Czytaj książkę: «Первый учитель»

Глава 1. Мила

Тряпка третий раз идет по одному и тому же стеклу, а разводы никуда не деваются. Наверное, в богатых домах даже грязь какая-то породистая, простой химией ее не возьмешь.

За окном блестит бассейн так, что глаза слезятся. Половина двенадцатого, а я уже мокрая насквозь. Август в Подмосковье в этом году решил прикинуться тропиками.

— Милочка, стекло не на одном месте три, — учит мама, проплывая мимо с корзиной белья. — Круговыми движениями. И насухо потом.

— Мам, я вообще-то красный диплом получила. Как-нибудь с окном справлюсь.

— Вот окно сначала осиль, а потом уже за диссертацию, — шутит она.

Улыбается и уходит, и я слышу, как поскрипывают ее кроссовки по мрамору.

Мама работает здесь третью неделю. Шесть дней, с семи до семи. Зарплата такая, что я без вопросом согласилась ей помогать оставшийся перед учебой месяц.

Аспирантура начнется первого сентября, на стипендию не рассчитываю — на нее можно жить ровно до десятого числа, а дальше — как повезет.

Домываю окно, отхожу на два шага и любуюсь. Красота. Эх, знали бы, на какие вещи и уходит красный диплом.

— Мила! Отнеси полотенца в гостевую! — доносится снизу. — Вторая дверь от лестницы направо!

Беру стопку и поднимаюсь. Полотенца белые, тяжелые, с вышитой монограммой. Каждое стоит примерно как моя стипендия за квартал, и я несу их бережно, будто хрусталь.

Считаю двери. Первая, вторая. Направо.

Толкаю ручку локтем. И в ступоре застываю на пороге.

На кровати девушка скачет на мужчине сверху, светлые волосы рассыпались по спине, и полная грудь подпрыгивает при каждом движении. Мужчина держит ее за бедра и задает ритм, насаживая на себя. Он приподнимает ее так высоко, что я замечаю его вздыбленную плоть. Вижу, как блестит влагой там, где они соединяются. Как его ладонь ползет вверх, накрывает ее грудь и сжимает так, что между пальцами выступает розовый сосок.

Слышу влажный звук. Чувствую, как он отдается где-то внизу живота — горячо и тяжело.

Девушка стонет в голос, не стесняясь, и от этого звука у меня загораются уши.

Стою. Не дышу, но и глаз не могу отвести.

Девушка меня не замечает. Она вообще сейчас ничего вокруг не замечает. Заводит руку назад, упирается ладонью в его бедро, и он рычит сквозь зубы, вбиваясь в нее снизу резче.

Я делаю шаг назад и что-то задеваю ногой. Кажется, это бокалы. И они со звоном разбиваются об пол.

Девушка снова стонет. Она явно не заметила постороннего зрителя. А вот мужчина смотрит прямо на меня.

Темные глаза, и ни капли смущения в них. Ни вины, ни испуга — ничего из того, что положено человеку, которого застали вот так. В его взгляде полыхает дьявольский огонь.

Он ни на секунду не прекращает своего занятия. Его рука скользит по ее животу вниз, пальцы находят то самое место, и он начинает ласкать ее, не сводя с меня взгляда. Девушка выгибается, кричит, а он пожирает меня. Медленно, сверху вниз. Мокрая футболка, прилипшая к груди, джинсы, резиновые перчатки до локтя. Возвращается к лицу и задерживается на губах.

У меня подгибаются колени. По-настоящему, физически. Мне кажется, что я сейчас вспыхну прямо тут, вместе с полотенцами.

— Не стой в дверях, — его низкий хриплый от возбуждения голос отдается тремором внизу живота. — Присоединяйся.

Полотенца падают на пол, и я не понимаю, в какой момент разжала пальцы.

— Я… там… вторая дверь…

ГОСПОДИ, КАК СТЫДНО!!!

Разворачиваюсь и вылетаю в коридор, врезавшись плечом в косяк. В спину бьет его смех. Низкий, довольный, абсолютно безнаказанный.

Сорокина, ну что ты за дура такая!!!

Скатываюсь по лестнице, перепрыгивая ступеньки, влетаю на кухню и хватаюсь за столешницу.

Дышу. А перед глазами все равно стоит эта спина. И его пальцы между ее ног. И взгляд, который прошелся по мне так, будто с меня стянули и футболку, и джинсы, и перчатки эти дурацкие.

Мне двадцать один год. Красный диплом, две публикации, олимпиада по алгебре. И ни одного мужчины. А тут прямо наглядное пособие.

Умываюсь холодной водой. Не помогает совершенно.

— Мил, ты чего белая? — мама входит с корзиной и сразу лезет ладонью ко лбу. — Перегрелась на солнце?

— Мам, там наверху… — тычу пальцем в потолок и понятия не имею, как это произносится вслух. — Там мужчина.

Мама даже бровью не ведет.

— А, приехал уже, — ставит корзину на стул. — Это Марк Игоревич, сын хозяина. Он в Швейцарии жил много лет. Теперь вернулся.

Она разбирает белье и складывает стопочками, а я смотрю на ее руки и молчу.

— И такой воспитанный, доченька, — добавляет мама с нежностью. — Утром со мной поздоровался. Не то что некоторые.

Воспитанный. Ну-ну…

“Присоединяйся, места хватит.”

Наверху хлопает дверь. И по лестнице начинают спускаться шаги. Неторопливые, спокойные.

Прямо сюда.

Он входит в кухню босиком, в одних джинсах, с мокрыми после душа волосами. Останавливается, наливает себе воды и пьет, откинув голову. По горлу двигается кадык, по плечу стекает капля.

Мама расцветает.

— Марк Игоревич, познакомьтесь. Это моя Мила, дочка. Она мне тут помогает до осени.

Он ставит стакан на стол и обжигает меня своим взглядом

— Мы знакомы, — отвечает он, вонзая зубы в сочный персик.

Глава 2. Марк

Ненавижу этот дом.

Сижу на террасе с ноутбуком, смотрю на бассейн и думаю о том, что снести его дешевле, чем содержать. Двадцать восемь комнат. В четырех из них когда-то жила моя мать, и туда я не захожу уже пятнадцать лет.

— Ты меня вообще слышишь? — Ангелина выходит из дома в моей рубашке на голое тело. — Марк.

— Слышу.

— И что скажешь?

— Про что?

Она садится напротив, закидывает ногу на ногу и делает лицо, которое у нее означает серьезный разговор.

— Про то, что твоя прислуга ходит по спальням без стука.

— Она несла полотенца. Ты же сама их просила.

— Она пялилась.

— Ты бы тоже пялилась, — отпиваю остывший кофе. — Дверь была открыта.

Ангелина фыркает и тянется за сигаретами. Мы с ней вместе четыре месяца, и за это время я узнал о ней ровно то, что нужно: она дочь одного из партнеров отца, она горяча в постели, не задает лишних вопросов. Больше мне ничего не нужно.

Чувств в этом соглашении нет ни с одной стороны. Если она думает, что есть, но это ее проблемы.

— Ты сегодня в город? — спрашивает она.

— В университет.

— Ты серьезно туда пойдешь? Заведовать кафедрой. С твоими деньгами, — Ангелина закатывает глаза и делает затяжку.

— Ну должен же я наставить молодежь на путь истинный.

Она смеется, как будто я пошутил, и уходит одеваться.

А я возвращаюсь к письму из ректората. Приказ о назначении с первого сентября, кафедра криптографии и защиты информации, семь ставок, оборудование две тысячи седьмого года. После швейцарской лаборатории это выглядит примерно как переезд из операционной в фельдшерский пункт.

Зато здесь никто ничего про меня не знает. Да и ректору я благодарен за то, что много лет назад поверил в меня. И несмотря на старания моего отца отчислить меня из универа и отправить туда, куда он хотел, не пошел на поводу и беспощадного Тихомирова.

К четырем приезжает врач с отчетом. Отец говорит с трудом, правая сторона не работает, прогноз неясный. Я киваю, подписываю счета на реабилитацию и передаю через нее, что все оплаты необходимые будут вовремя.

— Он спрашивал, приедете ли вы, — добавляет доктор.

— Нет.

— Что ему передать?

— Что все счета оплачены. Ему не о чем беспокоиться.

Она смотрит на меня так, как смотрят все, кто не знает подробностей. С легким осуждением. Я к этому взгляду привык.

Вечером, когда жара спадает, выхожу на террасу с телефоном. Внизу у калитки стоит девушка в футболке и ждет автобус.

Рюкзак на одном плече, волосы собраны в хвост. Она проверяет время, потом что-то ищет в карманах, потом смотрит на дорогу.

И вдруг оборачивается на дом.

Наши глаза встречаются, и с ней происходит то, чего я давно не видел у живых людей: она заливается краской мгновенно, вся, до шеи. Отворачивается так резко, что чуть не роняет рюкзак, и делает вид, что разглядывает столб.

Стою и смотрю, и почему-то не могу оторваться.

В двадцать первом веке никто не краснеет. Женщины, с которыми я имею дело, не краснеют вообще никогда, даже когда следовало бы.

Забавно.

— Марк Игоревич! — снизу зовет ее мать. — Я на сегодня закончила, завтра к семи буду!

— Хорошо, Надежда Петровна.

Она уходит,вижу их с дочкой на остановке. Через минуту подъезжает автобус и увозит их.

Дом остается пустым. Двадцать восемь комнат и я.

Иду в кабинет, наливаю виски и открываю папку, которую не открывал полгода. Пять имен. Врач, который пятнадцать лет выписывал матери препараты. Второй врач, который заверял, что она невменяема. Нотариус. Юрист. Женщина, которая тогда работала в этом доме и говорила следствию то, что ей велели.

Отец не сядет никогда, я это понимаю. Он и так уже приговорен — лежать и молчать.

А эти пятеро будут отвечать по одному.

Допиваю, закрываю папку и иду мимо запертой половины дома, где под чехлом стоит ее рояль. И останавливаюсь.