Czytaj książkę: «Суд»
I. Детство
Человеческая память лукава: там, где у нее провал, она охотно расставляет декорации. Оглядываясь назад, сквозь прожитые годы, я пытался отыскать в начале своего пути те светлые проблески, которыми принято наделять младенчество. Рассудок хватался за чужие образы: залитые солнцем комнаты, теплые материнские руки, смех в предвечернем воздухе. Но всякий раз, стоило мне всмотреться в эти картинки пристальнее, они распадались и выдавали свою сочиненность. Подлинное мое детство представлялось тяжелым сном, в действительность которого я и сам порой отказывался верить. Мне казалось, что эти отдающие сыростью воспоминания принадлежат вовсе не мне, а какому-то другому, давно исчезнувшему человеку.
Я был ребенком тихим и обладал той особой наблюдательностью, какая бывает лишь у детей, обделенных родительским теплом; все вокруг представлялось мне механизмом враждебным, но притягательным. Пока сверстники играли, меня тянуло к изнанке вещей — к тому, что взрослые стыдливо прятали по темным углам и что вызывало у них брезгливость: к медленному гниению упавшего в траву яблока, к судорогам раздавленного жука, к приглушенным вздохам, доносившимся по ночам из родительской спальни. Я изучал этот мир и находил странное упоение в самом его безобразии.
Долгие часы я проводил в добровольном затворничестве. В нашем старом доме, среди пыльных портьер и пахнущей нафталином мебели, было множество забытых ниш. Забравшись в щель за платяным шкафом или под лестницу, где пахло сухой штукатуркой, я замирал и превращался в невидимого соглядатая. Оттуда я вслушивался в шаги, в раздраженные голоса, в звон посуды — в чужую жизнь. Иногда я пропадал так надолго, что в доме начинались поиски. Я слышал, как мать недовольным голосом выкликает мое имя, как тяжело и нехотя ступает по половицам отец, заглядывая в комнаты. В этих поисках не было любви, которая боится потери, — только обязанность и досада на то, что нарушен заведенный порядок. С каждым разом меня искали все меньше, пока однажды не перестали искать вовсе, молчаливо признав за мной право отсутствовать. Эта отверженность и легла в основу моего характера.
Конец нашему семейному отчуждению наступил разом. Память сохранила тот день обрывками: фонари городовых и красноватые отсветы, мечущиеся по стенам гостиной; тяжелый топот сапог по персидскому ковру; резкий запах карболки от доктора и его помощников. Дом, прежде бывший моей замкнутой, хотя и равнодушной территорией, в один час превратился в проходной двор, в место происшествия. Родителей нигде не было. Они исчезли в этой суматохе, оставив меня одного.
Помню молодую женщину — кажется, даму из попечительского общества, — которая присела передо мной, стараясь заглянуть мне в глаза. Ее лицо с бисеринками пота над верхней губой выражало ту привычную скорбь, которую люди подобных занятий надевают вместе с платьем для визитов. Она задавала бесконечные вопросы, трогала меня за плечи, старалась говорить мягко. Но сквозь заученную интонацию проступало ее собственное смятение, испуг перед тем, что случилось в нашем доме. По лицам взрослых я видел, что они знают нечто страшное, перечеркивающее мое будущее, и прячут это за неловкими фразами. Их жалость оскорбляла меня: она делала меня досадным живым придатком к свершившейся катастрофе.
С того дня, когда двери приюта закрылись за моей спиной и отрезали меня от прошлого, началось мое полное сиротство. Я оказался там, где каждый был занят только собственным выживанием. Именно тогда, в гулкой тишине общих спален, среди чужих детей, давно привыкших к жестокости, во мне окончательно сложился внутренний наблюдатель, который с тех пор уже никогда меня не покидал. Этот отстраненный голос разбирал каждое мое чувство, высмеивал малейший проблеск надежды и терпеливо доказывал бессмысленность всякой человеческой привязанности.
Из этого внутреннего разговора я вынес мысль, казавшуюся мне тогда неоспоримой: мир, который со стороны выглядит сплетением связей, на деле есть огромное скопление одиночек. Все эти люди, спешащие по улицам, целующиеся в парадных, клянущиеся в верности и плачущие над чужими могилами, отделены друг от друга. Каждый носит в себе свою темную комнату, свой тайный страх и мечтает лишь об одном — закрыть глаза и никогда больше не соприкасаться с чужой душой. Поняв это, я перестал искать сочувствия. Я принял правила игры и возвел свое одиночество из вынужденного обстоятельства в сознательную философию, не подозревая тогда, куда уведет меня этот первый шаг отречения от людей.
