Czytaj książkę: «Любовь без притворства»

ГЛАВА 1. Остывший чай

Чай Вера заварила слишком рано. Павел ещё собирал в спальне свои вещи, а она уже вынула из буфета две чашки, срезала с лимона тонкую шкурку — он не любил горечь — и поставила на стол мёд. Только потом вспомнила, что пить чай они не собирались.

Из комнаты донёсся металлический стук. Наверное, пряжка ремня ударилась о ножку кровати.

— Зарядку не видела? — спросил он.

Вера знала, где лежит зарядка. В верхнем ящике комода, справа, рядом с запасными очками. Она сама убрала её туда вчера, когда протирала пыль. Можно было ответить из кухни, но Вера пошла и достала.

Павел стоял перед раскрытой сумкой. Рубашки он сложил плохо: рукав голубой попал под застёжку. Ей пришлось сжать пальцы, чтобы не поправить.

— Спасибо, — сказал он.

Она протянула провод.

В эту минуту ей особенно захотелось, чтобы он передумал. Не потому, что она вдруг увидела в его лице что-то незаменимое. Просто он был здесь: тяжёлый, знакомый, в носках с истончившимися пятками. Его можно было коснуться. Через десять минут он уйдёт, и придётся как-то перенести остаток вечера, потом ночь, потом утро, когда зазвонит будильник.

— Я чай сделала.

Павел посмотрел в сторону кухни.

— Вер, мне пора.

Она кивнула так быстро, будто он извинился за небольшое опоздание.

Разговор закончился час назад. Начался он с того, что Павел не снял куртку. Сел на край табурета, расстегнул молнию до середины и сказал, что больше не может.

Сначала Вера подумала: заболел. У него уже неделю болела спина, а к врачу он идти отказывался. Она даже открыла рот, чтобы предложить записать его на приём.

Но он сказал:

— Нам надо разойтись.

Дальше были слова, которые она слышала с такой ясностью, словно их произносили ей прямо в ухо: «нечестно», «давно», «не хочу тянуть». Потом ясность пропала. Она смотрела на тёмный полукруг воды под его ботинком и думала, что сегодня вымыла пол.

— У тебя кто-то есть?

Он потёр лоб.

— Нет.

Вера не знала, правда ли это. У неё не было сил проверять.

— Тогда что случилось?

— Ничего не случилось. Вот именно.

Он говорил устало, не повышая голоса, и от этого нельзя было ухватиться хотя бы за грубость. Не было ни оскорбления, ни признания, после которого можно бросить чашку и перестать быть вежливой.

— Ты хорошая, — сказал Павел. — Очень. Я всё понимаю.

Она ждала продолжения. Хорошая — и что? Слишком тихо ходит? Слишком вовремя покупает хлеб? Недостаточно смеётся, слишком много спрашивает, неправильно обнимает?

— Я не хочу больше жить вместе.

Последнюю фразу он произнёс, глядя на неё. Вера запомнила это и теперь почему-то была ему за взгляд благодарна.

В прихожей Павел опустил сумку на пол и стал обуваться. Она сняла с крючка его шарф.

— На улице холодно.

— Я знаю.

— Ты вчера кашлял.

Он выпрямился, взял шарф, но на шею не намотал.

Вера увидела себя со стороны: женщина провожает мужчину, который только что от неё отказался, и проверяет, достаточно ли тепло он одет. Увидела — и всё равно чуть не спросила, взял ли он таблетки для горла.

Павел достал ключи. Отцепить нужный от тугого кольца не получалось. Он ковырял ногтем металлический виток, морщился, и эта заминка оказалась мучительнее всего разговора.

— Потом отдашь, — сказала она.

— Лучше сейчас.

Ключ лёг на тумбочку рядом с щёткой для обуви.

— Остальное на неделе заберу. Позвоню сначала.

— Хорошо.

Он обнял её одной рукой. Сумку держал другой. Вера прижалась щекой к холодной ткани куртки и успела узнать запах улицы, табака и его одеколона. Потом он отступил.

Дверь закрылась негромко.

Она постояла, прислушиваясь. За стеной загудел лифт, на площадке кто-то загремел мусорным ведром. Вера повернула замок, хотя ещё минуту назад ей казалось, что этим она сама сделает его уход окончательным.

На кухне ждали две чашки.

Лимон лежал на блюдце аккуратным жёлтым веером. Мёд Павел любил только жидкий, и утром она прогрела банку в тёплой воде. Вера потрогала стекло. Уже остыло.

Пить не хотелось. Есть тоже.

В духовке стояла рыба с овощами. Он должен был прийти к семи, и она рассчитала всё так, чтобы ужин был готов ровно к его возвращению. Днём специально зашла в другой магазин: в ближайшем филе продавали с костями. Теперь от запаха печёного лука подступала тошнота.

Она выключила духовку и открыла окно.

Во дворе мальчик тянул за собой самокат. Колесо застряло в мокром снегу, мальчик дёргал руль, а женщина рядом терпеливо ждала, держа под мышкой большой картонный лист. Наверное, поделка из школы. Они стояли под фонарём, совершенно занятые своим колесом, и Вере стало завидно до злости.

Телефон лежал возле сахарницы. Она взяла его, открыла переписку с Павлом.

Последнее сообщение отправила сама: «Возьми хлеб, пожалуйста. Если не успеешь, ничего страшного».

Он ответил: «Хорошо».

Хлеба в прихожей не было.

Вера набрала: «Ты доехал?» — и долго смотрела на эти два слова. Она даже после его ухода собиралась продолжать вечер как положено: побеспокоиться, пожелать спокойной ночи, не мешать лишними вопросами.

Она стёрла сообщение.

Чай оказался противным, терпким. Вера сделала глоток стоя, проглотила с усилием. Она не любила такой крепкий, но за два года привыкла заваривать покрепче, а себе доливать кипятка. Почему-то отдельный чайник ей ни разу не пришло в голову поставить. Это было бы хлопотно. Смешно — устраивать сложности из-за чая.

Впрочем, у Павла она и не спрашивала, будет ли ему мешать второй чайник.

Вера поставила чашку в раковину. На белой стенке осталась коричневая полоса.

Теперь можно было расплакаться. Никто не увидит красного носа, опухших век, некрасивого рта. Но слёз не было. Хотелось делать понятные вещи: убрать рыбу в холодильник, вытереть стол, сложить полотенца.

Она открыла шкаф под мойкой, достала тряпку и замерла.

В прошлый раз тоже убирала.

Тогда был Олег, три года назад. Он уехал в субботу, а к вечеру она вымыла окна. В ноябре. Стояла на подоконнике с дрожащими ногами, протирала углы рамы зубной щёткой и сердилась на чёрные пятнышки, которые никак не оттирались.

До Олега был Андрей. После него Вера разбирала крупы: пересыпала гречку и рис в одинаковые банки, подписывала крышки. Ей казалось, что порядок немного поможет. И помогал — пока было чем занять руки.

Она швырнула тряпку обратно.

— Да сколько же можно, — сказала вслух.

Получилось негромко, почти буднично.

Вера прошла в спальню. На кровати остался прямоугольник примятого покрывала, где лежала сумка. Из шкафа исчезли тёмные рубашки, и сразу стало видно заднюю стенку. Она всегда жаловалась, что не хватает места. Теперь хватало.

На полке лежал его старый свитер. Павел забыл его или оставил нарочно: локоть протёрся, ворот растянулся. Вера прижала свитер к груди, потом резко положила обратно. Ей стало стыдно, хотя никто не смотрел.

На прикроватном столике стоял крем, которым она мазала руки перед сном. Запаха почти не было — Павел от сладких запахов чихал. Прежний, с миндалём, Вера отнесла на работу. Рядом лежала книга о путешествиях по северу. Она читала её медленно, по вечерам, чтобы понимать, о чём он рассказывает. Саму Веру север не тянул: она мёрзла даже летом, а отпуск мечтала провести в тёплом городе, где можно ходить по музеям и сидеть на улице допоздна.

Она села на край кровати.

Ничего ужасного Павел не требовал. Не запрещал духи, не отбирал книги, не заставлял готовить. Он однажды сказал, что любит домашнюю еду, — и Вера стала торопиться с работы. Заметил, что по воскресеньям ему хочется тишины, — она перестала приглашать подруг. Рассказал, как хорошо спит под открытым окном, — у неё появилась вторая пижама, тёплая, с длинными рукавами.

Каждая уступка была маленькой. Её можно было объяснить, оправдать, даже предъявить как доказательство нежности. Только теперь Вера не могла вспомнить, когда в последний раз воскресенье проходило так, как хотелось ей.

Зато он иногда спрашивал:

— Ты чего хочешь?

И она отвечала:

— Мне всё равно. Выбирай.

Не потому, что действительно было всё равно. Она старалась угадать правильный ответ раньше, чем он успеет огорчиться неправильному.

В тридцать пять лет Вера умела приготовить утку так, чтобы мясо не пересохло. Знала, когда лучше промолчать, а когда спросить о работе. Могла за вечер прочесть длинную статью о предмете, который её совершенно не занимал, если завтра предстоял ужин с его друзьями. У неё всегда находились чистая рубашка, запасная зубная щётка, нужное слово.

И всё равно сейчас она сидела одна среди вещей, подобранных для жизни вдвоём.

Мысль была такая обидная, что наконец потекли слёзы. Без всхлипываний: просто закапали на руки. Вера полезла в карман за платком, не нашла и вытерла лицо рукавом.

В сумочке зазвонил телефон.

Она встала слишком быстро, ударилась коленом о кровать. Пока бежала в кухню, успела представить: забыл что-то важное, вернётся, они снова поговорят.

Звонили из службы доставки. Предлагали оценить прошлый заказ.

Вера отказалась так резко, что потом несколько секунд смотрела на погасший экран, будто должна была извиниться и перед ним.

В перечне недавних звонков было имя тётки.

Лидия звонила во вторник, спрашивала, приедут ли они на выходные. Вера сказала, что у Павла много работы. На самом деле не спрашивала его. Ей показалось, что он не захочет тратить субботу на дорогу, и она заранее избавила его от необходимости отказывать.

Тётка тогда помолчала и спросила:

— А ты?

— Что я?

— Ты приедешь?

Вера обещала подумать.

Теперь она нажала на имя.

Лидия ответила не сразу. В трубке что-то зашуршало, потом послышалось сердитое:

— Да погоди ты, сейчас открою.

— Тёть Лид?

— Верочка? Это я коту. Стоит под дверью, требует, а сам только что просился обратно. Ты ужинала?

От этого вопроса Вера снова заплакала.

— Что такое? — Голос тётки изменился. — Ты дома?

— Да.

— Заболела?

— Нет. Павел ушёл.

Лидия молчала. Не переспросила куда, не стала торопливо утешать.

— Совсем, — добавила Вера.

Из трубки донёсся скрип, будто тётка придвинула стул и села.

— Понятно.

— Можно я к тебе приеду?

— Конечно.

— Завтра. У меня два дня отгула осталось. Я договорюсь.

— Приезжай.

Вера провела пальцем по влажному краю стола.

— Я не понимаю, что со мной не так.

— Об этом поговорим, когда приедешь.

— Только не говори, что я найду лучше.

— Не стану.

— И что он дурак.

— Я его мало знаю, чтобы так говорить.

Вера неожиданно коротко рассмеялась и сразу вытерла нос ладонью.

Сорок два года Лидия прожила с дядей Мишей. Они спорили о деньгах, о пересоленных огурцах, о том, надо ли выбрасывать старое кресло. Тётка могла сказать ему: «Не мешай, я устала», — и он не уходил навсегда. В детстве Вера не замечала в этом ничего удивительного. Теперь ей хотелось знать, как такое получается.

— Я всё делала, — сказала она. — Правда.

— Верю.

— А он всё равно.

Лидия вздохнула.

— Ты сейчас хоть немного поешь. Не надо ничего готовить. Что найдётся.

После звонка Вера положила рыбу в тарелку. Ела холодную, сидя у открытого окна, пока не почувствовала, что замёрзли ноги. Потом закрыла створку, написала начальнице и достала небольшую дорожную сумку.

В шкафу долго искала тёплую кофту. Сначала вытащила ту, которую подарил Павел, тонкую, светло-серую, потом убрала обратно. Нашлась старая зелёная, с деревянными пуговицами. Лидия наверняка опять скажет, что она ей идёт.

Вера купила билет на утренний поезд и поставила будильник.

Ей пока хотелось простого ответа: вот здесь ошиблась, этого не учла, так больше не делай. Она была готова слушать, запоминать, даже записывать. Лишь бы не проходить снова через этот вечер.

Перед сном она вернулась на кухню. Вылила чай из обеих чашек, собрала подсохший лимон. Банку мёда закрыть не удалось: крышка прилипла к пальцам, съехала набок.

Обычно Вера вымыла бы всё сразу.

Теперь она оставила банку возле раковины и пошла спать.