Czytaj książkę: «Не проси меня выбрать»

Глава 1. Первая строчка

Первую строчку Лера записала, сидя на краю чужой ванны. На коленях лежали джинсы, вывернутые одной штаниной наружу. Она никак не могла попасть ступнёй в эту штанину и наконец оставила попытки.

За дверью шумел чайник.

«Илья».

Телефон предложил поставить точку. Лера поставила, потом стёрла. Получалось слишком окончательно, словно человек умер или вопрос был решён, а ей хотелось продолжения.

Она добавила единицу перед именем.

Теперь всё выглядело правильно.

Восемнадцать ей исполнилось три недели назад. Илье было двадцать, он учился на соседнем факультете, носил рубашки с закатанными рукавами и умел говорить с преподавателями так, будто прощал им небольшую неловкость. Когда он впервые подождал её после пары, Лера прошла мимо: не поняла, что ждут именно её. Пришлось окликать.

Потом были две прогулки, пирожки из пекарни возле метро, его ладонь у неё на пояснице. От этого прикосновения она переставала слышать половину разговора. Не потому, что оно было особенно умелым. Просто теперь всякий прохожий мог увидеть: они вместе.

— Ты там живая? — спросил Илья из коридора.

Лера закрыла заметку.

— Нет. Передай в деканат.

— Тогда я твой чай выпью.

Она улыбнулась собственному отражению в тёмном экране, натянула джинсы и поднялась.

В ванной пахло порошком и влажной тряпкой. Под зеркалом стоял стакан с двумя зубными щётками — Ильиной и его младшего брата, который уехал с родителями на выходные. Лера разглядывала щётки с неожиданной нежностью. Ей разрешили остаться одной среди вещей, которых она ещё вчера не знала. Можно было открыть шкафчик, взять полотенце, повернуть кран сильнее. Никто не спросил бы, что она здесь делает.

На кухне Илья намазывал масло на хлеб. Крошки прилипли к запястью.

— С сыром будешь?

— Буду.

Он не изменился. Всё так же стоял, чуть отставив ногу, всё так же щурился на яркий свет из окна. Это удивляло. Лере казалось, после случившегося он должен смотреть на неё как-то иначе, внимательнее, что ли. Но он спросил, класть ли сахар, и рассказал про преподавателя, который третий год ходил с одним и тем же сломанным портфелем.

Она слушала и ждала слов, по которым можно будет понять, кем она стала.

— Ты красивая, — сказал Илья, заметив её молчание.

Лера опустила глаза к чашке.

Вот. Это годилось.

Домой она ехала стоя, хотя в вагоне были свободные места. Ей нравилось отражение в стекле: растрёпанные волосы, чуть размазанная тушь, незастёгнутая верхняя пуговица. Хотелось, чтобы кто-нибудь знакомый вошёл и всё понял, но никто не вошёл.

Телефон завибрировал у неё в ладони.

«Доехала?»

Она ответила, что ещё едет, и перечитала его вопрос. Потом снова открыла заметку.

Название пока отсутствовало. Лера набрала «Мои мужчины», посмотрела и поморщилась: так могла называться передача, которую смотрела бабушка, чистя картошку. «Любовники» звучало взросло, почти вызывающе. Будто у неё уже имелись собственная квартира, тонкие бокалы и серьги, которые нужно снимать перед сном.

Она выбрала это слово.

Единица перед Ильёй обещала, что ниже появятся другие имена. Не обязательно скоро. Возможно, через много лет, хотя мысль о многих годах с одним человеком была тогда не столько приятной, сколько непонятной: как заранее знать, чего захочется даже следующей весной?

Дома мать попросила поставить обувь на коврик.

— Грязь разнесёшь.

Лера вернулась в прихожую и переставила кеды. На кухне остывали котлеты, возле раковины мокла сковородка. Всё осталось на прежних местах, и это показалось почти оскорбительным.

— Есть будешь?

— Я ела.

— У кого?

— У Ильи.

Мать обернулась от плиты, но ничего не спросила. Только подвинула крышку, чтобы пар не капал на стол.

Лере хотелось одновременно спрятать своё лицо и рассказать всё, вплоть до двух зубных щёток. Она ушла в комнату, легла поверх покрывала и подняла телефон над собой.

Одна строчка занимала совсем мало места.

Они встречались ещё полтора месяца. Иногда Илья был нежным, иногда скучал при ней, не считая нужным это скрывать. Однажды он весь вечер читал что-то в телефоне, пока она сидела на его кровати в новой кофте. Лера долго расправляла рукава: на манжетах были маленькие перламутровые пуговицы. Он не заметил.

Потом начал реже писать.

Она придумала ему трудный зачёт, неприятности дома, усталость. Когда увидела его возле института с девушкой в зелёном шарфе, первой мыслью было: родственница. И только потом заметила, как он держит её за пальцы.

Сцен не получилось. Для сцены нужно было подойти, а Лера стояла через дорогу и ждала зелёного света. Пока загорелся нужный человечек, они скрылись за углом.

Вечером Илья написал, что не готов к серьёзным отношениям.

Она ответила: «Кто тебе их предлагал?»

Отправив, прижала телефон к груди. Хотелось вернуть сообщение, заменить его другим — спокойным, смешным, таким, после которого он сразу понял бы, что ошибся. Вместо этого Лера открыла список.

Удалять имя она не стала.

Он мог больше не ждать её у аудитории. Но первая строчка оставалась за ней: то, что уже случилось, нельзя было забрать обратно.

Вторым стал Саша.

С ним она познакомилась на дне рождения однокурсницы. Он наливал всем вино, а ей принёс воды, потому что заметил пустой стакан. Лера запомнила именно это. Позже, рассказывая подруге, сказала, что у него красивые руки.

Саша никуда не исчезал. Звонил, предлагал встретиться, однажды привёз мандарины и пакет лекарств, когда она простудилась. Лера обнаружила, что может не торопиться с ответом. Сначала это было приятно. Потом стало скучно, и за скуку она на себя сердилась: вроде бы получила всё, чего недавно просила у телефона.

Но рядом с ним ей не хотелось ни разговаривать до утра, ни молчать. Даже его забота требовала благодарности, которую приходилось из себя выдавливать.

Она сказала, что ничего не получится. Он спросил почему.

— Не знаю.

Саша ещё несколько секунд держал пакет за ручки, хотя уже поставил его на стол.

— Понятно.

Лере стало стыдно. Однако вечером, вписывая второе имя, она почувствовала и другое: теперь не только её могли оставить.

Список рос неровно. Бывало, по полгода не прибавлялось ни строчки; случалось, два имени появлялись за один месяц. За некоторыми оставались целые комнаты: жёлтая кухня, матрас под окном, книжный шкаф с треснувшим стеклом. Другие пришлось снабдить пояснениями. «Денис, с моря». «Друг Вики». Двух Андреев она различала по фамилиям, а потом одну фамилию забыла и написала рядом: «Рыжий».

Были те, кого хотелось вернуть. И те, при мысли о ком она до сих пор улыбалась в метро. Один мужчина перед сном обязательно складывал одежду на стул, даже если они возвращались пьяными под утро. Другой так хорошо целовался, что Лера однажды проехала свою остановку, просто вспомнив его. С третьим они больше смеялись, чем занимались любовью, и расстались без обиды: он уехал в другой город, а ей не хотелось ехать следом.

Она не считала эти ночи ошибками.

Ей нравились мужские голоса, близость, возможность самой притянуть человека за ворот рубашки. Иногда желание было простым и ясным, без всяких доказательств. Но рядом с ним жило другое, более въедливое чувство. Оно заставляло замечать, кому первому предложили стул, на кого посмотрели, когда открылась дверь, у кого попросили номер телефона.

После вечера, на котором никто ею особенно не заинтересовался, Лера могла долго стоять перед зеркалом, оттягивая волосы от лица. Проверяла, не слишком ли крупный нос. Поворачивалась боком. Вытягивала шею.

Потом открывала заметку.

Помогало.

* * *

В двадцать пять она уже не возила с собой зубную щётку на случай ночёвки. Если собиралась остаться, так и говорила. Если хотела уехать, вызывала машину. Умела попросить воды, закрыть окно, убрать руку, которая лежала неудобно. Перестала смеяться над шутками только потому, что рядом раздевался мужчина.

С Кириллом она познакомилась в пятницу, а в субботу утром проснулась у него.

Сначала услышала, как в соседней квартире передвигают стул. Потом почувствовала под щекой горячую складку наволочки. Кирилл лежал на спине, прикрыв глаза предплечьем. Во сне его рот чуть приоткрылся; вчерашняя уверенность исчезла, осталось усталое лицо человека, которому рано вставать.

Лера осторожно выбралась из постели.

В ванной нашла одноразовую щётку в упаковке. Таких в стакане стояло несколько. На секунду ей захотелось пересчитать, затем она рассердилась на себя и разорвала прозрачный пакет.

В зеркале отражалась женщина с припухшими губами и следом подушки на щеке. Вчера она себе нравилась. Ночью тоже было хорошо — не настолько, чтобы забыть всё на свете, но достаточно, чтобы утром не придумывать срочных дел.

Из кухни донёсся грохот.

— Всё в порядке? — крикнула Лера.

— Кофе решил умереть за свободу.

Она вышла в его рубашке. Кирилл стоял над рассыпанными зёрнами и держал пустую банку.

— Пылесос есть? — спросила она.

— Есть. Но это унизительно — начинать знакомство с пылесоса.

— Можно веником. Он благороднее.

Кирилл рассмеялся.

Они убрали зёрна, сварили кофе из оставшегося, съели хлеб с мягким сыром. На столе лежали квитанция, отвёртка и засохшая половинка лимона. Лера водила пальцем по сколу на краю тарелки, пока он рассказывал про младшую сестру, которая собиралась купить собаку, но пока купила только поводок.

Ей было легко. Ничего не требовалось изображать.

У двери Кирилл поцеловал её и задержал ладонь на затылке.

— Напиши, как доберёшься.

— Я в соседний район еду, не через тайгу.

— Всё равно.

В машине она смотрела на людей возле пекарни. Один держал под мышкой батон, другой пытался развернуть коляску, не выпуская бумажного стаканчика. Город занимался субботой, и Лере тоже хотелось в неё включиться: купить продукты, постирать бельё, наконец пришить пуговицу к пальто.

Она написала из лифта: «Дома».

Кирилл почти сразу ответил: «Хорошего дня».

Потом добавил улыбающееся лицо.

Лера убрала телефон в сумку, открыла дверь, сняла ботинки. В квартире пахло вчерашним кремом для волос. На спинке стула висело платье, которое она сначала выбрала для встречи, а потом забраковала: слишком старалась.

Она приняла душ, поставила стирку, сварила яйца. Пока вода закипала, проверила переписку.

Ничего нового.

Это было нормально. У него могли быть дела. Взрослый мужчина не обязан весь день сидеть с телефоном после одной ночи, пусть даже удачной.

Лера почистила яйцо и обнаружила, что скорлупа отходит вместе с белком. Выругалась, разрезала второе пополам прямо в скорлупе, стала есть ложкой.

В половине второго он появился в сети.

Она увидела это случайно — хотела написать подруге. Закрыла переписку, не написав никому.

После трёх Лера выложила фотографию, сделанную несколько дней назад: она за столиком у окна, чашка возле локтя, волосы убраны за ухо. Снимок был хороший. Не вызывающий, не нарочитый. Просто человек пьёт кофе и прекрасно проводит время.

Кирилл посмотрел через двенадцать минут.

Она положила телефон экраном вниз.

Через несколько секунд перевернула: вдруг не заметила сообщение.

Ей не обязательно хотелось снова к нему. Она ещё не знала, интересен ли он ей вне постели и кухни, о чём они будут говорить через неделю, раздражает ли её то, что он отвечает вопросом на вопрос. Но выяснить это можно было только после того, как он предложит встретиться.

Самой написать тоже было можно.

Лера набрала: «Как твоя суббота?»

Прочитала и стёрла. Слишком похоже на просьбу вспомнить о ней.

К вечеру бельё высохло. Она сняла его с раскладной сушилки, сложила полотенца, нашла наволочку без пары. Из открытого окна тянуло жареным луком. Во дворе мальчик звал кого-то домой, надрываясь на последнем слоге.

Лера села на диван и открыла старую заметку.

Теперь список приходилось долго листать. Имена съезжали вверх под пальцем: знакомые, почти забытые, одно с опечаткой, которую она всякий раз замечала и не исправляла.

Внизу появилась новая строчка.

«Кирилл».

Она поставила следующий номер.

Посмотрела на него, вернулась в переписку и положила телефон рядом, достаточно близко, чтобы экран было видно, не поворачивая головы.

Глава 2. Пятеро на даче

Калитку пришлось приподнять за мокрую перекладину. Лера вспомнила об этом, когда уже испачкала ладонь ржавчиной.

— Паша! У тебя тут всё разваливается!

Из глубины участка ответили:

— Не всё. Я пока держусь.

Она толкнула калитку бедром и прошла по дорожке, стараясь не задеть голыми щиколотками крапиву. После дневного дождя сад пах прелой травой и железом. Между яблонями провисла верёвка с двумя полотенцами; под одним стояло ведро, словно кто-то всерьёз собирался собрать всю стекающую воду.

Павел вышел с веранды в переднике поверх растянутой рубашки. На груди у него было написано что-то про главного повара, но надпись сложилась в неприличное слово.

— Давай сумку.

— Сначала поздоровайся.

Он наклонился, подставляя щёку. Лера придержала его за подбородок и поцеловала рядом с ухом.

— Вот теперь можешь забирать. Там помидоры. Только не говори, что у тебя свои.

— Свои у матери. Мать с дачей развелась, а помидоры оставила себе.

Паша подхватил пакет, и она задержала пальцы на его запястье — ровно настолько, чтобы он заметил. Заметил: оглянулся с лестницы.

В доме хлопала оконная рама. На подоконнике стоял стакан с засохшими кистями, а под вешалкой теснились чужие ботинки, резиновые сапоги и один меховой тапок. Всё было знакомо, вплоть до запаха старого дерева, который появлялся здесь даже летом, едва начинало топиться железное брюхо печки.

— Наконец-то, — сказал Денис из комнаты. — Я уже думал, нам придётся друг на друга смотреть.

— Полезное упражнение. Может, хоть познакомитесь.

Он вышел навстречу с открытой бутылкой вина. Светлые волосы прилипли ко лбу; видимо, опять играл с Олегом в настольный теннис на веранде, где стол стоял так близко к стене, что половину ударов принимала штукатурка.

— Тебе красное?

— Мне сначала зеркало.

— Я могу рассказать.

Лера посмотрела на него снизу вверх.

— Только с подробностями.

— Платье хорошее.

— Скудно живёшь, Денис.

Она сняла куртку и повесила поверх Пашиной кепки. Платье и правда было хорошее: тёмно-зелёное, простое, с узкими бретелями, которые то и дело приходилось возвращать на плечи. Покупая его, Лера долго уверяла продавщицу, что ищет что-нибудь удобное для жары. Жара закончилась три дня назад, но отступать она не собиралась.

Олег сидел у окна с телефоном, вытянув больную после футбола ногу. При её появлении убрал экран вниз.

— Привет, красавица.

— А если бы я пришла страшная?

— Мы бы свет выключили.

Она щёлкнула его по затылку и тут же погладила там, где ударила.

— За это будешь меня кормить.

— С ложечки?

— Начни с тарелки. Не надо сразу замахиваться на сложное.

Кирилл, устроившийся на продавленном диване, отодвинул лежавшую рядом гитару.

— Сюда садись. Здесь единственное место, где пружина не впивается в задницу.

— Ты его для меня берег?

— С обеда мучаюсь.

Лера села, коснувшись коленом его ноги, и позволила забрать у себя сумочку. Кирилл положил её на стол так бережно, будто внутри спал кто-то маленький.

Пятого в комнате не было.

— А Антон где?

Павел кивнул на кухню:

— Ремонтирует моё наследство. Я попросил стул подклеить, теперь боюсь заходить.

— Потому что ты его скотчем чинил, — донеслось оттуда.

— Зато быстро.

— Он и падал быстро.

Лера рассмеялась чуть громче, чем требовалось, но в дверях никто не появился.

Она выпила вина, послушала, как Олег объясняет Кириллу, почему нельзя брать машину у знакомых, даже если знакомые хорошие, и вскоре поднялась — якобы за водой.

Антон сидел за кухонным столом. Перед ним на старой газете лежала деревянная перекладина от стула, рядом стояли клей и небольшая металлическая струбцина. Он счищал что-то с конца перекладины коротким ножом. Рукава серой рубашки были закатаны неровно: один до локтя, другой выше.

— Ты приехал отдыхать или заработать?

Он поднял глаза.

— Привет. Отдыхать.

— Незаметно.

— Зато тихо.

Лера прислонилась к дверному косяку.

— Это ты сейчас нас всех оскорбил?

— Нет. Просто здесь тихо.

Он улыбнулся без задней мысли, и от этого ей пришлось придумывать следующую реплику самой.

Они были знакомы с зимы. Антон появлялся не на каждой встрече, обычно приезжал позже остальных и не оставался до утра. Работал с мебелью: возвращал к жизни чужие комоды, кресла, письменные столы. Лере нравилось, как это звучит, хотя она ни разу не спросила, что именно он с ними делает. В её представлении мастерская состояла из солнечной пыли, красивых инструментов и вещей с тайниками.

Сейчас всё выглядело прозаичнее. Под ногтями у него темнели узкие полоски, на пальце белел старый порез, а на газете сохла грязная ватная палочка.

— Мне стул принести? — спросил он.

— Зачем?

— Ты стоишь.

— А вдруг мне нравится?

— Тогда не надо.

Он снова взялся за перекладину.

Лера открыла шкафчик, нашла стакан со стёртой золотой полосой и пустила воду из крана. Струя ударила в раковину так резко, что забрызгала платье.

— Чёрт.

Антон молча подал полотенце.

— Спасибо. Ты всегда такой предупредительный?

— Когда у меня полотенце под рукой.

На этот раз она засмеялась по-настоящему. Он посмотрел на неё, будто хотел понять причину, и тоже чуть улыбнулся.

Этого оказалось достаточно, чтобы вернуться в комнату в хорошем настроении.

До ужина оставался час. Дождь собрал всех в доме, потом перестал, но мужчины продолжали обсуждать, не начнётся ли снова, словно от результата совещания зависела погода. Лера забралась с ногами на диван. Кирилл прикрыл её ступни краем пледа.

— Замёрзла?

— Нет, просто хочу, чтобы обо мне заботились.

— Это мы можем.

— Вы все так говорите.

Павел вынес блюдо с сыром, помидорами и огурцами, нарезанными огромными косыми ломтями. Денис поставил музыку. Олег наконец оставил в покое свою машину и пересел ближе.

С ними было легко. Каждый знал, когда подхватить шутку, когда сделать вид, что обиделся, а когда протянуть бокал. Ничего не требовалось решать. Можно было слушать одного, улыбаться другому, попросить третьего застегнуть браслет, хотя застёжка отлично слушалась и её собственных пальцев.

Лера любила эту короткую паузу, когда мужчина брал её за руку. Сперва он занимался делом, потом дело заканчивалось, а руку не отпускали ещё мгновение. В этом мгновении помещалось всё, ради чего стоило ехать за город.

Браслет застегнул Олег.

— Готово.

Она повернула запястье, рассматривая тонкую цепочку.

— Красиво?

— Очень.

— Я про браслет.

— И я.

— Врёшь плохо.

— Зато искренне.

Кирилл театрально вздохнул, Денис предложил ему не мешать людям, Паша попросил оставить помидоры хотя бы к мясу.

Когда Антон вошёл, Лера сидела между Олегом и Кириллом, а её бокал держал Денис: она показывала руками, как женщина в метро пыталась пронести через турникет торшер. История была не особенно смешной, но слушали хорошо.

Антон остановился у стола, взял кусок сыра.

— Садись к нам, — сказала Лера.

— Я пока руки вымою.

— Ты же уже ешь.

Он посмотрел на сыр, усмехнулся:

— Верно.

И всё равно ушёл.

Она закончила рассказ быстрее, чем собиралась. Последнюю реплику испортил Павел, который начал смеяться заранее. Пришлось повторить, но уже без прежнего удовольствия.

Антон вернулся с чашкой чая и сел на подоконник. На вопросы отвечал, над шутками смеялся; однажды перебил Олега, чтобы уточнить название дороги. Ни застенчивым, ни угрюмым он не был. Просто Лера для него как будто ничем не отличалась от остальных.

Она спросила о работе.

— А что самое дорогое тебе приносили?

— По цене?

— Нет, по нежности. Конечно, по цене.

— Не всегда знаю. Страховую стоимость говорят, если везу сам.

— И ты не боишься испортить?

— Боюсь. Поэтому сначала смотрю, что можно сделать.

— А если нельзя?

— Не берусь.

Павел потянулся за огурцом.

— Подтверждаю. Мне шкаф отказался делать. Сказал, дешевле новый купить.

— У тебя там опилки под плёнкой.

— Зато ручки красивые.

Разговор съехал на Пашин шкаф, затем на ремонт ванной. Лера слушала, прижав холодное стекло к губам. Она задала вопрос, он ответил — ничего дурного. Но почему нельзя было хоть раз посмотреть на её плечи? Бретель сползла, и она не сразу поправила её.

Денис заметил.

Антон — нет.

Когда снаружи окончательно посветлело, Павел поднялся разводить угли. За ним потянулись остальные. Олегу понадобился помощник донести миску с мясом, хотя до беседки было шагов двадцать; Кирилл пошёл искать сухие дрова, Денис — давать советы.

Антон допил чай и направился на кухню.

Лера подождала, пока хлопнет наружная дверь, затем встала с дивана. Из-под пледа выскользнула её сумочка. Она поймала её за ремешок, положила обратно и почему-то аккуратно расправила плед.

На кухне пахло клеем и заваркой. За открытым окном Денис спорил с хозяином о жидкости для розжига.

— Ты тоже сейчас уйдёшь? — спросила она.

Антон стоял у раковины с чашкой в руке.

— Наверное. Паше помочь.

— Там уже четверо помогают.

— Это да.

Она вошла и остановилась у края стола. На газете лежал стул, перевёрнутый ножками вверх. Сжатые струбциной детали выглядели беспомощно, будто их оставили под присмотром.

— Я хотела спросить.

Он ждал.

Можно было ещё отступить. Спросить про стул, про мастерскую, попросить достать с полки салфетки. Лера даже посмотрела на шкафчик.

— Почему ты меня не хочешь?

Антон поставил чашку в раковину.

За окном что-то упало, и Павел громко выругался. В кухне было слышно, как капает неплотно закрытый кран.

— Ты не в моём вкусе.

Он сказал это негромко. Не отвёл глаз, не усмехнулся. Лера успела заметить у него на щеке маленькую царапину, которой раньше не видела.

— Прямо так?

— Ты спросила.

Она кивнула, словно получила полезные сведения.

Лучше бы он сказал какую-нибудь грубость. Тогда можно было бы ответить. Назвать его самодовольным, посоветовать посмотреть в зеркало, рассмеяться так, чтобы услышали во дворе. Но он стоял перед ней без всякого торжества, и обижаться на него выходило нелепо.

— А какой у тебя вкус?

Вопрос выскочил раньше, чем она успела его остановить.

Антон помедлил.

— Лера, я не знаю, как это объяснить.

— Да я не экзамен устраиваю.

— Понимаю.

Ей захотелось, чтобы он перестал понимать. Чтобы занервничал, начал оправдываться, сказал наконец что-нибудь глупое.

— Вообще-то это была шутка.

Он ничего не ответил.

Она взяла с подоконника пачку салфеток.

— Паша просил вынести.

Просил он или нет, она не помнила.

На крыльце пришлось остановиться: каблук застрял между досками. Лера дёрнула ногу слишком сильно и едва не потеряла равновесие. Ухватилась за перила, высвободила туфлю, посмотрела на содранную кожу обтяжки.

— Ну отлично, — сказала она.

— Чего там? — крикнул Денис.

— Ничего.

В беседке уже накрывали стол. Олег освободил ей место, сдвинув локтем пакет с хлебом.

— Иди сюда. Я тебе лучший кусок выберу.

Лера положила салфетки рядом с тарелками.

— Ты сначала приготовь. А то обещать вы все умеете.

Голос звучал как обычно. Это обрадовало её больше, чем следовало.

Она села, вытянула ноги, позволила Кириллу накинуть ей на плечи свою куртку. Паша принёс мясо, с которого капал сок, Денис снова налил вина. Кто-то говорил о поездке на озеро, кто-то доказывал, что ночью непременно будет тепло.

Антон появился последним, забрал свободный стул с другого конца стола. Не избегал её, но и не пытался загладить то, что произошло на кухне. Однажды попросил передать хлеб.

Она передала.

Весь вечер Лера старалась не смотреть в его сторону и потому замечала каждое движение: как он отломил горбушку, как вытер ладонь о салфетку, как наклонился к Паше, не расслышав вопроса.

Когда стемнело, она вышла за дом, где возле бочки почти не ловила связь. Достала телефон. На экране отразилось её лицо, разрезанное бликом фонаря.

Лера открыла камеру, убрала волосы за ухо и повернулась так, чтобы свет падал сбоку. Снимок вышел удачный. На втором она улыбалась.

Из беседки позвали:

— Лер, ты где?

— Сейчас!

Она выбрала первую фотографию, увеличила, рассмотрела рот, ключицы, тёмную линию бретели. Потом погасила экран.

В темноте улыбаться больше не требовалось.

Глава 3. Чужими руками

К среде Лера уже придумала Антону три ответа. Один — короткий, почти равнодушный; другой — смешной, чтобы он тоже засмеялся и сам отменил свою фразу; третий требовал, чтобы они оказались на той кухне ещё раз, причём он стоял бы ближе, а она была бы в другом платье.

Ни один не годился для отправки сообщением.

Она лежала поперёк кровати, свесив ноги, и разглядывала пятно на потолке. Соседи сверху однажды залили её, потом пришли с коробкой конфет и обещанием всё покрасить. Конфеты давно съели. Пятно осталось, похожее на страну, из которой никто не возвращался.

«Ты не в моём вкусе».

Не оскорбление. Даже не грубость, если разобраться. Человек ответил на прямой вопрос, а она теперь четвёртый день разбиралась.

Лера подняла телефон над лицом и открыла общую переписку. Там обсуждали субботу: уголь, мясо, чей-то сломанный насос. Антон написал только, что приедет после двух.

Она нажала на его фотографию. На снимке он сидел возле перевёрнутого кресла и держал зубами карандаш. Ни улыбки, ни попытки выглядеть интереснее, чем есть. Это раздражало почти так же сильно, как отказ. Даже здесь не старался.

В личной переписке у них было четыре сообщения. Адрес дачи, уточнение про электричку и два её ответа. Послать что-нибудь случайное было некуда: случайность пришлось бы сначала выстроить.

Лера закрыла его фотографию.

Нинино сообщение пришло, когда она уже собралась вставать.

«Если будешь поблизости, принеси еды. Любой, которую не надо разводить кипятком».

Следом появилась фотография руки с тремя напёрстками на пальцах.

«Я эволюционирую в кухонную утварь».

Лера рассмеялась, села и набрала:

«Буду через час. Людей ещё ешь?»

«Только режиссёров. Но они жилистые».

До театра было сорок минут с пересадкой. По дороге она купила в маленькой пекарне пироги с капустой и мясом, потом вернулась за сладким: Нина всегда говорила, что не хочет, а в конце отламывала от чужого куска. Продавщица уложила всё в бумажный пакет, и Лера прижала его к себе, грея ладонь через дно.

У служебного входа пришлось звонить. Наконец щёлкнул замок, и из-за двери показалась Нина — с карандашом в волосах и узкой полоской синей ткани на плече.

— Ты прекрасный человек, — сказала она пакету.

— Мне тоже приятно тебя видеть.

— Тебя я обниму, когда вымою руки. Здесь мел.

Они прошли по коридору мимо батареи, на которой сохли чьи-то носки. За приоткрытой дверью мужчина с усами повторял одну и ту же фразу, каждый раз всё громче; у лестницы стояли два одинаковых золотых трона, один без сиденья. Лера любила приходить сюда. Всё, что из зрительного зала казалось дорогим и убедительным, вблизи держалось на фанере, скобах и чужом недосыпе.

В мастерской пахло нагретой тканью. Возле окна на манекене висело недошитое платье, по полу тянулся удлинитель. Нина освободила край стола, переложив ножницы и куски тесьмы.

— На эскизы не ставь. Сейчас.

Она накрыла бумаги чистой бязью, вымыла руки в крошечной раковине и потянулась к пирогам.

— Не садись на тот стул.

Лера замерла.

— Там булавки?

— Нет. Он складывается без предупреждения. Почти как некоторые мои отношения.

Она сказала это с полным ртом и тут же принялась ловить крошки ладонью.

У Нины были покрасневшие веки и след от резинки на запястье. Тёмные волосы она собрала кое-как, но несколько прядей выбились и касались щёк. Лера смотрела, как подруга жадно ест, и думала, что сама в таком состоянии выглядела бы несчастной. Ей понадобились бы душ, тушь, чистая одежда — хоть что-нибудь, что возвращало бы лицу намерение нравиться. Нине словно не требовалось это намерение. Можно было сидеть под потолочной лампой, щуриться от горячего чая и всё равно заставлять входящего человека на мгновение забыть, зачем он пришёл.

— Что? — спросила та.

— Ничего. Ты давно спала?

— Сегодня или вообще?

— Понятно.

— Сегодня четыре часа. Потом мне приснилось, что мы неправильно сняли мерки. Я проснулась, приехала и проверила.

— И?

— Правильно. Очень полезная поездка.

Нина отодвинула пакет, провела пальцем по внутреннему краю кружки, снимая прилипшую нитку.

— А ты чего такая тихая?

Лера хотела рассказать. Даже представила, как начнёт: «Слушай, я тут получила по самолюбию». Нина наверняка усмехнулась бы, спросила, зачем было лезть к человеку с таким вопросом. Потом сказала бы что-нибудь простое и окончательное, после чего пришлось бы признать: история закончилась на кухне, возле раковины.

Вместо этого Лера взяла последний пирожок с капустой.

— Замоталась.

— На работе?

— И там тоже.

Нина кивнула без расспросов. Она умела оставлять человеку место, и обычно Лере это нравилось.

На столе под чашкой лежал рисунок мужчины в длинном потёртом сюртуке. Лера освободила угол листа.

— Красивый.

— Этот? Он должен быть жалким.

— У тебя не получилось.

— Подожди, пока его наденут.

Нина забрала рисунок и убрала подальше от еды. Лера проводила взглядом её руку — длинные пальцы, короткие ногти, тонкий порез возле большого. И вдруг вспомнила Антона: как он за столом слушал спор о какой-то певице, ничего не говорил, только крутил в пальцах обломанную зубочистку.

А если бы напротив сидела Нина?

Мысль возникла сразу готовой, без осторожного «может быть». Он перестал бы вертеть эту дурацкую деревяшку. Поднял бы голову. Нашёл бы слова, вопросы, повод задержаться рядом.

Лера почувствовала такое ясное облегчение, что даже расправила плечи.

Вот и выяснилось бы, какой у него вкус.

Она не собиралась ничего доказывать Нине. Ей хотелось увидеть, как переменится Антон. Как исчезнет его скуповатое спокойствие, как он подвинет стул, начнёт прислушиваться, предложит чай прежде, чем его попросят. Оказывается, живой. Оказывается, всё умеет.

И случится это потому, что Лера привела подругу.

— Ты в субботу работаешь? — спросила она.

— По замыслу мироздания — нет.

— А по замыслу вашего режиссёра?

— Он пока не знает, что у меня выходной.

Лера усмехнулась.

— Поехали на дачу.

Нина посмотрела на неё с недоверием.

— На какую?

— Я же рассказывала. Где была на прошлых выходных. Дом нормальный, есть горячая вода. Не надо будет добывать огонь трением.

— Я всё ещё не понимаю, почему именно это ты решила мне обещать.

— Потому что ты боишься дач.

— Не дач. Принудительного веселья. Когда приехала отдохнуть, а тебе дают мяч и назначают капитаном.

— Мяча не будет.

— Запиши.

— Будет еда, веранда и люди, которые не попросят ушить им брюки.

Нина опустила взгляд на синий лоскут, всё ещё лежавший у неё на плече, и сняла его.

— Последнее звучит подозрительно хорошо.

Лера принялась рассказывать про дом: облупившиеся ступеньки, длинный стол под яблоней, соседскую собаку, которая приходила к ужину с видом приглашённой родственницы. Вспомнила, как в прошлую субботу все искали соль, а она стояла посреди стола в банке из-под кофе. Нина слушала, доедая сладкий пирог, и постепенно перестала поглядывать на недошитое платье.

Это была хорошая часть затеи. Настоящая. Подруге действительно требовалось выбраться из комнаты, где день измеряли не часами, а количеством оставшихся швов.

— Компания какая? — спросила она.

— Нормальная. Ты никого не знаешь, но я буду.

— Очень обстоятельная рекомендация.

— Ну, взрослые люди. Выпивают, разговаривают, иногда несут чушь. Как мы, только едят больше.

— Мужчины?

— Пятеро.

Нина медленно поставила кружку.

— Лера.

— Что?

— Ты предлагаешь мне выходной или испытание?

— Там никто к тебе не полезет.

Сказав это, она почувствовала досаду: слишком быстро пообещала то, чего знать не могла.

— В смысле, если кто-то начнёт надоедать, уедем, — добавила она. — Я серьёзно. Без уговоров остаться ещё на час.

Подруга помолчала, водя ногтем по шву на рукаве.

— На вечер?

— До вечера. Вернёмся электричкой.

— Без ночёвки.

— Да поняла я.

За стеной с грохотом что-то уронили. Нина прислушалась, подождала, не позовут ли её, и снова потянулась за пирогом.

— А ещё там есть один человек, — сказала Лера. — Мне кажется, вам было бы интересно познакомиться.

— Вот теперь мы подошли к делу.

— Да нет никакого дела.

— Тогда почему у тебя такой голос?

— Какой?

— Как у женщины, которая уже сообщила моей маме дату свадьбы.

Лера рассмеялась слишком поспешно.

— Дура. Он мебель реставрирует. Старую. Ты же любишь всё это — дерево, ткани, чтобы у вещей была история.

Нина посмотрела на неё поверх кружки.

— Люблю. Но жить собираюсь всё-таки не с комодом.

— Он не комод. Просто спокойный. Руками умеет работать. Один живёт.

— Последнее ты откуда знаешь?

— Разговаривали.

О его квартире действительно говорили за общим столом. Антон собирался менять проводку и объяснял кому-то, почему не может уехать на неделю. Лера тогда спросила, кто будет кормить его кота, и выяснилось, что кота у него тоже нет. Всё, что она знала, умещалось в этот нелепый разговор.

— А он хочет знакомиться? — спросила Нина.

Лера загнула угол бумажного пакета.

— Я его анкету не брала. Просто подумала, что вы можете понравиться друг другу.

Это прозвучало разумно. Даже заботливо. Почти каждая женщина хотя бы раз знакомила подругу с одиноким мужчиной. Никто не требовал при этом предъявлять все причины, включая самые некрасивые.

— Только не объявляй ему, что везёшь невесту, — сказала Нина.

— Господи, за кого ты меня принимаешь?

Подруга не ответила: в дверях появилась пожилая женщина с жилетом на вытянутой руке.

— Ниночка, посмотри. Он опять говорит, что в плечах тянет.

— Потому что он опять надел его на свитер. Сейчас приду.

Лера встала, собрала бумажные салфетки. На бязи осталось небольшое жирное пятно, и она зачем-то положила поверх него пустой пакет.

— Так едешь?

— Если завтра сдадим эту радость.

— Мне нужен твой твёрдый ответ.

— Зачем? Вы мне поросёнка отдельного заказываете?

— Чтобы ты в субботу не придумала себе работу.

Нина подняла на неё глаза. Усталость делала их темнее.

— Еду. Но если мне там станет не по себе, мы уйдём.

— Конечно.

Обняв подругу на прощание, Лера почувствовала под ладонями острые края лопаток. Захотелось сказать: «Даже если не понравится, хоть поешь нормально». Вместо этого она пообещала написать, на какую электричку брать билет.

На улице уже зажглись фонари. Перед служебным входом курили двое мужчин в одинаковых спортивных штанах, и один посторонился, пропуская Леру. Она отошла к остановке, достала телефон.

В общей переписке всё ещё спорили о покупках.

«Я буду с подругой. Нина, художница по костюмам. Вытащу её из театра, пока она там не поселилась».

Ответили почти сразу.

«Привози».

«Ещё один человек, значит, берём больше мяса».

Потом кто-то спросил, красивая ли подруга.

Лера набрала: «А тебе зачем?» — и стёрла.

«Красивая», — написала она.

С минуту смотрела на экран, ожидая новых сообщений. Антон молчал. Она открыла список прочитавших: его имени там пока не было.

Подошёл автобус. Пока Лера искала проездной и устраивалась у окна, телефон дрогнул в ладони. Нина прислала фотографию синего платья, теперь уже с обоими рукавами.

«Мы почти победили. Спасибо за еду. И за то, что вывозишь».

Лера приблизила снимок. В узком зеркале за манекеном отражалась подруга: босая, в чёрных брюках, с поднятой рукой. Такая уставшая, что даже улыбалась не ртом, а только одной щекой.

Можно было ещё рассказать. Позвонить и сказать: «Я там кое к кому пристала с дурацким вопросом. Он отказал, и меня заело». Посмеяться вместе, пережить несколько неловких секунд. Нина, скорее всего, всё равно поехала бы — или не поехала. Но тогда пришлось бы оставить ей это решение, уже настоящее, со всеми подробностями.

Автобус дёрнулся, и Лера стукнулась локтем о стекло.

Она написала: «Тебе понравится».

Потом вернулась в общую переписку. Антон прочитал сообщение. Ничего не ответил.

Теперь это уже не так раздражало.

В субботу она приведёт Нину. Остальное он сделает сам.

Глава 4. Место рядом

Дверь открыл Павел, вытирая руки полотенцем. На щеке у него чернела полоса сажи; из глубины дома тянуло печным теплом и подгоревшим хлебом.

— Ну наконец. Мы уже собирались объявлять розыск.

— Меня или еду? — спросила Лера, поднимая пакет.

— Сначала еду.

Он потянулся к пакету, но увидел Нину и взял вместо него пустой воздух.

Лера успела заметить эту заминку. Всю дорогу от станции ей было тревожно и весело, как перед розыгрышем, который уже невозможно отменить. Сейчас веселье стало почти физическим: захотелось расстегнуть куртку, глубже вдохнуть.

— Это Нина. Я говорила.

— Очень приятно. Павел.

Он переложил полотенце в левую руку, зачем-то посмотрел на правую и только потом протянул её.

Нина поздоровалась. У неё покраснел от ветра нос, на плече пальто лежала мокрая берёзовая серёжка. Она попыталась стряхнуть её, но та зацепилась за ворс.

Антон вышел из кухни с чашкой. Лера ждала, что он кивнёт, скажет своё обычное «привет» и вернётся к плите, возле которой всегда находилось что-нибудь полезное. Однако он остановился на пороге.

Это продолжалось недолго. Вполне можно было решить, что человек просто не ожидал гостей в эту минуту. Но Лера уже знала, куда смотреть: на руку с чашкой, на чуть приоткрытый рот, на то, как он выпрямился.

Вот, подумала она.

Нина ещё даже не сняла пальто.

— А это Антон, — сказала Лера. — Тот самый, который может спасти любой шкаф.

— Не любой, — ответил он.

— У меня как раз есть один безнадёжный.

— Покажешь.

Он произнёс это слишком быстро, словно они давно договаривались о встрече и теперь оставалось выбрать день.

Павел наконец забрал продукты. Нина расстегнула пальто, и Антон поставил чашку на комод, под запотевшее зеркало, чтобы помочь ей. Они неловко взялись за один рукав.

— Спасибо, я сама.

— Да. Конечно.

Лера отвернулась, пряча улыбку, и принялась стаскивать ботинки. Её собственную куртку никто не предложил повесить.

* * *

В большой комнате с низким потолком Игорь пытался подключить к телевизору маленькую чёрную коробку, Денис листал что-то в телефоне, а Костя сидел на диване, вытянув ноги к печке. На столе уже стояли тарелки с сыром, огурцами и хлебом; возле банки с маринованными грибами лежала отвёртка.

— Только не спрашивайте, — сказал Павел, убирая её. — Крышка победила.

Лера представила Нину остальным.

Костя немедленно убрал ноги. Денис положил телефон экраном вниз. Игорь вылез из-за телевизора, ударился затылком о край полки и сказал, что всё равно смотреть там нечего.

Перемена была такой слаженной, что Лера едва не рассмеялась.

Обычно она входила в эту комнату под ленивые поддёвки. Кто-нибудь спрашивал, сколько мужчин пострадало за неделю, она отвечала, что статистика ещё уточняется; ей наливали вино, двигали стул, продолжали прерванный спор. Её появление давно не требовало от них собраться.

Теперь мужчины словно вспомнили, что у них есть плечи.

Нина стояла возле стола, придерживая сумку обеими руками.

— Куда это можно положить?

— Давай сюда, — сказал Денис и освободил кресло от своего свитера.

— Лучше в спальню, там никто не сядет, — возразил Павел.

— В ней ножницы и коробка булавок. Садиться действительно не стоит.

— Ты всегда вооружена? — спросил Костя.

— С работы еду.

— Нина делает костюмы для театра, — пояснила Лера.

— Шьёт? — уточнил Игорь.

— И придумывает. Иногда ещё распарывает то, что вчера придумала.

Костя засмеялся первым, хотя Нина сказала это без особой весёлости. Антон стоял у дверей, и Лера видела, что он тоже улыбается.

Она подвела подругу к дивану.

— Садись. Мы сейчас всё принесём.

— Я помогу.

— Не надо, ты гость.

— А Лера, значит, уже обслуживающий персонал? — спросила Нина.

— Лера здесь почти собственник, — сказал Павел. — Только в расходах не участвует.

— Я украшаю помещение.

— В этом месяце особенно дорого вышло отопление.

Разговор на несколько секунд снова стал привычным. Лера обрадовалась этой маленькой передышке и пошла за бокалами.

Когда она вернулась, Костя уже пересел на край дивана, оставив возле себя место. Его раскрытая ладонь лежала на обивке, будто он придерживал пустоту.

— Нин, здесь не дует.

— А у печки не жарко? — спросил Антон.

— Нормально здесь, — ответил Костя.

Нина посмотрела на обоих, потом села на свободный стул у торца стола.

— Мне отсюда до грибов ближе.

Лера поставила перед ней бокал. Хотелось встретиться с подругой глазами, разделить смешное, но та уже спрашивала Павла, сам ли он их мариновал.

* * *

Антон взялся резать хлеб, хотя нарезанного было достаточно.

Нож плохо шёл через нижнюю корку. Он переставил доску ближе к краю, надавил, и ломоть отвалился слишком толстый. Вышло похоже на работу человека, впервые оказавшегося на кухне.

Из комнаты доносился голос Нины. Она рассказывала про актёра, который уверял, что не прибавил ни килограмма, пока на примерке у него не разошёлся жилет.

— И что ты ему сказала? — спросил Денис.

— Ничего. Он стоял и держал пуговицу. Тут слова только мешают.

Антон улыбнулся, глядя на хлеб.

Ему нравился её голос — чуть ниже, чем он ожидал, с короткими паузами перед ответом. Нравилось, что она не спешила заполнять их смехом. Он уже помнил маленькую нитку на манжете её платья и плоский след от кольца на среднем пальце. Кольца не было; почему он заметил именно отсутствие, объяснить себе не хотелось.

Телефон дрогнул возле доски.

В общей переписке, где обычно обсуждали продукты, дорогу и сломанный насос, появилось сообщение от Кости:

«Лера, такую подругу прятать — свинство».

Следом написал Денис:

«Я отвезу её домой. Даже не начинайте».

Антон посмотрел в дверной проём. Денис сидел вполоборота к Нине, положив локоть на спинку её стула. Пока не касался — только осваивал пространство.

«Сначала узнай, хочет ли она с тобой ехать», — написал Павел.

Костя прислал:

«Антон уже пальто принял. Пока мы языками чешем, человек работает».

На экране возникло обращение к нему:

«Мастер, признавайся, понравилась?»

Он мог убрать телефон. Мог выйти с хлебом и спросить Нину про шкаф. Но увидел себя их глазами: стоит у вешалки, ловит чужой рукав, обещает помощь женщине, которая ещё не успела назвать его по имени.

Надо было ответить так, чтобы не засмеяли.

Он набрал:

«Я бы с неё не только пальто снял».

Прочёл. Нажал.

Ответы пришли сразу.

«Тихоня проснулся».

«Очередь занимай».

Из комнаты Костя крикнул:

— Антох, ты там хлеб выращиваешь?

— Иду.

На миг фраза на экране показалась ему чужой. Не такой уж страшной, обычной мужской болтовнёй — именно это он поспешно подумал, переворачивая телефон. Никто ведь не собирался ей показывать.

Он взял тарелку и понёс к столу.

* * *

Лера прочла переписку под прикрытием скатерти.

Сначала почувствовала удовлетворение — быстрое, почти сладкое. Даже он. Особенно он. Неделю назад стоял у раковины и спокойно объяснял, что она не в его вкусе, а теперь писал, как последний дурак.

Значит, умел.

Нина коснулась её запястья.

— Тебе оставить без перца? Ты же не любишь.

Лера подняла голову. Подруга держала блюдо с запечёнными овощами и отделяла ложкой кусок кабачка от красной мякоти.

— Да. Спасибо.

От этой простой заботы стало неприятно. Она заблокировала телефон, убрала его в карман.

Нина ничего не знала. Ни о кухонном разговоре, ни о том, как Лера выбирала слова, приглашая её сюда. Хорошие люди, дача, можно выдохнуть после сдачи спектакля. Один очень славный мужчина, руками работает, тебе будет интересно.

Всё это было правдой.

Кроме того, ради чего она говорила.

— Так в каком театре ты сейчас? — спросил Денис.

Нина назвала небольшую сцену в бывшем заводском корпусе.

— Знаю место. Там ещё ресторан рядом.

— Возможно. Мы обычно через служебный вход.

— У них, кстати, помещения выставлялись на продажу. Я смотрел. Цена дурная, учитывая состояние перекрытий.

— Ты собирался покупать театр? — спросил Игорь.

— Не театр. Площади. Там хорошая земля.

Денис повернулся к Нине и начал объяснять, во сколько обходится переделка старых зданий. Он называл суммы без нажима, как будто деньги существовали прежде всего затем, чтобы поддерживать застольную беседу.

Нина слушала, пока Павел не спросил, что она будет пить.

— Воды, пожалуйста.

— Есть белое, сухое.

— Я бы пока воды.

Антон встал раньше хозяина, принёс из кухни кувшин, налил ей. На столе стояла полная бутылка, но заметил он её, уже опускаясь на место.

Лера провела пальцем по ножке бокала.

Она представляла себе этот вечер иначе. Нина понравится Антону, он выдаст себя, и Лера получит право хоть немного над ним посмеяться. Возможно, потом, наедине, скажет: ну что, мастер, нашёлся и на тебя покупатель?

Но всё происходило без неё. Даже собственная затея больше не принадлежала ей.

— Лер, передай салфетки, — попросил Костя.

Она передала.

* * *

Нина рассказывала про платье, которое пришлось старить для спектакля: новая ткань упрямо выглядела новой, сколько её ни тёрли.

— А потом выяснилось, что из пятого ряда вообще ничего не видно. Зато актриса сказала: теперь верю.

— У меня тоже так бывает, — сказал Антон.

Он вступил слишком громко, перекрыв Игоря, который уже начал вопрос. Тот замолчал.

— С мебелью, — добавил Антон.

— Актрисы верят? — спросил Костя.

Все засмеялись. Антон почувствовал, как нагрелись уши.

— Когда убираешь лишнее. Позднюю краску, чужие переделки. Бывает, вещь вполне рабочая, но сама на себя не похожа.

Нина повернулась к нему.

— И как понять, где остановиться?

Вопрос был простой, настоящий. Не повод дать ему поговорить — ей хотелось услышать ответ.

Он подвинул тарелку.

— Смотря что сохранилось. Иногда лучше вообще не трогать. Скол, например, может не мешать.

— А если заказчик просит как новое?

— Объясняю.

— А если не понимает?

— Иногда отказываюсь.

— Дорогой специалист, — заметил Денис. — Может себе позволить выбирать.

— Дело не в цене.

Антон услышал в собственном голосе раздражение и тут же захотел сказать что-нибудь спокойное, убедительное. Но Костя уже спрашивал Нину, нельзя ли заказать у неё костюм, в котором начальство перестанет его замечать.

Она ответила, что для этого достаточно одеваться как начальство.

За столом снова засмеялись.

Антон тоже, с запозданием. Он ждал, когда разговор вернётся к нему, и от этого ожидания ему сделалось тесно на стуле.

Павел предложил выйти на веранду: мясо было почти готово, оставалось перенести угли и освободить решётку. Обычно все поднимались без уговоров. Сейчас Игорь вдруг заинтересовался эскизами в Нинином телефоне, Денис уточнял, далеко ли она живёт, Костя разливал вино.

— Мужики, — сказал хозяин. — Там одному неудобно.

— Сейчас, — отозвались сразу двое.

Антон встал.

— Я помогу.

У двери задержался: Нина достала телефон и показывала Игорю рисунок. Денис наклонился с другой стороны. Костя, оставшийся напротив, потребовал повернуть экран и к нему.

Антон вернулся на полшага.

— Потом покажешь? — спросил он.

— Конечно.

— У меня есть старые каталоги тканей. Может, тебе пригодятся. От прежнего хозяина мастерской остались.

— Правда? Очень.

Она улыбнулась ему, и он успел обрадоваться так явно, что сразу захотел спрятать лицо.

— Антон! — позвал с веранды Павел.

— Да иду я.

Он вышел, сердясь на приятеля за то, что тот позвал его именно сейчас.

* * *

Лера осталась возле окна. За стеклом Павел передавал Антону большое блюдо; дым сносило к дому, оба щурились.

В комнате Нина убрала телефон и поднялась.

— Где у вас можно руки вымыть?

Лера показала дверь в конце коридора.

Костя проводил Нину взглядом, после чего посмотрел на Дениса. Тот что-то набрал в телефоне.

В кармане у Леры коротко дрогнуло.

Она не стала доставать.

Через минуту вернулся Антон с мясом. Поставил блюдо на доску, посмотрел на пустой стул.

— Нина где?

— Руки моет, — ответила Лера.

Он кивнул и начал собирать со стола лишние тарелки.

— Хорошая, да? — спросила она негромко.

— Кто?

Лера даже не улыбнулась.

Антон отвернулся к буфету.

— Хорошая.

Ей хотелось продлить эту минуту, заставить его ещё что-нибудь сказать, признать хотя бы перед ней, как быстро с него слетело равнодушие. Но из коридора уже шла Нина, на ходу закатывая влажные манжеты.

Костя встал, чтобы пропустить её к столу, и одновременно отодвинул соседний стул.

Денис сказал:

— Мы тут решили, что тебе надо чаще приезжать.

— Вы быстро решаете.

— Когда вопрос приятный.

Антон держал в руках две грязные тарелки. Можно было отнести их в кухню; вместо этого он поставил их на буфет и подвинул свой стул ближе к Нининому.

Совсем немного. Ножка коротко скрипнула по крашеному полу.

Лера услышала. Кажется, больше никто.

Глава 5. До станции пешком

Антон осёкся на слове «орех».

Он рассказывал, сколько может стоить старый стол после правильной реставрации, и слышал себя так отчётливо, словно говорил кто-то другой, неприятный, с нарочито неторопливой речью. Ещё минуту назад ему казалось важным объяснить разницу между шпоном и массивом. Теперь он не мог вспомнить, кто об этом спросил.

Никто не спрашивал.

Нина сидела напротив, придерживая коленями сумку. На блюдце перед ней лежал надломленный кусок пирога. Лера что-то искала в телефоне; остальные ждали, когда он закончит, чтобы перехватить разговор.

— Ну вот, — сказал Антон. — Орех.

— Убедительно, — отозвался хозяин дачи. — Выпьем за орех.

Все засмеялись. Нина тоже улыбнулась, но Антон уже смотрел на свои руки. Под ногтем большого пальца темнела полоска морилки. Раньше он её не замечал, сейчас захотелось спрятать палец, будто эта полоска разоблачала его: рассказывал о дорогой мебели, а сам не сумел как следует вымыться.

Он поднялся и собрал две пустые тарелки.

— Я ещё не доела, — сказала Нина.

Он замер, протянув руку к её блюдцу.

— Прости.

— Ничего. Заберёшь, когда я отвернусь.

Она придвинула пирог к себе, и ему впервые за весь вечер захотелось засмеяться не для того, чтобы она услышала.

На кухне горела одна лампа над мойкой. Вторая, под потолком, мигала, поэтому её выключили ещё засветло. На оконном стекле отражалась узкая полоса стола, банка растворимого кофе и Антон с тарелками — взрослый мужчина, сбежавший из комнаты, потому что ему понравилась женщина.

Он пустил воду.

Из-за двери донеслось:

— Нина, ты только скажи, во сколько тебе нужно. Я вообще не пью сегодня.

Потом другой голос, громче:

— Да куда вам ехать-то? Тут места на всех хватит.

Антон поставил тарелки в мойку слишком резко. Звякнуло.

Он ведь тоже предлагал ей остаться. Час назад, у калитки, когда Нина сказала, что вечером вернётся в город. Объяснил, что в гостевой комнате тепло, что электрички ходят редко, что утром здесь чудесный воздух. Воздух, господи. Ему тридцать два года, он убеждал незнакомую женщину переночевать на даче при помощи воздуха.

Вода стала горячей. Он убавил напор и принялся оттирать чистую тарелку.

— Можно мне тоже что-нибудь помыть?

Нина стояла в дверях с блюдцем.

— Не нужно.

— Я не из вежливости. Там сейчас начнут объяснять, как мне лучше добираться домой. Хотелось бы пропустить.

Он отступил, освобождая ей место. Она положила вилку в мойку, закатала рукава. На внутренней стороне запястья обнаружились три короткие синие чёрточки.

— Ручка потекла? — спросил он.

— Проверяла, пишет ли. Бумаги не было.

— Ты же работаешь с выкройками.

— Вот именно. На выкройке попробуй почерти. Завтра решишь, что это важная отметка, и отрежешь лишнее.

Она вымыла блюдце, ополоснула руки и оглянулась в поисках полотенца. Антон снял с крючка клетчатое, посмотрел на жирное пятно в середине и вместо него оторвал два бумажных листка от рулона.

Из комнаты опять позвали Нину.

— Сейчас! — ответила она, не повышая голоса.

И осталась стоять.

Антон вдруг понял, что может ничего не исправлять. Не рассказывать ещё одну историю, не искать удачной шутки. Просто сказать то, о чём думает, и пережить ответ.

— Хочешь уйти?

Она подняла глаза.

— Здесь сегодня какой-то конкурс самцов, — добавил он.

Нина смяла мокрую бумагу.

— А ты не участвуешь?

Вопрос был задан спокойно, без желания поймать. От этого отвертеться оказалось невозможно.

— Участвую. Но мне стыдно.

Она коротко рассмеялась.

Он тоже улыбнулся, потом покачал головой:

— Я ведь даже про стол начал не потому, что он интересный. Хотя стол хороший.

— Дорогой орех, я запомнила.

— Да. Именно это тебе и полагалось запомнить.

Она бросила бумагу в ведро под мойкой.

— Ты предлагаешь уйти от них или с тобой?

Антон посмотрел на дверь. За ней двигали стулья; кто-то требовал поставить музыку потише, хотя она и так едва слышалась.

— С тобой, — сказал он. — До станции можно дойти пешком. Минут двадцать пять, если не торопиться.

— А без рассказа о твоих достоинствах?

— Постараюсь. Но если по дороге попадётся хорошая мебель, не ручаюсь.

Нина опять улыбнулась. Он заметил у неё маленькую складку возле левого глаза, которой не было справа.

— Мне нужно в город, — сказала она. — Правда нужно. Завтра рано на работу.

— Тогда пойдём.

— Погоди. Я ещё Лере скажу.

Она вернулась в комнату, а Антон выключил воду, хотя кран и без того был закрыт: взялся за рукоятку, проверил и разозлился на себя.

В прихожей Нина уже снимала с вешалки пальто. Лера стояла рядом, держа её сумку.

— Я думала, мы вместе поедем.

— Ты ведь собиралась остаться.

— Ну, я могла бы передумать.

Нина просунула руку в рукав, промахнулась и засмеялась:

— Подержи, пожалуйста.

Лера перехватила пальто у воротника. На секунду они оказались совсем близко: одна придерживала ткань, другая искала рукав. Антон отвернулся к полке с обувью. Ему почему-то не хотелось смотреть на эту привычную, дружескую помощь.

— Я напишу, когда доеду, — сказала Нина.

— Конечно.

Лера отдала ей сумку. Улыбка оставалась на месте, только голос стал суше.

— Вы гулять?

— До станции, — ответил Антон.

Из комнаты вышел хозяин.

— Да я вас сейчас отвезу. Чего ноги-то бить?

— Спасибо, мы пешком, — сказала Нина.

— Антон, ты же собирался…

— Завтра заеду, — перебил он. — За инструментом.

Кто-то из-за стола присвистнул. Антон наклонился завязать шнурок, хотя узел держался крепко. Ответить хотелось сразу, грубо и остроумно. Так, чтобы в прихожей стало тихо. Но это было бы продолжением того же вечера, только теперь он красовался бы благородством.

Он взял куртку.

На улице пахло мокрым деревом и дымом. Калитка задевала нижним краем землю; Антон приподнял её, пропуская Нину, и осторожно прикрыл. Из дома ещё слышались голоса, но после первого поворота остался только далёкий стук — кто-то колол дрова с неправильными, длинными промежутками.

Нина застегнула пальто до горла.

— Холодно? — спросил он.

— Пока нет.

Он уже собирался предложить куртку и вовремя остановился. Она заметила.

— Что?

— Ничего.

— Опять хотел произвести впечатление?

— Хотел спросить про куртку.

— Спроси, когда замёрзну.

Они пошли по краю дороги. В колеях стояла вода, отражая редкие фонари. За заборами темнели теплицы; в одной горел свет, и под прозрачной крышей были видны пустые грядки и жёлтая лейка на перевёрнутом ведре.

Несколько минут молчали. Антон прислушивался к этому молчанию, ждал, когда оно станет неловким. Нина обходила лужи, иногда придерживала сумку локтем и, кажется, не пыталась придумать тему.

— Тебе правда было неприятно? — спросил он наконец. — Там.

— Не всё время.

— Понятно.

— Нет, не понятно. Ты сейчас решил, что я вежливо отвечаю.

Он посмотрел на неё.

— Немного.

— Мне понравился пирог. И Лера смешно рассказывала про соседку. А потом меня начали куда-то пересаживать, чем-то кормить и заранее отвозить домой. Я уже боялась попросить воды.

— Почему?

— Вдруг трое побегут к колодцу.

Он засмеялся, но она продолжила серьёзно:

— По отдельности все вроде добрые. А вместе утомительно. От каждого предложения нужно отказаться так, чтобы человек не обиделся. Или согласиться — и потом ещё благодарить. Я почти не успевала разговаривать.

На узком участке он пошёл впереди, проверяя ногой тёмную полосу у канавы. Земля оказалась твёрдой. Нина прошла следом, не взявшись за протянутую руку, и он опустил её без обиды — с некоторым удивлением обнаружив, что это возможно.

— А что ты сейчас шьёшь? — спросил он, когда дорога расширилась.

— Для спектакля. Только если я начну, надолго.

— До станции ещё далеко.

Она рассказала о пальто, которое должно выглядеть так, будто его носили двадцать лет, но при этом не рассыпаться за два месяца представлений. О рукавах, мешающих актёру поднимать руки, хотя на примерке он уверял, что ему удобно. О режиссёре, который просил сделать костюм «более одиноким», но не мог объяснить, что имел в виду.

— И как ты сделала?

— Пока никак. Сняла меховой воротник, попробовала другие пуговицы. Посмотрим на сцене.

— И стало одиноким?

— Стало без воротника.

Он смеялся, а она на ходу показывала, где ткань собиралась ненужной складкой. Подол пальто задел ветку; Нина остановилась, отцепила её и продолжила с того же слова. Говорила быстро, иногда сердито, совсем не так, как за столом.

У железнодорожного переезда пришлось ждать товарный поезд. Вагоны шли медленно, со скрежетом, и разговор оборвался. На другой стороне мигала красная лампа. Нина стояла рядом, засунув руки в карманы, и смотрела на мелькающие номера.

Антону хотелось прикоснуться к ней. Не обнять даже — убрать с плеча тонкую нитку, которая прицепилась неизвестно где. Он видел её с тех пор, как они вышли из дома.

Когда последний вагон прошёл, он сказал:

— У тебя нитка.

— Где?

Он показал. Она сняла её сама, скатала пальцами в крошечный комок и убрала в карман.

— Привычка, — объяснила Нина. — У меня там целое производство.

На станции свет был резким. Под навесом сидела женщина с двумя сумками; возле автомата с напитками подросток безуспешно расправлял мятую купюру. До электрички оставалось девять минут.

Нина купила билет и отошла от кассы.

— Ты обратно пешком?

— Да.

— Выходит, я тебя выгуляла.

— Мне полезно.

Он сунул руки в карманы куртки. Сейчас нужно было попросить номер, но просьба казалась возвращением к столу, за которым все чего-то от неё хотели.

Нина расстегнула сумку.

— У тебя телефон с собой?

— Да.

— Давай я запишу свой номер. А то у тебя такой вид, будто собираешься запомнить меня навсегда и ничего больше не предпринимать.

Он достал телефон слишком поспешно, едва не выронив. Она сделала вид, что не заметила.

Пока Нина набирала цифры, на экране появилось сообщение из общей беседы. Она не открыла его, только провела пальцем вверх, убирая уведомление, и вернула аппарат.

— Позвони, чтобы у меня тоже был.

Он позвонил. В её сумке негромко заиграла музыка.

— Можно пригласить тебя куда-нибудь? — спросил Антон.

— Можно.

— Вдвоём.

— Это хорошее уточнение.

— Например, в воскресенье. Пообедать.

Она подумала, глядя не на него, а на расписание за его плечом.

— После трёх могу. Только недолго, мне вечером ещё работать.

— Договорились.

— И не надо искать самый дорогой ресторан.

Он поднял брови.

— Это из-за ореха?

— Отчасти.

Подошла электричка. Воздух толкнул край её пальто, Нина придержала воротник. Они не обнялись: сначала помешала сумка, потом момент прошёл, и оба не стали его возвращать.

У дверей она обернулась:

— Напиши, когда вернёшься. Там темно.

— Хорошо.

В вагоне Нина села у окна, достала телефон, потом подняла голову и нашла его на платформе. Помахала коротко, одними пальцами.

Он дождался, пока красные огни уйдут за поворот.

По дороге к выходу телефон снова завибрировал. В общей беседе спрашивали, куда он пропал. Ниже уже успели предположить ответ. Кто-то написал, что Антон оказался самым шустрым; другой потребовал подробностей.

Он остановился возле закрытого газетного киоска.

Раньше он ответил бы так, чтобы все посмеялись. Сейчас тоже нашлась фраза — привычная, лёгкая. От этого стало особенно мерзко.

Антон набрал: «Проводил Нину на электричку».

Следом пришло: «Ну что, приз твой?»

Он долго смотрел на эти три слова. Потом написал:

«Она не приз. У нас свидание».

Убрал телефон, не дожидаясь ответа, и пошёл обратно. До дачи было двадцать пять минут. Нине он напишет, когда доберётся.

Глава 6. Почти победа

К полудню Лера успела вымыть голову, испортить яичницу и трижды открыть разговор с Ниной. Последним оставалось её собственное сообщение, отправленное вчера в половине первого:

«Добралась?»

Под ним стояло короткое:

«Да, всё хорошо».

И больше ничего.

На кухне пахло пережаренным маслом. Желток приклеился к сковороде, белок по краям сделался коричневым; Лера ела прямо так, стоя у плиты, и злилась на телефон, лежавший возле солонки. Обычно Нина присылала голосовые сообщения ещё из такси. Могла полдороги рассказывать о человеке, которого больше не собиралась видеть, причём начинала не с главного, а с какой-нибудь пуговицы: оторвалась у него на манжете, он заметил и весь вечер прятал руку под стол. Лера слушала, чистя зубы или снимая колготки, перебивала своими сообщениями, требовала перейти к поцелуям.

Они обсуждали всё. Во всяком случае, до этого утра Лера считала именно так.

Она набрала: «Ну что там у вас?» — и стёрла.

Получалось, будто отчёта требовали.

«Ты живая?»

Слишком заметно: вчера уже спрашивала, получила ответ.

В конце концов отправила фотографию сковороды.

«Вот что бывает, когда подруга бросает тебя на произвол судьбы».

Нина ответила через одиннадцать минут:

«Добавь воды и оставь отмокать».

Лера даже рассмеялась — коротко, носом. Следом появилось:

«У меня сегодня примерка до двух. Потом могу забежать к тебе, забрать ножницы».

Большие портновские ножницы лежали у Леры третью неделю. Она просила их, чтобы укоротить шторы, и укоротила одну: вторая до сих пор собирала пыль на полу. До сегодняшнего дня Нина обходилась запасными.

«Приходи. Куплю что-нибудь к чаю».

Ответив, Лера наконец отложила телефон.

Значит, всё нормально. Нина просто хотела рассказать при встрече. Не станешь же наговорить в трубку при людях, как вы с молчаливым мебельщиком шли ночью через посёлок, о чём беседовали, где он осмелел.

Лера соскребла остатки завтрака в мусорное ведро. Представила Антона у станции: руки в карманах, плечи чуть подняты. Он наверняка провожал Нину до самого вагона. Такие всегда провожают, а потом ждут, пока поезд тронется, хотя уже холодно и человек за стеклом не знает, продолжать махать или можно сесть.

От этой картины ей стало приятно.

Вчера он ведь ушёл. Не просто посмотрел, не сделал комплимент из вежливости — ушёл с Ниной, оставив всех остальных. Лера привезла её, посадила рядом, сказала: «Это Антон, я тебе о нём говорила», — и оказалось, что нужный поворот в нём всё-таки есть. Только надо знать, чем повернуть.

Додумывать эту мысль она не стала. Натянула джинсы и отправилась за пирожными.

В магазине долго выбирала между корзиночками с ягодами и заварными. Нина любила заварные, если крем не слишком сладкий, но этого сквозь стекло не определишь. Лера взяла четыре разных, как будто к ней собирались гости, а не подруга на полчаса за ножницами.

На обратном пути пришло сообщение от одного из вчерашних приятелей:

«Твоя красавица нашего мастера похитила. Есть сведения?»

Она остановилась у пешеходного перехода.

«Какие ещё сведения?»

«Будет свадьба — позовите».

Лера напечатала: «Сначала сама всё узнаю», — но зелёный уже мигал. Она убрала телефон в карман, перешла дорогу и на другой стороне удалила набранное.

Вместо этого отправила:

«Завидуй молча».

Хорошо вышло. Легко, без лишних обещаний. Она даже представила, как покажет эту переписку Нине, как они обе закатят глаза.

Дома Лера переложила пирожные на тарелку, потом вернула в коробку: на тарелке они выглядели слишком торжественно. Вытерла стол. Убрала из ванной бельё, хотя Нина видела его и раньше. Ножницы нашлись под сложенной шторой; на одном лезвии остался липкий след от ленты.

Пришлось оттирать.

За этим занятием Лера пропустила звонок в дверь и услышала только второй, длинный.

Нина стояла на площадке с холщовой сумкой через плечо. Волосы были собраны кое-как, возле виска выбилась прядь, на рукаве тёмного пальто белела нитка. Ничего особенного. Ни загадочной улыбки, ни вчерашнего свечения, которое Лера уже успела ей приписать.

— Ты что, пол мыла? — спросила Нина, взглянув на тряпку у неё в руке.

— Следы преступления уничтожала. Проходи.

Подруга нагнулась расстегнуть ботинки, и из сумки выдвинулся край бумажной выкройки.

— Осторожно, у тебя там что-то убегает.

— Пусть. Я сегодня сама готова.

На кухне Нина сразу заметила коробку.

— Ого. У нас праздник?

— У нас воскресенье. Садись, рассказывай.

— Я сегодня час ждала актрису, которая перепутала время. Потом выяснилось, что она принесла не те туфли. Без каблука длину нормально не выставить, а она мне говорит: «Ну, вы представьте».

Нина повесила сумку на спинку стула и потянулась к коробке.

— Можно вот это?

— Ты ещё спрашиваешь.

Лера поставила чайник. Слушала историю про туфли, про костюм, который на вешалке всем нравился, а на человеке вдруг начал вызывать сомнения, про чужую уверенность, что ткань можно мгновенно растянуть там, где её не хватает. Обычно она любила эти рассказы. Нина изображала людей без злобы, но точно: по тому, как держала шею или поджимала губы, можно было отличить режиссёра от заведующей костюмерной.

Сегодня Лера ждала, когда закончится вступление.

— А вы до электрички быстро дошли? — спросила она, ставя чашки.

Нина откусила пирожное и прикрыла рот ладонью.

— Не очень. Дорогу сначала пропустили.

— Он же там всё знает.

— Мы разговаривали.

— О чём?

— О разном.

Лера села напротив.

— Нин, ну ты как на допросе.

— А ты как следователь.

Обе улыбнулись. Лера подалась вперёд, ухватилась за эту улыбку.

— Я просто хочу знать, как всё прошло.

— Хорошо.

— Это я уже вчера прочитала.

Нина положила пирожное на блюдце, облизнула каплю крема с пальца. Лера заметила, что у неё треснула кожа возле ногтя.

— Мне с ним понравилось, — сказала подруга.

— Вот! Уже что-то. Я же говорила, он не совсем безнадёжный.

— Ты говорила, что он хороший мастер.

— И это тоже. Целовались?

Вопрос прозвучал привычно. С той же интонацией она спрашивала, купила ли Нина платье, забрала ли заказ, успела ли на поезд.

Та посмотрела в чашку.

— Лер, я пока не хочу рассказывать.

Чайник на плите ещё потрескивал, остывая. За окном с металлическим лязгом опустили борт грузовика.

— Да ладно, я не прошу подробностей.

— Ты сейчас именно их и спросила.

— Боже, какие мы стали серьёзные.

Нина подняла глаза. Ни смущения, ни вызова в них не было, и от этого Лере стало неуютнее.

— Не серьёзные. Просто не хочу. Пока.

Она сказала это мягко, даже с некоторой неловкостью, как говорят хозяевам, что больше не будут салата. Лера могла бы отшутиться, предложить другое пирожное, вернуться к несчастной актрисе без каблуков. Но тогда пришлось бы принять, что ей отказали в такой мелочи, на которую раньше и разрешения не требовалось.

— Ты думаешь, я кому-то побегу рассказывать?

— Нет.

— Тогда не понимаю.

Нина повернула чашку ручкой к себе.

— Я сама ещё не знаю, что это. Не хочу сразу разбирать по кусочкам.

— Мы всегда разбирали.

— Знаю.

После этого простого слова спорить оказалось не с чем.

Лера взяла корзиночку. Ягода скатилась с крема, оставив на картонном донышке красную полосу. Она подцепила её ногтем и съела отдельно.

Ей вспомнилось, как зимой Нина сидела здесь же, в шерстяных носках, и рассказывала о мужчине, который на третьей встрече признался, что всё ещё живёт с бывшей женой. Тогда подруга сама показывала сообщения. Они читали их вслух, пытались понять, что значит «бытовая ситуация сложнее наших чувств», и смеялись до икоты. Лера была нужна: объяснить, разозлиться вместе, налить ещё чаю.

Выходило, для неприятностей она подходила. А хорошее можно было забрать и унести, аккуратно прикрыв ладонью.

Нина, будто почувствовав перемену, спросила:

— Вы вчера долго ещё сидели?

— Не очень.

— Доехала нормально?

— Да.

Теперь они поменялись местами. Лера услышала это и всё равно не смогла ответить иначе.

Нина помолчала.

— Ты устала?

— С чего?

— Не знаю. Какая-то ты…

— Обычная я.

Подруга потянулась через стол и сняла с Лериного рукава белую крошку. Этот знакомый жест почему-то едва не разозлил. Значит, вот так можно: остаться ласковой, внимательной, никуда не исчезнуть — и всё-таки отодвинуть её.

Лера заставила себя улыбнуться.

— Он тебе писал сегодня?

Нина задержала руку над блюдцем.

— Писал.

— Ну, слава богу. А то с него станется уйти в свою мастерскую и забыть, какой сейчас год.

— Он не показался мне забывчивым.

В голосе не было защиты. Нина просто сообщила о человеке то, что успела заметить сама. Но Лера ощутила укол: ей уже поправляли сведения об Антоне, которого она знала гораздо дольше.

— Ты его ещё не видела, когда он в компании час молчит.

— Может, ему нечего сказать.

— Нам, ты имеешь в виду?

— Лер.

Нина произнесла её имя устало, без упрёка, и взяла чашку обеими руками.

Лера посмотрела на тарелку. Хотелось сказать: «Да что ты его выгораживаешь, один вечер знакомы». Или, ещё хуже: «Он вообще-то не со всеми такой». Последнее уже почти поднялось к горлу. Пришлось отпить горячего чая.

— Ладно, — сказала она. — Хорошо, что вы понравились друг другу.

— Спасибо, что позвала меня вчера.

Вот оно.

Можно было наконец обрадоваться. Нина благодарила её, всё складывалось именно так, как Лера хотела. Антон оказался не каменным, красивую женщину заметил, из компании увёл. Доказательство лежало перед ней — в пальто на вешалке, в недоеденном пирожном, в этом осторожном «понравилось».

Только смотреть на него вблизи ей не разрешали.

— Да не за что, — ответила Лера.

Они допили чай. Разговор всё-таки наладился: Нина спросила про шторы, и пришлось признаться, что одна половина окна теперь выглядит прилично, а другая ждёт лучших времён. Подруга пошла посмотреть, присела возле подоконника, проверила край.

— Ровно отрезала. Я боялась, будет хуже.

— Спасибо за веру в меня.

— Надо вторую снять, по этой отмерить. Давай помогу?

Лера уже хотела согласиться. Удержать её ещё на час, забраться на табурет, ругаться из-за крючков, потом снова поставить чайник. Может быть, среди привычных движений Нина сама заговорила бы. Не бывает же, чтобы человек всё время помнил, о чём ему нельзя рассказывать.

— Не надо, — сказала она. — Потом сделаю.

Уходя, Нина долго укладывала ножницы в сумку, чтобы острые концы не проткнули ткань. Лера нашла для них старую прихватку.

— Заверни пока сюда.

— Верну.

— Только не через три недели.

Подруга улыбнулась и обняла её у двери. От волос пахло улицей и чем-то слабым, цветочным.

— Пирожные прекрасные. Я даже обедать теперь не буду.

— Будешь. Через час.

— Возможно.

Она ушла, ступая вниз осторожно: на лестнице снова не горела лампа.

Лера закрыла дверь и некоторое время держалась за ключ, хотя замок уже повернулся. Потом вернулась на кухню.

На столе остались две чашки, смятая салфетка и нетронутое заварное пирожное. Она убрала его в холодильник. Вытерла крем с края коробки, сложила картон, придавила ладонью, чтобы занимал меньше места в мусорном ведре.

Телефон лежал экраном вниз.

Лера перевернула его и открыла переписку с тем, кто утром спрашивал про Антона. Можно было написать: «Всё у них отлично». Это не было бы неправдой. Можно — «Подробностей не выдаёт», и тогда её наверняка начали бы утешать шутками, расспрашивать, поддевать мастера.

Она закрыла разговор.

В окне отражалась кухня: стол, её голые ступни, полоска незадёрнутой шторы. Лера подошла и потянула ткань к середине. Один край лёг ровно, другой сбился у пола.

Вчера ей казалось, что она придумала всё очень удачно. Привезла нужного человека в нужный дом, увидела лицо Антона, когда Нина вошла, — и могла считать это победой.

Теперь они, возможно, договаривались о новой встрече.

Ни один из них не спрашивал, когда удобно ей.

Глава 7. Без представления

Нина опоздала на одиннадцать минут и принесла с собой обрывок золотой тесьмы. Он прилип к рукаву её пальто возле локтя; она обнаружила его, когда стала раздеваться, и вздохнула так, словно эту встречу они уже обсуждали и тесьма обещала больше не приходить.

— Извини. Меня задержал генерал.

Антон поднялся из-за стола.

— Настоящий?

— Хуже. Оперный. Настоящему можно сказать, что мундир полагается застёгивать.

Она сняла пальто, огляделась в поисках вешалки. Он показал на крючок за её спиной и сел только после того, как устроилась она.

Кафе Нина выбрала сама: недалеко от театральных мастерских, с запотевшими окнами и тесным проходом между столиками. Антон пришёл заранее. Успел подумать, что место неудачное: шумела кофемолка, у двери тянуло, на столешнице виднелся белёсый круг от горячей чашки. Он даже пересел, чтобы Нине не пришлось сидеть на сквозняке. Потом поймал себя на желании сообщить ей об этом маленьком подвиге и разозлился.

Пока ждал, несколько раз начинал сочинять первую фразу. Ничего путного не вышло.

Теперь Нина сидела напротив, распутывала шарф, и приготовленные слова оказались не нужны.

— Ты давно здесь?

— Минут пятнадцать.

— Значит, недолго. Я уже представляла, как ты заказал обед, съел, постарел.

— До старости не дошло. Только чай.

Она улыбнулась, но тут же потёрла переносицу. Под глазами лежали слабые тени, на среднем пальце правой руки краснела узкая царапина. Антон помнил её другой: в прихожей дачного дома, ещё в пальто, среди внезапно заговоривших мужчин. Здесь она была усталой, голодной и, кажется, немного сердитой. Это почему-то обрадовало его сильнее, чем если бы она пришла сияющая и готовая к прекрасному вечеру.

— Мне нужно сначала поесть, — сказала Нина. — Иначе я буду отвечать невпопад.

— Давай.

Она долго смотрела в меню, вернулась к первой странице и заказала суп и пирог с капустой.

— А генерал? — спросил Антон, когда официантка ушла.

— Что генерал?

— Застегнулся?

— Нет. Мы пока ведём переговоры.

Нина сняла с рукава тесьму, скатала её между пальцами, собираясь выбросить, потом передумала и положила рядом с телефоном.

— Там сложная история. Костюм шили на другого исполнителя. Тот заболел, дали замену. Новый выше, шире в плечах, а до сдачи четыре дня. Он надевает мундир, делает вдох и говорит: «Мне прекрасно». При этом нижняя пуговица смотрит на меня с такой ненавистью, что я боюсь наклоняться.

Антон рассмеялся.

— Можно расшить?

— Выпустить боковые швы. Если есть что выпускать. А там уже выбирали запас. Придётся вставлять ткань, менять отделку. И всё бы ничего, но он хочет оставить себе талию.

— То есть мундиру?

— Вот именно этого мы пока не выяснили.

Она говорила быстро, ещё не выйдя из рабочего дня. Смотрела не столько на Антона, сколько куда-то рядом с ним, туда, где стоял её упорный генерал. Он хотел рассказать про заказчика, который просил сделать старинный буфет поменьше, но чтобы это никак не отразилось на его ценности. История была подходящая, отработанная, обычно смешила. Он уже набрал воздух — и передумал.

— А решаешь ты? Как переделывать?

Нина посмотрела прямо на него.

— Вместе с закройщицей. Я рисую, придумываю, ищу ткань, слежу, чтобы на сцене получилось то, о чём договорились с режиссёром. Но если я нарисую невозможное, Мария Семёновна мне довольно быстро объяснит, где кончается искусство.

— Часто объясняет?

— В начале объясняла ежедневно. Теперь через день.

Принесли суп. Нина замолчала с явным облегчением и взялась за ложку. Антон отодвинул сахарницу, чтобы ей было просторнее.

За соседним столом женщина в пуховике диктовала кому-то по телефону список продуктов. На слове «укроп» кофемолка взвыла, и женщина повторила его громче, с отчаянием. Нина подняла глаза. Они оба улыбнулись, но ничего не сказали.

Антон привык, что тишину за столом необходимо чем-нибудь занимать. На даче это получалось само: один начинал историю, другой спорил, третий договаривал за обоих. Стоило помолчать — и тебя уже спрашивали, что случилось. Здесь Нина ела, и ему не требовалось развлекать её между ложками.

Он смотрел в окно. По стеклу медленно ползла капля, собирая мелкие капли на своём пути.

— Ты не обиделся? — спросила она.

— На что?

— Что я явилась и сразу про работу. Даже не спросила, как ты.

— Не обиделся.

— Просто у нас сейчас всё остальное как будто отменили. Утром просыпаюсь и думаю не о людях, а о восьми одинаковых сюртуках. Причём два ещё не существуют.

— Тогда неудивительно, что генерал тебя задержал.

— Ты запомнил.

— Он пока главный герой.

Нина положила ложку на край тарелки.

— Вообще-то главный герой там девушка. Только её платье сидит хорошо, поэтому о ней никто не говорит.

Она рассказала, что больше всего любит момент, когда готовую вещь впервые надевает исполнитель. До этого есть рисунок, куски ткани, примерки, бесконечные исправления, а потом человек вдруг меняет походку. Не всегда так, как рассчитывали. Однажды актриса получила тяжёлую юбку и начала двигаться чересчур торжественно: костюм сделал из живой, злой девчонки памятник. Пришлось убрать часть нижних юбок.

— Красиво же было, — сказала Нина. — Я прямо страдала. Стояла и думала: может, она всё-таки привыкнет? А потом поняла, что прошу человека весь спектакль таскать мою красивую ошибку.

— Убрала?

— Не сразу. Сначала походила противная. Мне тоже хочется быть правой.

Он невольно улыбнулся.

— Что?

— Ничего. Хорошо, что ты это сказала.

— Что я противная?

— Что не сразу убрала.

Она посмотрела на него внимательнее, чем прежде, и взяла чашку за ручку.

— Ты бы сразу?

— Смотря кто заметил.

Нина засмеялась.

— Вот. Честный ответ.

Он почувствовал почти мальчишеское удовольствие от того, что сумел её рассмешить, и сразу захотел закрепить успех. Ещё что-нибудь сказать, чуть смелее, чуть остроумнее. Знакомое движение внутри: тебя заметили — не дай отвернуться.

Антон отпил чай. Тот успел остыть.

— Покажешь? — спросил он.

— Что именно?

— Платье, которое пришлось переделать. Если у тебя осталось.

Она взяла телефон, пролистала фотографии, задержалась на одной.

— Вот. Только здесь ещё без отделки. И свет отвратительный.

На маленьком экране стояла бледная девушка в серо-синем платье. Одной рукой она придерживала волосы на затылке, другую упирала в бок. Из-под подола торчали полосатые носки. На заднем плане громоздились коробки и висело что-то красное, вывернутое подкладкой наружу.

Антон осторожно взял телефон.

— А почему здесь светлее? — Он показал на край рукава.

— Потёртость. По истории она в этом платье давно ходит.

— Ты специально стёрла ткань?

— Здесь краска. Но иногда и стираем, и трём. Новый костюм на сцене бывает ужасно новым. Человек вроде бедствует десять лет, а у него только что из магазина всё.

Она перелистнула снимок. Теперь та же девушка стояла на сцене, и платье казалось почти белым.

— А это оно же?

— Оно. Свет съел цвет. Поэтому мы делаем пробы, смотрим из зала. У тебя в руках одна ткань, под прожекторами совсем другая.

— Жалко?

— Когда неожиданно — очень. Когда так и задумано — приятно чувствовать себя умной.

Он вернул телефон. Нина не убрала его, показала ещё несколько рисунков: острые плечи, длинные полы, женскую фигуру в огромной шляпе. На одном листе возле строгого мужского костюма была нарисована маленькая сердитая собака.

— Это тоже персонаж?

— Это режиссёр. Не увеличивай.

Антон послушно отнял пальцы от экрана.

Пирог принесли тёплым, с поджаристой корочкой. Нина разломила его вилкой, отодвинула половину на край тарелки.

— Хочешь?

— Ты же голодная.

— Я уже способна делиться с ближним.

Он взял кусочек. Капуста пахла сливочным маслом и перцем.

— А ты почему мебелью занялся? — спросила она.

Он мог начать с детства, с деда, с первой вещи, которую разобрал и не сумел собрать. Всё это было правдой, но стоило выстроить события в ряд, как получалась история о предназначении. На самом деле после учёбы он долго не понимал, куда себя деть, хватался за разную работу и попал в мастерскую через знакомого.

Так и сказал.

— Сначала просто нужен был заработок. А потом понравилось.

— Что именно?

Антон задумался.

— Разбираться. Видишь ножку стула, вроде обычная ножка. А она уже два раза сломана, один раз плохо склеена, и кто-то ещё шуруп сбоку загнал, чтобы держалось. Нужно понять, что с ней делали. Потом — что можно сделать теперь.

— И вытащить шуруп?

— Не всегда. Бывает, вытащишь — хуже станет.

Она кивнула, и он увидел, что она действительно представляет себе эту ножку, а не просто ждёт конца объяснения.

— У нас в мастерской есть раскройный стол, — сказала Нина. — Огромный. Он немного качается. Мы подкладываем картон, но он как будто переезжает с места на место вместе с этим картоном.

Антон едва не предложил приехать завтра. Слова уже лежали на языке: посмотрю, подтяну, там, скорее всего, ничего сложного. Ему хотелось оказаться полезным, получить адрес, ещё один повод. Вместо этого он спросил:

— Давно качается?

— С моего прихода точно. Я уже третий год там.

— Значит, терпеливый.

— Стол или я?

— Оба.

Она засмеялась и доела пирог.

Когда официантка забрала тарелки, Нина взглянула на часы. Антон сразу решил, что встреча закончилась. От этого поспешил:

— Тебе пора?

— Через полчаса надо выйти. Я обещала забрать у знакомой образцы ткани.

— Здесь рядом?

— Две остановки. Можно пешком.

Он кивнул. Не стал спрашивать, нельзя ли забрать завтра, не предложил немедленно отвезти: машины у него сегодня всё равно не было. Нина провела пальцем по золотой тесьме на столе.

— Странно, — сказала она.

— Что?

— Я думала, буду сидеть и вспоминать тот вечер.

Антон посмотрел на её руку.

— На даче?

— Да. Там все так старались. Я даже не знала, кому отвечать. Скажешь одному — другой уже недоволен.

Ему стало жарко в тесном вороте рубашки.

— Я тоже старался.

— Помню.

Он поднял глаза. Нина не улыбалась, но и упрёка в её лице не было.

— Сегодня я не подготовился, — сказал он.

Это прозвучало как шутка. Он хотел поправиться, объяснить про пятнадцать минут ожидания и придуманные фразы, но она опередила:

— Хорошо.

Позже, когда принесли счёт, Нина потянулась к сумке.

— Я заплачу, — сказал Антон. — Можно?

— Можно. Спасибо.

И всё. Ни спора, ни торжественного жеста. Он рассчитался, пока она надевала пальто. Шарф зацепился за пуговицу; Нина освободила его, нахмурившись, и вдруг вернулась к столу за обрывком тесьмы.

— Пригодится? — спросил он.

— Нет. Просто не хочу оставлять мусор.

На улице сгущались сумерки, в витринах один за другим вспыхивал свет. Асфальт был влажным, хотя дождя они не заметили. Возле кафе грузчик вытаскивал из машины ящики, придерживая дверь плечом. Нина обошла лужу и сразу пошла быстро. Антону пришлось прибавить шаг.

— Я могу проводить тебя до знакомой?

— Можешь. Только я быстро хожу.

— Уже заметил.

Они миновали аптеку, двор с пустой детской площадкой, булочную, где женщина снимала с витрины бумажные листья. Нина рассказывала о Марии Семёновне: та хранила хорошие ножницы в запертом ящике и однажды застала молодого помощника за попыткой резать портновскими ножницами проволоку. Антон спросил, выжил ли помощник.

— Живёт. Но при ней ничего не режет.

У перехода они остановились. Ветер потянул за полы её пальто. Антон стоял близко, ощущал слабый запах мыла или крема и смотрел на красного человечка в светофоре с ненужным усердием.

Нина сама коснулась его рукава.

— Нам туда.

Загорелся зелёный.

У нужного дома она достала телефон, проверила номер квартиры.

— Я пришла.

— Да.

Ему хотелось обнять её на прощание. Он не мог понять, будет ли это естественно или она лишь вежливо подставит плечо. Пока думал, Нина убрала телефон.

— Спасибо за суп. И за то, что выслушал про генерала.

— Я теперь хочу знать, чем закончатся переговоры.

— Боюсь, миром. У нас нет времени на войну.

Он засмеялся, а потом всё-таки спросил:

— Увидимся ещё?

Она не ответила сразу. Посмотрела в сторону подъезда, будто там висело её расписание.

— В четверг у меня примерки до семи. После могу. Только я, скорее всего, опять буду голодная.

— Тогда сначала поедим.

— Договорились.

Нина шагнула к нему и коротко обняла. Его ладонь легла ей между лопаток; под плотной тканью пальто он почувствовал движение плеча. Потом она отстранилась, нажала кнопку домофона и назвала себя.

Дверь открылась с тяжёлым щелчком.

— До четверга, Антон.

Она вошла, придержала дверь, чтобы та не хлопнула, и исчезла за матовым стеклом.

Он постоял ещё несколько секунд, застёгивая куртку. Потом пошёл обратно к переходу. На полпути достал телефон: хотелось что-нибудь написать ей, не дать вечеру закончиться так просто.

Экран светился в ладони. Антон посмотрел на него и убрал в карман.

Про генерала можно было спросить в четверг.

Глава 8. Сломанный стол

Стол подался в сторону, когда Нина потянулась за мелом. Всего на несколько сантиметров, но этого хватило: ножницы съехали под ткань, чашка опрокинулась, а тяжёлый рулон у дальнего края качнулся и остановился.

Она успела подставить плечо под столешницу.

— Только не сейчас.

Чай стекал на пол по её рукаву. Нина держала стол, глядя на бурое пятно, которое расползалось по бумажной выкройке. До шёлка оно ещё не добралось. Можно было спасти. Всё пока можно было спасти, если не двигаться, не дышать и каким-нибудь образом отрастить третью руку.

В мастерской никого не осталось. Ольга ушла в десятом часу, перед уходом дважды спросив, не нужна ли помощь, и Нина дважды ответила, что справится. Теперь этот ответ казался особенно глупым.

Она вытащила из-под стола коленом табурет, подвинула его к просевшему углу. Сиденье оказалось низким. Пришлось, продолжая держать столешницу плечом, достать с полки три старых журнала с выкройками и сложить их сверху. Когда вес лёг на эту подпорку, в деревянном каркасе что-то хрустнуло.

Нина отступила.

Стол устоял.

На часах было двадцать три сорок две.

Утром должны были приехать за двумя костюмами. Один висел готовый, в чехле; второй существовал в виде лифа на манекене, отреза серо-зелёного шёлка и точного представления о том, сколько времени Нине не хватит на сон.

Она вытерла чай, сняла мокрую выкройку, проверила ткань. Сухая. Потом присела на корточки.

Под столешницей, возле одной из ножек, висела толстая деревянная планка. Два шурупа вылезли из отверстий вместе с крошками древесины. Третий держался криво. Нина ткнула планку пальцем, и стол немедленно шевельнулся.

— Понятно, — сказала она.

Это было неправдой.

В ящике нашлась отвёртка с прозрачной жёлтой ручкой. Она попыталась завернуть шуруп обратно. Тот свободно крутился на месте.

Телефон завибрировал на подоконнике.

Антон спрашивал: «Ты ещё работаешь?»

Час назад она отправила ему фотографию рукава, похожего на сложенную гармошку. Он ответил, что такого рукава побаивался бы: наверняка у его хозяйки есть прислуга и основания ею недовольничать. Нина тогда засмеялась вслух, чем удивила женщину, мывшую коридор.

Теперь она набрала: «Уже нет. У меня стол решил закончить раньше».

Ответ пришёл почти сразу.

«Ты не ушиблась?»

«Нет. Подпёрла табуретом. Кажется, жив».

«Пришли, что снизу».

Она сняла каркас, отдельно — вылезшие шурупы. На фотографии всё выглядело ещё хуже: старая краска, пыль в углу, её тапочка с оторванным помпоном. Нина хотела переснять, но махнула рукой.

Он позвонил.

— На него пока ничего не клади.

— Там уже лежит половина моей жизни.

— Тяжёлое можешь снять?

— Рулон. Боюсь, без него всё развалится.

— Наоборот, ему станет легче. Только не тяни через край. Подними, если можешь.

Она зажала телефон плечом и убрала рулон на подоконник.

— Сняла.

— Хорошо. Адрес у меня есть. Как ночью попасть внутрь?

Нина посмотрела на отвёртку.

— Антон, я не для этого написала.

— Ты вообще мне не писала. Это я спросил.

— Завтра найду кого-нибудь. Тут просто надо…

Она осеклась: назвать работу «подкрутить» в разговоре с человеком, который восстанавливал старую мебель, вдруг стало неловко.

— Я ещё в своей мастерской, — сказал он. — Инструменты рядом. До тебя минут двадцать пять.

За стеной загудели трубы. Нина услышала, как по коридору прошёл сторож, проверяя двери.

— У меня очень много работы, — сказала она.

И тут же поморщилась. Вышло так, будто она заранее отказывалась развлекать человека, который предложил помочь.

Антон немного помолчал.

— Значит, долго чинить нельзя. Постараюсь быстро.

* * *

Она встретила его у служебного входа в пальто, наброшенном на футболку. На улице моросило. Свет над дверью выхватывал мокрые ступени и блестящую крышу припаркованной машины.

Антон достал из багажника ящик с инструментами, две доски и небольшой пакет.

— Ты с дровами?

— На случай, если ремонт не удастся. Будем греться.

У него потемнели от дождя плечи. Нина пропустила его внутрь, расписалась за посетителя в тетради у сторожа и вдруг почувствовала себя школьницей, тайком приведшей мальчика. Хотя сторожу было за шестьдесят и занимало его только то, закроют ли за собой входную дверь.

В мастерской Антон остановился возле манекена.

— Вот хозяйка рукава.

— Пока без юбки.

— Не буду смотреть.

Он поставил ящик на пол и расстегнул куртку. Нина потянулась взять её, но он уже заметил свободный крючок у двери.

Из пакета показались два яблока и завёрнутый в бумагу бутерброд.

— Это у меня на ужин было. Вдруг ты тоже не ела.

— Я ела.

— Хорошо.

Никаких уточнений — что, когда, почему тогда такой вид. Он просто положил пакет на подоконник, вымыл руки в маленькой раковине и подошёл к столу.

Нина следовала за ним, продолжая объяснять:

— Он давно качался, но не сильно. Я думала, пол неровный. Под ножку картон подкладывала.

— Здесь соединение разошлось.

Антон опустился на одно колено, посветил фонариком.

— И с другой стороны тоже. Его складывает вбок. Табурет хорошо придумала.

Она обрадовалась похвале и тут же рассердилась на себя за эту радость.

— Что-нибудь сделать можно?

— Да. Только надо освободить.

Они перенесли ткань на чистую упаковочную бумагу, разложенную поверх двух тумб. Нина сама снимала выкройки, чтобы не перепутать детали; он подхватывал тяжёлые вещи и каждый раз спрашивал, куда поставить. Не предлагал свернуть то, что нельзя было сворачивать, не хватал ножницы за лезвия, не пытался одним движением навести здесь порядок.

Вдвоём они осторожно уложили стол на бок.

Без столешницы между ними мастерская вдруг оказалась тесной. На полу лежали обрезки подкладки, под батареей стояла банка краски для ткани, со спинки стула свисали чулки, купленные для примерки. Нине захотелось объяснить и чулки, и пыль, и то, почему на блюдце засохла ложка творога.

Антон тем временем выбирал насадку для шуруповёрта.

— Шуметь можно?

— Здесь только мы и сторож.

— Тогда недолго пошумим.

Она стояла над ним, не зная, куда деть руки.

— Подержать?

— Через минуту попрошу. Пока можешь своим заниматься.

Нина села к манекену. Взяла иглу, но вместо того, чтобы шить, наблюдала.

В работе у Антона исчезала та осторожная медлительность, с которой он иногда подбирал слова. Он не суетился, однако каждое движение продолжало предыдущее: вывернул шуруп, положил в крышку ящика, проверил дерево шилом, провёл большим пальцем по трещине. На правой руке, возле ногтя, виднелась тонкая полоска въевшейся тёмной краски.

— Его уже чинили, — сказал он.

— До меня. Стол достался вместе с помещением.

— Прикрутили обратно в разбитые отверстия. Вот и вылезло.

— Я сегодня тоже так пыталась.

— Ты хотя бы остановилась.

— Потому что отвёртка надоела.

Он улыбнулся, не поднимая головы.

Нина сделала несколько стежков. За её спиной коротко заработал шуруповёрт. Потом Антон попросил придержать планку, и она опустилась рядом с ним на пол.

— Здесь?

— Да. Только пальцы чуть левее. Вот так.

Она чувствовала его плечо сквозь рукав футболки. От него пахло дождём, деревом и чем-то мыльным. Неделю назад после прогулки она сама поцеловала его у подъезда; потом, уже дома, долго трогала нижнюю губу, сердясь на свою внезапную подростковую рассеянность. Сейчас близость была другой. У неё затекла ступня, на колготках белели нитки, и Антон просил не шевелить доску.

— Можно отпускать.

Нина разжала пальцы.

Он закрепил новые деревянные накладки там, где старые соединения уже не держали, потом занялся поперечиной. Одну из принесённых досок пришлось укоротить. Для этого он ушёл в коридор, предварительно подстелив картон.

Она вернулась к лифу и наконец попала иглой туда, куда собиралась.

Работа понемногу забирала её обратно. Нужно было закрепить складку у плеча, проверить длину застёжки, убрать лишние два миллиметра с припуска. Звуки из коридора больше не отвлекали. Кто-то делал рядом своё дело, и ей не приходилось следить, не скучно ли ему.

Это было непривычно.

Однажды мужчина, с которым она тогда встречалась, приехал отвезти её с большой сумкой костюмов. Потом весь вечер напоминал, что отменил ради неё встречу, и Нина, едва стоявшая на ногах после примерок, сидела с ним в баре до двух. Он не заставлял. Просто обижался всякий раз, когда она смотрела на часы.

С тех пор Нина предпочитала заказывать машину.

— Давай поднимать, — позвал Антон.

Они поставили стол на ножки. Он несколько раз нажал на разные края, затем с усилием толкнул столешницу сбоку. Ничего не дрогнуло.

— Попробуй.

Нина осторожно опёрлась ладонями.

— Сильнее. Ты же на нём не почтовые марки перебираешь.

Она надавила всем весом. Стол стоял так прочно, словно его прикрепили к полу.

— Удивительно, — сказала она.

— Теперь ещё вот это уберу.

Он провёл рукой вдоль нижнего края, проверяя, не осталось ли чего-нибудь острого, собрал старые шурупы и древесную крошку. Когда Нина принесла совок, тот уже стоял с маленькой щёткой из своего ящика.

— У тебя всё с собой?

— Почти. Хороший стол не поместился.

Она засмеялась и впервые за вечер почувствовала, как устала. Не испугалась завтрашнего утра, не стала мысленно отнимать минуты от оставшихся часов — просто ощутила тяжесть в спине.

Антон помог вернуть рулон. Остальное она разложила сама.

— Позже лучше заменить эти две старые планки, — сказал он. — Но сейчас работать можно. Только не снимай нижнюю поперечину, если будет мешать ногам.

— Я с ней уже подружилась.

Он посмотрел на часы и начал закрывать ящик.

Нина подняла голову.

— Ты уходишь?

— Да. Тебе же шить.

— Я могу сделать чай.

— Яблоко лучше съешь. Чай у тебя уже был.

На полу ещё оставалось влажное пятно. Она невольно посмотрела туда, и они оба улыбнулись.

Ей хотелось предложить что-то ещё. Кофе, деньги, ужин в другой день — найти понятную форму расчёта, после которой можно было бы спокойно отпустить его. Вместо этого она спросила:

— Сколько я тебе должна?

Антон застегнул ящик.

— За две доски? Ничего.

— И за работу.

Он выпрямился.

— Нин, если тебе так спокойнее, можешь считать, что я напросился посмотреть на платье.

Она отвела глаза.

— Оно ещё не готово.

— Я заметил.

Он не потянулся обнимать её. Не сказал, что мог бы подождать, пока она закончит. Просто снял с крючка куртку.

Нина подошла сама и поцеловала его — коротко, неловко задев носом щёку.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

У двери она остановилась, вспомнив про сторожа, но Антон поднял свободную руку.

— Дорогу помню. Не провожай.

Из коридора донеслись его шаги, потом негромкий разговор. Хлопнула наружная дверь.

Нина осталась стоять посреди мастерской.

Ей дали несколько часов работы. Не забрали взамен вечер, не попросили стать ласковее, не оставили возле неё человека, которого нужно кормить, занимать разговором и благодарить с правильным выражением лица.

Она достала бутерброд. Хлеб немного подсох по краям; между ломтями были сыр и огурец. Только откусив, Нина поняла, что голодна.

Телефон загорелся, когда она уже расстелила шёлк.

«Дверь закрыл. Сторож обещал не ругаться, если ещё посидишь».

Она ответила: «Я рада, что ты приехал».

Посмотрела на эти слова. Они показались слишком открытыми, но менять их не стала.

Антон прислал: «Я тоже».

Нина положила телефон экраном вверх. Теперь можно было не держать его возле локтя.

Она расправила ткань, совместила кромки и опёрлась на стол. Раньше, наклоняясь, всякий раз чуть напрягала живот, готовая поймать привычное покачивание. Сейчас тело ещё помнило это движение, но под ладонями было неподвижное дерево.

Нина выдохнула и потянулась за мелом.