Czytaj książkę: «Цена свободы»

Глава 1. Последний день на стройке

Бетон лип к рукам, въедался в кожу серой коркой. Давид разогнул спину, вытер ладони о штаны и посмотрел на небо — низкое, мутное, московское. Август кончался, но жара стояла плотная, душная, пропитанная выхлопами и пылью. Рубаха прилипла к лопаткам, под каской волосы слиплись от пота.

— Давай, давай, красавчики мои! — заорал прораб, высунувшись из вагончика. — Ещё полчаса — и свободны!

Максим выругался вполголоса, но руки двигались сами — мастерок, раствор, кирпич. Две недели назад они ещё спорили, как класть, куда шов вести. Теперь делали молча, на автомате. Два месяца на этой стройке — казалось, целая жизнь. Вставали в пять, к шести уже стояли в опалубке, месили, таскали, укладывали. К вечеру ноги гудели так, что в общагу добирались еле живые. Ужин — макароны с тушёнкой, душ — если повезёт с водой, сон — пока не вырубит.

Давид подтащил последнюю лопату цемента, выложил её в корыто, разровнял. Максим кивнул, взял мастерок, провёл по шву. Ровно. Красиво даже. Давид усмехнулся — вот и доработались, руки сами знают, куда идти.

— Всё, пацаны! — прораб вышел из вагончика, хлопнул дверью. — Принимаю работу.

Он прошёлся вдоль кладки, присел на корточки, постучал кулаком по бетону, выпрямился, достал из кармана пачку «Явы», закурил.

— Нормально, — сказал он, выпуская дым. — Не обосрались. Завтра приёмка, а вы свободны. Расчёт — сейчас.

Давид снял каску, провёл рукой по волосам. Максим стянул перчатки, швырнул их в угол. Прораб полез в вагончик, вернулся с двумя конвертами, протянул.

— Считайте.

Давид вскрыл конверт прямо на месте, пересчитал. Всё на месте. Два месяца работы — сорок восемь тысяч. Чистыми. Максим тоже пересчитал, сунул конверт в карман куртки, достал сигареты, протянул Давиду.

— Спасибо, мужики, — прораб кивнул. — Если что — звоните, ещё наберу.

Они не ответили. Максим прикурил, Давид тоже. Стояли, молча, глядя на недостроенное здание — серый каркас, торчащая арматура, горы щебня. Два месяца жизни остались в этом бетоне. Спина, руки, ругань, пот. А теперь — всё, конец. Завтра сюда придут другие, доделают, покрасят, повесят вывеску. А они уже будут далеко.

— Пошли, — сказал Максим. — Нечего тут стоять.

Они переоделись в бытовке — сняли робу, натянули джинсы, футболки. Давид сунул конверт во внутренний карман рюкзака, застегнул молнию. Максим вытащил из шкафчика бутылку водки, помахал ею перед носом Давида.

— На дорожку?

— Потом, — Давид покачал головой. — В поезде.

— Правильно, — Максим сунул бутылку в свой рюкзак. — В поезде оно вкуснее.

Вышли на улицу. Вечер опускался на город медленно, нехотя. Солнце висело над крышами, красное, пыльное. Народ валил с работы — усталые лица, пустые глаза, автобусы, забитые под завязку. Давид и Максим пошли пешком до метро, не торопясь. Впервые за два месяца некуда было спешить.

— Значит, завтра вечером — Казанский вокзал, — Максим достал телефон, глянул на время. — Успеем без спешки?

— Успеем, — Давид кивнул. — Я с утра куплю жратвы в дорогу. Ты что брать будешь?

— Водку возьму, — Максим усмехнулся. — Колбасу. Хлеб. Огурцы. Стандартный набор.

— Не забудь сигареты.

— Не забуду.

Спустились в метро, втиснулись в вагон. Давид прислонился к поручню, закрыл глаза. Шум, давка, запах пота и парфюма. Москва. Он два месяца не видел её — только стройку, общагу, дорогу между ними. А теперь вот уезжает. На две недели. В Крым. К морю.

Максим стоял рядом, смотрел в телефон, что-то листал. Потом убрал телефон, повернулся к Давиду.

— Слушай, а девок там найдём?

Давид открыл глаза, посмотрел на него.

— Найдём.

— Точно?

— Море, пляж, курорт, — Давид пожал плечами. — Куда они денутся?

Максим усмехнулся, кивнул. Помолчал.

— А бабки хватит?

— Хватит, — Давид достал телефон, открыл калькулятор. — Гостиница — десять тысяч на двоих за две недели. Жратва — ещё тысяч десять. На развлечения — двадцать. Остаётся восемь про запас.

— Нормально, — Максим кивнул. — Погуляем.

— Погуляем, — согласился Давид.

Вышли на своей станции, поднялись наверх. Общага встретила их запахом капусты, хлорки и дешёвого табака. В коридоре кто-то орал, из-за двери доносилась музыка. Максим толкнул дверь их комнаты, зашёл первым, швырнул рюкзак на кровать.

— Последняя ночь в этой дыре, — сказал он. — Завтра — свобода.

Давид кинул рюкзак на свою кровать, сел, достал сигареты. Закурил. Максим достал бутылку, открутил крышку, сделал глоток, передал Давиду. Тот тоже глотнул, передал обратно.

— За Крым, — сказал Максим.

— За Крым, — повторил Давид.

Они допили бутылку вдвоём, не закусывая. Потом Максим вырубился на своей кровати, не раздеваясь. Давид ещё посидел, докурил сигарету, лёг. Потолок плыл перед глазами — трещины, разводы, паутина в углу. Два месяца он смотрел на этот потолок каждый вечер. А завтра — всё, конец. Больше не вернётся сюда. Никогда.

Заснул под утро.

Проснулся от того, что Максим тряс его за плечо.

— Вставай, соня. Уже десять.

Давид разлепил глаза, сел. Голова гудела, во рту пересохло. Максим уже оделся, стоял у окна, курил.

— Пошли жратву покупать, — сказал он. — А то опоздаем.

Давид кивнул, встал, оделся. Умылся ледяной водой в общем туалете, вытерся рукавом. Вышли на улицу. Солнце било в глаза, жара наваливалась сразу, как из печки.

В магазине накупили всего — колбаса, хлеб, сыр, огурцы, помидоры, шоколад, чипсы, три бутылки водки, две бутылки пива, сигареты блоками. Максим ещё схватил консервы — тушёнку, шпроты.

— На всякий случай, — пояснил он.

Вернулись в общагу, запихали всё в рюкзаки. Давид сунул деньги в два места — часть в карман джинсов, часть в рюкзак, в боковой карман. Максим сделал так же.

— Ну что, — сказал Максим, оглядывая комнату. — Свалили?

— Свалили, — Давид кивнул.

Закрыли дверь, сдали ключи коменданту. Та посмотрела на них мутным взглядом, кивнула, ничего не сказала. Вышли на улицу. Взяли такси — первый раз за два месяца. Максим назвал водителю Казанский вокзал. Машина влилась в вечерний поток. Москва плыла за окнами — чужая, равнодушная, огромная.

Глава 2. Казанский вокзал

Казанский вокзал встретил их гулом голосов, грохотом тележек и запахом пирожков из киоска. Давид остановился у входа, сунул руку в карман джинсов — там, туго свёрнутые, лежали купюры, заработанные за два месяца на стройке. Пальцы привычно нащупали пачку, и что-то тёплое разлилось в груди. Деньги. Свои. Честные.

Максим шёл рядом, поглядывая на табло. Плечи широкие, руки загорелые, футболка натянута на крепкий торс. После двух месяцев арматуры и бетона они оба выглядели так, будто могли ворочать горы. И вот теперь — отпуск. Крым, море, свобода.

— Давай сразу СВ возьмём, — сказал Максим, кивнув в сторону кассы. — Хватит в плацкарте с бомжами толкаться.

Давид усмехнулся.

— Ты серьёзно?

— А чё? Деньги есть. Заработали — потратим. Или ты хочешь на нарах с дедом храпящим ехать?

Давид промолчал, но кивнул. Максим был прав. За два месяца они вкалывали как проклятые, слушали мат прораба, месили раствор до ломоты в спине. Теперь можно и пожить.

Очередь в кассу двигалась медленно. Впереди старушка что-то выясняла насчёт льгот, кассирша объясняла монотонно, без выражения. Давид смотрел на людей вокруг. Вокзал кипел — кто-то бежал с чемоданами, кто-то обнимался на прощание, кто-то просто сидел на скамейке с пустым взглядом. Жизнь в движении.

Максим достал сигареты, закурил прямо у кассы, несмотря на запрет. Охранник посмотрел, но ничего не сказал — видать, решил не связываться. Давид тоже взял сигарету, прикурил от Максимовой зажигалки.

— Слышь, — Максим выпустил дым, — а давай там, в Крыму, бабу себе найдём?

Давид пожал плечами.

— Найдём, если повезёт.

— Да какое «если». Мы же с баблом едем. Летом там полно народу. Отдохнём по полной.

Давид усмехнулся, но промолчал. Максим всегда был таким — уверенным, напористым. Говорил, что хочет, делал, что хочет. Давид привык. Они дружили ещё со школы, вместе пошли на стройку после армии, вместе копили на этот отпуск.

Наконец очередь дошла до них. Кассирша — женщина лет пятидесяти с усталым лицом — подняла взгляд.

— Слушаю.

— Два билета до Симферополя, — сказал Максим. — СВ. На сегодня.

Она посмотрела в компьютер, постучала по клавишам.

— Поезд семнадцать ноль-пять. Отправление в двадцать два. Есть два места в одном купе, вагон три.

— Берём.

Она назвала сумму. Максим выложил купюры, даже не поморщился. Давид проследил за его рукой — деньги уходили легко, будто их и не зарабатывали по двенадцать часов в день. Но какая разница. Они молодые, здоровые, ещё заработают.

Билеты напечатали, протянули. Максим сунул их в карман, и они пошли к перрону.

Вагон стоял у платформы — синий, чистый, с проводницей у входа. Она проверила билеты, кивнула. Внутри пахло свежестью, чем-то искусственным, но приятным. Давид шёл по коридору, разглядывая двери купе. Всё выглядело прилично — не то что плацкарт, где народу как сельдей в бочке.

Их купе оказалось в середине вагона. Максим первым зашёл, бросил сумку на нижнюю полку.

— Во, заживём, — сказал он, опускаясь на диван.

Давид кинул свою сумку наверх, сел напротив. За окном мелькали люди, тележки, перроны. До отправления оставалось минут двадцать.

Максим достал телефон, уткнулся в экран. Давид просто смотрел в окно. Ему нравилось это состояние — перед дорогой, когда всё уже позади, а впереди неизвестность. Хорошая неизвестность. Море, солнце, новые места.

Потом в коридоре раздались голоса. Женские. Давид повернул голову — мимо их купе прошли две женщины. Одна высокая, тёмноволосая, с хвостом на затылке. Вторая светлая, помягче, с улыбкой на губах. Обе с чемоданами, обе нарядные — не по-вокзальному, а так, будто собрались на праздник.

Максим тоже заметил. Поднял взгляд от телефона, проводил их взглядом.

— Неплохо, — пробормотал он.

Давид промолчал, но запомнил. Тёмная была красивая — строгая, с правильными чертами лица. Светлая — мягкая, с какой-то особенной нежностью в движениях.

Женщины прошли в соседнее купе. Через минуту в коридоре появились мужики. Двое. Один высокий, широкоплечий, с букетом цветов в руке. Второй пониже, но крепкий, с ребёнком на руках — пацанёнок лет трёх, сонный, уткнулся лицом отцу в плечо.

Давид понял сразу — это мужья. Провожают.

Мужики остановились у соседнего купе, зашли внутрь. Голоса не было слышно, только приглушённый гул разговора. Давид встал, вышел в коридор — закурить хотелось, да и любопытно стало.

Максим вышел за ним.

— Видал? — шепнул он. — Баб замужние везут. Муженьки провожают.

Давид кивнул, прикуривая у открытого окна в тамбуре. Дым уносило в ночь. На перроне толпились люди — кто-то целовался на прощание, кто-то просто стоял молча, глядя на вагоны.

Через несколько минут из соседнего купе вышли мужья. Тот, что с букетом, обнял жену — тёмноволосую. Она стояла в проходе, прижималась к нему, гладила по спине. Он что-то говорил ей на ухо, она кивала. Потом поцеловал в лоб, отпустил.

Второй муж держал ребёнка, целовал светлую женщину. Пацанёнок хныкал, тянул к матери ручонки. Она погладила его по голове, поцеловала в щёку.

— Мама скоро вернётся, — сказала она тихо. — Будь умницей.

Муж кивнул, развернулся и пошёл к выходу. Первый муж пошёл следом. Оба обернулись у двери вагона, помахали. Женщины стояли в коридоре, махали в ответ.

Потом мужья исчезли на перроне.

Давид затянулся, глядя на женщин. Тёмноволосая — Лена, кажется, так её назвал муж — стояла неподвижно, смотрела в окно. Лицо спокойное, но что-то в глазах было странное. Не грусть, не тревога — что-то другое. Светлая — Катя — вытирала слёзы, улыбалась сквозь них.

— Ну что, поехали отдыхать, — сказала Лена, поворачиваясь к подруге.

Катя кивнула.

— Наконец-то.

Они зашли в купе, закрыли дверь.

Максим усмехнулся, глядя Давиду в глаза.

— Видал, да? Плакали, прощались, а теперь «наконец-то». Бабы, блин.

Давид пожал плечами. Ему было не до осуждения. Может, у них свои причины. Может, мужья сволочи. Или просто устали от семейной жизни. Кто их знает.

Поезд дрогнул, тронулся. Огни Казанского вокзала поплыли назад, растворяясь в московской ночи. Давид стоял у окна, смотрел на город, уходящий во тьму. Где-то там остались стройка, прораб, бетономешалка, двенадцатичасовые смены. А здесь — купе, мягкий диван, стук колёс и ощущение свободы.

Глава 3. Отправление

Он подумал о том, что через двадцать часов они будут в Крыму. Что там тепло, даже сейчас, в конце августа. Что можно будет снять комнату где-нибудь в Алуште или Судаке, дешёвую, с видом на море. Ходить на пляж, жрать шашлык, пить вино прямо из бутылки, сидя на набережной. Может, снять девок — не проституток, нет, просто познакомиться с кем-нибудь на пляже, пригласить в кафе, а там посмотреть. Может, что-то выгорит. Может, нет. Какая разница. Главное — свобода. Никто не орёт, не гонит, не заставляет вкалывать до одури. Просто живёшь.

Максим вернулся минут через пять. Лицо у него было довольное.

— Ну что, брат, — сказал он, садясь. — Видел я их. Сидят в купе, пьют чай. Одна — высокая, тёмная, такая… — Он провёл ладонью по воздуху, изображая фигуру. — Вторая — светленькая, с родинкой над губой. Обе ничего. Обе без мужей. И, главное, весёлые. Смеются там, болтают. Я мимо проходил, дверь приоткрыта была.

— И что?

— Да ничего пока. Просто разведка. Часа через два пойдём, познакомимся. Щас рано, пусть устроятся.

Давид кивнул. Максим достал колбасу, хлеб, стал резать ножом прямо на газете, разложенной на столике у окна. Запах копчёностей заполнил купе.

— На, жри, — Максим протянул ему бутерброд. — А то сидишь, как неживой.

Давид взял, откусил. Колбаса была жирная, солёная, хлеб чуть чёрствый. Жевал медленно, глядя в окно. Максим ел, чавкая, запивал пивом.

— Знаешь, — сказал Максим, вытирая рот рукавом, — я вот думаю. Мы с тобой два месяца горбатились. За копейки. Прораб этот ёбаный каждый день орал, как резаный. Помнишь, когда ты арматуру уронил, он тебе чуть морду не набил? А мы терпели. Потому что бабки нужны были. Вот они, бабки. — Он похлопал себя по карману. — Теперь мы свободны. Понимаешь? Свободны. Можем делать что хотим. Никто нам не указ. Две недели — только мы с тобой, море, солнце, бабы. Как в раю, блядь.

Давид допил чай из пластикового стакана, который купил у проводницы ещё перед отправлением. Чай был холодный, невкусный.

— Да, — сказал он. — Как в раю.

Максим посмотрел на него, прищурившись.

— Ты чего такой кислый? Радоваться надо, брат. Мы же отдыхать едем, а не на похороны.

— Радуюсь, — Давид усмехнулся. — Просто устал.

— Устал. Ну да, понятно. Ладно, отдыхай. А я пойду пройдусь ещё, проветрюсь.

Максим вышел, и Давид остался один. Лёг на полку, закинул руки за голову. Над ним висела верхняя полка, пустая, застеленная чистым бельём. Пахло стиральным порошком. За окном шумела темнота, и поезд стучал колёсами, мерно и монотонно.

Он подумал о доме. О матери, которая работала в школьной столовой и по вечерам смотрела сериалы, сидя на продавленном диване. О младшей сестре, которая училась в техникуме на парикмахера и мечтала уехать в Питер. Он отдаст ей часть денег, когда вернётся. Пусть купит себе что-нибудь. Новые сапоги, например. Или куртку. А матери — на лекарства. У неё опять спина болела, жаловалась по телефону.

Поезд летел вперёд, в темноту, и Давид закрыл глаза. В голове всплыли лица — прораб с налитыми кровью глазами, напарник Серёга, который сломал руку на третьей неделе и свалил обратно в деревню, бетономешалка, арматура, пыль, грязь. Два месяца ада. Но теперь всё позади.

Он открыл глаза. Посмотрел в окно. За стеклом мелькали огни, станции, леса. Мимо проплыло пустое поле, освещённое луной. Давид снова закрыл глаза и попытался представить море. Тёплое, синее, с белыми барашками на волнах. Песок под ногами. Солнце на коже. Женский смех. Вино. Свобода.

Где-то впереди играла музыка. Кто-то в вагоне включил телефон на полную громкость. Потом музыка стихла. Максим вернулся, плюхнулся на свою полку, закурил. Дым пополз к окну.

— Слушай, — сказал Максим. — А давай сейчас пойдём? Чё ждать-то. Вина возьмём, подойдём, познакомимся. Чё они, кусаться будут?

Давид сел, потёр лицо ладонями.

— Давай, — сказал он.

Максим ухмыльнулся, поднялся, полез в сумку, достал бутылку красного вина.

— Припас, — сказал он. — На всякий случай. Ну что, брат, вперёд?

Они вышли в коридор. Поезд качало, и пришлось держаться за поручни. Прошли мимо проводницы, которая сидела за столиком и читала журнал, и дошли до соседнего купе. Постучали.

Открыла высокая, тёмноволосая. Лена. Она посмотрела на них, усмехнулась.

— Да? — сказала она.

Максим улыбнулся.

— Добрый вечер, — сказал он. — Вино не хотите?

Глава 4. Знакомство

Максим постучал в дверь купе. Открыла Лена. Переоделась — теперь на ней была лёгкая блузка и короткая юбка. Волосы распустила. Давид впервые увидел, какие они длинные — почти до пояса.

— Заходите, — сказала она и отступила.

Купе оказалось просторнее, чем их. Две нижние полки, столик у окна. На столике — термос, чашки, печенье. Катя сидела на одной из полок, поджав ноги. Тоже переоделась — в домашнюю футболку и шорты. Волосы собрала в небрежный пучок. Выглядела моложе, чем в коридоре. И ещё более беззащитной.

Максим поставил бутылку на столик, Давид выложил еду. Лена достала штопор.

— Мужчины, открывайте. Мы не умеем.

Максим взял бутылку, ловко выкрутил пробку. Разлил вино по чашкам. Давид нарезал колбасу, хлеб. Всё делалось молча, быстро, словно они сто раз так собирались.

Лена подняла чашку.

— За знакомство.

— За знакомство, — поддержал Максим.

Выпили. Вино оказалось кислым, дешёвым. Но после двух месяцев на стройке и это казалось нормальным.

Катя отпила глоток, поморщилась. Давид улыбнулся:

— Не нравится?

— Нравится, — ответила она. — Просто давно не пила.

— А чего так?

Она пожала плечами.

— Муж не любит. Говорит, пьяные бабы — это некрасиво.

— А ты здесь не с мужем, — заметил Давид.

Катя посмотрела на него. В глазах мелькнуло что-то — вызов, страх, решимость. Всё разом.

— Да, — сказала она тихо. — Не с мужем.

Максим с Леной уже болтали о чём-то, смеялись. Лена касалась его руки, когда говорила, а Максим подавался ближе. Всё шло как по маслу.

Давид сидел напротив Кати, держал чашку и думал о том, что через два часа, может, они будут целоваться. А через день — спать вместе. И всё это — словно не всерьёз. Словно игра. Поезд, вино, чужие жёны. Свобода.

Но почему тогда в груди тревожно?

Катя протянула руку, взяла кусок хлеба. Пальцы дрожали.

— Ты боишься? — спросил Давид тихо, чтобы не слышали остальные.

Она подняла глаза.

— А ты нет?

Давид задумался. Потом покачал головой.

— Не знаю. Вроде нет. Но что-то не так.

— Да, — прошептала Катя. — Что-то не так.

Они замолчали. За окном мелькали огни, стук колёс не умолкал, и вино разливалось по венам, делая мир мягче, проще. А в купе становилось всё теснее — не от недостатка места, а от близости, от того, что двое мужчин и две женщины сидели рядом, касались коленями, смотрели друг другу в глаза, и все понимали, к чему это ведёт.

Максим наклонился к Лене, что-то прошептал ей на ухо. Та рассмеялась — низко, гортанно. Положила ладонь ему на грудь. Давид отвёл взгляд.

Катя допила вино, поставила чашку на стол. Посмотрела на Давида.

— Ты хороший, — сказала она внезапно.

— Откуда знаешь?

— Вижу.

Давид усмехнулся.

— Может, я урод.

— Нет, — она покачала головой. — Ты не урод.

Он не знал, что ответить. Просто смотрел на неё — на родинку над губой, на серые глаза, на руки, сложенные на коленях. И чувствовал, как внутри что-то ломается. Какая-то стена, которую он носил в себе два месяца. Может, и дольше.

А поезд мчался в ночь, и впереди был Крым, море, солнце.

Глава 5. Вино и откровения

— Давайте ещё сыграем, — предложила Катя вдруг. — Во что-нибудь. В вопросы, например.

— Это как? — Максим наклонился вперёд, заинтересованно.

— Каждый задаёт вопрос, и надо ответить честно. Если не хочешь отвечать — пьёшь.

Лена усмехнулась.

— Опасная игра.

— Зато интересная, — сказала Катя и посмотрела на Максима. — Начинай.

Максим задумался, потёр подбородок.

— Ладно. Катя, ты когда последний раз изменяла мужу?

Та вздрогнула, но не отвела взгляда. Секунду молчала, потом медленно улыбнулась.

— Три года назад. С коллегой. В командировке. Один раз, и всё.

Максим присвистнул. Лена рассмеялась.

— Молодец, Кать. Я думала, ты соврёшь.

— Я же сказала — честно, — ответила та и повернулась к Лене. — Теперь ты. Лена, ты жалеешь, что вышла замуж?

Лена не ответила сразу. Подняла стаканчик, посмотрела на вино, потом медленно отпила. Поставила стаканчик на столик и вытерла губы пальцами.

— Жалею, — сказала она тихо. — Каждый день.

Давид почувствовал, как что-то оборвалось внутри. Не от слов — от того, как она их произнесла. Без драмы, без слёз. Просто факт.

— Твоя очередь, — сказала Катя Давиду.

Тот поднял голову.

— Давид, ты когда-нибудь влюблялся?

Он усмехнулся, покачал головой.

— Нет. Не успел, наверное.

— Или не встретил, — добавила Лена, и снова этот взгляд, от которого всё внутри плавилось.

— Или не встретил, — согласился Давид.

Максим хлопнул в ладоши.

— Всё, хватит грустить. Давайте просто бухать и веселиться.

Он дотянулся до своей сумки, достал вторую бутылку. Катя захлопала в ладоши. Лена рассмеялась. Давид открыл бутылку, и вино снова потекло в стаканчики.

Время размылось. Говорили обо всём и ни о чём — о море, о работе, о том, как надоело жить в городе. Максим рассказывал байки со стройки, Катя — про соседку, которая каждую ночь орёт на мужа. Лена молчала больше, чем говорила, но когда улыбалась, казалось, что в купе становилось светлее.

Давид поймал себя на том, что не сводит с неё глаз. На то, как она запрокидывает голову, когда пьёт. На то, как поправляет волосы за ухом. На то, как её пальцы сжимают стаканчик — крепко, но осторожно.

— Ты чего молчишь? — спросила она вдруг, повернувшись к нему.

— Слушаю, — ответил Давид.

— Слушаешь или разглядываешь?

Он не нашёлся что ответить. Она улыбнулась — не насмешливо, а мягко.

— Не стесняйся. Я не против.

Максим с Катей уже обнялись. Сидели рядом, плечом к плечу, и она что-то шептала ему на ухо. Он смеялся, гладил её по руке. Всё было просто, естественно — будто так и должно было быть.

Лена пододвинулась ближе к Давиду. Плечи их соприкоснулись. От неё пахло вином, духами и чем-то ещё — чем-то тёплым, своим.

— Ты правда никогда не влюблялся? — спросила она тихо.

— Правда, — ответил он.

— Почему?

— Не знаю. Наверное, боялся.

— Чего?

Он посмотрел на неё. Глаза были совсем близко — тёмные, глубокие, с отблесками света.

— Того, что потом будет больно.

Она кивнула.

— Будет. Всегда больно.

Замолчали. Стук колёс. Дыхание. Тепло её тела рядом.

— А ты? — спросил Давид. — Тебе было больно?

— Каждый раз, — ответила Лена. — Но это не значит, что не надо было.

Она взяла его руку. Просто взяла и положила на свою ладонь. Пальцы переплелись.

Максим с Катей встали.

— Мы, это, пойдём прогуляемся, — сказал Максим, подмигивая. — Проветримся.

Катя хихикнула. Они вышли из купе, закрыв за собой дверь. Давид и Лена остались одни.

Тишина была оглушительной. Только стук колёс, только дыхание, только пульс в висках.

— Я не хочу возвращаться домой, — сказала Лена вдруг. — Вообще не хочу.

— Тогда не возвращайся, — ответил Давид.

Она рассмеялась — коротко, почти без звука.

— Если бы всё было так просто.

— А может, оно и правда так просто?

Она посмотрела на него долго. Потом наклонилась и поцеловала. Медленно, осторожно, будто проверяя, можно ли. Давид ответил на поцелуй, и всё вокруг исчезло — купе, поезд, Москва, стройка, долги, планы. Остались только губы, тепло, стук сердца и ощущение, что наконец-то происходит что-то настоящее.

Когда они оторвались друг от друга, Лена улыбнулась.

— Две недели, — сказала она. — Давай забудем обо всём на две недели.

Давид кивнул.

— Две недели, — повторил он.

Глава 6. Первая ночь

Лена встала первой. Просто поднялась, не глядя на Катю, не оглядываясь на Максима — и протянула руку Давиду.

Он не сразу понял. Секунду смотрел на её ладонь, на тонкие пальцы, на обручальное кольцо, которое она так и не сняла. Потом поднял глаза. Лена смотрела спокойно, без вызова, без стыда — просто смотрела и ждала.

Давид взял её за руку. Встал. Максим проводил их взглядом, потом перевёл его на Катю. Та сидела, теребя край платья, но когда их глаза встретились, улыбнулась — робко, почти виновато.

— Пойдём, — сказала Лена тихо.

Они вышли в коридор. Вагон качало, стук колёс отдавался в грудной клетке. Лена шла впереди, держа Давида за руку, и он смотрел на её спину, на тёмные волосы, растрепавшиеся за вечер, на тонкую шею, на которой блестела капелька пота. В голове было пусто. Не было мыслей. Только тепло её ладони и гул крови в ушах.

Она открыла дверь купе, и они вошли.

Внутри пахло духами, чем-то сладким и терпким одновременно. На багажной полке лежали сумки, на столике — раскрытая косметичка, помада, зеркальце. Лена закрыла дверь на крючок, повернулась. Давид стоял у окна, не зная, что делать с руками.

— Боишься? — спросила она.

— Нет.

— Врёшь.

Она подошла, встала совсем близко. Её дыхание коснулось его губ. Давид почувствовал, как всё внутри сжалось в тугой узел. Лена положила ладонь ему на грудь, провела пальцами по рубашке.

— Можешь не бояться, — сказала она. — Я не буду звонить мужу и рыдать в трубку. Не буду каяться. Я просто хочу тебя. Сейчас. Здесь.

Он поцеловал её. Резко, почти грубо, потому что сил сдерживаться больше не было. Лена ответила, обхватила его за шею, прижалась всем телом. Её губы были мягкими, горячими, с привкусом вина. Давид чувствовал, как её грудь прижимается к его рёбрам, как бёдра касаются его бёдер, как пальцы запутываются в его волосах.

Они целовались долго, жадно, не размыкая губ. Вагон качало, за окном летела тьма, стучали колёса — а они стояли посреди купе, сплетённые друг с другом, и весь мир сузился до этого поцелуя.

Лена первой отстранилась. Тяжело дышала, глядя ему в глаза. Потом расстегнула верхнюю пуговицу на его рубашке. Потом вторую. Третью. Давид стоял, не двигаясь, чувствуя, как её пальцы скользят по его груди, как холодный воздух касается разогретой кожи. Она стянула рубашку с его плеч, бросила на пол. Провела ладонями по его животу, по рёбрам, по плечам.

— Красивый, — прошептала она.

Давид взял её за талию, притянул к себе, поцеловал в шею. Лена запрокинула голову, закрыла глаза. Он целовал её ключицы, плечо, спускался ниже — к краю платья. Потом нащупал молнию на спине, потянул вниз. Платье сползло, обнажив белую кожу, тонкие лямки бюстгальтера, изгиб талии. Лена помогла ему, стянула ткань с бёдер, осталась в одном белье.

Давид смотрел на неё — на длинные ноги, на плоский живот, на грудь, которая поднималась и опускалась в такт дыханию. Она не стеснялась. Стояла перед ним спокойно, почти вызывающе, и в её глазах плясали огоньки.

— Ну что застыл? — усмехнулась она.

Он подхватил её на руки, шагнул к нижней полке, опустил на постель. Лена засмеялась — коротко, задыхаясь — и потянула его к себе. Они целовались снова, уже лёжа, и Давид чувствовал, как её тело извивается под ним, как она прижимается к нему, как её ноги обхватывают его бёдра. Он расстегнул ей бюстгальтер, сбросил его куда-то в сторону, взял её грудь в ладонь. Лена застонала, впилась ногтями ему в спину.

— Давид, — выдохнула она. — Давид, не останавливайся.

Он целовал её грудь, спускался ниже — к животу, к пупку, к краю белья. Лена задышала чаще, запустила пальцы ему в волосы, сжала так, что стало больно. Он стянул с неё последнее, что было на теле, и она подалась ему навстречу, не стесняясь, не сопротивляясь — отдаваясь полностью.

Время перестало существовать. Был только стук колёс, был её стон, был жар её кожи под его губами. Лена выгибалась, шептала его имя, царапала ему спину — и когда он наконец вошёл в неё, она вскрикнула, запрокинула голову, вцепилась в его плечи так, что остались следы.

Они двигались в одном ритме — медленно сначала, потом быстрее, всё быстрее, пока не слились в одно целое. Давид чувствовал, как его накрывает волна, как всё внутри сжимается и разжимается, как Лена содрогается под ним, выгибается, кричит — почти беззвучно, сдавленно, зажав ладонь себе в рот.

Потом он рухнул на неё, тяжело дыша. Лена обняла его, прижала к себе. Они лежали так, не шевелясь, слушая стук колёс и собственное дыхание.

— Спасибо, — прошептала она.

Давид приподнялся, посмотрел на неё. Лена улыбалась. Не по-бабски, не кокетливо — просто улыбалась, честно и открыто.

— За что?

— За то, что не спросил, люблю ли я мужа.

Он усмехнулся, лёг рядом. Лена прижалась к нему, положила голову ему на грудь. Её волосы пахли морем, хотя до моря было ещё далеко.

В соседнем купе Максим сидел на краю полки и смотрел на Катю. Она стояла у окна, прижав ладони к стеклу, и молчала.

— Ты точно хочешь? — спросил он.

Катя обернулась. Глаза у неё были огромные, испуганные, но она кивнула.

— Да.

— Можем просто поговорить. Или выпить ещё. Или…

— Макс, — она подошла, села рядом с ним. — Я не девочка. Я сама решаю.

Он посмотрел на её руки. На пальцах тоже было кольцо. Катя заметила его взгляд, сняла кольцо, бросила на столик.

— Вот, — сказала она. — Теперь я свободна.

Максим обнял её за плечи, притянул к себе. Катя положила голову ему на плечо. Они сидели так минуту, может, больше. За окном мелькали огни — редкие, жёлтые, похожие на звёзды.

— Он тебя бьёт? — спросил Максим тихо.

— Нет. Он меня не замечает.

— Давно?

— Года три. Может, больше. Я уже не помню, когда он в последний раз смотрел на меня по-настоящему.

Максим развернул её к себе, взял за подбородок.

— Я смотрю, — сказал он.

Катя улыбнулась — печально, но всё-таки улыбнулась. Потом поцеловала его. Мягко, нежно, не так, как Лена — по-другому. Максим ответил, обнял её за талию. Катя обвила руками его шею, прижалась ближе.

Они раздевались медленно, без спешки. Катя расстегнула ему рубашку, провела ладонью по груди, по животу. Максим стянул с неё блузку, расстегнул юбку. Она помогла ему, сбросила всё на пол, осталась в одном белье — белом, кружевном, таком простом и таком красивом, что у Максима перехватило дыхание.

Он уложил её на постель, лёг рядом. Целовал медленно, долго — шею, плечи, грудь. Катя дышала чаще, закрывала глаза, тихо постанывала. Максим стянул с неё бюстгальтер, взял грудь в ладонь. Она была тёплой, мягкой, идеально помещалась в его руке. Катя выгнулась, впилась пальцами ему в плечи.

— Макс, — прошептала она. — Пожалуйста.

Он стянул с неё трусики, поцеловал живот, спустился ниже. Катя вздрогнула, сжала одеяло в кулаках, застонала — негромко, прерывисто. Максим чувствовал, как она дрожит, как её тело откликается на каждое прикосновение. Когда он поднялся и вошёл в неё, Катя обхватила его ногами, притянула к себе, зарылась лицом ему в плечо.

Они двигались медленно, почти лениво, не торопясь. Максим целовал её в губы, в шею, шептал что-то — сам не понимал что. Катя отвечала, задыхаясь, прижималась к нему всё крепче, и когда волна накрыла их обоих, она вскрикнула — тихо, почти по-детски — и замерла, вцепившись в него так, будто боялась, что он исчезнет.

Потом они лежали, сплетённые друг с другом, и молчали. За окном летела тьма. Поезд мчался на юг. А в двух соседних купе две пары лежали в одинаковой темноте и слушали один и тот же стук колёс — и не думали ни о чём, кроме этого мгновения, которое никогда не повторится.