до взрослости.

– Этот будет горьким пьяницей и умрёт, когда ему не исполнится ещё тридцати лет.

– Этот утонет в детстве.

– Этот умрёт, когда упадёт с дерева и сломает шею.

– Этот будет учёным человеком и придумает оружие, от которого погибнет много людей.

– Этот пойдёт воевать, но погибнет на войне не от пули, а когда будет переплывать реку, и намокшая одежда с оружием утянут его на дно там, где будет сильное течение.

– Этот будет голодать, уедет из села от голода в город, будет там работать на заводе, но когда начнётся война, он умрёт от голода в этом городе.

– Этот будет игроком и проиграет в карты свинью с поросятами. После этого он больше никогда не будет играть и проживёт ещё много лет спокойно. У него будет жена и дети. И он умрёт в своей постели очень старым человеком.

– Ты не доживёшь до сорока лет и умрёшь от неизвестной болезни.

– Если вы в этом году не уедете из своего села в город, то в течение всего следующего года все погибнете от голода и болезней.

– Этот будет обычным человеком и проживёт обычную жизнь до самой старости.

И ещё очень много всего другого она рассказывала людям, если они её просили.

Те времена были очень тяжёлыми для жизни людей. Поэтому Агафья часто говорила о бедах, голоде, болезнях и войнах.

В те времена Агафью и стали называть ведьмой, колдуньей, а кто-то звал её пророчицей, волшебницей, целительницей, знахаркой.

Не все спрашивали её. Кто-то старался с ней совсем не разговаривать.

Николай тогда с интересом выслушал рассказ соседского мальчишки о предсказательском даре бабки Агафьи.

Дедушка с бабушкой и родители Николая никогда ни о чём не спрашивали Агафью. Они вообще в своей семье о ней не говорили. Если они встречали её, то просто здоровались и шли дальше.

А Николаю очень захотелось спросить у бабки Агафье о своём будущем. Было ему тогда всего семь лет.

Однажды он встретил её в лесу. Агафья собирала какие-то травы на опушке, низко склоняясь к самой земле. Николай подошёл близко к ней и поздоровался:

– Здравствуй, бабушка Агафья.

– И тебе здоровья, – отвечала, разгибая согнутую спину, Агафья. Взглянув в его сторону полуслепыми глазами и не узнав, спросила: – Ты кто?

– Я Николай, Коновалов сын.

– А, Николушка, за грибами пошёл?

– Да, собираю помаленьку, – продолжал разговор Николай и, вдруг набравшись смелости, сразу спросил: – Бабушка Агафья, а скажи мне, пожалуйста, о моём будущем.

Блуждающий взгляд её полупрозрачных глаз остановился на мальчике, словно она наконец-то его рассмотрела. Агафья легонько покачала головой, пожевала что-то губами и тихо ответила:

– Не надо этого тебе, Николушка.

И склонившись продолжила собирать свои травы, как будто его рядом и не было.

Николай постоял ещё немного возле неё, но видя, что бабка не хочет продолжать разговор, негромко попрощался с ней и пошёл дальше.

Бабка Агафья ему не ответила: то ли не расслышала, то ли не захотела. И ещё долго оглядываясь он видел её сгорбленную спину на опушке…

Почему-то сейчас, когда он писал своё имя на бумажке для жетончика-патрончика, он вспомнил тот разговор с бабкой Агафьей. Ведь завтра ему предстоял первый бой и его могли убить.

Надо ли знать?

А может и не надо?..

Надо жить сколько дано…

40

Солдаты ужинали перед сном. Ужин готовили на кострах в котелках – варили похлёбки из солдатских консервов, кашу с тушёнкой. А всех офицеров вызвали к командиру дивизии.

Командир дивизии был невысокий человек плотного телосложения с редкими тонкими седыми волосами, которые лежали ровными рядами на висках его круглой головы. Он сидел во главе длинного стола в блиндаже.

Блиндаж – это такое военное строение, в котором можно укрываться от разрывов снарядов и бомб.

Николай впервые в своей жизни вошёл в блиндаж. В то время многое в его жизни случалось впервые…

Когда вызванные офицеры друг за другом нагибаясь заходили в низкий вход блиндажа, командир дивизии поднялся со своего места и стоя приветствовал их словами:

– Проходите, товарищи. Давайте знакомиться. Нам предстоит воевать вместе. Я – генерал армии Кузнецов Алексей Николаевич. Прошу всех представиться по порядку.

Ближайший к генералу лейтенант быстро и чётко произнёс своё воинское звание, фамилию, имя, отчество и приложил правую руку к козырьку своей фуражки.

Как стояли офицеры по очереди каждый сделал то же самое.

Когда черёд дошёл до Николая, он негромко, но отчётливо произнёс:

– Лейтенант Коновалов Николай Яковлевич, – и легонько дотронулся правой рукой до своего козырька.

– Прошу всех садиться, – пригласил офицеров за стол генерал Кузнецов после знакомства.

Офицеры дружно присели на скамьи вдоль стола.

Николай сделал как все.

И тогда генерал Кузнецов сказал слова, важность которых проникла глубоко в каждого, кто был в этом блиндаже:

– Началось сражение. Возможно решающее сражение этой войны. И мы все должны участвовать в этом и отдать все силы, чтобы победить!

Далее генерал рассказал офицерам об обстановке на том участке фронта, где им предстояло воевать.

Говорил генерал долго.

А может так казалось Николаю, но он не смотрел на часы – ни на те, что были у него на руке, ни на те, что висели на стене за его спиной и мерно тикали, отсчитывая время.

Николай слушал и молчал – как и все офицеры.

Генерал попросил достать из планшетов карты предстоящего боя и отметить на них наши позиции и позиции врага.

Планшеты – это такие кожаные сумочки-портфели офицеров, где лежат бумаги, карты, карандаши.

Все быстро достали свои карты и карандаши. Николай тоже достал свою карту и приготовил два карандаша – красный и чёрный. У него мелькнула мысль, что всё это похоже на урок истории в школе – учитель просит учеников достать из портфелей карты и отметить как происходило великое сражение…

Но это была не школа. И великое сражение ещё не произошло…

Им предстояло участвовать в сражении… А великое оно будет или нет покажет время и решат их потомки над картами с карандашами в руках…

41

Собрание закончилось, когда на карты было нанесено всё необходимое для предстоящего боя. Генерал поблагодарил офицеров и сказал расходиться всем на свои позиции.

Офицеры вышли из блиндажа и огляделись по сторонам. Местность была незнакомая для них. К тому же была ночь и было темно. Хотя иногда из ночных облаков выплывала круглая белая луна, освещая окрестности тусклым серебряным светом.

Когда луна вновь выглянула из-за туч, Николай ещё раз огляделся и кроме очертаний кустов и деревьев увидел солдата возле блиндажа. Тот стоял с автоматом на перевес и молча осматривал новых офицеров.

– Здорово, служивый, – обратился к нему Николай.

– Здравия желаю, – как бы нехотя ответил солдат.

– А скажи нам, пожалуйста, как нам найти наши позиции.

– Так посмотрите на свои карты и ищите.

– Так места то нам ещё незнакомые, батя, – Николай старался ласково говорить с солдатом. Солдат был гораздо старше его и, пожалуй, по возрасту годился ему в отцы.

– Так откройте вашу карту, товарищ лейтенант, покажите ваши позиции, а я вам покажу куда идти, – почувствовав доброе к нему обращение, подсказал солдат.

Все офицеры, весело возбуждаясь и заговорив на разные лады, быстро доставали свои карты и лезли наперегонки к солдату, подсовывая карты прямо к его лицу и просили:

– Скажи мне…

– Покажи…

– Не спешите, товарищи. Давайте по очереди, – говорил солдат, зажигая тусклую выкрашенную в зелёный цвет, наверно для маскировки, керосиновую лампу. Света этой лампы было достаточно, чтобы разглядеть офицерские карты.

Николай не торопился, как другие. Он стоял немного в сторонке и ждал, когда офицерская братия, получив от солдата нужные сведения, разойдётся. К тому же ему было интересно наблюдать настоящего военного человека, который участвовал в боях…

Солдат был спокоен. Он рассудительно разглядывал подсунутые ему под нос карты, офицеры по порядку тыкали ему пальцем свою позицию, а он говорил как на неё пройти. Часто в этом разговоре звучали слова-обращения «отец», «браток», «друг».

Когда все офицеры разошлись по своим местам, у блиндажа остались только Николай и солдат.

– Ну что, товарищ лейтенант, вот и ваша очередь, – сказал солдат, хитро улыбаясь, отчего около его глаз собрались весёлые морщинки.

– Да, я не тороплюсь. До наступления ещё далеко…

– Это верно, – солдат стал серьёзнее. – Но к месту надо привыкнуть… Закурим?

– Ещё не приучился.

– Скоро приучитесь… Война быстро приучает…

– Как тебя звать, служивый?

– Фёдор.

– А я – Николай. Ну давай, Фёдор, показывай позицию Николаю. И обращайся ко мне на «ты». Ведь мы с тобой делаем общее дело. Война всех равняет и говорит нам «ты», а мы с тобой на войне.

Фёдор затянулся несколько раз сизым дымом табака из своей самокрутки, а затем быстро и понятно показал на карте Николая как пройти на нужную позицию.

42

Место, нужное Николаю, оказалось в часе ходьбы. Он решил осмотреть его, а уже потом расположиться там со своим взводом. Его подчинённые остались в пункте прибытия и отдыхали после утомительного перехода.

Позиция взвода наблюдения, где командиром был Николай, была на переднем крае расположения наших войск. Это было в овраге, который порос густым кустарником и невысокими, какими-то корявыми, деревьями. За оврагом было поле. За полем враг.

Подойдя к краю оврага, Николай понял, что осматривать сам овраг ночью было бессмысленно. Эту позицию по приказу генерала нужно было занять к семи часам утра. Солнце должно было взойти около четырёх часов. Николай решил дать солдатам своего взвода отдохнуть и выступить на позиции в три часа ночи. Да и самому ему надо было поспать…

43

Вернувшись к своим, он застал всех спящими. Только двое часовых охраняли спящих и орудия. Сказал часовым меняться каждый час и лёг спать. Было лето, но земля была прохладной. Поэтому он наломал веток кустарника, росшего рядом с дорогой. Бросил ветки на землю, на них положил шинель, лёг на неё и ею же укрылся. Заснул сразу. Снов не было…

44

В жизни каждого человека бывает такой день.

Этот день может наступить в любой момент.

И в этот день важно…

Этот день может быть и осенью, и зимой, и весной, и летом. Время года не важно…

Может светить яркое солнце, или будет тёмная, но звёздная ночь, может капать дождь или лить ливень, может тихо падать снег или заметать пурга. Какая будет погода не важно…

Этот день может наступить, когда человеку исполнилось двадцать, тридцать лет, а может десять или пять, или человеку будет сорок восемь, а может уже восемьдесят четыре или сто один год. Какой возраст не важно…

Человек может быть мужчиной, или женщиной, ребёнком или стариком. Цвет кожи человека может быть белым, или чёрным, красноватым или жёлтым. Цвет глаз может быть голубым, чёрным, карим, зелёным или каким-нибудь другим. Разрез глаз будет узким, обычным или широким. Нос будет большим, маленьким, длинным, коротким, с горбинкой или без. Уши, губы, голова, туловище, руки, ноги могут быть любой формы. Кем ты будешь, какой ты будешь – это не важно…

…Важно в этот день ЧТО ТЫ СДЕЛАЕШЬ.

Таким был тот день.

И другие дни…

45

Открыл глаза от толчка. Ему показалось прошло несколько секунд как он лёг – на самом деле прошло три часа. На востоке небо было уже светлым, но солнце ещё не показалось. Толкал его Алтунин.

– Пора, – сказал он.

– Да, – ещё не совсем проснувшись, ответил Николай. Он встал потягиваясь, провёл рукой по траве. Рука стала влажной от росы. Умылся росой. Сонливость как рукой сняло. Почувствовал себя бодрым и отдохнувшим.

Предстояло много дел. Алтунин уже разбудил всех. Сам он стоял на часах уже час и решил разбудить всех ещё до рассвета.

«Решение было правильное», – подумал Николай и мысленно похвалил друга.

Когда взвод собрался выдвигаться на позицию, верхний край солнца показался за их спиной, освещая им дорогу.

Шли молча. Роса чистила пыльные сапоги до блеска.

Артиллерийский взвод наблюдения, командиром которого был Николай, не имел в своём составе пушки. Орудия были на других позициях. Но управлять ими предстояло Николаю и его людям. Нужно было обеспечить связь – связь с батареей, связь со штабом и связь с другими частями войск. Этим должны были заняться телефонисты-проводники. Но связь надо было тянуть от своей позиции.

«Поэтому сначала надо занять свой овраг», – так решил Николай.

Солнце уже показалось полностью над землёй, когда они подошли к своему оврагу. Овраг был неглубоким. Но всё же в этом овраге можно было укрыться от вражеских обстрелов. Николай отдал своё командирское распоряжение разместиться на дне оврага и оттуда тянуть связь. Через полчаса проводники уже расходились с катушками поводов в разные стороны от оврага. Провода не тянули только вперёд – там был враг.

«Враг – овраг», – почему-то крутилось в голове Николая.

«Из оврага победить врага», – подумал он.

Овраг – наш друг. А за полем наш враг.

Наверно слово «овраг» произошло оттого, что когда-то в давние времена человек вышел в поле, чтобы посеять на нём семена и вырастить себе еду. Человек увидел, что по полю проходит глубокий провал земли, где сеять семена нельзя, потому что туда плохо светит солнце и семена не взойдут. Тогда у человека вырвалось из уст: «О, враг!» С тех пор провалы земли на полях называют «овраг», словно кто-то крадёт землю у людей, как враг захватывает её.

К шести часам утра взвод Николая был готов к бою. До начала боя был ещё час. Это был первый бой для многих. И у этих многих в голову лезли разные мысли и в тело проникали разные чувства. Для многих это ожидание было томительным и даже мучительным. Разговаривали мало. Хотя были такие, кто говорил не переставая, рассказывая о прошлом. О настоящем говорить не хотелось. Ближайшего будущего никто не знал, боялись думать, отвлекая себя разговорами.

Час тянулся медленно…

46

Когда Николай был маленьким…

Николай любил часы.

С самого детства часы завораживали его своим тиканьем.

Первые часы в жизни Николай увидел, когда был совсем маленьким. Это были красивые деревянные часы, которые висели на стене в доме дяди Пети. Дядя Петя был известным сельским мастером и мог много чего сделать. Делал он и часы. У многих людей в их селе в домах висели на стене часы, сделанные дядей Петей.

Николай хорошо помнил те самые первые часы. Они были сделаны в виде домика. В самом центре этого домика был светлый берёзовый круг со стрелками. По краю этого круга были нарисованы чёрные цифры. Цифр было двенадцать. Внизу у тех часов качался из стороны в сторону маятник-звезда. У этой звезды было восемь коротких лучей. За маятником висели две железные гирьки-шишки на длинной цепочке – это, чтобы заводить часы. А на самом верху этих часов в домике под крышей жила маленькая кукушка. Кукушка вылезала из своего домика на палочке каждый час и кукукала столько раз, какую цифру показывала короткая стрелка.

Маленький Коля подолгу сидел на стуле возле этих часов и мог часами смотреть, как ходит по сторонам звезда-маятник, легонько покачиваются на цепочке шишки-гирьки, двигаются по кругу стрелки – длинная стрелка всегда обгоняла короткую. Но больше всего ему нравилось, когда из своего домика показывалась кукушка и кукукала. Эта кукушка всегда знала сколько прошло часов и каждый раз спала в своём домике ровно час.

Сначала Николай подумал, что кукушка хозяйка этого домика-часов. Но, скоро ему стало ясно, что это часы были хозяином-повелителем кукушки и, кукушка всегда слушалась стрелок и цифр.

Это был волшебный домик.

Уже тогда Николай понял, что время волшебно.

Время управляет не только кукушкой. Время управляет всем.

Приходит время и человек рождается.

Проходит время и человек растёт.

Человек живёт со временем или во времени?..

Человек стареет и его время заканчивается.

Человек умирает.

Время помогает человеку сделать то, что он может и должен сделать.

Время человека, словно стрелки, совершает круг и… приходит время других…

Никто не знает, когда время началось, и никто не сможет увидеть его конец.

Даже своё время человек не может ощутить ни в начале, когда рождается и ещё не понимает, ни в конце, когда умирает и уже не понимает…

Поэтому время было и будет всегда.

47

Когда на ручных часах Николая, на которые он часто начал смотреть, было ровно семь часов, все увидели в небе красную сигнальную ракету.

Сигнал к бою.

Всё, что копилось внутри последние напряжённые минуты, вырвалось наружу словно ракета в небо.

Начался бой.

Начала бой артиллерия.

Николай давно уже был на своей позиции наблюдения. Это было дерево. Не самое высокое дерево. Оно стояло не на самом краю поля боя, а немного ближе к оврагу среди густых кустов. Но с него хорошо просматривались позиции врага. Николай как человек осторожный, но ещё и потому, что их так учили на курсах, залез на это дерево, стараясь думать, как враг. Враг думает, что корректировщик огня, снайпер и другой военный наблюдатель займёт прежде всего самую высокую позицию. Поэтому в начале боя врагом обстреливаются прежде всего самые высокие деревья, дома, холмы и другие возвышенности, чтобы убить этих наблюдателей. Николай не полез на самый высокий раскидистый клён с густой кроной, который одиноко стоял на краю поля, думая не только о себе, но и своём телефонисте Алтунине, который должен был находиться внизу около дерева. Около этого клёна кустов не было и Алтунин был бы виден врагу как на ладони. А это верная и быстрая смерть. Поэтому Николай и выбрал берёзу, стоящую среди густых кустов орешника на краю оврага. Алтунин мог прятаться в кустах и в случае сильного обстрела или вражеской атаки укрыться в овраге. А берёза, хоть и не была высока, но листья её были не так широки, как у клёна – наблюдая сквозь них, Николай мог делать своё дело.

И он делал это дело.

Николай уже пробыл на берёзе около получаса до начала боя и приметил несколько скоплений вражеской техники и орудий, которые надо было постараться уничтожить в первую очередь. Поэтому сразу после сигнала ракеты, сдерживая новое для себя боевое возбуждение, он начал чётким громким голосом передавать по телефону координаты этих важных вражеских позиций.

Наши пушки начали работать.

Но и вражеские орудия тоже не молчали.

Вокруг стоял гул и грохот. Николаю приходилось с первых минут так напрягать голос, что он уже чувствовал надрыв в горле.

Но бой не ждал…

Николай не смотрел вниз, где был Алтунин. Он смотрел только вперёд за поле, которое уже заволокло дымом и пылью от разрывов. Видеть позиции врага стало гораздо хуже, поэтому Николай передавал данные, которые отметил себе на бумаге ещё до начала пушечной перестрелки. К его сожалению, Николай не мог видеть в бинокль поражены ли цели. Этих целей он наметил восемь. Поэтому, передав данные по каждой намеченной цели три раза с небольшими изменениями, он прокричал в трубку телефона, что надо на время прекратить огонь.

– Как прекратить?! – услышал он в трубку ответный крик командира батареи.

– Ничего не видно, товарищ командир, – всё так же криком объяснил Николай. – Дыма много. Надо подождать.

– Ладно. Три минуты. Потом ждём от тебя данные, – кричал командир батареи в трубку.

Николай отметил по часам время и стал осматривать поле боя в бинокль.

Вражеская артиллерия тоже стала затихать, наверно по той же причине…

Ветра почти не было. Дым рассеивался медленно. И за этой занавеской дыма по-прежнему не видно было, что делает враг.

«Словно спрятался, – мелькнула мысль у Николая, – боится что ли?..»

Но враг не боялся…

Как только дым стал больше похож на туман и сквозь него уже можно было видеть разные очертания, Николай увидел как из этого тумана с того края поля выплывают в его сторону большие серые тени. Они ползли как черепахи в мутной воде.

Танки…

Николай видел уже не подбитый, а вполне исправные вражеские танки, которые шли в атаку ломанной линией по всему полю. Они подминали под себя высокую траву, оставляя после глубокие, вспаханные гусеницами, следы. Словно прожорливая саранча съедала поле. И они стреляли…

Вокруг снова загудело.

Но, ещё до первого выстрела вражеского танка, Николай успел прокричать артиллеристам новую цель: «Танки, по всему полю, беглый огонь!»

Танки подходили ближе и ближе. Их снаряды уже долетали до оврага, где находился взвод Николая. Уже два раза тряхнуло землю недалеко от берёзы, но Николай остался невредим. Только в ушах немного зазвенело, и голова словно поплыла куда-то…

Думать в эти минуты об Алтунине он не мог. Связь с батареей не прерывалась. Это сейчас было главное. Остальное потом…

Тот высокий густой клён на краю поля разнесло в щепки танковым снарядом. Николай видел это. Но не думал о том, что могло быть, если бы…

Наша артиллерия старалась. За несколько минут всё поле покрылось воронками разрывов. Несколько вражеских танков были подбиты, уничтожены, горели… Но их оставалось ещё много, очень много, и они уже скоро должны были пересечь всё поле…

«Где же наши танки?» – думал Николай, пытаясь рассмотреть в бинокль на каком участке поля оставалось больше сил противника и направить туда огонь артиллерии.

Когда надвигающиеся уцелевшие танки врага пересекли условную середину поля с нашей стороны из леса, примыкающего с востока к этому полю, на них понеслись быстрые тёмно-зелёные боевые машины с красными звёздами на башнях. У многих из них сбоку было написано белой краской: «ЗА РОДИНУ!»

«Наши, – обрадовался Николай. – Наконец-то!»

Наши быстроходные юркие танки мгновенно атаковали противника с нескольких сторон и завязался бой, о котором будут помнить люди очень долгое время и называть величайшим танковым сражением в истории человечества.

Николай видел этот бой своими глазами.

Как только из леса вылетели наши танки, Николай крикнул в трубку телефона «Прекратить огонь! Наши танки атакуют!» И повторил это трижды для надёжности передачи.

Только после того, как командир батареи каким-то вдруг усталым еле слышным голосом сказал ему в трубку «Понял тебя», Николай перестал кричать и продолжил наблюдать, думая о том, чем может артиллерия помочь в этом танковом побоище своим…

Танки в поле.

Лето 1943 года после Рождения Христа.

48

Бой разгорался.

Он горел так ярко и жарко, словно от этого боя зависел исход всей этой страшной войны.

Николай жил в этом бою. Изо всех своих сил он старался… Старался быть полезным. Старался быть нужным. Старался быть. Быть на своём месте.

И он был.

Вскоре после начала нашей танковой атаки, Николай увидел, что гитлеровцы начали подкатывать к своей первой линии обороны за полем пушки. Николаю было ясно, что они собирались при прорыве наших танков бить по ним из пушек прямой наводкой. Он передал координаты сосредоточения вражеских пушек на свою батарею. И уже через несколько минут большинство этих неприятельских орудий было уничтожено.

А Николай всё смотрел и смотрел в свой бинокль…

49

Первая танковая атака врага была отбита. Но у фашистов были резервы. И этих резервов было ещё очень много…

Только ближе к полудню, когда солнце стояло высоко над полем, бой немного затих. Слышны были только отдельные взрывы, выстрелы и редкие автоматные очереди. Можно было перевести дух. Николай достал фляжку, открыл её какими-то заторможенными движениями пальцев рук, и сделал пару глотков. Пересохшее горло с болью приняло в себя тёплую, почти горячую, воду. Сквозь прилипшую к телу с солевыми разводами гимнастёрку припекало яркое белое солнце. Спина Николая сильно нагрелась, а волосы были мокрые от пота, который стекал ручейками из-под фуражки. Николай снял фуражку и вытер лицо рукавом гимнастёрки. Глаза защипало от соли. Он заморгал, пытаясь слезами промыть своё зрение, которое ему было очень нужно.

Это вынужденное затишье в самый разгар боя было связано с перемещениями людей для новых атак. Николай видел эти движения со своего наблюдательного пункта. Видел он и как собирают раненых на поле боя.

Раненых было много.

Санитарки, на вид хрупкие девушки, а вместе с ними и мужчины–санитары, а также просто бойцы, уцелевшие в этой первой атаке, тащили волоком или несли пригибаясь к земле носилки или шинели с искалеченными стонущими людьми.

Раненый. Рана. Рано.

Вот она связь – «раненый» и «рано».

Тот, кто «ранен», тому «рано».

Рано что?

Наверно, рано умирать…

Рано умирать на войне…

Рано вообще умирать…

Видя кровь, искалеченные солдатские тела, множество убитых на поле, которых смерть настигла в разных местах и в разном возрасте, Николай ощутил, что из него вышло всё: мысли, чувства, страх, голод… Не оставили ничего…

Только хотелось победить…

50

Частица.

Частица боя.

И эта частица могла влиять на бой.

Этих частиц было много.

Этой частицей был и Николай.

И он влиял, спасая другие частицы, составляя с ними единое целое…

51

После короткого затишья бой разгорался с новой силой.

Враг бросил в бой свои резервы. В атаку вновь пошли вражеские танки. И их было больше, чем в первой атаке!

Наши танки встретили их с флангов из укрытий, которые они заняли во время временного перерыва. Из-за кустов и деревьев, из воронок и из-за кочек, которые образовались на переделанном взрывами поле, ставшие для Николая родными и такими близкими, танки, которые защищали свою Родину, свою землю и Николая тоже, вели прицельный огонь по наступающим силам противника. А Николай помогал им своими корректировками для артиллерии.

В этом непрестанном гуле выстрелов и взрывов время слилось в тягучее свистяще-громыхающее пространство. Люди и техника растворились в этом пространстве и уже не принадлежали себе. Они были в руках судьбы и случая. Думать о спасении было невозможно. Можно было только бороться, сопротивляясь… Что они и делали…

52

Атаки накатывали и отбивались, словно морской прибой…

Атаковали и отбивались обе стороны.

Много танков было подбито и сейчас они горели по всему полю словно сказочные чудовища. Сказка была жестокой и страшной.

Между подбитыми и уцелевшими танками сновали пехотинцы, и танкисты из подбитых танков с оружием продолжали бой.

Николаю вспомнилось стихотворение, которое он когда-то давно, словно в прошлой жизни, читал в школе:

«Смешались в кучу кони, люди,

И залпы тысячи орудий

Слились в протяжный вой…»

Николай подумал:

«Смешались вместе танки, люди,

И залпы тысячи орудий

Слились в ужасный вой…»

53

Солнце начало клониться к закату и в свой бинокль Николай часто ловил его ослепительные отблески. Атаки становились всё реже и слабее. Силы воюющих истощались и им в бреду этой затихающей лихорадки боя грезился отдых…

Как только солнце коснулось верхушек далёких лесов, бой начал угасать. А когда солнце последний раз осветило своим прощальным лучом истерзанное поле, завершая этот длинный, кажущийся бесконечным день, сражение затихло.

Николай получил приказ командира батареи покинуть свой наблюдательный пост. От длительного напряжения тело так затекло, что Николай не сразу смог слезть с дерева. Сначала он подвигал попеременно руками и ногами, а потом медленно спустился по веткам на землю. В голове гудело и его немного пошатывало. Никогда ещё так долго не приходилось Николаю сидеть почти неподвижно на одном месте. Он побрёл в сторону своей батареи. Рядом с ним, тихо шагая, шёл Алтунин. За всё время боя связь ни разу не прерывалась, поэтому Алтунин весь день пролежал под берёзой, чувствуя всем телом сотрясения земли. И эта дрожь земли до сих пор отдавалась в нём.

Николай с Алтуниным ничего не сказали друг другу, только встретились глазами, и этот уставший выразительный взгляд говорил о многом. Они шли молча, и постепенно жизнь возвращалась в них, оживляя мысли и чувства…

Пока они шли к своим небо темнело, иногда озаряясь осветительными ракетами. Когда очередная ракета освещала всё вокруг, они видели как изрешетило землю разрывами, повредило деревья, технику, убило людей. Раненых и убитых было так много, что ещё не всех собрали с поля боя.

Им встретился раненый боец, который сидел на куче земли и веток с перевязанной ногой. Грязная, пропитанная кровью тряпка туго перетягивала правое колено.

– Братцы, помогите, – хрипло попросил он, смущённо показывая на повреждённую ногу.

Им не надо было ничего объяснять. Они молча подхватили раненого под руки и втроём поковыляли дальше.

– Спасибо, братцы, спасибо, – словно захлёбываясь, говорил раненый солдат.

– Да иди ты спокойно, – не выдержав, резко оборвал его благодарности Алтунин. Впервые в этот день напряжение, копившееся в людях с самого рассвета, прорвалось в Алтунине.

Раненый осёкся и замолчал, старательно изо всех сил передвигая здоровую ногу, чтобы меньше затруднять помогавших ему.

Николай лишь молча быстро взглянул на боевого товарища, и тот опустил глаза, всё понимая.

Через какое-то время Алтунин сказал примирительно:

– Прости, друг. Тебе сильно досталось. Иди спокойно…

54

Скоро они втроём дошли до места, где скопились раненые.

Пункт сбора раненых был организован за невысоким холмом, покрытым редким кустарником. Защита этого холма от вражеских обстрелов скорее была видимая, чем реальная. Но под покровом ночи этот холм работал надёжным укрытием, так как вражеская авиация перестала летать с последним лучом солнца.

Раненых было много. Очень много.

Санитары разделили их на три группы.

Первая группа была легкораненых – они располагались отдельно от остальных, вдалеке, около кустов. Легкораненые получили незначительные повреждения конечностей или различные царапины тела от пуль или осколков. Перевязали раны они самостоятельно, и теперь кто-то из них лежал на постеленных на землю одеялах, пытаясь уснуть в этой шумной кутерьме, а кто-то курил, рассказывая события прошедшего дня и показывая друг другу свои лёгкие ранения.

Вторая группа состояла из раненых более серьёзно. Им требовалась срочная перевязка загрязнённых ран, смена жгутов и другая медицинская помощь. Но эти искалеченные боем солдаты были в сознании и тоже говорили о прошедшем дне. Их слушателями были медсёстры и санитары, которые меняли грязные повязки и давали им лекарства или просто попить воды. В эту группу Николай с Алтуниным и подвели своего подобранного на дороге солдата. Они отдали его в заботливые руки белокурой молоденькой медсестры, которая сразу начала снимать с его колена пропитанную кровью повязку.

– Спасибо, братцы, – ещё раз на прощанье добрым хриплым голосом сказал солдат, глядя на них влажными запылёнными вокруг глазами.

– Поправляйся и возвращайся, друг, – ответил ему Алтунин, вытирая пилоткой вспотевшее, грязное от пыли лицо. Он махнул на прощанье рукой, окинул мужским взглядом ладную фигуру медсестры и добавил: – Будь здоров.

Николай только кивнул солдату на прощанье. На медсестру он даже не взглянул.

Они пошли с Алтуниным дальше мимо носилок с тяжелоранеными. Носилок было не меньше сотни. Они стояли в два ряда вдоль тропинки. Люди, лежавшие на носилках, молчали. Только несколько из них тихо стонали, кто-то просил пить. Но пить им не давали. А они продолжали просить. Многие на носилках были без сознания и выглядели неживыми бледными телами. Николаю было тяжело смотреть на изуродованных перевязанных серыми запылёнными бинтами людей не в силах им чем-то помочь, поэтому он смотрел себе под ноги, стараясь скорее уйти из этого места. Алтунин поспевал за ним молча, интуитивно чувствуя настроение друга. Да и сам Алтунин чувствовал себя так же.

Николай шёл и думал:

«Почему те, кого не ранило, чувствуют себя виноватыми перед ранеными, а ещё больше перед убитыми? Все же участвуют в бою, все подвергаются опасности… Это всего лишь случай быть раненым, убитым или остаться невредимым…»

Но на душе Николая было тяжело…

Алтунин тоже молчал. Так молча дошли они до батареи.

Там, на позиции их орудий, тоже не все остались невредимы…

Лейтенант Лубянцев сидел на насыпи земли и плакал. Сержант в запачканной выцветшей гимнастёрке без пилотки перевязывал ярко белым бинтом загорело-закопчённую грудь лейтенанта. На белоснежном бинте справа расплывалось красное пятно. Сквозь слёзы, которые непослушно текли по пыльно-грязным щекам, лейтенант всё говорил и говорил словно захлёбываясь отчаянием:

– Я ведь только из госпиталя. И снова ранение! Уже третье… Я и был то всего в трёх боях!.. Как только в бой и сразу ранят – первый бой в правую руку, второй бой – только вернулся в строй и снова ранят в правую ногу… И вот третий мой бой за всю войну! Мой третий бой и проклятый осколок в правый бок!.. Всё в право и в право… Не дают гады повоевать! А я так хочу этих гадов душить и бить, душить и бить!!! Вот этими руками всех бы придушил…

Он потряс сжатыми в кулаки руками и из его горла, а может из груди, послышалось какое-то клокотание, и сержант немного сердито, но уважительно, проговорил:

– Товарищ лейтенант, перестаньте разговаривать и не двигайтесь, а то повязка слетает. Ложитесь лучше и отдохните.

– Отдыхать мы будем после войны, – уже тише прерывистым голосом проговорил Лубянцев, но послушал сержанта и прилёг около насыпи на постеленную кем-то шинель.

55

Николай доложил о выполнении боевого задания капитану Ерохину. Капитан принял этот доклад мрачно. Только сказал:

– Молодцы, что живы. Отдыхать.

Затем достал фляжку. Налил каждому: и Николаю, и Алтунину по полстакана огненно-обжигающей жидкости. Они выпили с Алтуниным. У Николая перехватило и без того пересохшее дыхание, несколько секунд он не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть. Потом всё же с трудом втянул вечернюю прохладу в обожжённое горло. Кто-то с боку сунул ему кусок хлеба с белым лоскутком солёного сала. Алтунину тоже дали закусить. Медленно, словно песок прожевал и проглотил Николай эту простую еду. Есть не хотелось. После выпитого спиртового напитка как-то сразу навалилась усталость. Николай добрёл до ближайшего окопа-землянки и завернувшись в шинель повалился туда на охапку травы и веток. Уснул мгновенно тяжёлым сном без сновидений.

56

Сон был недолог.

Война продолжалась. Война не давала спать.

Ещё затемно Николая разбудили. Он даже не понял кто толкнул его. Кто-то в темноте прошёл по окопу, расталкивая спящих солдат.

Глаза никак не могли разлепиться. Тело сковало усталостью. Вставать не хотелось. Откуда-то из глубины, из него самого, из его памяти поднялся страх и попытался захватить его тело и мысли… Ещё вчера, в бою, этого страха не было. Этот страх вчера был убит первой пулей, которая просвистела мимо. Сейчас страх был его собственный, рождённый в нём самом, в его памяти, страх о том, что в бою убивают…

Это был страх смерти.

Но надо было двигаться, пробуждаться, воевать…

Нужно было вставать и идти побеждать врага. Но, чтобы победить врага, надо было победить свой страх.

И он победил.

Николай потёр лицо своими руками и почему-то ощутил их шершавую грубость.

Просыпаясь к Николаю возвращались воспоминания вчерашнего дня. С этими воспоминаниями возникло удивление. Удивление, что после боя, где всё вокруг взрывалось и стреляло, он остался не просто жив, но даже не ранен. Он никому не сказал о своём удивлении. Вылез из окопа, намочил руки росой, проведя ими по траве, и умылся. Голова стала чище, а сознание яснее. Николай начал искать командира батареи, чтобы получить боевое задание на предстоящий день. В предрассветных сумерках ему попадались полусонные люди, которые возились кто где. Командира батареи среди них не было. Зато он наткнулся на Алтунина, который нёс куда-то котелок.

– Давай поедим кашу, – предложил Алтунин.

– Сейчас найду командира и позавтракаем.

И Николай пошёл дальше.

57

Смысл боевого задания был прежний – наблюдать и передавать. Но позиция наблюдения менялась. На этот день были выбраны другие направления наступления наших войск. Пока не рассвело Николай с Алтуниным должны были занять свой новый наблюдательный пост на краю леса. Лес был в пяти километрах от них. Нужно было быстро двигаться к этому лесу. Завтрак отменялся. Но Алтунин захватил Николаю котелок с гречневой кашей, и ему пришлось есть на ходу. Шли молча. Николай старался прожевать кашу, которая была заправлена салом и покрывала язык и горло плёнкой жира. Это было неприятно. Но Николай знал – это, возможно, единственное, что ему удастся сегодня поесть.

Дожёвывая остатки каши из котелка, Николай глотнул из своей фляжки обычной холодной воды, которая совсем не смыла вкус сала. Николай старался не думать об этом. Ему надо было думать о другом. Он передал пустой котелок Алтунину, который повесил его сзади на ремень.

Они продолжали молчать.

Приближалось место наблюдательного пункта. Они вошли в лес и по его окраине подходили к назначенному месту. Солнце должно было скоро показаться за спиной. Небо заметно посветлело и порозовело. Нужно было всё делать быстро. Они ускорили шаг, не забывая об осторожности, старались не шуметь. Ещё издали Николай заметил на краю леса у поля высокую сосну. Но ствол этого дерева хорошо просматривался даже издалека, поэтому это место не подходило для наблюдения. Рядом с этой сосной справа и слева росло несколько клёнов пониже. В этих деревьях Николай решил прожить этот день.

Прожить…

Если удастся…

Ко всему прочему удобство этих клёнов было в том, что около них был густой кустарник шиповника, а клёны стояли близко друг к другу. Всё это могло послужить хорошим укрытием и маскировкой для Алтунина. Николай думал о нём, потому что это был не только его связист, он стал его близким боевым другом. Николай очень хотел, чтобы друг остался жив.

Решение было принято быстро и быстро исполнено.

Как только Николай оказался на одном из клёнов и убрал несколько веток с листьями, которые мешали обзору поля боя, а Алтунин укрылся в зарослях шиповника под клёнами, солнце показалось из–за леса.

Это было сигналом для воюющих сторон.

Бой начался.

Также стремительно и жестоко.

Можно ли к этому привыкнуть? Наверно, нет. Но, Николай уже был готов. Первый бой вчера многому научил. Научил воевать и не терять себя в этом круговороте событий, в этом море жестокости…

С первыми лучами солнца Николай уже передавал координаты позиций врага на батарею и видел в свой бинокль результаты своей работы. Да, это была работа – тяжёлая, жестокая, но необходимая работа, работа, несущая смерть, и в то же время работа, сохраняющая жизнь…

С первыми лучами солнца начинался длинный жаркий летний трудный день, который для кого-то может оказаться последним в жизни…

58

В этот день враг атаковал ещё яростнее.

В тех существах по ту сторону поля, которые считали себя самыми совершенными в этом мире и считали своё оружие лучшим в мире, что-то надломилось. Они уже второй день пытались этим своим лучшим оружием победить несовершенных людей, вооружённых не самым лучшим образом. Эти несовершенные люди и правда были несовершенны. У них были недостатки, слабости, возможно даже пороки. У многих этих людей были физические особенности, которые не могли терпеть высшие лучшие существа в грязно-серой форме очистителей мира. У несовершенных людей были разные глаза – у кого-то тёмные, у кого-то светлые, очень похожие на глаза высших существ. Но у этих светлоглазых людей был узкий разрез глаз, который считался не идеальным у истинных арийцев. Так любили себя называть высшие существа. А ещё у несовершенных людей могли быть тёмные кудрявые волосы, смуглый цвет кожи, торчащие уши, крупные носы с горбинкой и ещё много другого, что отличало их от высших жестоких существ. И только из-за этого и, возможно, ещё чего-то, что было не понять людям, эти жестокие существа хотели уничтожить обычных несовершенных людей.

Но люди хотели жить.

Это вечный закон жизни – жизнь хочет жить!

Поэтому люди боролись за свою жизнь и жизнь других несовершенных людей.

59

…А надломилось в этих совершенных существах вот что. В них надломилась, треснула уверенность. Они с удивлением поняли, что при всём своём совершенстве, при всей своей идеальности, при всей мощи своего оружия, при всей своей избранности жить и управлять низшими людьми, они не могут победить, поработить, уничтожить этих людей.

В тот день эти существа дрогнули.

А люди поверили в свою победу.

Николай был на войне второй день. И он поверил, точнее почувствовал, что победа будет.

60

В сознании Николая события этого дня и вчерашнего боя слились в единое.

И это единое было жестоко.

Вновь Николай видел многое и это многое пропускал через себя, и оно уходило назад в память и пряталось там, уступая место следующему. Как и вчера были взрывы, свист снарядов и пуль, автоматные и пулемётные очереди, стоны, крики и смерть, смерть повсюду, много смертей… Душа Николая не могла в этот день остро чувствовать смерть, не успевала. Она молча накапливала это в себе.

Николай словно очутился в водовороте быстрой холодной реки – всё тело его трудилось, работало руками и ногами, голова была ясная, сознание сосредоточено. Вокруг Николая были люди – они боролись с сильным течением, старались выжить, старались помочь плывущим рядом. Многие тонули. Другие выплывали, карабкались на берег, лежали обессиленные на берегу, тяжело дыша. Николая течение несло дальше, он проплывал мимо многих, где-то рядом был Алтунин, но его не было видно. А впереди был водопад – там река, ударяясь в огромные камни, замедляла свой ход и тысячи брызг, подымаясь в верх, стояли водяной стеной. За этой стеной ничего не нельзя было увидеть. Река несла Николая к этой стене. Николай не знал, что за стеной, но он стремился к ней. За стеной была жизнь или смерть. За стеной был конец…

За полем стояла стена леса. За полем стоял враг. Оттуда враг посылал свои войска, танки, снаряды. За эту стену леса стремились наши бойцы. За этим полем, за этой стеной был конец боя…

61

Никто не знал сколько прошло времени.

Время на войне имеет огромное значение, измеряя победы и поражения, длительность человеческой жизни. Но, время иногда теряется для человека, сливаясь воедино с окружающим, уже не ощущается людьми – они словно растворяются в нём.

Так вот – никто не знал сколько прошло времени. Не чувствовал этого и Николай. Только солнце ещё стояло высоко над самым полем, когда это поле прошли наши солдаты и проехали наши танки. Там за полем люди, сражающиеся за жизнь и защищавшие свою землю, заглянули за стену далёкого леса… Там за стеной был враг. И враг бежал…

Николай не видел этого. Но он почему-то был уверен, что в этом бою была победа.

И эта победа была наша…

Артиллеристы Красной Армии на войне.

Лето 1943 года.

62

Усталость навалилась на него…

Он физически ощущал неспособность тела двигаться с нужной ему силой и быстротой…

Нестерпимо хотелось спать – глаза слипались сами собой, уже почти не подчиняясь сознанию…

Стемнело.

Шли молча. Говорить не было ни сил, ни желания.

За этот день наши войска и артиллерия продвинулись вперёд. Идти было недалеко. За перелеском стояла их батарея. Их снова, как и днём ранее, встретил измученный, серый от пыли и грязи капитан Ерохин. Когда Николай начал говорить о выполнении боевого задания, капитан устало махнул рукой:

– Всё знаю. Отдыхать.

Капитан разлил по трём кружкам спирт, немного разбавил его водой. Они втроём молча выпили, не закусывая.

– Спать, сынки, спать.

Это были последние слова, которые услышал Николай в тот день. Он куда-то прилёг, его кто-то укрыл шинелью, и он провалился в глубокий тёмный сон.

63

Середина лета.

Половина года.

Идёт уже далеко не первый год войны. А люди всё воюют и воюют. И не видно конца и края этой войне, не сосчитать погибших, не охватить взором всех разрушений и истреблений…

Лето.

Какое это радостное время было… До войны…

Как было хорошо летом…

64

Кровавое солнце тихо опускалось в реку. Когда оно начало тонуть, вода в реке сделалась, словно кровь, тягучая, тёмно-бордовая. Когда солнце утонуло, кровь стала чёрной.

В тот день было много крови.

В тот день текла целая река крови…

65

Маленькая деревня. Рядом золотое поле ржи. Эту деревеньку и это поле, окружённое лесами и перелесками, враги будут помнить всегда. И, вспоминая, содрогаться…

Никогда не забудут эти дни все, кто был там.

66

Наступил пятый день битвы.

Бойцы, измотанные беспощадными боями, чувствовали прилив остатка сил… Череда жестоких кровавых дней слилась в сознании людей в бесконечный кошмар… Те, кто остался жив, не верили в реальность происходящего с ними… Но гораздо сильнее усталости и ужаса было желание победить, сломить врага. Враг дрогнул. Хоть и был лучше вооружён. Но у наших войск прибывали и прибывали резервы – ещё и ещё бойцы – целое море людей, которому не видно было конца. И эти потоки свежих сил выливались на поле боя, погибая, но прокладывая путь следующим за ними…

Погибших было много. Бои продолжались каждый день. Мёртвые тела оставались на полях. Их никто не собирал и не хоронил, потому что поля простреливались с обеих сторон. Под этими обстрелами санитары и здоровые бойцы выносили только раненых, рискуя собственной жизнью. Была самая середина лета. Стояла жара. Поспевшие хлеба на полях местами горели, горели и подбитые танки, закрывая небо чёрно-серым дымом. Эта чернота разлилась вокруг – будто художник решил закрасить чёрной масляной краской свою картину, которая ему разонравилась. Тяжёлый запах горелой техники перемешивался со сладковатыми запахами хлеба и разложения человеческих тел. Живым становилось дурно, некоторых тошнило и выворачивало внутреннее содержимое наружу. Но были и такие, кто спокойно ел и пил, спокойно спал. Большинство засыпáло от невыносимой усталости где попало: в укрытиях, оврагах, даже в кустах – не только лёжа, но и сидя на ящиках в окопах, у орудий. Командиры строго следили за тем, чтобы не спали караульные дозоры, потому что враг мог напасть в любой момент дня и ночи. Уставших, обессиленных людей отводили подальше от линии соприкосновения с врагом – в резерв, чтобы они восстановили силы для следующих боёв. Из резерва на их место приходили крепкие, полные сил бойцы, чтобы воевать до изнеможения, ранения или смерти.

67

Через пять дней бои затихли.

Враг отступил. Резервы преследовали его. Те части, что воевали эти пять дней остались на местах сражения, которые неожиданно превратились в тыл – тыл, завоёванный дорогой ценой – ценой огромного количества человеческих жизней.

Сначала людям дали выспаться. Многим есть не хотелось, поэтому они спали, восстанавливая силы. Николаю казалось, что он проспал сутки. Может так и было…

Проснувшись на закате, когда большое красное солнце опускалось за дальним лесом, он почувствовал сильный голод. Он вылез из своего укрытия – то ли старого окопа, то ли землянки, где спал, и огляделся по сторонам. Вокруг он никого не увидел. Только немного вдали у леса горел костёр – там бойцы готовили ужин. Он неспешно направился к ним. Тело ещё ломило, но усталости уже не чувствовалось – отдых и сон помогли снова быть готовым к бою. Но бой был далеко на западе. Оттуда долетали глухие взрывы…

68

Подойдя к костру Николай увидел несколько бойцов. Среди был и Алтунин, который дремал, сидя спиной к дереву и укрывшись шинелью. Николай не стал его будить. Он всмотрелся в других. Озарённые красноватыми отблесками костра лица были усталые, суровые и незнакомые. Лишь у одного человека в военной форме лицо было другим. Этот человек сидел немного в стороне от костра. Свет огня издали тускло освещал его лицо. Это лицо совсем не было суровым. Николаю оно показалось… добрым. Человек с добрым лицом был задумчив и ни с кем не разговаривал.

Бойцы поздоровались с Николаем. Кто был помоложе лениво поднялись, пытаясь вытянуться перед ним по стойке смирно и приложить руку к пилотке. Николай лишь махнул на это рукой, смущённо и тихо сказал: «Вольно». Разговаривать не хотелось, поэтому Николай подсел к человеку с добрым лицом и тихонько спросил: «Можно я с вами посижу».

– Конечно, молодой человек, присаживайтесь. Давайте отдохнём вместе.

– Николай, – продолжил разговор Николай, протягивая для знакомства руку.

– Борис Иванович, – крепко пожал протянутую руку новый знакомый Николая.

Николай оглядел Бориса Ивановича. Он был намного старше. На военного человека Борис Иванович был совсем не похож. Телосложение его было далеко не атлетичное, ростом был ниже Николая на целую голову, с покатыми немного сутулыми плечами. Телом Борис Иванович был похож на яйцо с острым концом кверху. Руки и ноги его были короткие, но крепкие. Но самое удивительное в облике этого человека было лицо.

Оно притягивало. Хотелось смотреть в него. Нельзя сказать, что это лицо было красивым, с правильными чертами. Нет. С первого взгляда казалось обыкновенным лицом обыкновенного человека – голова была овальной, лоб широким, по сторонам этого лба росли редкие, короткие, немного вьющиеся волосы, уже тронутые сединой, нос широкий несколько изогнутый в одну сторону, рот обычный с простыми бледно-розовыми губами, подбородок сглаженный с маленькой ямочкой по центру, уши большие и прижатые к голове. Вот и всё обыкновенное, что можно было видеть в этом лице. Но глаза…

Глаза этого человека были особенными. Цвет этих глаз был простым серо-голубым. Но взгляд этих глаз был добрым. И эта доброта завораживала… Когда Николай посмотрел в эти глаза, ему захотелось побыть рядом с этим человеком. Захотелось с ним говорить. И он говорил…

Они проговорили всю ночь.

Под утро бойцы принесли им горячую еду с костра.

Они поели и разошлись по своим землянкам – спать.

69

Каждое время года пахнет по-своему.

Весна пахнет свежестью, цветами, первыми грозами, смолой…

Лето пахнет ветром, жарой, сеном, лесом, полем, рекой, тёплым дождём…

Осень пахнет сыростью, грибами, листьями, холодом…

Зима пахнет морозом, ослепительно ярким солнцем, снегом, деревом…

Все эти запахи испытывал и помнил Николай.

Все эти запахи были и на войне.

И ещё запахи гари, копоти, пороха, смерти…

Впервые Николай вступил в бой летом.

И в том его первом бою чёрный дым пожаров закрывал солнце, ветер приносил тяжёлые для дыхания запахи гари и пороха, перемешанные с душистыми ароматами полевых цветов и травы.

А дождя не было…

Вокруг была смерть.

Она витала повсюду…

Она касалась многих. И они умирали…

Она была рядом.

Рядом с ним. Он ощущал её. В тот жаркий день он чувствовал её холодное дыхание.

Она была жестока и беспощадна. Она была ужасна.

Но, она не тронула его.

Она оставила его жить…

70

Через неделю пошёл дождь.

Да не просто дождь – гроза…

Бои затихли. На время…

Вместо боя повсюду грохотала гроза. Дождь смывал всё, что осталось после боёв: грязь, пыль, кровь…

Люди подставляли грязные уставшие лица дождю, умывались, пили небесную жидкость, радовались прохладе после изнывающего зноя.

В эти дни бои были тяжёлые, беспощадные. Многие не вернулись из боя. Многие были в бою впервые. Но даже те, кто воевал уже давно, говорили, что таких боёв ещё не было…

В полях, на просторах между лесами и деревнями, осталось много пушек, танков и другой разной техники, были даже сбитые самолёты. Если смотреть с одного места взором нельзя было охватить всего…

А сколько людей осталось на этих полях нельзя было сосчитать, понять, осмыслить. Можно было только почувствовать – много! И это были не просто убитые люди – это были искалеченные, обезображенные тела, части тел, от кого-то не осталось ничего похожего на человека. Всё перемешалось и стало общей могилой, словно люди растворились, слились с этим полем, с этой землёй, которую они защищали и которая их приняла и укрыла. На этом поле смерти лежали люди, которые любили жизнь, мечтали жить долго и счастливо… И эти люди погибли, защищая жизнь, которую любили и которую отдали, чтобы жили другие…

Оставшиеся в живых собрали и похоронили всех убитых, кого смогли найти. А потом эти живые перешли это поле и пошли дальше. И когда эти выжившие люди шагали по земле, истерзанной войной, они знали, что там дальше их что-то ждёт…

Ждёт жизнь. Или смерть…

71

Артиллерия шла последней.

Перед ней уже прошли танки, пехота, даже медсанбат. В небе мелькали самолёты – не всегда наши. Замыкали колонны резервных войск, которыми в ходе сражения стали части армии, начавшие бои первыми, противотанковые подразделения с новыми бронебойными ружьями и артиллерия.

Борис Иванович – тот человек, с которым познакомился у солдатского костра Николай, был стрелком из противотанкового ружья. Николай встретил его на марше. Борис Иванович нёс своё тяжёлое оружие против танков на плече. Николай махнул ему рукой, обгоняя его на тягаче с прицепленным орудием. Борис Иванович помахал ему в ответ свободной рукой и улыбнулся.

За полем и за лесом было ещё поле, а дальше снова лес. Дорога была накатана множеством танковых гусениц и других разных колёс. В густом тёмном лесу сосны стояли как огромные зонты с длинными ручками и кроны их в вышине закрывали солнце. Когда колонна техники и людей вышла на солнечную опушку, командиры объявили привал. Николай вылез из тягача и поискал глазами Бориса Ивановича. Он увидел его среди других бойцов на обочине у дороги. Борис Иванович сидел без сапог разматывая портянки, чтобы натруженные ноги отдохнули. Николай подошёл и сел рядом. Они пожали друг другу руки. Борис Иванович посмотрел на Николая своими добрыми светлыми глазами и как-то спокойно спросил:

– Как дела, Коля?

– Порядок, Борис Иванович.

«Порядок» – Николаю нравилось это слово. Ему всегда хотелось, чтобы всё было в порядке. Порядок для Николая означали не только аккуратность и чистота. Порядок означал полезность, нужность для жизни.

Николай посмотрел на красные распухшие ноги этого немолодого уже человека и неосторожно спросил то, о чём не спрашивали:

– Борис Иванович, почему вы на войне?

Борис Иванович всё так же спокойно смотрел своими добрыми глазами на Николая. Только в этих глазах появилась грусть.

– Ты очень похож на моего сына, Коля. Тебе сколько лет отроду?

– Двадцать.

– Моему сыну было двадцать, когда он погиб. Это было в позапрошлом году под Москвой. Он защищал нашу столицу, сердце нашей Родины, и ещё нас с матерью. Мы с женой были в Москве в то время. Сын пошёл добровольцем, сражался под Можайском. Я тоже хотел идти с ним на передовую. Но меня не отпускало руководство института. Да и в военном комитете, куда я пришёл сам, не слушая своего руководства, разрешение воевать мне не дали. Мой сын погиб в декабре. Мой Алёша.

Николай молча слушал.

Человек со светлыми грустными глазами продолжал:

– Моя жена не выдержала этой огромной для нас потери. Через месяц она умерла от сердечного приступа. Я остался один. Работать я не мог. Кафедру института, где я работал, перевезли на восток. Я не поехал с кафедрой. Остался в Москве. И в этом опустошении, потеряв всех близких мне людей, я знал только одно: у меня осталась родная земля, за которую мой сын отдал свою жизнь. Да, мой возраст перевалил за середину века, и я никогда не держал в руках оружие, но я снова пошёл в военкомат, рассказал всё и сказал, что мне надо на фронт. Суровый хромой полковник без левой руки молча выслушал меня и дал разрешение. Через неделю я уже был на фронте…

Привал заканчивался. Прозвучала команда на марш.

– Борис Иванович, давайте я понесу ваше ружьё, прогуляюсь с вами немного?

Николаю очень сильно захотелось сделать что-нибудь для этого человека с грустными добрыми глазами…

– Спасибо, Коля. Я сам. Каждый должен нести свою ношу сам. А ты должен быть со своими орудиями – ты за них отвечаешь. Это важно. Поезжай. Встретимся впереди.

Николай залез в свой тягач. Борис Иванович натянул на распухшие ноги в портянках сапоги и зашагал со своими соратниками дальше по пыльной дороге, неся свою тяжёлую ношу.

72

Наши войска наступали.

Недавно разгромленный в сражении враг пытался сопротивляться. Но сил у него уже не хватало. Как загнанный зверь, предвидя скорую гибель, бросается на преследующих его собак и охотников, так и вражеские войска, оставляли при отступлении малочисленные вооружённые группы, задерживающие наступающих. Основные же вражеские части пытались отступить в места, наиболее подходящие для обороны и занять эту оборону, наспех создав оборонительные сооружения.

Каждый день наша артиллерия пыталась помешать врагу занимать оборону. Для этого вперёд высылались разведчики-корректировщики огня. Это была работа для Николая. Каждую ночь Николай занимал свой новый наблюдательный пост, чтобы утром передавать данные новых позиций врага. Каждую ночь за ним следом, словно верный оруженосец, тащил катушку проводов Алтунин, прокладывая связь Николая с батареей.

В эти дни Николай ощупал много деревьев. Были берёзы, клёны, вязы, даже дубы. И ни разу не было сосны или ёлки…

73

Когда Николай был маленьким…

В детстве деревья казались высокими – до неба. Но не все…

В детстве Николай много лазил по деревьям и делал это хорошо – лучше всех мальчишек в своём селе. Уже тогда он мог с закрытыми глазами на ощупь понять какое трогает дерево. Кора дерева как руки человека. Пожимая руку можно ощутить, как живётся человеку… И дерево тоже может рассказать, как оно живёт…

У берёзы кора бархатистая с бугорками и впадинками. У вяза кора грубая с прожилками. Тополь с гладкой тёплой кожей, на которой можно нащупать маленькие пузырьки. Кора сосны крупная с лёгкими неровностями и липкая от смолы. Кора дуба твёрдая, жёсткая, совсем не крошиться, если потереть, местами покрыта нежным мягким мхом. А кора клёна была похожа на шершавые руки Деда…

74

В эти дни наступления в наступающих людях был подъём жизненных сил. В эти дни тоже убивали. Но люди, оставшиеся в живых знали, что их боевые друзья погибли с верой в победу. Они погибли не зря… Не глупо… Не просто так… Они погибли за великое нужное дело, которое надо было сделать!

Это наступление освободило от захватчиков много нашей земли, много наших городов и деревень. В этих боях были использованы резервы нашей Армии. Были потери. Враг убежал далеко и занял там оборону, окопавшись и укрепившись.

Командование Красной Армии решило дать войскам отдохнуть и соединиться в новые ударно-наступательные группы.

Наступили спокойные дни на войне.

Покой – это странное невоенное слово.

Почему-то вспоминались слова: «Вокруг война, покой нам только снится…»

После многих недель летнего наступления, когда знойные дни и ожесточённые бои изматывали людей до физического и душевного изнеможения, вплоть до потери сознания, это затишье словно оглушило разгорячённые, в любой момент готовые к тяжёлым испытаниям организмы людей.

Где-то далеко за горизонтом временами громыхало. Но люди уже не были уверены, что это разрывы снарядов или бомб. А может это гроза…

Правда иногда над головами проносились самолёты как в ту, так и в другую сторону. Но это было так редко, что бойцы даже не прятались в укрытия. Только провожали взглядом летающие машины.

Бойцы отсыпались. Было налажено питание людей по расписанию. Три раза в день каждый боец получал пищу, неспешно её съедал и восстанавливал свои силы. Силы для будущих боёв.

В эти дни размеренной, тихой, но всё же военной, жизни, вдоволь отоспавшись и наевшись, Николай часто думал. Навалились, поднялись из глубины мысли, которые ждали, прятались, дремали…

75

Однажды, в эти минуты затишья, Николай сидел на берегу реки и смотрел на текущую воду.

К нему, кряхтя и немного постанывая, спустился с крутой кручи берега Борис Иванович. Боевые товарищи прозвали Бориса Ивановича Профессором, когда узнали, что до фронта он учил студентов в институте. Мысленно так называл его и Николай.

Профессор присел рядом с Николаем и немного страдальческим тоном произнёс:

– Спина проклятая всё тянет и тянет в пояснице – не знаю, что и делать с ней…

Николай очнулся от своих мыслей и посмотрел на Профессора, как будто только что его заметил.

– Прости, если помешал, – виновато сказал Борис Иванович. – Ты, наверно, отдыхаешь, а я со своей спиной к тебе лезу?

– Нет, что вы, присаживайтесь, пожалуйста. Вы мне не мешаете. Я просто думаю.

– Думать – это хорошо. Вот только, когда эта поясница ноет, ни о чём кроме неё не думается…

– А вы нагрейте немного вон тот речной камень-голыш на костре, оберните в портянку, приложите к пояснице и полежите так полчаса, а то и час. Мой Дед так лечил свою спину.

Николай подобрал голыш приличных размеров, приблизительно с две ладони, обмыл его от грязи в реке и принёс Профессору. Они развели маленький костёр прямо на берегу реки из сухих палок, которые валялись вокруг. Когда костёр немного прогорел и появились угольки, Николай положил найденный камень на угли.

– Спасибо, Коля. Сейчас попробуем полечиться. А пока ждём твой волшебный камешек, давай поговорим о чём-нибудь – надо отвлечься от этой поясницы.

– Конечно. Давайте поговорим.

– Вот ты о чём сейчас думал?

– Я думал о том, почему погибает столько людей. Почему я сам должен убивать!

– Ты думал о том, почему идёт эта война?

– Да…

– Если размышлять логически эту войну начал кто-то против кого-то и зачем-то… Так?

– Наверно, если логически… – вздохнул Николай. Ему вспомнилось как в школе учитель объяснял им, что логика – это способ понимания жизненных явлений.

– Если так, то давай порассуждаем: кто и зачем?

И Борис Иванович начал рассуждать:

– Человек – часть природы. Он подчиняется законам её развития. История человечества – это развитие природы человека. Люди борются за существование. А существуют они на какой-то территории – проще сказать земле. Если им не хватает земли, то они пытаются захватить эту землю у других людей. Поэтому и происходят войны. Если посмотреть на историю человечества, то можно увидеть, что она полна войн. Сейчас мы все вынуждены участвовать в очередной войне.

– Почему эта война такая жестокая? – не выдержал Николай, прерывая рассуждения Профессора.

– Все войны жестоки. Это ведь борьба за существование – или ты, или тебя… Эта война особенно жестока, как и та, что была перед ней, потому что люди придумывают новое оружие, чтобы уничтожать как можно больше представителей человечества. Иногда создаётся впечатление, что человечество стремится уничтожить само себя…

Профессор помолчал несколько секунд, прищуриваясь от блеска речной глади, глубоко вздохнул и продолжил, чётко и понятно выговаривая слова:

– Люди всегда жили группами. Бывают, конечно, и одиночки. Но их мало и они, обычно, долго не живут, точнее, не выживают и, уж тем более, не могут продолжить жизнь, потому что для рождения нужны два человека, да не просто два человека, а мужчина и женщина. Группы людей были и будут и маленькими, и большими. В давние времена группы людей назывались стадом, а сами люди были ещё сильно похожи на животных. Но они уже общались друг с другом и обладали подобием речи. Далее люди научились создавать семьи. Семья – это тоже группа людей, которая могла и выживать, и продолжать жизнь. Потом семьи создавали племена – это много семей, живущих вместе. Затем племена объединились в народы. И пришло время создавать государства или страны. Государство от слова «государь», то есть правитель какой-то группы людей. Страна от слова «сторона» – когда-то давно стало означать сторона, в которой жил какой-то народ.

Ты спросишь: зачем я так много всего рассказываю о людях?

Я отвечу: чтобы ты постарался понять почему люди так себя ведут.

В любой человеческой группе между людьми всегда был договор.

В стаде, когда ещё люди не умели говорить, этот договор был в виде повадок. Повадки – это повторение каких-то движений и действий, которые были нужны для выживания людей в стаде. Сама жизнь подсказывала людям эти движения и действия. Вожак стада следил за сохранностью своего стада и управлял им. А стадные люди подчинялись вожаку, чтобы выжить. Но, иногда, жертвовали собой, чтобы выживали другие в стаде. Повадки древних людей – это было и первое общение людей, и их первый договор.

В людской семье договор называется обещаниями и скрепляется семейными узами. Эта группа людей создавалась и создаётся до сих пор, чтобы рожать и растить детей. Поэтому её так и назвали: «семь я».

Когда семьи стали объединяться в племена, люди уже умели говорить и договорились кто и что из них будет делать в племени.

Все эти объединения людей были созданы для самого важного – ВЫЖИТЬ!

Но…

Пока племенам, живущим на своей земле хватало воды и еды, они жили мирно. Но, как только воды и еды становилось мало для выживания племени, это племя нападало на соседние племена и захватывало их земли с едой и водой. Так происходили первые войны между людьми.

Во время этих первых войн люди использовали простое оружие. Поэтому первых военных потерь, то есть убийств, было мало. Чаще одно племя прогоняло другое племя, захватывая землю. Или бывали случаи, что племена, повраждовав между собой, прекращали воевать и объединялись, соединяя свои земли и своих людей. Иногда, племена соединялись, не нападая друг на друга, а мирно договариваясь.

Так из племён образовались народы. У людей уже была развитая речь, и они называли свои народы по-разному. У каждого народа было много земли, а значит воды и еды.

Когда племена соединились в народы выжить стало проще.

Но…

Людей становилось всё больше и больше…

Народы стали создавать государства и страны.

Государством управлял единый правитель, которому все подчинялись и который старался заботиться о каждом жителе государства. Это был государственный договор. В странах правили группы людей, которые избирались большинством жителей и могли называться по-разному: совет, вече, собрание, парламент, дума, рада, и ещё много как по-другому.

В любом государстве и в каждой стране между людьми обязательно был договор. В разных странах и государствах этот договор могли назвать по-своему, но многие страны и государства называли это словом «конституция». Конституция – это древнее слово, которое означает постоянство, то есть нечто вечное, крепкое, неизменное и устойчивое. В каждой стране и в каждом государстве был свой договор-конституция, отличающийся от других. Были, конечно, сходства и совпадения в содержании этих разных конституциональных договоров, но люди жили, подчиняясь договору своей страны или своего государства. Этот договор был и до сих пор является основным правилом жизни для людей, живущих в огромных группах на участках земли, которые сейчас называют государствами и странами.

Этим долгим объяснением я хотел дать тебе понимание того, что человек, живущий в обществе, вынужден подчиняться правилам.

Мы с тобой живём в государстве.

И на это государство напало другое государство…

Николай слушал внимательно. Ему нравился спокойный интересный голос Профессора, проникающий в самую суть. Слушая этот голос Николай представлял себе, что жизнь пошла совсем по-другому: он только что закончил школу, поступил в высшее учебное заведение и слушает в огромном зале лекцию профессора, а рядом с ним сидят и тоже слушают такие же молодые юноши, как и он, и ещё девушки… И нет никакой войны…

А Профессор продолжал свою лекцию:

– И ещё когда-то люди придумали деньги. Придумали смысл обогащения – способ отличаться друг от друга не своими внутренними человеческими качествами, а внешними признаками богатства.

Люди создали целую науку – экономику, чтобы считать, делить и приумножать эти богатства. И один из способов приумножать эти деньги – делать оружие и развязывать войны. А война – это всегда уничтожение людей! То есть люди придумали деньги, чтобы уничтожать самих себя!..

Война – способ обогащения одних людей и уничтожения или порабощения других людей.

Вот ты думаешь, что война происходит за какие-то идеи и убеждения одних против других? Может быть… А может война идёт из-за денег?.. Правду узнать сложно. Да и нужна ли эта правда кому-нибудь?..

– Нужна! – твёрдо сказал Николай. – Мне.

И продолжил:

– Для меня война – это борьба за жизнь – прежде всего за жизнь моих близких людей, жизнь моей родной земли, жизнь всего доброго нужного природе человечества! Вот, что значит для меня эта война. Вот моя правда!

Профессор лишь тихо улыбнулся и посмотрел на Николая своими добрыми глазами.

76

Камень на углях давно нагрелся. Сами угли превратились в пепел. Пепел начал крошиться в золу.

Профессор и Николай всё ещё сидели на берегу реки.

Листья с деревьев падали на гладь воды, и течение несло их куда-то вдаль.

– Знаешь, Коля, когда-то один человек сказал:

«Жизнь как река. Человек входит в эту реку. Плывёт куда-то вверх или вниз. И где-то выходит из реки, или тонет… А река течёт дальше».

77

Затишье было недолгим.

Высшее руководство Красной Армии торопилось отбросить врага как можно дальше, пока есть силы и средства, пока есть лето и хорошие погодные, природные условия для продолжения наступления.

Через два дня артиллерийская бригада Николая и противотанковый взвод Бориса Ивановича в составе новых объединённых вооружённых сил Красной Армии маршировали в наступление.

Они шли на запад. Туда, откуда пришёл враг. Но пока они шли по своей земле. Они её освобождали.

78

В те первые дни на войне, после первых боёв и сейчас, наступая и преследуя врага, Николай часто задумывался о том, почему…

Почему человек убивает человека?..

Мерзко. Как мерзко…

Когда Николай был маленьким…

В одной старой книге, которую ему в детстве читал Дед, Николай услышал странную фразу: «Не убий!».

Николай спросил тогда Деда:

– Дедушка, а что такое – не убий?

– Это значит, Николушка, никого в жизни нельзя убивать.

– А что такое убивать?

– Это значит, что ни у кого нельзя забирать его жизнь.

– А как это – забирать жизнь? – не унимался любознательный по возрасту Николай – было ему тогда лет пять.

– Ну вот ты сейчас живёшь и радуешься, – терпеливо продолжал объяснять Дед, – а кто-нибудь возьмёт и заберёт твою жизнь, и ты перестанешь жить – перестанешь видеть, слышать, чувствовать, разговаривать, есть, пить, дышать. Понимаешь? Тебя не будет. Ты умрёшь. А жизнь других будет продолжаться…

Николай представил на миг, что его нет, почему-то испугался и заплакал.

– Что, страшно? – улыбнувшись в свои густые белые усы, мягко спросил Дед. – Не бойся, я тебя в обиду не дам. Тебе вот страшно умирать, и другим тоже страшно. А главное – если умрёшь, ничего уже исправить нельзя! Вот, например, обидел ты кого-нибудь и не успел попросить прощения за обиду. Хотел это сделать, но умер и не успел… Так и осталась эта обида непрощённой. И ещё много чего нельзя будет сделать, если умрёшь… Люди, которые жили до нас, знали это и написали эту старую книгу, где говорится, что убивать, то есть лишать жизни, никого нельзя. Иначе ничего уже не исправить. Понял теперь?

– Понял, Дедушка.

Николай помолчал немного и добавил:

– Умирать нельзя, надо жить…

Этот разговор остался в далёком детстве…

Последнее время Николай видел смерть каждый день…

Людей убивали, губили его родную землю, убивали животных, деревья и цветы – ведь они тоже живые…

И Николаю тоже приходилось убивать… Убивать тех, кто начал убивать…

Он убивал.

Дед просил не делать этого.

А он делал.

И для него это было мерзко…

Мерзко, но необходимо…

Потому что убивая, он защищал жизнь. Чтобы она осталась… И продолжалась…

79

В короткие передышки между боями Николай уже привык отдыхать, разговаривая с Профессором. Николаю нравились беседы о смысле…

Смысле всего: войны, дружбы, любви, жизни…

Однажды Борис Иванович рассказывал Николаю о своей жизни:

– Я давно живу. Жил ещё в ту войну. Молод был тогда. Мог пойти воевать. Но не пошёл. Умный был – науки мне давались легко. Оставили меня в тылу – науку развивать. Потом сын родился. Потом суеты много было, голод. За суетой иногда настоящих дел не видно было. Было дело выживания. Надо было выжить. Чтобы сын жил, жена. Думал дело делаю. А ведь просто жил… Жить – это тоже дело. Только для чего это дело? Нужно ли оно кому? Когда началась эта война сын показал мне для чего жил и почему отдал свою жизнь. Теперь я продолжаю его дело – делаю своё дело, то, что должен. Это и есть долг. А наука подождёт. Кому она нужна будет, если никого не останется? Если суждено умереть на этой войне, то другие, кто выживут, продолжат…

Ещё запомнились Николаю вот какие слова:

– Иногда в суете жизни нужно остановиться и подумать, что ты уже сделал, а что ещё надо сделать. И всё ли, что ты делаешь, нужно делать. Об этом человек может поговорить сам с собой, с другим человеком или с Богом. Люди придумали себе Бога, а может они почувствовали его существование, чтобы многое объяснить себе. У всех людей, где бы они не жили и как бы они не жили, как бы они не выглядели и о чём бы не думали, есть вера. Вера в кого-то или во что-то.

Когда Николай был маленьким…

Дед Николая верил в Бога.

Иногда Николай слышал от Деда странные, непонятные слова. Однажды Дед сказал, что надо причаститься.

– Что такое причаститься? – спросил Деда Николай.

– Причаститься – это стать частью Бога. Но перед этим надо исповедаться.

– Что такое исповедаться? – продолжал спрашивать Николай.

– Исповедаться – это рассказать Богу, что ты делаешь в жизни. А Бог ответит, что ты делаешь не так. Если ты поймёшь Бога и будешь делать, что он тебе посоветует, то станешь его частью – будешь думать и делать как Он.

– Деда, а как ты встретишься с Богом?

– Бог всегда с нами. А то, что я захочу ему сказать, я скажу его служителю – Батюшке. А через Батюшку Бог меня услышит и через этого Батюшку ответит мне его устами. Этот разговор с Богом через Батюшку и называется исповедью.

– А как становятся частью Бога?

– После исповеди Бог словами Батюшки прощает человеку те дела, которые ему не надо было делать. И Батюшка даёт прощённому человеку выпить красной воды и съесть кусочек белого хлеба.

– А что это за красная вода и кусочек белого хлеба?

– Красная вода означает кровь Бога, а хлеб – Его тело. Жидкость эта – красное вино, разбавленное Святой водой, над которым прочитана молитва, чтобы Бог освятил его и превратил в свою кровь. А хлеб этот пекут хорошие люди, замешивая чистую муку на Святой воде. Делают этот хлеб тоже с молитвой Богу, превращая это запечённое тесто в тело Бога.

Принимая в себя кровь и тело Бога, человек сам становиться частью Бога. Это и есть Причастие.

80

Мысли у Николая были разные.

Он видел в бою ожесточение врагов. После боя он думал о том, почему они напали на его Родину, почему они уничтожают людей с такой злостью, словно люди сделали им что-то плохое… Они имеют какие-то убеждения в своих делах? Николай думал, что это не убеждения – скорее это заблуждения. Это похоже на то, как кто-то пошёл за грибами и ягодами и заблудился в лесу, где много деревьев, кустов, высоких камышей на болотах. Этот кто-то пытаясь выбраться из этого места шарахается в разные стороны, обрывает ветки деревьев и кустов, бьёт палкой по высокому камышу и травам, распугивает птиц и зверей, вязнет в болотах, давит своими тяжёлыми сапогами лягушек, змей, бабочек, жуков. И… заходит всё дальше и дальше в чащу… Царапает себе ветками и колючками лицо и руки, измазывается в грязи. Становится не похож на человека. Скорее этот кто-то становиться похож на чудовище. Распугивая и озлобляя всё живое вокруг, обрекает себя на одиночество и гибель.

Смерти бояться – в жизнь не ходить.

Смерти бояться – в бой не ходить.

Мысли о смерти.

Они так неестественны для молодого человека. Что может думать о смерти человек, который ещё не совсем понял жизнь, ещё не всё ощутил, что свойственно жизни…

«Сейчас я дышу, вижу, слышу, ем, пью, сплю… А завтра могу умереть и перестану всё это чувствовать… Перестану существовать… Хотя не совсем так… Если я умру, на какое-то время останется моё тело, которое быстро похоронят, чтобы оно не испортилось… Если, конечно, тело найдут… После останется могила моего тела… На могилу могут приходить родные и друзья, просто люди, и вспоминать меня… А если тело не найдут и могилы не будет, будут ли вспоминать?.. Наверно, будут… Останется память… Память обо мне».

«Смерть всегда страшит живых. Для тех, кто остаётся жить. Мёртвые смерти не боятся. Умирать тяжело, но после уже легче… Не понятно только почему так хочется жить?..»

«Сколько людей погибло на войне?

Сколько ещё погибнет…

Сколько хороших людей погибло и ещё погибнет!

Сколько эти хорошие люди могли сделать, если бы жили дальше?..

Многие из них могли бы стать известными во всём мире писателями, музыкантами, певцами, поэтами, изобретателями, учёными, архитекторами… Просто остаться людьми… Почти никому неизвестными… Но живыми людьми…

А вместо этого погибли на этой войне…

Некоторых из них не смогут даже похоронить, не узнают где и как они погибли…

Возможно, некоторых забудут имена…

Погибшие уже ничего не смогут сделать, ничего изменить в своей жизни, не смогут родить и воспитать детей?..

Не смогут продолжить жизнь?..

Продолжить…

Жизнь…

А разве они не продолжают жизнь, погибая за продолжение этой самой жизни!?.

Они делают это – погибая за жизнь, они её и продолжают!!!

И пусть не всех погибших будут помнить по именам.

Не это главное.

Хотя те, кто останется жить и продолжать, должны стараться узнать эти имена и помнить!

Главное – самое важное – жизнь будет продолжаться!

И это сделали они – погибшие за жизнь.

Те, кто будет продолжать жизнь будут помнить ЭТО.

И сами они будут ЭТИМ ПРОДОЛЖЕНИЕМ – ЭТОЙ ЖИЗНЬЮ».

Когда Николай был маленьким…

В детстве, когда ещё Николай не умел читать, Дед часто читал ему старую толстую книгу. Сам Дед называл эту книгу: «Книга Жизни». Не всё, что читал ему Дед в этой книге, было понятно Николаю. В этой книге говорилось о людях, о Боге, а ещё там были ангелы и дьявол. Всё это было интересно для Николая, даже непонятное. Но самое удивительное для Николая было то, что в этой книге говорилось о смерти…

В этой книге было написано, что смерти нет.

81

Вечером у костра Николай вновь говорил с Профессором.

– Борис Иванович, как ваша спина?

– Спасибо, Коля, значительно лучше. Твой горячий камень и правда волшебный.

Они помолчали, глядя на живой огонь. Николай тихо спросил:

– Борис Иванович, почему люди делают столько зла, столько преступлений совершается?..

– Молодой человек, подумайте сами, что лежит в основе каждого преступления? Зрите в корень, молодой человек.

– А что там лежит – в корне?

– Совершая преступление к чему стремятся, чего добиваются?

– Не знаю. Наверно я не совершал преступления… Но… Моя мама, однажды, нарушила закон: она не сдала государству мешок зерна, чтобы кормить меня с сестрой – своих детей. А потом, когда нас хотели выселить из нашего дома, она пыталась помешать этому с топором в руках. Её схватили и посадили на год в тюрьму.

– Ваша мама не совершала преступления. Она всего лишь исполнила свой материнский долг – сохранить, а значит и накормить, своих детей. А ещё сберечь жилище для своей семьи. Это природный инстинкт, а не преступление.

Они помолчали.

Николай с какой-то внутренней радостью обдумывал эти слова Профессора – он и сам никогда не чувствовал, что мама совершила преступление…

Помолчав Профессор продолжил:

– Я лично считаю, что люди, которые сами нарушили Закон Божий, и придумывают невыполнимые законы, или законы, которые противоречат природе человека, его инстинкту самосохранения и сохранения своего рода сами являются преступниками.

Николай понизил голос и почти прошептал:

– Борис Иванович, о чём вы говорите? А если кто услышит? Вас самого будут считать преступником.

Профессор продолжал с прежней громкостью голоса:

– Я не боюсь. Если вы понимаете о чём я говорю, вы поймёте почему я не боюсь.

– Я не понимаю, – всё так же прошептал Николай.

– Позвольте привести вам ещё один пример. Враги, которые напали на нас, написали множество законов. В этих законах говорится о том, что правы только они, а остальные люди в мире, несогласные с ними, не правы и поэтому они преступники. Этих несогласных людей надо наказать, поработить, а лучше уничтожить. Это их законы. Это законы преступного сообщества. Потому что они нарушают законы самой жизни.

На мой взгляд есть только один признак, по которому можно понять преступно само общество и его законы или нет – это соответствие законов общества и законов Бога. То есть это ответственность людей перед Богом. Однажды всем предстоит отвечать за свои поступки перед Богом.

Бог создал людей и, по-моему, имеет полное право требовать от людей жить по его законам, которые он назвал – заповеди.

Их всего десять.

Николай оглядывался по сторонам – не слушает кто-нибудь этот странный разговор.

Но никого вокруг не было. Бойцы отдыхали после тяжёлого боя.

Профессор продолжал говорить:

– Коротко эти десять заповедей Божьих на русском языке звучат так:

верить в единого Господа Бога;

не создавать для себя кумиров;

не произносить имя Господа Бога напрасно;

шесть дней работать и всегда помнить о дне отдыха – седьмом дне;

почитать и уважать родителей;

не убивать;

не прелюбодействовать;

не воровать;

не обманывать;

не завидовать.

Николай слушал внимательно и вспоминал…

Когда Николай был маленьким…

Николай помнил, как в детстве Дед прочитал ему эти заповеди из толстой книги. Николаю было тогда лет восемь. Ему не всё было ясно о чём читал Дед, но почти все эти заповеди остались у него в памяти и дальше, возможно даже не осознавая, он жил по этим правилам.

Николай вспомнил и то, что после этих заповедей Дед рассказал ему и о смертных грехах…

Борис Иванович тоже продолжил говорить о смертных грехах, которые логическим образом были связаны с заповедями.

– Смертных грехов, которые являются нарушением этих законов Бога, всего семь:

гордыня;

зависть;

гнев;

лень;

жадность;

обжорство;

блуд.

Эти грехи назвали смертными, потому что они ведут к смерти, прерывают жизнь, пытаются погубить род человеческий.

Как видишь, Николай, в смертных грехах – в этом списке того, за что Бог не прощает человека, – нет смертного греха убийства. Хотя в заповедях говориться: не убий! Бог оставляет человеку возможность защищаться: защищать себя, своих близких, свой народ и свою землю. Иногда, защищая и защищаясь, человек убивает своего врага. Бог прощает это. Потому что, убивая врага, человек защищает и сохраняет жизнь. А Бог и есть жизнь. Поэтому жизнь прощает…

82

Когда Николай был маленьким…

Село, где жил Николай, было большим и людей там было много. Жил в этом селе человек преклонных лет. Ходил этот человек всегда в чёрной одежде: и зимой, и летом. Когда его кто-то из приезжих по незнанию спрашивал почему он всегда одет в чёрное, он отвечал: «У меня траур».

Траур – это когда человек о ком-то или о чём-то печалится.

Волосы, усы и борода у этого человека в чёрном были длинные, седые и немного вьющиеся. Их он никогда не постригал, и каждый год они становились длиннее и кудрявее.

Жители села, кто был постарше, называли этого волосатого человека в чёрном «Батюшкой», хотя отцом он им не был. Да и семьи у него не было – он жил один.

Сельские старики рассказывали, что когда-то этот человек жил в доме возле храма.

Храм – это место, в котором люди говорят с Богом.

Батюшка каждый день приходил в храм и помогал людям говорить с Богом.

Новая власть страны закрыла храм. Батюшку переселили из его дома в избушку на окраине леса. Говорят, когда его выселяли из дома на нём была эта чёрная одежда. С тех пор он её и носил каждый день.

Избушка, куда переселили Батюшку, стояла рядом с домиком бабки Агафьи. Кто-то даже посмеивался: «Божий человек живёт рядом с колдуньей».

Батюшка, если слышал такие слова, ничего на них не отвечал. Человек он был добрый, зла никому не желал, и Агафье тоже.

Агафья же так и сказала о нём:

«Человек добрый, и ещё сделает много добра людям…»

Прошли годы, и однажды за этим добрым человеком пришли те самые люди, которые уводили маму Николая в тюрьму. С тех пор Батюшку никто не видел…

83

Ночью ему снился сон.

Он бежал по золотистому полю пшеницы, и она нежно щекотала его ноги. Тёплый ветер дул ему в лицо. Он улыбался и на душе было хорошо.

Но вот он увидел, что впереди по полю, ему навстречу, ползут чёрные танки…

Он испугался, что его заметят, бросился на землю, пригибая собой толстые тяжёлые колосья хлебов. Зерно из колосьев посыпалось на него, защекотало спину. Земля гудела от приближения танков…

Он огляделся. Рядом с полем был лес. Из леса вышел Батюшка в своей длинной чёрной одежде и махнул ему рукой, словно звал за собой…

Он проснулся.

Утро было туманное. Туман разлился густым молоком по полям и перелескам, затопил овраги и ложбинки. Вершины деревьев и ветки кустов торчали на поверхности этого молочного моря как мачты затонувших кораблей.

Николай поднялся из окопа, в котором спал укутавшись в плащ-палатку. Перед ним раскинулось золотисто-молочное затуманенное поле пшеницы. За полем были позиции врага. Нужно было перейти это поле, пока туман укрывал его. Его наблюдательное место было за полем, рядом с врагом…

Когда Николай был маленьким…

Маленьким он любил быть в поле.

Поле было огромно, бесконечно.

Он просто шёл по полю и представлял, что он плывёт в море…

Моря он никогда не видел.

Дед рассказывал ему, что когда работал рыбаком на реке, они на лодке доходили до моря.

Море – это много, очень много воды. И вся эта вода движется – живёт…

Николай подумал тогда, что людей на свете тоже много, как воды в море, и они живут…

Человечество как море.

Никто и никогда не может уничтожить море.

Как же можно уничтожить человечество?

Это невозможно.

84

Вокруг был ад.

Рвались снаряды, свистели пули, громыхали танки.

Наши шли в атаку.

Противник яростно сопротивлялся.

Николай оставался на своём наблюдательном пункте – на возвышенности.

Атака наших войск прошла мимо него вперёд. Среди этих быстрых движений человеческих тел, облачённых в военную зеленоватую форму, ему показалось, что мелькнуло длинное чёрное одеяние Батюшки и его взлохмаченная голова.

Это было всего лишь мгновение. Об этом не было времени думать…

Теперь он должен был управлять огнём артиллерии, чтобы не стреляли по своим. И он управлял огнём и судьбами этих атакующих людей. Через несколько минут волна нашей атаки нахлынула на вражеские позиции и поглотила их.

Бой закончился.

Бой был смертельным – было очень много смертей.

Весь измотанный боем, грязный, опустошённый и раздражённый Николай сидел возле разбитого орудия, прислонившись вспотевшей спиной к уцелевшей части бруствера. Спиной он чувствовал холод защитной насыпи, а душой – холод смертельной потери. В этом бою погибло много наших бойцов.

К нему приблизился медленным шагом Профессор и присел, почти прилёг, рядом.

Разговаривать не хотелось.

Но, раздражение и злоба поднялись откуда-то из глубины опустошённого тела, и Николай проговорил, почти прохрипел:

– Бог! Что делает этот Бог?! Как он создал этот мир? Каким он его создал? Мир, в котором происходит всё это – смерть, страданье, несправедливость!!! Зачем он создал этот мир? Зачем он создал нас, чтобы жили в этом мире? Зачем, зачем, зачем!!!

Профессор молчал.

А Николай продолжал. Он ещё никогда так много не говорил на войне.

– Почему он так поступает с нами!? Почему!?

Профессор глубоко вздохнул и продолжал молчать, слушая слова Николая:

– Неужели он хочет зла людям – людям, которых он создал? Он же добрый!? Он же должен быть добрым!? Добрым и справедливым…

Слова оборвались в пересохшем горле Николая. Злоба его словно иссякла, осталась только опустошённость. Он замолчал, не в силах продолжать…

Воцарилось молчание.

Только отдалённый гул взрывов нарушал тишину.

Прошло несколько минут, которые показались Николаю вечностью.

Он чувствовал себя таким несчастным, невыносимо уставшим и впервые в жизни потерявшим веру.

Профессор заговорил, хотя голос его звучал натужно, словно ему было трудно сказать:

– Послушай, Коля, всё, что происходит с нами сейчас, всё, что происходило ранее и будет потом – всё это испытание. Испытание человека. Испытывают нас Бог, жизнь, природа, война или люди – это неважно. Важно остаться человеком.

Николай молча кивнул в ответ.

В тот день они больше не говорили.

85

Слово.

Каждое слово имеет смысл.

Всю свою жизнь Николай думал о словах.

Он думал словами и образами.

Осмысленное слово может сказать и понять только человек.

На войне говорили очень мало. Наверно потому каждое слово на войне значило очень много.

Приказ.

Приказ – это слова, сказанные на войне, которые имели особый смысл для солдата. Эти слова указывали дальнейшее направление жизни солдата, влияли на его жизнь – её продолжение или окончание. Приказ менял жизни людей, всего человечества. Поэтому это были особые слова – слова о жизни и смерти.

Бои шли беспрерывно.

Каждый день.

Красная Армия старалась закрепить свой успех, достигнутый в наступлении.

Каждый день пехота и танки, а вместе с ними и артиллерия, продвигались всё дальше и дальше на запад.

Каждый день были боевые действия – каждый день были боевые потери – были смерти. В разные дни смертей было разное количество, но их было много…

Каждый день Николай видел гибель людей.

В этих тяжёлых, подчас кажущихся невыносимыми для человека, условиях сложно было думать о чём-то, кроме выживания. Но, мыслям не прикажешь…

И Николай продолжал думать. Думать не только о смерти…

Мысли и даже думы, что означает продолжительные размышления или мысли с продолжением, приходили в голову сами собой и оставались там, затихая на время, а может и навсегда…

В эти беспокойные, особо тяжёлые дни наступления, почти без сна и отдыха, Николай познал, что такое время. Он ощутил на себе особенность времени ускоряться и замедляться…

Иногда время ускорялось и неслось, сломя голову, вперёд. Это когда наши войска поднимались в атаку и с криками «Ура!» пытались быстрее перебежать поле, чтобы занять позиции врага.

Иногда время замедлялось, и Николаю казалось, что оно совсем остановилось. Это когда слышался свист летящего вражеского снаряда, и эти мгновения тянулись бесконечно…

Иногда случалось в самый разгар боя, когда свист снарядов и правда долго не прекращался, разрывы шли один за другим, а солдаты лежали, вжавшись лицами в сырую землю, и ждали удобного момента для атаки, Николаю чудилось, что время сливалось со всем происходящим и не имело ни начала, ни конца. Тогда ему вспоминалась прожитая жизнь…

Какая всё-таки короткая у человека жизнь!

И как много можно за эту короткую жизнь успеть!

Бывало в бою вспоминалось детство…

Когда Николай был маленьким…

Вспоминалось как медленно текло время в детстве. Как хотелось быстрее вырасти! Как думалось, что взрослая жизнь гораздо интереснее и важнее!..

Вспоминалось каждое слово родителей. Родители редко говорили с Николаем. Они вообще редко говорили. Больше делали. Может поэтому Николай помнил каждое слово, сказанное отцом и матерью. Если они говорили – это было по-настоящему важно. Важно для жизни – важно для самого Николая. Николаю было важно и то, что ему говорили Дед и Бабушка. Он любил и уважал всех своих родных.

Главное, что сделали родители – это дали Николаю жизнь.

Родителями было заложено в Николая и характер, и воля, и здоровье…

А жизнь проверяла на прочность все эти качества…

А теперь и война проверяет…

86

Вечером стали собираться в поход на свои новые места.

Ночью прибыли. Заняли огневые позиции. Орудия установили в боевое положение. Маскировку сделать не успели.

Рассвело.

Солнце взошло быстро и ярко осветило передний край противника.

Николай уже был на своём наблюдательном посту. Укрепления фашистов были в метрах пятисот впереди. Они хорошо освещались встающим солнцем. Солнце помогало Николаю в деталях рассмотреть цели. Через пять минут он начал методично передавать данные. Начался огонь по целям…

Николай сквозь дым сражения увидел в свой бинокль, что у врага уничтожены три пушки и четыре пулемёта. Но ещё многие огневые точки продолжали вести бой.

Вскоре появились танки противника и начали быстро двигаться на наши позиции. Танки были движущимися целями и, в этот раз, не входили в задачу Николая. Ими должным были заняться противотанковые пушки.

Солнце уже светило высоко над головой Николая. Стало жарко. Мокрая гимнастёрка липла к телу. На спине пощипывала соль. Соль ощущалась и на губах. Пот стекал с головы, приглаживая волосы. Николай не обращал на это внимания. Он был сосредоточен на целях. Определяя поражённые и непоражённые цели, он постоянно передавал на батарею эти данные. Во рту пересохло – говорить было трудно. Николай смочил горло водой из фляжки и продолжил…

Вокруг Николая рвались снаряды и мины. Бояться было некогда. Лишь инстинкт самосохранения принуждал Николая пригибаться к земле при каждом взрыве рядом. На свист пролетающих снарядов и пуль Николай не отвлекался.

Вражеские танки были уже рядом.

В этот момент из облаков вынырнули наши самолёты – два штурмовика и истребитель. Они начали бомбить танки, которые уже подходили к нашим позициям. Через минуту два фашистских танка были взорваны прямым попаданием. Но, оставшиеся танки продолжили наступление…

Прилетели и самолёты фашистов. Наш штурмовик был сбит ими. Наши самолёты улетели обратно в тыл – их боеприпасы были уже на исходе…

Фашисты, ободрённые этим превосходством, наступали.

Вражеские самолёты бомбили и расстреливали наши позиции, их танки стреляли непрерывно. В наших войсках были большие потери.

Всё это было позади Николая.

Он не мог этого видеть. Но он чувствовал это по ожесточению наступающего противника.

Появилось так же внезапно, как и всегда, уже шесть наших самолётов – два штурмовика и четыре истребителя. Два немецких истребителя были тут же сбиты нашими, а один вражеский штурмовик был подбит нашими зенитчиками. Уцелевшие самолёты врага отступили за свои позиции.

Несколько пилотов-фашистов были взяты в плен.

Всё это происходило в бою, который продолжался и, как казалось Николаю, длился уже целую вечность…

А между тем день клонился к вечеру…

Наши штурмовики забросали бомбами наступающие танки противника, а истребители истребили пехоту врага.

Бой затих.

Удалось отбить наступление врага. Но и наши войска не продвинулись дальше…

Николай отёр пот с лица. Выпил воды из фляжки, а остатки вылил себе на голову. В голове гудело от взрывов и выстрелов…

С самого раннего утра он ничего не ел. Но голода не чувствовал…

Как обычно после боя, Николай чувствовал опустошённость и усталость – физическую и эмоциональную.

Николай отдыхал сидя в своём укрытии. Ему надо было дождаться сумерек, чтобы под прикрытием темноты отползти назад к своим.

Солнце заходило на западе, за вражескими позициями. Солнце будто бы наступало на врага…

Глядя на закатные лучи, Николаю подумалось о том, что солнце показывает им путь и ждёт их там – за горизонтом…

«Мы идём… – шептал он солнцу, – идём…»

87

После заката Николай полз по остывающей земле, приятно холодившей разгорячённое за день тело, смахивая с травы выступающие капли росы.

Приближаясь к своим окопам, он видел какие разрушения нанесли враги. Он проползал воронку за воронкой, пока не очутился в окопе среди своих. Своих стало меньше – кого-то убило, кого-то раненого отправили в медсанбат. Пару бревенчатых укреплений разбило в щепки прямым попаданием снарядов. Три противотанковых орудия из десяти покорёжило, вокруг них были разбросаны поломанные ящики из-под снарядов, осколки разорвавшихся снарядов и мин, части солдатского обмундирования и много пятен крови… Крови было так много, что казалось земля была пропитана ею…

Всё это Николай рассмотрел и узнал уже следующим утром…

В сумерках же уходящего дня, как только Николай сполз в окоп, ему дали поесть солдатской тушёнки с куском хлеба и полкружки спирта, немного разведённого водой. После спирта и еды Николай провалился в глубокий сон прямо там в окопе, завернувшись в шинель…

88

Иногда Николай писал стихи.

Просто так. Для себя. Никому их не показывал и не читал.

«Вот снова осень наступила

В том мире, где идёт война…

Вокруг насилье, смерть, страданье…

Увижу ли тебя, весна?

Увижу ли тебя, Полина?

Когда наступит светлый день?

Жизнь победит – и в наказанье

Смерть отойдёт надолго в тень…

Пусть подождёт,

Пока живу я

И не тревожит жизнь мою.

Пусть знает, что за жизнь сражаюсь,

Пусть помнит, что я жизнь люблю!»

89

Когда Николай был маленьким…

Человек живёт образами.

Когда человек появляется на свет, он видит образ матери. И он живёт образом матери. Потом перед ним появляются другие образы, и так человек познаёт жизнь…

Николай всегда жил с образом матери.

Маму он помнил и чувствовал всегда. Часто говорил с ней. Даже когда её не было рядом. Даже во сне… Даже на войне…

Когда Николаю было восемь лет его маму посадили в тюрьму. Тюрьма – это дом с решётками на окнах, где в тёмных комнатах сидят люди, совершившие плохие поступки или не совершавшие таких поступков. Николай никогда не был в тюрьме. Поэтому, когда его бабушка сказала ему, что мама будет сидеть в тюрьме, Николай представил, что мама сидит в чёрном доме. Он никак не мог смириться с тем, что светлый образ его мамы находится в каком-то тёмном месте… Представляя это, он часто плакал тогда.

90

На фронте, рядом со смертью, когда каждый день мог стать последним в жизни, Николай думал о судьбе и выборе.

Бывали мгновенья, когда он склонен был верить в судьбу, а иногда он был уверен, что у человека всё-таки есть выбор.

В конце концов он решил для себя этот вопрос следующим образом.

У каждого человека, конечно, есть судьба – это то, что он выбрать или изменить не в силах. Судьба – это родители и вся родня, это Родина, это история развития человечества. Но у каждого человека, конечно, есть и выбор. Выбрать человек может друга, дело, которым будет заниматься, место проживания, любимого человека и, наверно, ещё что-нибудь… Человек может сам повлиять на своё здоровье своим образом жизни. Человек может выбрать сторону добра или зла. Выбрать идеалы и вкусы, которые ему нравятся. Может даже изменить свой характер.

Николай подумал о том, что в своей жизни он выбрал сам.

Получалось не так уж и много: он выбрал любимую, выбрал идти на войну, сражаться со злом и… всё, наверное…

Если завтра его жизнь оборвётся в бою, получиться, что в его жизни было больше судьбы, чем выбора…

Когда Николай был маленьким…

– Дедушка, а почему добрый дядя Ваня иногда ругается?

– Потому что, Николушка, в каждом человеке есть добро и зло.

– А что такое добро, Дедушка? И что такое зло?

– Добро – это Бог. А зло – это дьявол.

– Значит в человеке есть и Бог, и дьявол?

– Да. А ещё у человека есть выбор…

91

Да, в жизни всё происходит не так…

Но, иногда…

Когда человек сильно чего-то хочет и стремится к этому…

Когда много людей стремятся…

Сделать что-то вместе…

Это получается.

Поэтому надо держаться вместе.

Человек, проживший какое-то время, начинает заполняться, как сосуд.

Он может заполняться и хорошим, и плохим.

И этим наполнением человек может делиться.

Когда он делится – он наполняет других.

Человеку важно продолжать наполняться и делиться, пропуская через себя жизнь и время. Тогда это наполнение не застаивается и не портится.

Люди мечтают жить. Особенно на войне – люди мечтают выжить. Это естественно, то есть заложено в человека самой природой. И это правильно: живые хотят жить.

Николай тоже мечтал жить. О чём ещё может мечтать молодой человек на войне, где каждый день бывает смерть. Но ещё Николай мечтал победить. Победить смерть. Победить тех, кто несёт смерть. Он знал, как и все, что без победы не будет жизни!

92

Николай открыл глаза, когда первые лучи солнца коснулись вершин деревьев.

Усталости не было.

Беспокойства тоже…

Это был далеко не первый бой…

Страх был убит давно.

Осталась уверенность. Уверенность в победе. В обязательной победе! С ним… или без него…

Пришло время выступать.

Николай со своим взводом ползком по кустам и пригоркам продвигался на передовую.

Николай полз первым.

За ним Алтунин со своей ношей – телефоном и катушкой провода.

На позицию выдвигались около трёх часов с перерывами.

Перед полем боя взвод распределился по периметру линии наступления. Наблюдатели занимали свои точки наблюдения.

Заняв пункт наблюдения на возвышенности, Николай осмотрел в бинокль местность перед собой…

Через час Николай, находясь на своей наблюдательной точке, видел как поднялись в атаку бойцы его дивизии.

Над полем, затуманенным тёмным дымом войны, раздалось раскатистое «Ууррааа!!!…»

В свой бинокль он видел, как бежали вперёд солдаты передовой шеренги. Между ними был и Профессор. Он бежал, тяжело выбрасывая вперёд перед собой ноги в грубых кирзовых сапогах. В руках у Профессора было оружие. Но не противотанковое ружьё, а автомат. Почему Борис Иванович оказался на первой линии наступления?..

Раздались взрывы и пулемётные очереди. Многие из первой линии атаки упали, поражённые осколками и пулями.

Николай увидел, что возле Профессора разорвался снаряд, и он упал.

Крепко сжав руками бинокль, Николай всматривался в то место, где остался лежать Профессор.

Профессор не шевелился.

Рядом с Профессором упали ещё несколько бойцов. Некоторые из них стонали, другие, прижав раны руками, лежали тихо. Никто из них не обращал на упавшего Профессора никакого внимания…

И тогда Николай покинул свой наблюдательный пост и пополз по полю, пригибаясь под пулемётными очередями…

Он полз к нему – к своему учителю, к своему другу…

Он не может вот так бросить его умирать…

Разрывы продолжались. Вражеский пулемёт не умолкал. А он всё полз и полз, как будто от этого зависела его собственная жизнь и что-то ещё очень важное…

До этого места было ещё далеко…

Проползая мимо раненых, он говорил «Держись, браток» и полз дальше. Одного раненого в ногу бойца, совсем молодого паренька, который тихо постанывал, Николай стащил в воронку от разрыва и перетянул рану ремнём.

– Спасибо, – прошептал ему паренёк и закрыл глаза.

– Держись, – тоже шёпотом ответил ему Николай, – мне надо дальше…

Паренёк только кивнул в ответ и остался лежать в воронке.

А Николай пополз.

Ему уже начало казаться, что он ползёт слишком долго. Он боялся, что Профессор не дождётся его, если он, конечно, ещё жив…

Николай верил, что жив…

Ещё оставалось несколько метров, около десяти шагов – десять шагов, которые надо было проползти под шквальным пулемётным огнём… Эти последние метры до Профессора были совсем по открытой земле – без воронок, без кустов, без неровностей, без убитых…

Николай прижал к холодной влажной земле разгорячённое лицо, охлаждаясь и в то же время судорожно думая – что дальше?..

Пулемёт не умолкал.

«Сколько же у них патронов?» – раздражённо размышлял Николай.

По-видимому, патронов у врага было много…

Николай видел Профессора. Он лежал за насыпью воронки, что защищала его от пуль врага. Теперь Николай точно знал, что Профессор жив, потому что он двигался – еле-еле шевелился, но двигался!

Профессор был ранен. Рядом с ним лежал боец, но он не двигался. Профессору нужна была помощь.

Что же делать?

В этот момент пулемёт затих – наверно перезаряжались…

Николай вскочил на ноги и бросился к своей цели.

Так быстро он ещё никогда не бегал. Одиночные пули свистели рядом, но пулемёт всё молчал. Когда он пригнувшись подбегал к воронке, прикрывавшей Профессора, он услышал вновь крики «УРА», и наши снова пошли в атаку… И в этот момент пулемёт застрочил по ним.

«Гад! Выжидал!» – со злобой подумал Николай, сваливаясь в спасительную воронку.

Наши бойцы снова стали падать – кто подкошенный пулей, кто пригибаясь под пулями…

Когда наступающие снова легли, стрельба вновь прекратилась. И в этот момент Николай перекатился из воронки к Профессору.

Оказавшись рядом с ним он видел, что Профессор дышит, но глаза его закрыты.

– Борис Иванович, – тихо позвал Николай, дотрагиваясь до плеча Профессора. Рука Николая ощутила что-то тёплое и липкое. Посмотрев на свою руку он увидел, что она красная.

Кровь.

Профессор открыл глаза.

Он смотрел в небо, по которому летели облака, и казалось, что кроме этих облаков он ничего не видит.

Профессор тихо заговорил, шевеля сухими губами:

– Я умираю?

– Борис Иванович, вас ранило, но вы будете жить.

– Нет. Я умираю.

Осторожно приподняв простреленную руку Профессора, Николай увидел под ней глубокую рану в боку, которая пузырилась при дыхании, становившемся всё чаще. Николай понял, что Профессор прав – он умирает.

Трогать его сейчас, под сильным огнём противника, было бессмысленно. Это лишь ускорит смерть.

– Пить… – прошептал Профессор.

– Вам нельзя, Борис Иванович.

– Теперь можно… Всё можно…

Николай достал фляжку и омыл водой вспотевшее пыльное лицо друга. Затем дал ему несколько глотков попить.

Глотнув воды, Борис Иванович казалось немного оживился и вдруг неожиданно спросил:

– Коля, ты думаешь я не зря прожил свою жизнь?

– Да.

– Я так рад, что жил…

Это были последние слова Профессора. Они застыли на его пересохших губах, а добрые светлые глаза смотрели в высокое небо.

93

Те люди, с которыми ты жил, страдал, любил, говорил и слушал, ел, пил, был рядом, уходят в мир иной, оставляя тебя здесь.

И ты остаёшься и живёшь дальше, даже если нет уже ни сил, ни желания продолжать…

Ведь тебя для чего-то оставили, и ты не знаешь для чего, но живёшь, веря в то, что для чего-то нужного…

Жизнь человека оборвалась, а война продолжалась…

Ночью Николаю не спалось.

Днём нужно было прорвать оборону противника. В начале этого боя он будет ближе всего к врагу. От этого не спалось. В голову лезли разные мысли. Вспоминал родных, любимую, погибших друзей… Попытался задремать. Не получилось.

Если ты сделал что-то хорошее для людей, для жизни людей, то можешь спокойно жить и спокойно умирать.

Твоя жизнь была. И была не просто так, не напрасно.

Твоя жизнь имеет смысл. И этот смысл в самой жизни – в продолжении.

Когда Николай понял это, ему стало спокойно.

Разрывы снарядов, свист пуль, крики и стоны. Он знал, что всё это ужасно и всего этого не должно быть!.. Но, если это случилось, значит ему и всем надо бороться за жизнь. Возможно погибнуть в этой борьбе, но ОБЯЗАТЕЛЬНО БОРОТЬСЯ!

Это и был сейчас СМЫСЛ.

Потом может будет по-другому…

Но, сейчас – ТАК.

И Николай боролся.

94

Тихо перед восходом.

Всё замирает в ожидании чуда – рождение нового дня.

Слышно только как бьётся собственное сердце в груди…

В прозрачный неподвижный воздух из тебя выдыхается светлый тёплый пар, словно душа выходит из тела прогуляться перед рассветом…

Но, она не уходит далеко…

И вот долгожданный первый луч пробивается через пространство и время…

И сразу всё оживает.

Птицы поют свои песни.

Звери вылезают из своих ночных укрытий и отправляются по своим делам.

Паук раскидывает свою паутину по траве и веткам, будто бы сушит её, чтобы пойти днём на охоту за мухами.

В лесу, в поле, в реке, в пруду, на дереве, под кустом, в траве – в небе, на земле, на воде и под водой – в каждом уголке идёт своя жизнь…

95

Перед рассветом отправились на позиции, чтобы успеть до подъёма солнца. Алтунина оставил в низинке на краю поля. Эта низинка заросла кустами. Оттуда Николай сам потянул провод телефона вперёд. Его целью был холм в метрах ста на правом краю поля. Всё поле было изрыто окопами и воронками. Николай полз по исковерканной земле. Телефон был закреплён у него на спине. За ним тянулся провод. Алтунин в кустах разматывал катушку провода.

Скоро уже Николай был у холма. Рядом с холмом был вырыт глубокий окоп. Там Николай оставил телефон и выполз на вершину холма оглядеться.

Оказавшись на холме, Николай увидел перед собой поле. И это поле было покрыто молочной дымкой тумана. Окраины поля видно не было. Николай знал, что за полем лес. Но леса пока не было видно. Этот холм был единственным местом, с которого можно было наблюдать. Это понимал Николай. Но это понимал и враг… Это было очень рискованно – находится на вершине этого холма, когда начнётся бой. Этот холм будет обязательно обстрелян! Но по-другому было нельзя. Он должен быть на этом холме. И он был.

Солнце тихо выкатило у него за спиной.

Туман, как враг, отступал за поле. Поле стало видно как на ладони. На окраине поля Николай заметил движение. Противник хорошо прятался. В бинокль Николаю было видно лишь шевеление веток деревьев и кустов. Пристально всматриваясь в эти места шевелений, он смог заметить защитные каски и замаскированные части орудий. Николай наметил эти места для обстрела. Для этого на стенке глиняного окопа перед глазами он начертил палочкой полукруг с центром, в котором мысленно находился сам. На этом полукруге он поставил крестики, чтобы, глядя на эту схему, вести обстрел этих точек вражеских скоплений.

Бой не начинался. Сигналом начала, как обычно, должна была быть ракета.

Время ползло мучительно медленно, царапая нервы своими острыми когтями.

Ракеты не было. Наступление откладывалось, и Николай не знал почему.

Он вдруг ощутил нервную дрожь. Пытаясь отвлечься от этого, он всматривался в бинокль.

Внезапно за полем на вражеских позициях появились вспышки выстрелов, и над Николаем засвистели снаряды, разрываясь где-то далеко позади.

Враг начал обстрел первым.

Николай прокричал в трубку телефона:

– Товарищ командир, противник начал обстрел! Какие будут приказы?

В ответ он услышал хриплый голос командира:

– Сам уже слышу. Приказ: наблюдать, Коля.

И Николай наблюдал.

Только спустя час, когда вражеский обстрел начал затихать, Николай увидел краем глаза у себя за спиной взметнувшуюся в небо яркую ракету. И одновременно с этой ракетой он услышал в трубку, которая лежала рядом, всё тот же хриплый командирский голос:

– Начинаем, Коля! Давай данные!

Начиная передавать на батарею ориентиры позиций врага, Николай уже понимал причину задержки наступления. Наше командование поступило хитро: позволило врагу начать первым и тем самым показать основные скопления своих сил и огневых точек. Теперь наш обстрел вёлся более точно.

Бой разгорался.

После артподготовки в наступление пошли наши танки и пехота. Николаю вспомнился его первый бой, когда тоже по полю двигались танки и бежали солдаты с оружием в руках. Только тогда танки и солдаты двигались с другой стороны и в другом направлении…

Танки быстро дошли до места, где был Николай, и, объехав его холм с двух сторон, продолжили наступление. Грохот тяжёлых машин и выстрелов окружил и оглушил Николая. Пришлось прервать передачу данных, потому что в телефон ничего не было слышно…

Николай на своём холме оказался в самом центре боя.

Как только наши танки перешли этот рубеж, враги начали их обстреливать. Снаряды, выпущенные по нашим танкам, рвались совсем рядом с холмом, разлетаясь брызгами осколков. Николай вжался всем телом в прохладную землю окопа. Земля содрогалась от взрывов. И он содрогался вместе с ней…

Танки прошли дальше, унося с собой дрожь земли и брызги осколков.

Можно было наблюдать дальше, помогая наступлению танков. За спиной уже слышались голоса приближающихся пехотинцев.

Пехота приблизилась. Отдышалась немного, укрывшись за холмом, и пошла дальше…

Николай продолжал…

Артиллерия, управляемая Николаем, работала хорошо. Вражеский огонь значительно уменьшился. Но на правом фланге не затихал… Более того, враг почувствовал слабину этого фланга и пошёл в танковую атаку с этой стороны. Николаю это было плохо видно, но несколько вражеских танков уже мелькнули в его бинокль. Наша пехотная артиллерия появилась у леса с правой стороны и стала бить по танкам прямой наводкой…

Николай пытался увидеть правый фланг врага, но эта часть фашистских укреплений просматривалась плохо. Мешали дым и густой кустарник. Чтобы лучше рассмотреть эту часть поля нужно было сместиться вправо, а для этого надо было покинуть окоп. На правом склоне холма углублений для прикрытия не было. Но это надо было сделать…

Николай вылез из окопа и с телефоном пополз вправо. Разрывы были где-то впереди, но пули свистели над ним, заставляя пригибаться низко к земле. Как наблюдать, если нельзя поднять голову?

Нужно было что-то быстро придумать.

В жизни бывает, что мысли работают мгновенно, быстрее человека. Ты ещё не успел подумать, но уже знаешь ответ…

Николай сполз за холм, укрывшись от вражеских пуль. У подножия холма росли маленькие зелёные кустики. Он сорвал несколько и скрутил из них себе венок на голову. Венок получился колючим. Когда Николай одел его, эти колючки поцарапали ему лоб. Это были пустяки. Надо было действовать быстро. Бой не ждал…

Телефон Николай оставил за холмом. Заполз на правый склон и осторожно заглянул за холм. Земля на правом склоне была мягкая – песок, поросший редкой травой, с которой сливалась его голова в колючем венке. Николай рукой порылся в мягком песке и сделал маленькое углубление для бинокля. Теперь можно было смотреть за холм не высовываясь.

Он смотрел. Оставлял бинокль в этом вырытом углублении и спускался за холм передавать данные по телефону. Это было неудобно и долго. И он решил подтащить телефон к месту наблюдения. У него это получилось, и дело пошло быстрее.

И тут рядом взорвалось…

96

Пустыня.

Жара.

Белый песок. Такой белый, что вокруг светло… и всё белым-бело… Так ослепительно-бело, что нельзя долго смотреть – режет глаза…

Он идёт по этому белому песку, и его ноги вязнут. Он идёт очень медленно. Он устал. Ноги еле-еле двигаются.

Горло пересохло. Он хочет пить. Жажда настолько сильна, что сознание неясное. Он плохо понимает куда идёт и зачем…

Сильный ветер, который часто меняет направление, подымает тучи песка вверх.

Песок летит. Песок попадает ему в лицо, забивает глаза, нос, рот, уши. Он плохо начинает видеть, слышать, не чувствует запахов и вкусов… Хотя на что можно смотреть в пустыне, где вокруг один песок, что можно слушать – свист ветра и скрежет песка, какие запахи и вкусы в бескрайних песках? Запах и вкус сухого как иголки песка, который колет всё…

Тело горит…

Исцарапанное горло пытается что-то сказать. Но получается только стон…

Бесконечно.

Этот песок бесконечно.

Эта жажда и сушь бесконечны.

Эти страдания бесконечны…

Он всё равно идёт.

Идёт, не смотря на усталость, жажду, резь, не смотря на то, что не знает куда…

Правая нога начинает болеть. Боль в правом колене становиться нестерпимой, острой. Больная нога отказывается двигаться дальше. Он падает на песок, и песок принимает его измученное тело в свои горячие объятия.

Он лежит на этом горячем песке, облизывая пересохшие губы и чувствуя только соль и скрип песка между зубами. Он собирается с силами – надо двигаться дальше. Он знает, что надо дальше. Иначе – смерть…

И он ползёт.

Ползёт дальше…

Песок обжигает. Песок вокруг, песок в нём. Он пропитан песком, он стал единым целым с песком, растворился в нём…

Тело не просто горит – оно пылает. Конечности распухли и почти не двигаются. Острая боль в колене не проходит. Грудь заполнена этой сыпучей смертью. Он пытается её откашлять, но из горла вырывается только скрипучий стон…

Глаза не видят. Но ему кажется впереди что-то светлое и прохладное. Может это вода? Может это спасение? Он ползёт дальше. Медленно приближается к этой спасительной прохладе. Губы его еле шевелятся, облизывая друг друга. На них всё та же соль…

Но спасение близко.

Прохлада окутывает его. Перед его невидящим взором предстаёт кто-то ослепительно-яркий. И этот кто-то протягивает ему живительную влагу…

97

Солёное солнце катилось за поле.

Соль он почувствовал на губах очнувшись…

Соль означала кровь. Кровь означала ранение.

«Почему кровь солёная, а не сладкая? – пришла первая мысль. – Наверно потому что жизнь человека совсем не сладкая, а особенно жизнь человека на войне…»

Пошевелил руками и ногами, подвигал головой. Правая нога двигалась плохо, еле-еле…

Приподнявшись на локте, посмотрел на свою правую ногу. Колено было багровым…

Вспомнился раненый лейтенант Лубянцев со своими словами: «Почему всё время в право и в право…»

«Наверно, дело, которое делает наше тело, правое. Победа будет за нами!» – мысленно ответилось само собой.

Николай снял с себя ремень и перетянул раненную ногу выше колена. Это получилось сделать не сразу и с трудом. Он потерял много крови, и слабость накатывала на сознание, соревнуясь с тошнотой…

Последнее, что он помнил, перед тем, как потерять сознание, это яркая вспышка света в нескольких шагах от него и сильный резкий удар по телу, который отбросил его в сторону. Голова ударилась о что-то твёрдое, и сознание погасло… Он потрогал затылок – пальцы нащупали болезненную шишку, но крови не было.

Он не мог знать сколько прошло времени. Горизонт впереди за полем алел, темнота сгущалась…

Бой затих.

Он оказался у подножия холма и лежал на краю широкой и глубокой воронки. Бинокль на его шее был цел, разбитый телефон лежал рядом. Пока совсем не стемнело Николай попытался оглядеться по сторонам. В сотне шагов от него на краю поля виднелся уродливый силуэт искорёженного взрывом артиллерийского орудия. Вокруг были разбросаны сломанные ящики и гильзы от снарядов. Он помнил, что эту пушку выкатили из леса во время боя, когда на правом фланге появились танки противника. Эта пушка била прямой наводкой по вражеским танкам. Николай помнил, что из этого орудия было сделано не меньше десятка выстрелов, перед тем как его сознание потерялось в темноте и во времени…

98

…Алтунин видел из своего укрытия на краю поля, как фашисты начали обстреливать холм, на котором был Николай. У него тоже был бинокль, в который он увидел, как первым взрывом накрыло правую часть холма. После этого Алтунин рассмотрел Николая, который, держась за правую ногу, продолжал наблюдать в бинокль и что-то кричать в телефон. (Позже, когда он рассказал это Николаю, тот не мог этого вспомнить, наверно сказался удар по затылку). Так прошло несколько минут. Выполняя приказ, Алтунин не мог покинуть своего места – он отвечал за соединение связи наблюдателя с батареей. Хотя он и понимал, что Николай ранен в ногу, но не мог ему помочь. Из-за поля последовало ещё несколько залпов по холму. Эти снаряды накрыли и почти полностью сравняли этот холм с полем. Уже после этих разрывов огромной мощности связь Николая с батареей прервалась…

Алтунин подумал, что Николай погиб…

99

…Николай хотел увидеть людей.

Людей не было.

Живых…

Николай выполз из воронки и увидел много мёртвых тел. Тела были повсюду.

Одиноко и тоскливо.

Наверно, это должен чувствовать человек, который видит вокруг себя убитых и остался один на поле боя…

Но, Николай ничего не чувствовал…

Боль, усталость опустошили его…

Он нашёл провод своего разбитого телефона и решил ползти по этому проводу. Прополз немного, ослаб, лёг на спину и упёрся взглядом в небо. Звёзды зажигались на темнеющем небе одна за другой. Николай закрыл глаза и провалился в бездну…

Когда вновь открыл глаза, над ним были миллионы звёзд, рассыпанных по небу, которое уже светлело на востоке.

Его знобило.

Может это была утренняя свежесть…

А может потеря крови…

Нужно было двигаться.

Но двигаться не хотелось…

Через силу, точнее через слабость, Николай пытался ползти дальше.

В глазах темнело. Хотя вокруг была ночь.

Иногда ночь становилась вдруг светлой…

Затем белый свет становился тёмным.

Иногда он проваливался в эту темноту…

Через какое-то время он вновь открывал глаза и полз – полз к своим…

Силы постепенно покидали его. Периоды потемнения сознания удлинялись. Движения становились всё медленнее и медленнее… Николай не мог понять где он находится, но сил беспокоиться, что ползёт не туда, не осталось, и он просто двигался, держась за спасительный провод телефона…

Прошло какое-то время. Ощущение времени из-за частых потерь сознания было утрачено. Но он не забывал иногда ослаблять затянутый ремень выше колена, чтобы нога совсем не занемела…

Он так обессилел, что просто повернулся на спину и стал смотреть в темнеющее небо… На самом деле темнело не небо, а рассудок. Приближалось утро, и небо всё больше светлело. С приближением утра подкрадывался холод. Потеряв много крови, Николай чувствовал озноб – его тело сотрясала мелкая дрожь, которая мешала ему думать и двигаться…

Но вот впереди он заметил какое-то движение.

К нему приближалось что-то белое.

В этот момент он вновь потерял сознание…

Алтунин по телефонному проводу привёл двух солдат к потерявшему сознание Николаю. Они пришли за его телом, думая, что он погиб.

Уже в предрассветных сумерках они отнесли его на носилках в медсанбат.

100

Госпиталь был в маленьком городке недалеко от столицы.

Весь госпиталь размещался в старом здании из красного кирпича в самом центре города. Это здание было построено более полувека назад одним богатым человеком, который жил в этом городке и построил этот дом для себя и своей семьи. Этот человек давно умер. Его потомки давно покинули эти места. А старый дом стоял и продолжал служить людям.

Богатый человек.

Богатый. В начале этого слова пишется «БОГ».

Возможно, это означает, что Бог даёт возможность человеку сделать многое в жизни. Но, человек может сделать многое и разное… А может и не сделать…

По-настоящему богатый человек тот, кто делает богоугодные дела – дела угодные Богу. Даже если сам этого не знает…

Госпиталь – дело угодное Богу.

Возможно, слово «госпиталь» можно понять так: «Господь питал» – то есть Господь поправлял, подпитывал больные тела людские.

Здание госпиталя было двухэтажным. От центрального входа отходило два крыла. С высоты птичьего полёта этот дом был похож на летящую птицу – ласточку или сокола.

В левом крыле от входа располагались операционные, перевязочные, помещения для врачей и медсестёр.

В правом крыле от входа были палаты раненых.

Да в этом больничном заведении больных не было – были только раненые – раненые на войне.

Поэтому на этом доме висела табличка, на которой было написано:

«ВОЕННЫЙ ЭВАКУАЦИОННЫЙ ГОСПИТАЛЬ».

Палат для раненых было двадцать две – одиннадцать на первом этаже и ещё одиннадцать на втором.

Но, раненых было так много, что кровати стояли ещё в коридорах и в огромной зале в центральной части дома.

Раненых распределяли по палатам в зависимости от повреждений.

Тяжелораненые лежачие бойцы были в палатах на первом этаже. Там же на первом этаже находились те из раненых, которые были затруднены в передвижении – то есть раненые в ноги. Николай был среди них.

Николай был ранен в колено, поэтому он находился в палате №5 с повреждениями нижних конечностей. Раненые в голову – они были наиболее тяжёлые и находились в палате №1, которая располагалась недалеко от входа в здание и соответственно ближе к операционным и помещениям медперсонала. Ещё на первом этаже были палаты с ранеными в грудь и живот.

На втором этаже правого крыла были расположены палаты легкораненых, обычно в руки, и палаты, готовившихся на выписку из госпиталя.

Палата госпиталя военного времени.

В палате Николая стояло два ряда скрипучих металлических кроватей. В каждом ряду было по двенадцать кроватей – получалось всего в палате лежало двадцать четыре человека. Под свалявшимися матрацами были доски, которые придавали им жёсткость. Несколько дней Николай привыкал к этой жёсткости, но вскоре перестал её ощущать.

Его соседями по палате оказались капитан артиллерии Фролов – его кровать стояла у окна, и ефрейтор пехоты Сбруйко, который лежал от Николая ближе к входной двери. С ними Николай познакомился в первый же день как оказался в палате. С остальными из своей палаты знакомился позже и общался меньше.

Капитана Фролова ранило осколком танкового снаряда, когда он командовал своей батареей, сдерживая наступление вражеских танков.

Фролова звали Иваном. Отчество его было Васильевич.

Михаил Егорович Сбруйко родом был из южных краёв. Ранен он был в ногу пулей, когда шёл в атаку. В палате он лежал уже третью неделю и со многими ранеными был знаком. Они звали его Михайло.

Фролов был старше Николая лет на десять. Ростом он был высок, стройного телосложения. Лицо капитана Фролова казалось несколько вытянутым с прямым длинным носом и прозрачно-голубыми глубоко сидящими глазами. Губы были тонкие, очень бледные и плотно сжатые. Светлые волосы капитана довольно сильно отросли и уже начали закрывать верхнюю часть ушей, плотно прижатых к голове. Светлый цвет волос не мог скрыть седину на висках. Руки Фролова, а особенно его ноги, были такой длины, что он еле-еле убирался на своей кровати.

Ефрейтор Сбруйко был немного старше Николая. В отличие от капитана Фролова он был низок – ниже Николая на голову – коренаст и крепок. Руки и ноги были коротки и сильны. Раненная нога его настолько уже окрепла, что он смело ступал на неё не пользуясь костылями, но ещё немного прихрамывал. Широкое лицо Михайло Сбруйко казалось плоским, так как нос был приплюснут, словно в него сильно ударили кулаком или это лицо упало этим носом на пол. Толстые ярко-розовые губы почти всегда улыбались, а тёмные немного узкие глаза всегда выглядели смеющимися с морщинками, идущими к маленьким оттопыренным ушам, которые казалось слышали всё.

Как разны эти два человека были в своём облике, так они отличались и в общении. Капитан Фролов был молчалив, свои мысли высказывал с трудом. А ефрейтор Сбруйко казалось говорил не задумываясь – речь его лилась словно вода в ручье. Чаще всего в палате №5 был слышен голос именно ефрейтора Сбруйко. Он часто рассказывал разные интересные истории из жизни. Конечно, эти рассказы были о войне, но не только – иногда он говорил и о мирной жизни. Николай, слушая эти мирные рассказы, представлял, что это рассказывают волшебные сказки…

Почему-то в эти моменты в голове его звучали слова известного поэта:

«Мы рождены, чтоб сказку сделать былью!»

В те времена мирная жизнь многим вспоминалась как сказка.

Как-то после обеда, когда по режиму госпиталя был тихий час, Сбруйко по обыкновению начал очередной свой рассказ. В этот раз он решил поведать своим однопалатникам историю о рыбалке.

– Однажды в разгар лета, когда стояла жгучая жара, рано утром мы с отцом и братом Митькой пошли порыбалить. А какие у нас сазаны водятся в реке, ребятушки! Какие сазаны! Словно поросята – толстые и вкусные! Так вот по утреннему холодку пошли на речку. Взяли с собой распаренного гороха и кукурузы. Удочки у нас простые – длинный шест с привязанным на конце конским волосом из хвоста, переплетённым раза два-три. Крючки мы сами куём на кузнице, а поплавки – гусиное перо. Пришли на реку, закинули удочки – сидим…

Поклёвка не заставила себя ждать – у Митькиной удочки поплавок резко пошёл в сторону и скрылся под водой. Митька подсёк, и удочка согнулась дугой. Рыба заходила кругами, пытаясь уйти в камыши. Митька был ещё малой и сил вывести рыбу ему не хватало. Я хотел подмочь ему, но отец сказал: «Сам поймал – пусть сам и достаёт! Он мужик. А мужчина сам делает свои дела!» Вот так нас отец воспитывал. А Митька поводил сазана, да и вывел его на берег сам. Видели бы вы моего брата в тот миг – каким счастьем и какой гордостью светились его глаза! В сазане было пять кило! Это была его первая огромная рыбина! А я до сих пор помню слова отца…

Мой батя погиб в первый год войны, защищая нашу станицу, чтобы бабы с дитями успели уехать на телегах подальше от фашистов. Он был настоящим мужиком и делал свои дела до конца.

101

Первое время в госпитале Николай больше молчал. Это было его первое ранение, он впервые в жизни был в госпитале и было непривычно. Многие из раненых были неразговорчивы. Смерть коснулась этих людей, не убив до конца. Многие из них думали про себя, что смерть предупредила их первый раз, а может быть и последний…

Но были и другие – они радовались тому, что остались живы. Эти были значительно разговорчивее и веселее. Они часто что-то рассказывали, как ефрейтор Сбруйко, смеялись, а некоторые из них даже во сне улыбались…

Кто мог передвигаться на ногах, с костылями или без, иногда выходили из палаты покурить. В палате курить медики строго запрещали!

Николай курил всего третий месяц, не любил этого и делал это очень редко. Он закурил через неделю на фронте, после жестокого боя, когда увидел много ужасных смертей. После такого потрясения он никак не мог уснуть, не хотел есть и руки его постоянно дрожали… Капитан Ерохин сначала налил ему спирта, немного разбавив водой. Но, выпив эту фронтовую водку без закуски, Николай с тревогой почувствовал, что дрожь в руках не проходит. Тогда капитан завернул махорку в листок бумаги и протянул ему со словами: «Покури, лейтенант. Должно помочь». Николай взял эту первую самодельную папиросу дрожащей рукой, осторожно вставил между губами, которые тоже немного подрагивали. Ерохин поднёс ему горящую головёшку из костра, и Николай впервые в жизни прикурил… Табак был так крепок, что у Николая сразу перехватило дыхание, и он сильно закашлял. Он кашлял долго – не меньше минуты. Капитан Ерохин даже легонько постучал его по спине, чтобы прекратить кашель. Прокашлявшись, Николай прослезился от едкого дыма и кашлевого надрыва.

«Гадость», – сиплым голосом прошептал он, но с удивлением понял, что дрожь прекратилась. Словно горькое лекарство махорка помогла ему. С тех пор Николай иногда курил махорку, успокаивая нервы после боя или перед ним.

В госпитале Николай почти не курил. Он считал эту привычку вредной для здоровья и думал о том, что когда война закончится он бросит курить.

Но, на второй неделе его пребывания в госпитале, раненное колено заживая стало неприятно поднывать и, чтобы успокоить эту боль, Николай иногда выходил во двор выкурить самокрученную папиросу с махоркой.

Однажды поздно вечером, он никак не мог уснуть из-за ноющей боли в колене, которая почему-то к ночи усиливалась. Поднявшись с кровати, он тихо взял свои костыли и, стараясь никого не разбудить вышел во двор. Раскурив свою самодельную папиросу, он пустил первые клубы сизого дыма в звёздное небо. В этот момент дверь за его спиной скрипнула, и на крыльцо вышел хирург, который десять дней назад оперировал колено Николая, достав из него корявый осколок снаряда.

Хирурга звали Иван Петрович Болотников.

Николай знал, что никогда не забудет этого человека и его руки, сохранившие ему ногу.

Они поздоровались, хотя ещё утром виделись в палате на врачебном обходе раненых.

Николай дал Ивану Петровичу прикурить, и завязался неспешный разговор.

– Как колено? – выдыхая из себя махорочный дым, спросил Иван Петрович.

– Спасибо, хорошо. Только немного побаливает.

– Значит заживает.

Разговор на несколько мгновений затих, поглощённый затяжками сизого дыма.

Николай слишком глубоко втянул крепкий дым махорки и закашлялся.

– Недавно закурил? – негромко спросил хирург.

– Да, – коротко ответил саднящим голосом Николай.

– Я тоже не люблю это дело, но курю.

– Я обязательно брошу, – сипло произнёс Николай, – вот закончим войну и брошу.

– Войны были всегда и ещё будут. Но такой войны ещё не было…

– У меня это первая война и очень надеюсь, что последняя…

Иван Петрович помолчал и со вздохом добавил, докуривая папиросу:

– А у меня уже не первая… Но, я тоже надеюсь, что последняя…

Они стояли какое–то время молча. Курить Николаю после кашля расхотелось, а Иван Петрович уже докурил и смотрел в звёздное небо.

Возвращаться в палату не хотелось. Хотелось дышать свежим ночным воздухом, смотреть на звёзды и слушать тишину.

Иван Петрович отдыхал после тяжёлого рабочего дня. В этот день было много раненых, много операций, много крови… Его глаза устали от напряжения работы, руки казались ватными, чувствительность кончиков пальцев немного потерялась…

Врач и его пациент стояли рядом, вглядываясь в бесконечное ночное небо и молчали.

Ивану Петровичу почему-то захотелось рассказать этому молодому человеку о своей жизни. Он тихо, почти шёпотом, проговорил:

– Знаешь о чём я мечтал в детстве?

Николай повернулся к хирургу и удивлённо с интересом посмотрел на этого очень взрослого, уважаемого им человека.

Иван Петрович продолжал:

– Я мечтал лечить людей. Научиться так лечить людей, чтобы излечивать все их недуги. Когда я был подростком, в мире тоже была очень жестокая война. Люди часто возвращались с войны покалеченными в город, где я жил. У кого-то не было руки, у кого ноги, а у некоторых не было двух ног или двух рук. А однажды, в соседний дом привезли человека, у которого не было ни рук, ни ног – только туловище и голова. Жутко! На обрубленном со всех сторон теле на короткой шее сидела голова, которая двигалась, смотрела, разговаривала и даже улыбалась…

Этот обрубок с головой звали дядя Вася.

У дяди Васи была жена – тётя Нюра. Она ухаживала за ним. Каждый день вывозила его из дома на тележке, сделанной для него его другом дядей Петей. У дяди Пети война отняла ноги, но оставила руки, которыми он много всего умел делать. Друзья воевали вместе. Вместе и вернулись с войны. Только в разной сохранности…

Мы, ребята из соседнего дома, часто бегали к ним во двор. Дядя Петя катал нас на мотоцикле, который сделал сам.

Сначала мы смотрели на дядю Васю издалека. Но, однажды, дядя Вася позвал нас и мы подошли близко к нему. Он заговорил с нами, улыбаясь своими голубыми глазами. Дядя Вася был очень добрый и хороший человек. И по-житейски умный. Он рассказывал нам много всего: интересные истории, сказки и небылицы, много шутил… Но никогда не рассказывал о войне…

Я смотрел тогда на дядю Васю и думал: как может человек, которого так сильно искалечила жизнь, радоваться этой жизни?..

А он радовался каждому дню, каждому мгновению. Война оставила ему эти возможности: радоваться, думать, говорить, улыбаться… Но, если бы она оставила ему ещё меньше, то он бы всё равно жил… Потому что настоящий человек хочет жить! А дядя Вася был Настоящим Человеком. И он продолжал жить. Для меня тогда этот человек стал символом настоящей жизни, настоящей силы, настоящей воли. Таким он остаётся и сейчас.

В те далёкие дни общения с этим человеком я и захотел стать врачом. Не просто врачом, а врачом-хирургом. Мне казалось тогда, что если бы я был хирургом на той войне, то обязательно бы сохранил руки и ноги дяди Васи: если их оторвало, то пришил бы ему его конечности так, что они бы прижились, и он остался обычным здоровым человеком! И дяде Пете спас бы ноги…

Я даже мечтал придумать и сделать так, чтобы люди никогда не болели. Чтобы смерти совсем не было, а жизнь и здоровье были бесконечны…

Но, потом… я понял, что если смерти не будет, люди перестанут ценить жизнь.

Да и что такое жизнь? Жизнь – это всего лишь время. А известно, что время бесконечно. Получается – жизнь бесконечна. Просто каждому человеку дано своё время…

Я стал врачом.

Пришла и моя война…

Но я так и не научился спасать все руки, ноги, жизни людей…

Не всех…

Николай молча слушал хирурга. Почему-то ему захотелось узнать жив ли дядя Вася, захотелось увидеть этого человека. Николай спросил:

– Дядя Вася всё ещё жив?

Иван Петрович вздохнул и тихо ответил:

– Дядя Вася умер за два года до начала этой войны. Я уже стал врачом и приехал в родной город к родителям. Его жена – тётя Нюра – рассказала мне, что однажды в воскресенье, её муж заснул и не проснулся. Он тихо умер во сне с улыбкой на губах…

102

Следующим вечером Николай снова вышел во двор покурить.

Иван Петрович уже был там.

– А, Артиллерист, как самочувствие?

– Спасибо, хорошо.

Они помолчали – Иван Петрович дал Николаю прикурить от своей папиросы, и они молча пару раз глубоко затянулись, выпуская в тёмную высь ночного неба клубы сизого дыма.

– Иван Петрович, я хотел у вас спросить.

– Спрашивай.

– Вы ведь были на фронте?

– Был.

– Вы были у самой линии фронта?

– Да.

– Вы были на фронте хирургом – спасали жизни наших солдат?

– Да, я был там хирургом. Я делал своё дело.

– А вам приходилось оперировать раненых врагов?

Иван Петрович посмотрел прямо в лицо Николаю и медленно проговорил:

– Да я делал и это.

Николай помолчал мгновенье, проглатывая слюну во внезапно пересохшем горле, и твёрдо с нажимом на слова сказал:

– Как вы могли спасать этих НЕЛЮДЕЙ?

– Я выполнял свой врачебный долг.

– Долг врача – лечить людей. А они не люди – они опасные существа, уничтожающие людей.

– Но, МЫ – ЛЮДИ.

103

Есть Бог или нет – это вряд ли будет когда-нибудь доказано или опровергнуто.

Есть Бог или нет – это не так уж и важно.

Важно, что Бог нужен человеку. Если человек верит…

В госпитале Николай почему-то часто думал о смерти.

Может потому что в этом доме часто бывала смерть?..

Однажды ночью, Николай долго не мог уснуть. Он лежал в своей постели с открытыми глазами и думал о том какая бывает смерть. Ему вспомнился один разговор с Профессором. Они, тоже ночью, сидели у костра после ужина и почему-то заговорили о смерти. Может потому что несколько дней на фронте были очень смертоносными?

Так вот, Профессор тогда сказал:

– Знаешь, Николай, смерть бывает разная. Вот все люди рождаются похоже – матери их рождают в муках с той лишь разницей, что кто-то быстрее, кто-то медленнее, кто-то рождается у женщины первый, кто-то не первый. При родах кто-то из женщин кричит, кто-то стонет, кто-то молчит… Но, все дети выходят из матери и, родившись, кричат. Кто-то из новорожденных кричит громко, кто-то тихо, кто-то после того, как ему хлопнут по одному месту – но ВСЕ кричат – если ребёнок не закричит, значит он не родился, не жив.

Я в своей жизни видел смерть.

А на войне смерти много.

Смерть бывает героическая. Бывает и нелепая смерть. Я видел и раннюю смерть, и смерть от старости. Видел смерть трагическую в мирной жизни.

Но самая ужасная смерть даже не от пыток и мучений. Так умер один человек, когда-то давно. Его руки и ноги прибили к деревянному кресту, а на голову надели колючий венок. И оставили на горе под палящим солнцем умирать на кресте без воды и еды.

Самая ужасная смерть от предательства. Ибо человек-предатель предаёт и отвергает всё то, ради чего живёт, ради чего стоит жить…

Поэтому Бог не прощает самоубийц. Сам себя убивающий человек предаёт самое важное, что у него есть – жизнь.

Николай после этого долго думал о предательстве и предателях, но так и не смог это понять, не смог это ничем оправдать. Ему было это не знакомо. И он очень хотел никогда этого не знать…

104

Как-то вечером разговорились о счастье.

Каждый говорил о своём…

Ефрейтор Сбруйко сказал, что если не убили в бою, вот уже и счастье.

Николай слушал это и вспоминал, как Профессор сказал однажды перед боем: «Если погибну, то умру счастливым, потому что иду в бой за правое дело с частью таких же как я людей».

Похоронили его на возвышенности в братской могиле. Эту высокую землю освобождали от врага те люди, которые остались лежать в ней. Борис Иванович стал частью этих людей и этой земли.

А ещё Борис Иванович говорил:

«Счастье – это когда знаешь, что должен сделать в жизни.

Когда погиб мой сын и умерла жена, мне было очень тяжело и жить не хотелось. Я понял, что должен делать дальше в жизни, когда приставил в конце моего имени мягкий знак «Ь». Это слово и стало тогда, и остаётся сейчас, смыслом моей жизни».

После счастья говорили о предчувствии.

Предчувствие – что это?

Николаю вспомнилось, что в день его ранения ему было не по себе.

Он помнил, что когда проснулся в тот день в окопе, долго не мог пошевелиться. Он подумал тогда, что сильно устал. Ведь накануне этого дня был длительный переход по плохой размытой дороге, и ему приходилось помогать солдатам вытаскивать орудия из грязи.

В то утро, перед ранением, тело его не слушалось: пальцы будто одеревенели – с трудом застёгивали пуговицы и держали кружку, когда он пил горячий чай. После чая ему стало лучше, но всё равно оставалось какое-то ощущение недомогания.

И ещё, во сне в ту ночь он видел мать.

Она долго молча смотрела своими пронзительно-голубыми глазами на него. А перед тем, как ему проснуться, она потянулась к нему и начала говорить: «Береги…»

Он не дослушал её, проснувшись.

Что она хотела сказать ему тогда? О чём предупредить?

«Берегись»?

«Береги себя»?

И почему он всё так ясно вспомнил сейчас, почти через месяц после ранения?

Ах да – заговорили о предчувствиях…

Бывают в жизни человека предчувствия.

Предчувствия – это неосознанные умом человека подсказки будущих событий.

Ночью перед ранением, у Николая ломило всё тело. И особенно болело правое колено. Ему не спалось. Правая нога разболелась не на шутку.

Николай не мог понять причину этой боли и ему вспомнилось, что когда-то в детстве они играли с братом возле оврага, и он, споткнувшись, свалился в этот овраг, покатился кубарем и больно ударился правой коленкой.

А ещё за три дня до ранения, при переброске вооружения, он помогал вытаскивать телегу, гружённую ящиками снарядов, из глинистой грязи, поскользнулся и сильно ударил эту коленку об колесо телеги. Тогда он не обратил на это внимания, а сейчас почему-то это вспомнилось…

На рассвете перед боем, правая нога продолжала беспокоить Николая ноющим ощущением. Но он не придал этому никакого значения – надо было воевать.

В тот день в бою осколок и попал в его колено.

А каждый, кто был в палате, рассказывал о своём предчувствии. Только капитан Фролов молчал, слушая других.

Ефрейтор Сбруйко вспомнил, что споткнулся и упал, когда побежали в атаку с криками «Ура!». Он быстро вскочил и побежал за своими. И через несколько минут его ранили в ту саму ногу, на которую он споткнулся. А если бы не споткнулся? Может убили бы? Ведь убило тех, кто бежал перед ним…

Сержант Ерёмин тоже вспоминал, что когда сидел в окопе во время артобстрела, ему словно кто-то внутри чётко сказал «БЕГИ». Он, возбуждённый от взрывов, выпрыгнул из окопа и, пробежав шагов двадцать, свалился в свежую воронку, а через секунду окоп, откуда он перебежал, накрыло снарядом. И ещё он вспомнил, что когда бежал эти спасительные двадцать шагов, пасмурное небо пронзил яркий солнечный луч и будто указал ему ту самую воронку, куда он и свалился. Про себя он тогда решил, что это был его Ангел-Хранитель, и произошло обычное чудо спасения. Но этого он никому не рассказывал. И сейчас не сказал до конца, что он думает.

Рядовой Андронов рассказал о том, как погиб его друг:

Готовилось наступление. Они с другом сидели на окраине сожжённой деревни и молча ели тушёнку с хлебом. Солнце уже давно зашло за лесом, и над полем поднималась ярко-белая луна. Разговаривать не хотелось – хотелось поесть и уснуть.

Вдруг, где-то за деревней завыла собака.

Иван, так звали друга Андронова, перестал жевать, натужно проглотил еду и проговорил:

– Собака воет к покойнику.

На следующий день Ивана убили в бою.

105

Почти два месяца в госпитале пролетели быстро.

Он встретил свой двадцать первый день рождения.

Здоровье Николая поправлялось.

Хирургический разрез на правом колене затянулся ровным линейным рубцом.

Колено почти уже не болело, только бывало поднывало при смене погоды. Движения правой ноги были такие же, как и раньше, только сам Николай пока ещё остерегался ступать на неё в полную силу.

В госпитале Николай узнал, что ему присвоили очередное офицерское звание – старший лейтенант.

А между тем приближалась зима…

Поздно вечером, перед самой выпиской из госпиталя, Николай вновь вышел во двор подышать свежим прохладным воздухом. Курить ему не хотелось – он почти отвык от этого.

Центральная дверь больничного здания отворилась, и из неё появился хирург Иван Петрович Болотников, доставая на ходу из кармана свои папиросы.

– Ну что, Артиллерист, завтра на фронт?

– Да, выписываюсь, благодаря вашему мастерству врачевания. Ещё раз спасибо, Иван Петрович.

– На здоровье.

Пока Иван Петрович раскуривал свою папиросу, Николай вспомнил то, о чём давно уже хотел спросить этого человека:

– Помните, Иван Петрович, вы говорили, что хотели сделать так, чтобы люди не болели и не умирали, а были всегда здоровы и жили бесконечно?

– Да, было у меня такое желание…

– А потом решили, что смерть всё таки нужна людям. Зачем нужна смерть?

Перед тем как ответить, Иван Петрович сделал несколько затяжек табачного дыма, затушил папиросу и, прокашлявшись, заговорил:

– Знаешь, когда я уже стал врачом и начал лечить людей, я часто видел, как болезнь, человеческая немощь, неспособность делать то, что могут делать здоровые люди, меняет человека. Чем ближе человек к смерти, тем лучше начинает понимать жизнь, понимать то, что на самом деле важно.

Смерть заставляет задуматься о жизни. О многом задуматься…

Смерть объясняет саму жизнь, часто её меняет…

Нужно ли искать смерть?

Думаю, что нет.

Надо ли бояться смерти?

Думаю, что не надо.

Смерть – это часть жизни, её окончание. А может быть и продолжение…

В любом случае, что бы ты ни думал о смерти, надо жить.

Жить и радоваться жизни. Делать то, что можешь и должен.

А наступит время, смерть сама тебя найдёт…

И тогда уже будет поздно жить.

Поэтому живи сейчас.

106

Снова, как полгода назад, Николай был на железнодорожном вокзале.

Только город был другой. Более западный…

Солнце светило низко. Полдень поздней осенью.

Народу на привокзальной площади было много.

Были не только военные. Несколько гражданских мужиков шныряли в толпе, выторговывая у солдат разные вещи.

Николай в новой тёплой шинели, немного прихрамывая, прошёл через толпу в здание вокзала. Под новой шинелью была новая форма с новыми погонами на плечах.

Снова, как когда-то, в зале вокзала стояли столы – только их было два, а не четыре. К одному столу стояли солдаты, к другому – офицеры.

Встав в офицерскую очередь, Николай огляделся вокруг. Людей было много, и все они были разные, незнакомые…

Рядом с Николаем оказалось много молодых ребят в военной форме с красными значками на гимнастёрках.

Комсомольцы.

Комсомольцы-добровольцы. Рифма. Рифма самой жизни…

Добровольцы.

Добрая воля.

По доброй воле.

Воля.

Добро.

Жизнь.

107

Вагон был общий – рядовые солдаты ехали вместе с офицерами. В этом вагоне ехало много людей. Были среди них и молодые ребята, которые впервые отправлялись на фронт.

До места Николай добрался к концу следующего дня. Их эшелон в пути ни разу не бомбили.

Николай вернулся в свой взвод.

Там его ждали уже родные для него Алтунин и Борисов. Но взвод был не в прежнем составе – были погибшие. Были и новенькие, были и необстрелянные…

108

Зима.

Первый зимний бой.

Зима не лето.

И день короче, и ночь длиннее, и мороз крепче.

Воевать зимой, не то, что летом.

Поверх тёплой шинели маскировочный белый костюм, больше похожий на простыню.

После первого зимнего боя, у Николая родился короткий стишок:

«Холоднее – бой быстрее,

День короче – ночь длиннее,

Ну, а сам ты всё белее…»

Красная Армия наступала на врага по всем направлениям.

Боёв зимой было меньше, чем летом, но они были…

И зимой тоже убивали…

109

В начале весны мартовский день выдался морозный и солнечный. Всё вокруг блестело белизной с синеватым оттенком.

Бело-синие просторы простирались покуда видел глаз.

С утра весело щебетали птицы, ожидая скорое тепло.

Жизнь шла своим чередом.

И война тоже…

Вскоре предстояло очередное сражение.

И на этом сине-белом поле, как на чистом листе бумаги, будет написана история…

История жизни…

И смерти…

Привычные военные будни.

Обычное слово «привычные».

Страшное слово «военные».

Очень страшное словосочетание «привычные военные».

Там далеко, за изрытыми воронками взрывов полями, лугами, лесами, его ждала девушка…

Он любил её.

Она любила его.

Ему было от этого и легче, и тяжелее одновременно…

110

Жизнь продолжалась. И война тоже…

Весна перевалила за свою середину. Прошёл второй месяц весны. Наступил май…

Ещё вчера вечером части Красной Армии отбили у фашистов маленькую деревушку, стоящую на пригорке, окаймлённым излучиной реки.

Утром командир его части попросил Николая взять несколько бойцов и осмотреть уцелевшие дома в деревне.

Командование хотело организовать в этой деревне штаб для дальнейшего наступления.

Деревня находилась на высоте, и из неё хорошо просматривались окрестности во все стороны.

Проходя мимо костра, Николай увидел Новикова с котелком воды.

– Новиков.

– Да.

– Разбудите Тимохина и Лебедева и вместе с ними приходите сюда – пойдём осматривать освобождённую деревню. Оружие с собой.

– Есть, товарищ старший лейтенант, – вяло произнёс Новиков, жалея, что не успел напиться чаю, и поплёлся выполнять приказ.

Через пять минут все трое стояли перед Николаем, сонно поправляя форму и подтягивая ремни на себе и на оружии.

– За мной, – скомандовал Николай и пошёл первым.

До деревни шли молча.

Дорога поднималась на холм и заняла у них около получаса. Сапоги скользили по влажной росистой траве. Птицы уже начали просыпаться, и округа наполнялась птичьим разговором. Люди молчали. В воздухе пахло утренней свежестью и гарью.

Поднявшись на холм, первым они встретили сгоревший дотла дом. Останки обгоревших брёвен уродливо лежали на пепелище.

Николаю вспомнился его дом, в котором он родился и жил в детстве…

Он быстро отмахнулся от воспоминаний, стараясь думать о цели, с которой он сюда пришёл.

Следующий за сгоревшим дом был частично разрушен снарядом, задевшим его крышу по касательной и разорвавшимся недалеко. Крыша этого дома провалилась, рядом была глубокая воронка, а одна стена упала вовнутрь.

Николай заглянул в полуоткрытую покосившуюся дверь разрушенного дома. Внутри было пусто. Люди успели вынести всё нужное им. Оставшиеся повреждённые вещи валялись по уцелевшим углам комнаты.

От этой пустоты веяло смертью.

Николай знал, что может наткнуться на мёртвых, но инстинктивно этого не хотел.

Внимательно всё осмотрев в этом доме, он вышел на яркий светлый день.

Трое солдат ждали его в тени сиреневого куста. Солнце уже поднялось высоко, и жара нещадно припекала даже в тени.

– Новиков, со мной, – спокойно скомандовал Николай, – вы остаётесь. Всем оружие наготове. Не забываем: враг отступил недалеко.

Новиков подхватил свой автомат «ППШ» и зашагал за командиром. Оставшиеся под кустом не шелохнулись. Автоматы были у них в руках.

Николай расстегнул кобуру, достал свой револьвер, из которого, наверно, стреляли ещё во времена революции и гражданской войны, и который достался ему от тяжелораненого капитана. Капитан вручил ему этот пистолет перед отправкой в госпиталь со словами: «Повоюй и за меня тоже». Было это в прошлом году. Больше он этого капитана не видел. Позже он узнал от одного медика, что капитан умер по дороге в медсанчасть. У него были весёлые карие глаза на бледном лице и приятная улыбка тонких обветренных губ. Николай вспоминал это лицо каждый раз, доставая револьвер из кобуры. Вспомнил и сейчас…

На войне человек часто думает о смерти. На войне часто бывает смерть.

В центре деревни стоял уцелевший бревенчатый дом.

Выглядел он одиноко и уныло среди разрушенных и обгорелых собратьев. Стены этого дома потемнели, но не от огня, а от времени. Всё в нём уцелело: и крыша, и стены, и дверь, только стёкла окон повылетали от взрывов.

Николай почему-то с каким-то тяжёлым чувством приближался к этому дому. Не нравилась Николаю эта нетронутость на войне. Дом этот был словно предателем среди своих погибших и израненных товарищей.

Дверь отворилась легко. Она было уже приоткрыта, когда Николай подошёл к ней, и крепко держалась на двух, заботливо смазанных каким-то жиром, петлях.

– Оставайтесь снаружи, – как–то глухо сказал солдату Николай и вошёл в дом. В горле у него пересохло и хотелось пить. Он попал в тёмные сени без окон. В нос ударил резкий запах гари с каким-то сладковатым оттенком. Запах был неприятным и незнакомым. Он зажёг спичку, чтобы осветить себе дорогу в сенях, и стал медленно продвигаться, перешагивая через разбросанные на полу крестьянские вещи: бочки, лопаты, старые валенки, сапоги, тулуп…

В комнате, в которую он вошёл из сеней, было светло. Свет равномерно освещал помещение, мягко проникая из двух больших окон по одной стене.

«У нас были окна поменьше, – продолжал невольно думать о своём родном доме Николай, – но их было три: два по одной стене и одно по другой».

В этой комнате стоял большой прямоугольный стол, примыкающий к стене, как раз между окон. На столе валялись глиняные чашки, некоторые были разбиты, деревянные ложки, ничем не украшенные. Николаю вспомнилась его детская деревянная ложка. Ручка её была с резьбой – это Дед украсил ложку – он умел вырезать по дереву обычные незатейливые узоры. Эту резьбу было приятно ощущать пальцами – ложка удобно лежала в руке и не выскальзывала ни разу.

Сейчас в руке у Николая чувствовалась рельефная ручка револьвера, которую он сжал покрепче направляясь в дальний конец комнаты, где за белой русской печью, занимавшей значительную часть комнаты, виднелась дверь. Эта дверь закрывала от Николая последнюю комнату дома. Приближаясь к ней, он почувствовал, что резкий запах, который преследовал его начиная с сеней, усилился.

Держа пистолет наготове одной рукой, другой Николай резко распахнул дверь последней комнаты.

Распахнул и… отвернулся.

Запах сильно ударил в нос, заставил зажмуриться и спрятать нос с глазами за локтевым сгибом руки.

То, что увидел Николай в той комнате, останется с ним до конца его дней.

Комната была небольшой, полутёмной, с одним окном. Вероятно, она служила хозяевам спальней – в одном углу стояла простая деревянная кровать. Больше вещей в ней не было…

А в центре комнаты, наваливаясь друг на друга, лежали тела людей…

Сколько их было? Николай не мог понять сразу, потому что несколько мгновений не мог на это смотреть. Задыхаясь от, теперь уже понятого им, запаха, он вернулся в большую комнату, порывистым движением отворил окно, двинув его локтем, и глубоко задышал глотками свежего воздуха. Глаза слезились. Тошнота подкатывала к горлу тягуче-неприятными волнами. Он сдерживал рвоту. И через все эти ощущения в нём нарастала злоба… Эта злоба помогла ему справиться с собой… Руки его крепко сжались, рвотные позывы постепенно отступили.

– Товарищ старший лейтенант, что с вами? – сквозь слёзы услышал он голос Новикова.

– А что со мной? – ещё не придя в себя, ответил Николай.

– Вы очень бледны и… плачете? – тихо зашептал Новиков, чтобы их не услышали. – Что вы там увидели?

– Там люди, – натужно выговаривал слова Николай, – были… – резко закончил он и глубоко задышал, чтобы быстрее вернуть себе сознание, которое было на грани потери. Но, от этого у него только закружилась голова…

– Хотите я пойду с вами посмотреть? – всё так же шёпотом спросил Новиков.

– Нет, Ваня, оставайся – я сам, – уже более спокойно произнёс Николай, начиная сам успокаиваться.

Ему нужно было ещё раз зайти в ту комнату. Он знал это. И настраивал себя на это…

Сделав ещё несколько глубоких вдохов-выдохов помедленнее, вытерев глаза и лоб рукавом гимнастёрки, он вернулся в комнату…

Среди тел были тела пяти женщин – две пожилые, две средних лет и одна молоденькая девушка, которая обнимала мальчика лет семи – так обнявшись они и погибли…

Немного впереди всех было тело старого мужчины с длинной седой бородой и взлохмаченными бело-серыми как пепел волосами. Было похоже, что перед смертью он выступил вперёд, пытаясь собой закрыть женщин и ребёнка, и умер первым. Может он пытался уговорить тех, кто стрелял – не убивать!?. Уговорить нелюдей!..

Сердце Николая сильно сжалось, когда он склонился над телом мальчика. Слёзы сами потекли из глаз по щекам, капая на тело ребёнка…

До этого Николай видел мёртвого ребёнка лишь однажды. Это было в детстве, когда он и сам был ребёнком. Ему было семь лет, когда его родной брат-близнец Михаил умер.

Николай хорошо запомнил тот горестный день. Мама и сестра плакали – мать громко причитала, обращаясь к Богу и ещё кому-то; сестра, молча сдерживала рыдания, которые иногда прорывались у неё из горла…

Он хорошо запомнил мёртвого брата. Брат Михаил всегда был ниже, бледнее, худее Николая. После смерти братишка казался совсем крошечным и бледненьким. Николай долго вглядывался в него, но… так и не узнал…

Перед похоронами, у разрытой могилы Николай последний раз посмотрел на брата и поцеловал его в лоб, как делали все… Лоб был гладкий и холодный… Слёзы затуманили глаза, когда стали закрывать гроб крышкой, и Николай вдруг с острой болью в груди мгновенно понял, что больше НИКОГДА не увидит брата.

Склоняясь сейчас над мёртвым мальчиком, Николай, как тогда, коснулся губами лба ребёнка. И лоб, как тогда, был гладким и холодным…

А на груди алело смертельное красное пятно…

…Вернувшись в часть, Николай сообщил обо всём командиру. Голос его при этом дрожал. Такое с его голосом было впервые на войне…

Командир это услышал и понял.

– Людей похоронят. Это сделают бойцы с младшим сержантом Матвеевым. Идите отдыхайте, – негромко проговорил командир, выслушав Николая, – на сегодня заданий для вас больше не будет.

– Есть, – приложив немного дрожащую, как и голос, руку к козырьку, отвечал Николай. Развернулся кругом и отправился в свою палатку.

Весь остаток дня Николай пытался уснуть, но ему не спалось – закрывая глаза он видел тела невинно убиенных людей…

Только далеко за полночь он забылся тревожным сном, иногда вздрагивая и ворочаясь…

Утром Николай узнал, что в тот уцелевший дом деревни переехал штаб наступления…

Весь день Николай думал о том, что из этого места будут командовать наступлением на фашистов – на тех нелюдей, которые убивают невинных, убивают женщин и детей…

И горечь вчера увиденного постепенно разбавлялась чувством справедливого отмщения за жизни людей…

111

Однажды, между боями, собрались военные люди на привале и разговаривали…

Говорили о многом.

Один солдат, воевавший с первого дня войны, начал рассказывать…

И все, замолчав, стали его слушать.

– В начале войны, да и потом, фашисты никого и ничего не щадили – всё жгли, взрывали, расстреливали – живое и неживое.

В деревню, где расположился наш полк, фашисты ворвались, когда всходило солнце. Беспорядочная стрельба раздавалась в разных уголках селения, русские и немецкие крики слышались отовсюду. Разбуженные боем, ещё сонные артиллеристы разворачивали пушки навстречу врагу. Но враг был кругом…

Утро было серое, туманное. Туман застилал всю деревню. В тумане прятался враг, бежали, стреляя почти наугад, наши пехотинцы. Наш командир вспрыгнул на брёвна разрушенной избы, пытаясь разглядеть наступающих немцев.

Деревню до этого утра уже несколько раз бомбили. Два порядка домов сильно поредели после этих налётов.

Эти бревенчатые развалины причудливо торчали из тумана, словно коряги на болоте в наших краях. Я сам родом из Белоруссии. У нас болот много. И коряг тоже… Жаль, что эти гады не сгинули в этих болотах, когда напали на нас…

Так вот… В этих туманных развалинах фашисты сновали на своих юрких мотоциклах. Они гонялись за нашими пехотинцами, давя их колёсами, расстреливая из пулемётов и автоматов прямо с мотоциклов. Слышны были вопли ужаса, в тумане мелькали головы людей в касках и без – они словно ныряли в дымное море, и многие не выныривали…

Наш командир не мог решить куда стрелять, боясь попасть в своих, медлил…

Мы были наготове, пушки заряжены. Ждали приказа.

Приказа не было.

И только когда в море тумана нырнул последний наш пехотинец, последовал приказ:

– Огонь.

Первый снаряд полетел в самую гущу тумана и в самый центр деревенской дороги.

От разрыва нашего снаряда в разные стороны разбросало два мотоцикла с фашистами. Дальше мы заряжали и стреляли без остановки, пока не обстреляли всю дорогу. От наших взрывов туман немного рассеялся, и мы увидели, что все мотоциклы, а их было около десятка, поражены нашей стрельбой. Но несколько живых фашистов жались к развалинам изб и строчили из автоматов в нашу сторону. Мы не успели решить, что с ними делать, потому что в дальнем конце улицы из леса появились танки. Это были их танки, и они быстро ползли к нам. Танков было два. Они шли друг за другом. Снарядов оставалось немного. А передний танк уже наводил свою пушку. Его целью были мы. Нас немного скрывал туман. Поэтому первый выстрел танка прошёл выше и разорвался за нами. На нас только полетели комья жирной глины. Второго шанса мы ему не дали. Наш снаряд попал ему в башню. Расстояние было малым. Мы стреляли почти в упор. От такого удара башня отлетела в сторону. Танк сразу остановился и перегородил дорогу. Второй танк не мог его объехать, потому что дорога в этом месте была узкой. С одной стороны дороги стояла чудом уцелевшая изба из крепких брёвен, а с другой стороны лежала на боку разрушенная избушка, брёвна которой завалились на один бок. Через этот край дороги и попёр второй танк. Мы подбили его, когда он наскочил на груду брёвен, брюхо его задралось кверху и подставилось под наш снаряд.

Это был первый бой, в котором мы победили на этой войне.

112

Он часто вспоминал Профессора.

Николаю не хватало Бориса Ивановича.

Он продолжал с ним говорить. Он говорил с ним молча…

И Борис Иванович отвечал ему…

Взгляд.

На войне он о многом может рассказать.

Война показывает какой человек без всего – без притворства, без прикрас…

Открытый прямой взгляд ясных глаз говорит о человеке больше, чем его слова…

Бегающий взгляд может показать смятение чувств или трусость.

Тяжёлый опущенный взгляд бывает у бойца перед боем…

Когда светлый взгляд темнеет – это ненависть просыпается в человеке…

Ненависть к врагу…

После освобождения одной деревни, в подполе уцелевшей избы солдаты нашли девочку лет десяти. Она пряталась там давно и была сильно напугана. Её отмыли, переодели в чистое бельё и досыта накормили.

На следующий день она дрожащим голосом со слезами на глазах рассказала, как фашисты расстреляли детей:

«Я спряталась и видела это издалека. Я ничем не могла им помочь! Когда их поставили в ряд, они просто стояли, смотрели на своих убийц и молчали. Никто из них не заплакал, даже самый маленький мальчик. Они умирали молча…»

113

Историческая справка

В начале сентября 1944 года фронтовая разведка Красной Армии

обнаружила несколько фашистских частей, участвовавших

в сражении со 2-й танковой армией севернее города Варшавы

в районе северных плацдармов на реке Висле.

Полученные данные позволили руководству

Первого Белорусского Фронта

принять решение об ударе в районе варшавской Праги,

что было проделано 10 сентября

совместно с 47-й армией и 1-й польской армией.

На десятое сентября было назначено наступление.

Бригада Николая должна была провести усиленную артподготовку участка наступления.

Накануне этого дня Николаю не спалось.

Он лежал на тёплом пахучем сене и смотрел в звёздное небо.

Думал о родителях, бабушке, о сестре Вере, о любимой Полине, о Борисе Ивановиче, о том первом солдате, который умер у него на руках…

Он вспомнил как его ранило, но думать об этом не хотелось…

Завтра предстоял бой.

И бой тяжёлый.

Завтра его могли убить.

Он думал о том, что ему всего двадцать один год. Что он успел за свою жизнь? Что видел? Что сделал? Как много ещё можно увидеть и сделать!..

Если завтра его не убьют…

Нужно было поспать. И Николай уснул, смотря закрытыми глазами на звёзды…

Сон был беспокойный, тревожный…

Во сне он видел любимую.

114

Ещё вечером начался дождь.

Дождь шёл всю ночь.

Необходимо было выдвигаться на позиции наблюдения ночью.

Вода лилась с неба. Вода хлюпала под ногами. Вода заливалась в одежду. Плащ-палатка защищала от воды, но не полностью. В этом плаще трудно было передвигаться незамеченным. Приходилось снимать плащ, сворачивать его и, передвигаясь ползком, промокать насквозь. Дождь, конечно, мешал. Но, дождь и помогал: видимость была плохой, и враг не всегда замечал передвижения промокших, замёрзших, грязных людей, которые упорно ползли на свои наблюдательные места, чтобы нести смерть этому ненавистному врагу.

Ныряя каждый раз в липко–грязную лужу при запуске вражеской осветительной ракеты, Николай, чтобы отвлечься от непроизвольной дрожи холода и напряжения, думал о том, что если он вернётся живым домой, то женится на своей любимой, будет учиться, чтобы работать, и у него будут дети – мальчик и девочка, он будет счастлив…

Но, он никогда не забудет это тёмное дождливое утро, эти грязные липкие лужи, эту нервно-холодную дрожь, эти световые ослепительные вспышки…

Не забудет. Даже если захочет забыть…

Они ползли по ржаному полю, изрытому воронками от снарядов. Николай полз и думал:

«Война идёт давно, не первый год. А рожь зреет. Кто же её сеет? Её же никто не убирает. Она зреет, опадает и снова растёт! Рожь живёт. И мы будем жить!»

115

Когда они с капитаном Ерохиным вышли из сарая, солнце клонилось к закату.

Из этого сарая, весь этот пасмурный день, они давали команды батарее как вести огонь по вражеским позициям. Капитан, его командир, пошёл с Николаем на это задание, потому что это было очень важно и трудно. Он решил не посылать Николая одного. Вместе они охватили в бинокли взором все позиции противника. Враги не могли понять откуда может корректироваться огонь по ним. Сарай, откуда они вели наблюдение, стоял на окраине полуразрушенного поселения. Крыша этого сарая в одном месте обвалилась – когда-то в него попал снаряд и прошёл вскользь, задев только крышу. Через этот проём в крыше они и наблюдали, зарывшись в пахучее густое сено. В начале осени сено ещё сильно пахнет ароматами летних полей.

Из этого сарая, за полем убранной пшеницы, видно было неглубокий овражек, а за ним, за уцелевшими строениями маленькой деревушки, враг прятал свои уцелевшие силы. С самого утра, как только тусклое дождливое солнце осветило эти места, Николай и его командир разделили между собой кто куда смотрит. Николаю досталась левая часть, вытянутой вдоль оврага деревни, капитану – правая. Весь день, по всем правилам артиллерийского искусства, при помощи своих, далёких от этого сарая, пушек, они обстреливали скопления вражеских сил.

Как только солнце опустилось ниже туч и коснулось вершин далёкого леса за деревенькой, занятой врагом, капитан сказал:

– Ну что, Коля, пора выдвигаться к своим. Сегодня мы с тобой долго работали.

Капитан вышел из сарая первым и, перед тем как позвать Николая, внимательно и неспешно огляделся по сторонам. Потом из низкой двери сарая появился Николай, разминая затёкшие руки и ноги. Они вместе отошли шагов на десять от сарая, по военной привычке немного пригибаясь к земле. Остановились возле невысокой яблони с овальными жёлто-зелёными плодами на ветках с ещё не облетевшей красочной листвой. Им хотелось курить. Целый день в сене курить было нельзя. Закурили. Николай сделал несколько затяжек махорочного дыма, бросил самокрутку наземь и придавил носком сапога. Капитан курил дольше, медленно втягивая в себя вечерний воздух и так же медленно выдыхая сизые клубы. Николай сорвал яблоко и с наслаждением кусал сочную сладкую мякоть. Есть очень хотелось. Они давно ничего не ели. В сарае они пили только воду. Съев пару яблок, Николай положил несколько за пазуху для капитана и себя в дорогу. Капитан, наконец, докурил и, коротко выдохнув, произнёс почти шёпотом:

– Пошли.

Не успели они сделать и пяти шагов, как услышали свист. Фашисты, уже под вечер, всё же решили обстрелять этот одиноко стоящий сарай, а может заметили их, когда они выходили…

Капитан Ерохин успел только крикнуть «Ложись!» и толкнул Николая в сторону, пытаясь прикрыть его собой. Капитана ждали дома жена и два малолетних сына. Капитан был в два раза старше Николая. Николай был ему как сын…

Свист мгновенно оборвался. Одновременно раздался громкий хлопок, и яркая вспышка…

116

Николай видел на войне Бога.

Он видел его в глазах людей. Когда они смотрели в небо перед наступлением. Когда они смотрели на боевого друга после боя, вспоминая как он спас ему жизнь. Когда они умирали в бою от смертельного ранения…

Однажды, Николай сам увидел Бога.

Это было, когда осколок мины попал ему в живот, и он начал терять сознание… Сознание покидало его быстро…

На поле затихал вечерний бой. Ещё видны были разрывы, ещё кричали солдаты, ещё разлетались в разные стороны испуганные птицы… А Николай поднимался вверх над полем и видел его как на ладони. Он не понимал, что происходит. Он и потом так и не понял этого…

Был сентябрь. На поле была ещё зелёная трава и редкие колосья ржи, пригнутые к земле. Всё поле было изрыто взрывами. Над полем с запада плыли густые свинцовые облака, словно враги наступали на родную землю…

И вот Николай поднялся над всем этим и видел, как на поле продолжается бой – летят снаряды, свистят пули, взрывы вспахивают землю… А он поднимается всё выше и выше и приближается к облакам…

Вот Николай уже достиг густого слоя туч и продолжил подниматься дальше…

Над облаками было светло.

Очень светло.

Ярко.

Белый яркий свет, который заполнил всё вокруг.

Николай не видит своего тела, не ощущает ни рук, ни ног, не может ничего сказать…

Он просто видит яркий свет.

Ему хорошо и спокойно.

За облаками тихо – нет ни боя, ни тревог, ничего – только свет.

И в этом ярком свете есть ещё более яркое, светлое существо.

Николай приближается к этому существу, тянется к нему, хотя не видит своих рук…

Николай говорит с ним, хотя не слышит слов – он их чувствует, как мысли.

«Я пришёл», – произносит Николай.

И светлое существо отвечает:

«Тебе ещё рано – ты нужен там».

После этих слов Николай начинает стремительно спускаться вниз.

Он пролетает яркий свет, облака, видит приближающуюся землю и своё израненное тело на земле… Проносится над колосьями ржи и оказывается в себе – в своём теле…

Он открывает глаза, но никак не может вдохнуть воздуху. Горло его сжалось и пересохло… Попытки дышать становятся похожи на мучительный стон…

И в этот момент он вспоминает Бога и произносит слово «Боже».

Как только он сказал это слово, горло раскрылось, и он глубоко вдохнул свежий влажный воздух и… задышал. С таким наслаждением он никогда в жизни не дышал…

Израненного Николая нашла и потащила с поля боя санитарка.

Он спросил имя этой девушки, когда она, напрягая все силы, двигала его тело на плаще по скользкой траве.

– Маша, – тихо сказала она и улыбнулась.

Много позже, в госпитале, Николай думал о том, что мать Христа, Божьего Сына, звали Мария…

117

Поезд снова шёл на восток.

В этом поезде везли в госпитали раненых. Среди них был Николай.

Третий раз в своей жизни Николай ехал с запада на восток. Ехал тяжело раненым. Вагон, где лежал на своей полке старший лейтенант Николай Коновалов, был медицинским вагоном для перевозки раненых в госпитали. Таких вагонов в этом поезде было много. Ещё был обязательный вагон-платформа с зенитными орудиями как защита от воздушных налётов, а также вагон с солдатами охраны поезда, и вагон для медицинского персонала.

Этот поезд назывался санитарным и шёл он из восточной окраины Польши в Астрахань.

Астрахань – старый город на самой южной Волге, перед впадением её в море. Волга самая длинная река Европы. Эта великая река очень красива. Эту великую реку очень хотели захватить враги, понимая, а скорее чувствуя, что она значит для людей, которых они хотели уничтожить. Волга не пустила врагов дальше. Люди отстояли свою реку, отстояли свою землю, свою страну, отстояли свою жизнь.

Николай раньше был на Волге. Городок, где он жил, был недалеко от неё. Но это было на севере – дома. А сейчас он ехал на юг – поправлять здоровье…

118

Поезд шёл через места, искалеченные войной.

Николай лежал на своей полке и всё время, когда не спал, смотрел в окно. Сердце его сжималось от горького чувства, глядя на разрушения. Перед его глазами проплывали за стеклом разрушенные города, сожжённые деревни, истерзанные взрывами поля, поломанный и сгоревший лес. Но, бывало, поезд проезжал по местам, которые война словно обошла стороной. В этих местах стройно и красиво стояли деревья в осеннем наряде разноцветных листьев, а за ними виднелась прозрачная бледно-голубая небесная даль. В окне промелькнул уцелевший деревянный домик с садом и огородом. В саду на яблонях с редкой жёлто-красной листвой висели созревшие крупные жёлтые и красные яблоки, много этих яблок лежало и на земле под деревом. Вишнёвые и сливовые деревца стояли уже без листьев. Сливовые деревья протягивали свои руки-ветви к небу, а вишнёвые руки тянулись к земле. В огороде урожай уже почти собрали, только кое-где на грядках виднелись редкие кочаны капусты и ботва свёклы. Поезд немного замедлил свой ход. Николай вглядывался в эту давно забытую мирную картину деревенской жизни. На мгновение он представил, что он в своём родном селе, что война закончилась, что войны совсем не было…

Но война продолжалась…

119

Через три дня поезд подкатил к вокзалу Астрахани.

Был тихий осенний вечер. Тишину нарушали лишь паровозные гудки и голоса людей.

Николай первый раз был на юге.

Было тепло, почти жарко. Весь этот день в вагоне было так душно, что все окна были открыты. Николай смотрел в своё открытое окно на вокзальную суету и ждал, когда их вагон будут перегружать на санитарные грузовики. Ждать пришлось недолго. Через полчаса началась перегрузка. Весь их вагон был для тяжелораненых. В этом вагоне у всех был постельный режим. Поэтому их начали переносить на носилках в грузовики в первую очередь.

Николай был всё ещё слаб. С того дня, когда осколок разорвал его живот, прошло немногим больше месяца. Самые тяжёлые дни в его молодой жизни – в каждый из этих дней жизнь Николая могла оборваться… Медики назвали чудом то, что он выжил на поле боя. Корявый вражеский осколок величиной с кулак самого Николая, попав в живот, изранил всё, что встретил на своём пути, повредил все органы брюшной полости и застрял в печени, разорвав её на мелкие кусочки. Потеря крови была огромна. Врачи сказали, что из него вылилось около половины всей крови. В человеке всего пять литров крови. Обычно человек умирает при потери двух литров своей крови. Николай потерял больше… Может его спасло то, что кровь терялась не наружу, а вовнутрь – в живот. А может его спасла его собственная печень, которая словно схватила этот осколок, остановила его смертельные движения в животе и не дала ему прорваться в грудь, где билось сердце и дышали лёгкие. От потери огромного количества крови сердце стало работать очень медленно – в четыре раза медленнее! Дыхание стало редким, почти не заметным. Санитарка, которая нашла неподвижного Николая с кровавой раной живота, сначала подумала, что он умер. Но, приложив ухо к груди Николая, услышала отдалённые как эхо, редкие, глухие удары сердца. Санитарка Мария перевязала ему рану и как могла быстро вытащила израненного Николая с поля боя. Уже через час врач-хирург смог сделать ему операцию по остановке кровотечения. Это была первая операция по спасению его жизни. После ещё было пять малых и больших оперативных медицинских вмешательств в его организм, в результате которых волшебными хирургическими руками была создана новая печень, сшитая из отдельных кусочков. Желудок и кишечник, разорванные в разных местах, были тоже ушиты и учились работать заново. Поджелудочная железа была задета осколком совсем немного – её прикрыл собой желудок, который пострадал гораздо больше. А вот селезёнку пришлось совсем удалить, потому что из её повреждения вытекало слишком много крови.

Николай чувствовал, что его создали заново. И хирурги, те, кто оперировали его, после пятой операции, сказали ему, что он родился вновь. Получалось, что Николай родился уже второй раз в жизни – и оба раза он был рождён осенью.

120

Госпиталь, к которому подкатили грузовики с ранеными, находился в здании довоенной школы. Это было понятно, потому что рядом с табличкой названия госпиталя висела табличка с названием школы. И это одновременно было символом довоенного времени, войны и надежды на будущую мирную жизнь.

Школьное здание госпиталя было белого медицинского цвета в два этажа. Окна были большими и высокими с наклеенными «Х-образными» крестами лент бумаги от взрывной волны бомбёжек. Николая с другими тяжелоранеными расположили на первом этаже в палате, которая когда-то служила детям классной комнатой. На стенах этой комнаты, выкрашенных в светло-зелёный цвет, висели портреты известных людей – писателей и философов прошлого времени. Кровать Николая стояла напротив портрета Льва Толстого. Рассматривая портрет этого человека, представлялась книга «Война и мир».

Война и мир.

Сначала война, потом мир…

Нет. Сначала мир, потом война.

А затем – снова мир.

Мир.

Уже скоро…

Здание эвакуационного госпиталя №5468 в Астрахани.

121

Стояли тёплые осенние дни.

Яркое солнце будило Николая по утрам, заглядывая в окно. Первое время в госпитале Николай много спал, с удовольствием съедал госпитальную пищу, мало говорил с людьми. Говорить не хотелось. Чувствовалась сильная слабость. Мысли текли в сознании Николая медленно и словно проходили сквозь него.

«Какое странное сочетание слов: СИЛЬНАЯ слабость».

Были и другие странные мысли. Он не сопротивлялся им. Просто мыслил. И радовался, также слабо, как и двигался, что может просто думать. Вспомнилось как Профессор, однажды, рассказал ему об одном человеке, который говорил когда-то очень давно: «Мыслю, значит существую».

«Значит я существую, – медленно размышлял Николай. – Как хочется жить, а не существовать».

122

Он увидел её на следующий день после прибытия в госпиталь.

Она молча подошла к его кровати. Он увидел её светлые глаза. Эти глаза смотрели на него прямо и спокойно, как будто видели в нём то, о чём он сам о себе не знал.

На её голове был белый платок. Она была одета в зелёное платье с длинными рукавами. Не произнеся ни слова, лишь улыбнувшись ему уголками тонких губ, она поправила под ним подушку и тихо отошла к другим раненым.

Когда она обошла всех раненых и сделала для каждого из них, что им было нужно, то так же незаметно, как появилась, покинула палату.

– Тётя Матрёна, – прошептал человек с перевязанной головой на соседней кровати. – Добрая женщина.

Тётя Матрёна появлялась в их палате каждый день.

Когда Матрёна в другой раз подошла к кровати Николая, он заметил, что она двигается не совсем обычно для человека. Она передвигалась так, как будто ей что-то мешало идти. Поправив ему одеяло и подушку, она развернулась, чтобы выйти из палаты. Тогда он посмотрел на её ноги. Ног не было. Вместо ног от её колен были видны две деревянные колодки с расширением внизу в виде ступни. На эти ступни были надеты мягкие истоптанные тапочки. Она двигала эти деревянные ноги медленно и плавно, словно скользила по льду. Николай смотрел ей вслед, приподнявшись и опираясь на локоть, хотя ему это было ещё тяжело делать.

Матрёна вышла из палаты своей плывущей походкой. А Николай обессиленно откинулся на подушку.

– Ты, наверно, думаешь, что делает искалеченная женщина в госпитале? – услышал он голос с соседней койки.

Николай лишь молча посмотрел в сторону говорившего. Это был всё тот же раненный в голову человек, который сказал ему имя этой женщины. Ранение его было очень серьёзным, и он провёл в этом госпитале много времени.

Голос продолжал:

– Матрёна когда-то была обычной женщиной. У неё была семья: муж и двое сыновей. Когда началась война, её муж сразу ушёл на фронт и погиб через месяц. За мужем на войну ушёл старший сын. Он погиб через два месяца. Младшего сына она не хотела отпускать. Но, когда враг подошёл к их городу и окружил его, они пошли защищать город вместе – мать и сын. Мать была санитаркой – выносила раненых из боя. Сын был на переднем крае боя – корректировал огонь артиллерии. Однажды, она выносила тяжелораненого с передовой. Ползла и тащила за собой санки, на которых лежал раненый, укрытый шинелью. Был самый разгар зимы, и морозы стояли сильные. На втором этаже полуразрушенного дома она увидела сына. Он смотрел в бинокль и что-то кричал в трубку телефона. Он не видел её. И в тот же миг снаряд попал в этот дом. Взрыв. Что было после она не помнит. Очнулась в больнице. Ноги её были забинтованы. Ниже колен их не было.

Это было почти два года назад. С тех пор Матрёна работает в этом госпитале, ухаживает за ранеными и смотрит на них как на своего сына.

Когда Матрёна снова пришла к ним в палату, у Николая было чувство, как будто его навещает мать.

Матрёна, как всегда, посмотрела своими светлыми глазами на каждого, сделала для каждого, что требовалось и, плавно двигаясь на своих деревянных ногах, вышла так же тихо, как и появилась.

– Почему она никогда не говорит? – спросил Николай у своего соседа, когда Матрёна ушла.

– Говорит. Только мало и редко. Мне рассказывал боевой друг, который лежал в этом госпитале ещё до меня, как однажды эта молчаливая женщина заговорила…

И сосед рассказал о Матрёне.

Это было прошлой весной. В госпиталь доставили молоденького солдатика, которому взрывом оторвало ноги выше колен. Положили его почему-то в палату на втором этаже. Солдат этот был молчалив и подавлен своим состоянием. Ни с кем из раненых в палате он не говорил, только коротко отвечал на вопросы врача, который его лечил, да и то нехотя. А когда в палате появилась Матрёна, чтобы ухаживать за ним, и подошла, стуча своими деревянными ногами к его кровати, он вдруг закричал на неё:

– Что ты, тётя, стучишь тут своими деревяшками, что ты мне душу разрываешь?! Зачем её пустили сюда?! Зачем надо мной издеваться?!!

Матрёна лишь посмотрела на него, и взгляд её был очень добрым. Затем она развернулась и, тихо скользя по полу деревом своих ног, вышла прочь. С тех пор она всегда скользит по полу своими деревянными ногами.

Но эта история на этом не закончилась…

Солдат тот без ног озлоблялся всё больше и больше… У него были то приступы злобы, то периоды отчаяния, когда он молча стонал, часто по ночам. Во власти злобы он ругался так, что даже бывалые и много слыхавшие в своей жизни люди закрывали уши, отворачиваясь к стенке, или выходили из палаты. Во времена уныния, солдат этот ни с кем не говорил, даже не отвечал на вопросы врачей. Бывало, он мог часами стонать, и тогда врачи назначали ему успокоительные уколы, после которых он затихал, обычно ненадолго.

Матрёна к нему больше не подходила. Но в его палату заходила каждый день своей, теперь тихой, походкой и ухаживала за другими ранеными.

Иногда, этот озлобленный отчаявшийся человек просил выздоравливающих товарищей выносить его в коридор и долго сидел там у окна, смотря на улицу, где расцветала весна.

В один весенний солнечный день этот искалеченный войной солдат сидел и смотрел в окно на улицу. Там на зацветающих ветках яблонь скакали птицы и, радуясь теплу, пели свои весёлые песни. По улице пробегали детишки, спеша куда-то по своим детским делам. В коридоре, где он сидел на стуле у окна, прогуливались за его спиной выздоравливающие люди на своих собственных ногах.

Долго он так сидел и смотрел вокруг себя на жизнь, и казалось ему, что сам он не живёт, а лишь смотрит на эту жизнь со стороны.

В этот день он не кричал, не стонал, ни на что не жаловался. Он сидел, всё сидел у окна, и прошло уже много времени. Пришло время обедать, и раненые стали расходиться по своим палатам. Он не просил никого занести себя в палату. В коридоре осталось совсем мало людей. В дальнем конце этажа появилась Матрёна – она шла помогать кормить тяжелораненых. Он не видел её. Он смотрел в окно на синее небо. Вдруг своими сильными руками он схватился за подоконник, пересел на него со стула и раскрыл створки широкого окна. В коридор ворвался тёплый озорной весенний ветер…

Двое, которые подходили к нему, чтобы отнести в палату, остановились и с испугом смотрели, что он делает. А он уже свесил обрубки своих ног с карниза окна на улицу. Один из двоих крикнул:

– Сашка, что ты делаешь, дурной?!

Матрёна услышала этот окрик и оглянулась.

Всё увидела и поняла.

Плавно и быстро она подошла к Сашке, который сидел вцепившись руками в оконную раму. Тихонько тронула она руку Сашки, и он резко обернулся. На Матрёну смотрели глаза, полные слёз. И в тот же миг эти слёзы потекли по лицу…

Матрёна сказала всего одно слово:

– Сынок.

Сашка развернулся к ней. Она обняла его. И он разрыдался у неё на плече.

Сквозь эти рыдания слышно было как он повторял:

– Мама, милая моя матушка, мама, мама моя…

А она ласково гладила его по голове…

После того дня Сашка пошёл на поправку и через месяц покинул госпиталь.

Провожали его все, кто смог выйти. Впереди всех шла Матрёна. Саша передвигался на своих новых деревянных ногах – пока, помогая себе костылями, он шёл медленно и неуклюже, но шёл! Шёл сам!

Перед тем, как Сашка забрался в грузовик, который должен был отвезти его на вокзал, он обнялся со всеми, кто провожал его, как с родными. Среди провожающих были и врач, кто оперировал его, медсёстры, сослуживцы, с кем вместе воевал, и соседи по палате. Последняя обняла его Матрёна. Она тихо сказала ему, но все, кто был рядом, услышали:

– У тебя всё будет хорошо, сынок.

Он так же тихо ответил ей:

– Я знаю, мама.

И они поцеловались, как мать с сыном, прощаясь навсегда.

123

Время тянулось долго. Долгих три месяца провёл Николай в Астраханском госпитале.

Каждый день эти три месяца он видел тётю Матрёну и ни разу не говорил с ней. Молодое тело Николая восстанавливалось после тяжёлых ран, и он ощущал, что силы возвращаются к нему. Через месяц он стал выходить гулять из госпиталя.

Приближалась зима. С востока дул холодный ветер. Николай закутывался в тёплую шинель и бродил вокруг госпиталя. Подолгу сидел на скамейке. Смотрел как по небу на запад несутся пушистые облака, и в прозрачном воздухе кружатся последние опадающие разноцветные листья. На юг и осень, и зима приходят позже.

«У нас, наверно, уже снег выпал?» – думал Николай, вспоминая свои края.

Думал он и о тех местах, куда плыли облака и дул восточный ветер. Там продолжались бои, гибли люди, шла война…

Думал он о тех, кто остался там добивать врага, потому что враг не сдавался…

«Почему они не сдаются? Они уже проиграли. Это знаем и мы, и они. Почему они продолжают убивать? Убивать. Как это ужасно, жестоко и… необходимо. Необходимо убивать их, иначе они уничтожат нас.

А если они сдадутся, сможем ли мы простить их? Не знаю. Не могу знать. Не хочу знать. Не хочу сейчас думать об этом…

Прощение.

Можно ли их простить?

За детей, стариков, за моих погибших родных, за погибших родителей моих друзей, за погибших моих друзей, за Бориса Ивановича, за семью Матрёны, за саму Матрёну, за Сашку без ног, за искалеченные тела и души, за искалеченную страну, за искалеченный народ, за искалеченный мир…

Простить…

Пусть Бог их прощает, если это можно простить…

Забыть?..

Никогда…

Никогда не смогу забыть…

Не хочу об этом думать, но думаю…

Потому что это во мне…

Навсегда…»

124

Новый 1945-й год встречали все вместе.

Накануне выпал редкий, но пушистый снежок. Во дворе за госпиталем поставили неизвестно откуда привезённую ёлку. Нарядили эту ёлку всевозможными игрушками: что-то сделали сами лечившиеся в госпитале солдаты, что-то принесли дети, которые тоже сами изготовляли праздничные игрушки. Были на ёлке и старые довоенные игрушки. В общем, получилось красивое нарядное деревце, вокруг которого гуляли выздоравливающие и бегали ребятишки. Николай тоже несколько раз обходил ёлку, разглядывал её со всех сторон, вспоминал своё детство и как встречали Новый год до войны. Эта нарядная ёлка в те дни была для всех символом приближающейся мирной жизни.

Матрёна, иногда, тоже выходила к ёлке посмотреть своими добрыми глазами на людей, радующихся приближению праздника.

В ночь перед новым годом все в госпитале, кто мог передвигаться, высыпали на улицу к ёлке – громко разговаривали, рассказывали весёлые истории из жизни, смеялись, курили, кто-то даже выпивал спиртсодержащую жидкость, похожую и на вино, и на водку.

Николай не выпивал. Курить ему тоже не хотелось. Он просто слушал разное, о чём говорили, сам ничего не добавляя в разговоре. Николай одел шинель и ему было тепло. Он медленно переходил от одной кучке людей к другой, пока не остановился возле одиноко стоявшего на костылях человека. Левой ноги до колена у этого человека не было, а правой ногой в сапоге он твёрдо стоял на земле, опираясь на свои костыли. Лица этого человека Николай не смог разглядеть в полутьме. Одноногий курил, и огонёк папиросы временами тускло освещал рот с густыми усами.

– С наступающим! – сказал ему Николай.

– И тебя с наступающим, браток, – отозвался солдат и продолжил курить.

К ним, как всегда плавно, приблизилась Матрёна и протянула открытый мешок.

– Радости вам в Новом году, сынки! Угощайтесь, милые мои!

Голос её показался Николаю близким и родным.

– Спасибо, матушка, – сказал усатый одноногий солдат и взял что-то из мешка.

– Спасибо, – Николай протянул руку и вынул из мешка ещё неостывшую картофелину, сваренную в кожуре.

Вынимая картошку из мешка, он случайно дотронулся до руки Матрёны. Рука была тёплая.

125

Новый год был встречен.

Врач, который лечил Николая, сказал ему, что здоровье его поправлено, и через три недели он поедет домой.

Эта новость взволновала Николая. Он не был дома уже больше двух лет. И он непросто ехал домой. Он возвращался домой.

Теперь, когда он знал, что скоро покинет госпиталь, он смотрел на всё вокруг с особенным чувством прощания.

Всё вокруг стало близким и родным. Здесь он учился жить заново после тяжёлого, почти смертельного, ранения. Люди в белых халатах, раненые искалеченные солдаты, молчаливая добрая Матрёна – все они стали для него родными, потому что он родился среди них ещё раз. И он знал, что не сможет забыть их никогда.

Каждого, кого выпускали из госпиталя, провожало много людей.

В день его выписки, Николая вышли провожать все, кто мог ходить и кто не был занят лечением людей. К госпиталю подкатил всем знакомый грузовичок, отвозивший выписанных на вокзал к поезду. Этот же грузовик привёз его когда-то с вокзала в госпиталь. Грузовик ездил по этому маршруту туда-сюда каждый день без выходных и праздников.

Перед тем, как залезть в кузов грузовика, Николай простился со всеми, кто его провожал. Своему врачу он крепко пожал руку и даже обнялся с ним. Санитарки и медицинские сёстры тоже обнимали его, а некоторые даже целовали. Мужчины жали ему руку и желали здоровья.

Когда он уже хотел забираться в кузов, перед ним появилась Матрёна и сказала:

– Ты добрый человек. Проживёшь долгую жизнь и будешь счастлив.

Николай почему-то взял правую руку Матрёны, склонился и поцеловал эту руку. Когда он поклонился ей, Матрёна положила свою левую руку ему на голову. Рука была тёплая и мягкая. Николай вдруг ощутил всю теплоту и силу этой женщины. Какая-то волна пробежала по телу Николая, и он почувствовал себя легко и спокойно.

Забравшись в кузов, он сел у борта и, когда грузовик отъехал от госпиталя, долго видел добрые светлые глаза Матрёны, пока дорога не завернула за поворот…

126

Поезд.

Снова поезд.

Как много было поездов за два года.

Поезд шёл на север.

Была середина зимы.

С каждым часом за окном вагона всё больше и больше снега. И мороз крепчает…

В вагоне было тепло. Николай лежал на верхней полке и смотрел в окно.

Завтра он будет дома.

Ни родные, ни Полина не знали, что он едет.

Он не знал точно день своего приезда, чтобы писать им об этом. Поэтому ехал так…

Вспоминал их лица. Представлял чувства на этих лицах, когда они увидят его. Ему было приятно об этом думать.

Война громыхала где-то очень далеко. Как хотелось, чтобы она закончилась…

127

Майский день.

Пушистые ватные облака плывут издалека по пронзительно синему небу. Яркое солнце блестит между облаками, отражаясь в стёклах домов и лужах вчерашней грозы. На улице люди. Они идут по городу, и лица их уставшие, но спокойные. Николай и Полина гуляют в городском парке. Они держатся за руки. По радио зазвучал голос, который они слышали все эти военные годы своей жизни.

Этот голос произнёс слово «ПОБЕДА».

И в тот же миг всех людей захлестнула такая радость, которой у них не было никогда!

Счастье – от слова «частица». Частица чего-то общего.

Ни до, ни после в своей жизни Николай не видел столько счастливых людей.

Все эти люди, и Николай, и Полина, все, кто вернулся, и те, кто остался на поле боя, кто был замучен врагами, и кто выжил, кто дождался, работая день и ночь – они ВСЕ были ЧАСТЬЮ ЭТОЙ ВЕЛИКОЙ ПОБЕДЫ!!!

ПОБЕДА, которую будут помнить и жить с ней всегда!

Это был самый счастливый день в его жизни.

Это была ПОБЕДА ЖИЗНИ.

Когда Николай был маленьким…

Когда-то в детстве Дед сказал Николаю, что его имя означает «ПОБЕДА НАРОДА».

В тот день люди отмечали праздник Святого Николая.

Никто не мог знать тогда, что много лет спустя Николай будет воевать с захватчиками, защищая свою землю, и его НАРОД ПОБЕДИТ.

Поздно вечером Николай и Полина смотрели в звёздное небо, где распускались грохочущие грозди праздничного салюта. Весь этот день они были вместе.

Впереди была жизнь…

В книге использованы фотографии и документы

из семейного архива и общедоступных источников