Czytaj książkę: «Пока дом помнит»

Глава 1. Мука на чёрном сукне

Печь треснула, когда госпожа Корс спросила, нельзя ли закончить ремонт после утренней выпечки.

Я стояла перед открытым устьем на коленях. Трещина, которую хозяйка ещё вчера описала как «с волосок», проходила через три камня и пряталась под слоем побелки. Медная игла в моей руке дрогнула. Между пальцами натянулась льняная нить.

— Из пекарни надо выйти, — сказала я.

Дина посмотрела на противни. На каждом лежало по двенадцать надрезанных булок, и тесто уже начинало оплывать.

— Марта, у меня заказ к девяти.

Я убрала иглу. Из шва над устьем высыпалась тонкая струйка песка.

— Сначала выйдем. Потом поговорим о девяти.

Она услышала что-то в моём голосе и больше не спорила. Толкнула своего подмастерья к боковой двери, подхватила с лавки денежную шкатулку. Ей было почти пятьдесят, она двадцать лет вставала затемно и могла по одному запаху определить, что пора вынимать хлеб. Я понимала, чего ей стоило оставить эту печь.

Сама я пока оставалась на месте.

От арки отделился ещё один белый осколок. Камни расходились медленно, с сухим похрустыванием. Если выпадет замковый, за ним уйдёт передняя кладка; дальше всё зависело от того, насколько добросовестно сложили дымоход. Я не собиралась это выяснять.

В раскрытой сумке лежала разгрузочная скоба. Хорошее кованое железо, два винта, стопор с потёртой зелёной отметкой. Отец каждый год перекрашивал его, уверенный, что я когда-нибудь перепутаю синий и зелёный. Он умер, а я всё ещё берегла остаток его краски.

Я поставила скобу между каменным простенком и нижней опорой печи. Верхний винт пошёл туго. На третий оборот из арки донёсся низкий щелчок.

— Не надо, — сказала я камню и навалилась на рукоять.

Над моей головой открылась дверь с улицы.

— Закрыто! — крикнула я.

Послышался мужской голос:

— Мне нужна госпожа Лесс.

— Ей тоже много чего нужно. Выйдите.

Винт подался. Я дотянула его до отметки и протянула нить между скобой и трещиной. Сначала следовало проверить опору. Стена отозвалась ровным сопротивлением; за ней не было пустоты, сырого подвала или замазанного дверного проёма. Я сделала первый узел.

Нить потемнела.

Скоба приняла нагрузку с коротким металлическим звоном, но нижняя подкладка сдвинулась по мучной пыли. Всего на толщину ногтя. Хватило, чтобы я перестала дышать.

— У двери мешок с песком, — сказала я. — Придвиньте ко мне. Не подходите к печи.

Я не знала, остался ли мужчина. Но через мгновение возле моего локтя заскользил плотный полотняный мешок.

— Достаточно?

— Да. Теперь отойдите за прилавок. Если начнёт падать кладка, выходите во двор. На улицу через эту дверь не успеете.

Он послушался.

Я присыпала пол песком и зафиксировала подкладку. Железо удержало камень. Нить перестала резать палец, и только тогда я позволила себе вдохнуть.

Дальше можно было работать.

Из коробочки я вынула три тонких шамотных клина. Два отложила: слишком светлые, другая плотность. Третий раскрошила на ладони, смешала с сухим составом и осторожно заполнила щель. Пот стекал по виску, под воротником щекотало. От печи несло жаром, а указательный палец уже холодел.

Я протянула новую нить, взяла иглу чуть выше обычного и нашла край старой связи.

Когда камни были подогнаны хорошо, они принимали починку почти без усилия. Тут мешали годы копоти, поспешная перекладка и железный прут, который кто-то зачем-то вбил поперёк шва. От него пришлось отвести связь в сторону. На это ушло ещё немного тепла из руки.

Я затянула последний узел и разрезала нить.

Печь стихла.

Некоторое время я слушала её, опираясь ладонью о колено. По улице проехала телега. Снаружи Дина объясняла кому-то, что хлеб будет позже. Голос у неё был такой, будто задержку устроили лично городские власти.

Мужчина стоял за прилавком. На чёрном рукаве возле запястья белела мука.

— Теперь можно подойти? — спросил он.

— Можно позвать хозяйку.

Он открыл боковую дверь. Я выпрямилась, слишком быстро перенесла вес на затёкшую ногу и ухватилась за край стола. Мужчина повернулся. Сделал одно движение ко мне, но остановился, когда я подняла руку.

Хорошо. Хоть кто-то сегодня понимал простые жесты.

Дина вошла со шкатулкой под мышкой.

— Ну?

— До вечера печь не топить. Угли выгребсти, когда я уйду. Скобу не трогать. Завтра утром вернусь и разберу нижний ряд.

— А эти?

Она посмотрела на противни.

— Попросите у Бертов место в печи.

— Они возьмут половину выручки.

Я промолчала. Дешёвого решения у меня не было, и Дина это знала. Она поставила шкатулку на стол, сердито смахнула со щеки муку.

— Сколько?

— За всё четыре кроны. Вместе с завтрашним камнем.

— Ты говорила две.

— Вы говорили «с волосок».

Она поглядела на печь, потом отсчитала две серебряные монеты.

— Остальное после ярмарочного дня.

— Хорошо.

Дина завернула в бумагу круглый хлеб, сунула мне под локоть и лишь тогда разглядела посетителя. Я увидела, как изменилось её лицо. Она вытерла ладони о передник.

— Ваша светлость.

Я тоже посмотрела на мужчину.

Лет тридцати пяти. Тёмные волосы, коротко подстриженные у висков, спокойное лицо с неровной светлой полосой возле подбородка. Дорогой сюртук сидел без единой складки, если не считать той, которую оставил мешок с песком. Мужчина потёр большим пальцем меловое пятно у манжеты, заметил, что я смотрю, и перестал. Я отвела глаза слишком быстро. Ещё не хватало смущаться перед человеком, которого только что выгнала из пекарни.

— Госпожа Корс, — ответил он.

Он знал её фамилию. Впрочем, она висела снаружи на вывеске.

Я нагнулась за сумкой. Холодные пальцы не удержали застёжку, и та выскользнула.

Мужчина наклонился, но я успела первой.

— Вы искали меня?

— Да. В вашей мастерской было оставлено объявление, где вас можно найти до десяти.

— Тогда вы видели и часы приёма.

— С одиннадцати. Я приду.

Он отступил, освобождая мне дорогу. Я прошла мимо, стараясь не прижимать к груди хлеб так, будто его собирались отнять.

Уже на пороге я оглянулась:

— С рукава лучше стряхнуть сухой щёткой. От воды останется пятно.

Он опустил взгляд на муку.

— Благодарю.

Снаружи подмастерье грузил противни на ручную тележку. Дина вышла следом за мной и придержала дверь.

— Ты ему хоть дерзила не слишком?

— Ещё не знаю. Кто это?

Она понизила голос:

— Роаль. Северин Роаль.

Мешок с инструментами ощутимо потяжелел.

Об этом человеке в Лирне рассказывали многое. Чаще всего — что шесть лет назад он запер брата в собственном доме, а к утру получил титул и всё остальное.

Я посмотрела на свои испачканные колени.

За первый час знакомства я приказала ему выйти, притащить мешок и спрятаться за прилавком.

Он, по крайней мере, умел слушаться возле аварийной кладки.

---

К одиннадцати пальцы почти согрелись. Я проверила их на лоскутке шерсти: зажала край, провела большим пальцем по основе. Нити различались, но хуже, чем обычно. Значит, до второй половины дня никаких связей.

Эда сидела на подоконнике моей мастерской и ела хлеб Дины. Тёмная типографская краска въелась ей в кожу возле ногтей; волосы были кое-как заколоты наборной шпилькой. На юбке сохли три круглых пятна дождя, хотя дождь кончился ещё ночью.

— Ты опоздала к своей же записке, — сказала она.

— Пришлось спасать завтрак на Мучной.

— Судя по хлебу, частично удалось.

Она подвинула мне бумагу с ломтями. Рядом лежал конверт с печатью гильдейской кассы. Я заметила его ещё с порога и теперь отрезала от хлеба слишком большой кусок.

— Когда принесли?

— Полчаса назад. Мальчик хотел оставить под дверью, я взяла.

Я прочла уведомление стоя. Всё было аккуратно: остаток ссуды, срок, перечень залога. Медные иглы, две скобы, набор стекла, отцовские стамески. Писец перечислял вещи так, словно уже раскладывал их по ящикам кассы.

Двести десять крон. Восемнадцать дней.

В жестяной коробке под столом у меня лежало девять крон и семь грошей. Две кроны, полученные от Дины, пока оставались в кармане. До конца недели следовало заплатить за комнату и уголь. Я сложила письмо по прежним сгибам.

— У Агны есть место, — сказала Эда.

Я подняла голову.

— Она просила тебя со мной поговорить?

— Она заходила заказать бланки. Сказала, что ей нужен самостоятельный мастер. Я спросила про жалованье.

— И?

Эда назвала сумму. При таком жалованье я могла платить за комнату, есть мясо два раза в неделю и за год расплатиться с кассой. При условии, что откажусь от собственных заказов, отдам Агне лучшие часы дня и буду брать разрешение на работу вне гильдии.

Я положила конверт в ящик.

— Это хорошее место.

— Да.

— Ты ждёшь, что я добавлю «но»?

— Я жду, что ты поешь. Со своими решениями разберёшься сама.

Она слезла с подоконника и поставила чайник на маленькую плиту. Я любила её за это умение не продолжать разговор, когда самое неприятное уже было сказано.

Мастерская занимала две комнаты над красильной лавкой. В первой я работала. Во второй стояли узкая кровать, таз и шкаф, дверца которого держалась на честном слове, поскольку чинить собственные вещи я всегда собиралась в последний свободный вечер. У окна лежала дубовая створка с выломанной петлёй — заказ судового лекаря. За неё обещали три кроны. Если закончить сегодня, завтра утром я смогу вернуться к Дине.

Я мысленно расставляла эти мелкие заработки, и каждый раз в конце оставалось одно и то же пустое место.

В дверь постучали.

Ровно одиннадцать.

Эда посмотрела на меня, потом на хлеб в своей руке.

— Ты кого-то ждёшь?

— Возможно, неприятности.

— Тогда хлеб я оставлю.

Она открыла дверь раньше, чем я успела подняться.

Северин Роаль стоял на лестничной площадке один. Муку он счистил. В руке держал плоскую кожаную папку, в другой — перчатки.

Эда узнала его сразу. Её взгляд метнулся ко мне, но расспросы она оставила на потом.

— Я зайду вечером, — сказала она. — Если будешь работать допоздна, хотя бы зажги обе лампы.

Она забрала с подоконника свой плащ, кивнула гостю и ушла. Северину пришлось прижаться к перилам, чтобы пропустить её на узкой лестнице.

— Здесь низкая притолока, — предупредила я.

Он пригнул голову.

В мастерской я указала ему на стул без трещины в спинке. Он сел только после того, как села я, и положил папку на свободный край стола, подальше от инструмента.

Свет из окна падал ему на руки. На правой, между большим и указательным пальцами, виднелись старые следы ожога. От такого остаётся кожа, которая плохо тянется. Я успела подумать, удобно ли ему держать перо, прежде чем вспомнила, зачем он пришёл.

— Вы предлагаете работу?

— Обследование. Если согласитесь — восстановление дома.

— Какого дома?

— Серой пристани.

Название не сделало предложение привлекательнее.

Дом Роалей стоял у северного устья, над старым устоем. С воды были видны его длинная галерея и тёмное крыло, в котором после наводнения так и не зажгли окон. Я никогда там не бывала. Большие дома чаще поручали большим мастерским с учениками, поверенными и чистыми парадными перчатками.

— У вас повреждены связи устоя?

— Временная перевязка в северном крыле перестала держать расчётный предел. Требуется разъём старого узла и восстановление без потери первоначальной кладки.

Я придвинулась к столу.

— Кто делал перевязку?

Он назвал мастерскую. Хорошую, дорогую, уже закрывшуюся после смерти владельца.

— Когда?

— Шесть лет назад.

— На какой срок её рассчитывали?

— На три года. Потом дважды продлевали по осмотру.

Я посмотрела на него внимательнее.

— Почему вы пришли ко мне?

— Вы имеете допуск к самостоятельному разъёму смешанных конструкций. И работали на Малом рыбном мосту.

— Там я только обследовала опору. Ремонт передали другим.

— Я читал заключение.

За этим стояла история, которую мне не хотелось вспоминать перед богатым заказчиком. Хозяин рыбных рядов требовал убрать из протокола замечание о просадке. Я отказалась, лишилась оплаты за второй день и потом ещё месяц слушала, что молодой мастер должен уметь находить общий язык.

— Вы сохранили снятый образец, — продолжил граф. — Хотя вас просили заменить его новым после зачистки.

— После зачистки там был бы другой образец.

— Именно.

С улицы донёсся протяжный окрик красильщика. Где-то внизу передвинули бочку; дрогнул стакан возле края стола. Я отодвинула его и стала ждать. Заказчики иногда сами говорили самое важное, если не торопить их следующим вопросом.

— Мне нужно сохранить последовательность повреждений, — сказал Северин.

— Для спора со страховщиками?

— В том числе для возможного разбирательства.

— Возможного?

Он провёл пальцем по корешку папки.

— Я не знаю, какие выводы вы сможете подтвердить.

Ответ был разумный. Это мне не понравилось: с неразумным было бы легче отказаться.

Я спросила о планах, доступе, старых актах. Планы оказались в папке. Акты он обещал доставить. О доступе ответил после короткой паузы:

— В некоторые помещения нельзя войти, пока не поставлены дополнительные опоры.

— Это я понимаю. Но после установки меня туда пустят?

— Да.

— И никаких работ до фиксации состояния.

— Согласен.

— Я не подписываю чужих заключений.

— Вам предложат подписать ваше.

Он говорил без раздражения. Пока. Я всё ещё слышала голос Дины у дверей пекарни и пыталась совместить его с человеком, который сидел на моём старом стуле.

— На какую сумму вы рассчитываете?

— Девятьсот крон. Расходы на материалы, опоры и помощников отдельно.

Я взялась за чашку. Ручка была тёплая, и я ощутила её каждым пальцем, кроме указательного.

Девятьсот.

Я могла отдать долг, купить собственное стекло вместо гильдейского прокатного, снять мастерскую, в которой не пахло протравой. Нанять помощника на тяжёлую работу. Впервые за одиннадцать месяцев у меня возникло будущее длиннее платёжной недели.

Я поставила чашку.

— Это много для частного дома.

— Дом стоит на приливном устое. И у нас восемь недель до освидетельствования.

Вот теперь цена обрела смысл.

— Если я не успею?

— Аварийную часть разберут.

— Если успеть невозможно?

— Я хочу узнать это сейчас.

Я развернула один из планов. По северной стене шла толстая синяя линия, возле неё стояли три чужих подписи. Под ними было оставлено место для следующей. Я знала, как выглядит такая пустота на хорошем чертеже: для кого-нибудь обязательно найдётся.

— Сегодня я могу посмотреть, — сказала я. — Только посмотреть. После пекарни я не стану брать ещё одну нагрузку.

Его взгляд на мгновение задержался на моей руке.

Я убрала её с плана и продолжила:

— За обследование двенадцать крон. Независимо от того, возьмусь ли я за остальное. Полный договор составим после расчёта. Аванс, если дойдёт до него, две сотни сорок. И я хочу иметь право остановить работу, если она опасна.

— Двенадцать сейчас?

— Да.

Он достал кошелёк. Я считала монеты, стараясь делать это с обычной скоростью.

Потом достала лист и записала условия обследования в двух экземплярах. Пока граф читал, я прикидывала, не завысила ли цену. Потом вспомнила тонкие пальцы подмастерья Дины, который каждое утро подсовывал дрова под эту кладку, и перестала.

Северин подписал оба листа. Почерк у него был мелкий и ясный, перо он действительно держал иначе — дальше от сгиба большого пальца.

— Пришлю за вами повозку к двум, — сказал он.

— Я дойду.

— С инструментами?

— Я умею их носить.

Он посмотрел на сумку возле моих ног, потом снова на меня.

— В повозке будет место для того, что понадобится оставить в доме. Отказаться от подряда можно и после поездки в ней.

Мне стало досадно: он слишком быстро понял, с чем я спорила.

— К двум, — согласилась я.

Он встал и убрал планы в папку, оставив мне один экземпляр.

У двери я всё-таки спросила:

— В том крыле погиб ваш брат?

— Да.

Северин не отвернулся и не сделал вид, что вопрос его оскорбил. Вблизи я заметила у него под глазами усталые тени.

— Мне нужно знать, чего вы ждёте от обследования, — сказала я.

Он помолчал.

— Я не жду, что вы восстановите всё, госпожа Лесс.

Впервые за весь разговор он ответил мимо вопроса.

---

В Серой пристани пахло варёным бельём.

Почему-то я запомнила именно это. За стеной шелестела вода, серые окна смотрели на узкое устье, по ограде тянулись следы соли — и пахло, как в любом большом доме в день стирки. Во дворе женщина в засученных рукавах снимала с верёвки простыни. У двери стояли две пары вычищенных рабочих сапог.

Я поблагодарила возницу. Он кивнул и помог вынуть сумку; тубус с мерными рейками я взяла сама.

Навстречу вышел худой седой мужчина в добротном коричневом сюртуке.

— Госпожа Лесс? Освин Белль, управляющий. Его светлость просил проводить вас. Сумку можно?

— За короткие ручки. Длинная лямка протёрлась.

Он принял её без замечаний. Я оставила себе тубус.

Дом был гораздо шире, чем казался с реки. У главного входа мокли в каменных чашах поздние цветы; один куст вылез из своей опоры и цеплял за рукав. Я поправила его машинально, потом одёрнула себя. Сад мне не заказывали.

На пороге лежал толстый дубовый брус, стянутый по углам латунью. Правый край просел, и дверь задевала его при каждом открывании.

— Давно скребёт? — спросила я.

— С конца зимы.

— После того как разбухло дерево?

Освин подумал.

— Оно скребёт и в сухую погоду.

Я присела, провела ногтем вдоль щели. Под брусом крошился старый раствор.

В прихожей появился Северин. Без сюртука, в тёмном жилете, он казался менее официальным. Рукава рубашки были застёгнуты; из кармана жилета выступал обыкновенный складной метр.

— Хотел показать вам зал, — сказал он.

— Сначала я посмотрю, через что мы туда входим.

Он остановился в двух шагах.

Я спросила у Освина разрешения снять уголок. Он посмотрел на графа.

— По работе спрашивайте меня, — сказала я. — По имуществу — его. Пока это только два винта.

— Снимайте, — ответил Северин.

Освин поставил сумку на каменный пол. Я вынула отвёртку, щётку, тонкий стальной щуп. Иглы оставила в коробке: чувствительность вернулась, но новой связи я себе сегодня не обещала.

Первый винт подался сразу. Второй пришлось смочить маслом. Пока оно впитывалось, я осмотрела стену. Ни сырого пятна над плинтусом, ни вздутой краски. Снаружи море могло бы съесть эту кладку за несколько лет, но здесь её берегли.

— Дверь тогда меняли? — спросила я.

— Створки сохранились, — ответил Освин. — Петли ставили новые. Воду убирали уже после…

Он замолчал.

Я не закончила за него. Вывернула винт, сняла уголок и положила на подстеленную тряпку. Вдоль нижнего края дуба обнаружилась полоска серого состава. Сверху её замазали обычной известью; шесть лет движения двери сделали своё дело, и теперь хватило нескольких проходов щёткой.

Под известью проступила тонкая петля.

Я перестала чистить.

Связь была старой, давно разомкнутой. Сохранился только корешок узла, вплавленный в дерево у внешнего края. Человек без обучения принял бы его за волокно пакли. Мне хватило формы петли и трёх плоских стежков по одну сторону от неё.

Я видела такую работу на крышках карантинных ящиков. Однажды снимала подобный шов с двери склада после пожара: хозяина вызывали, чтобы он подтвердил вскрытие в присутствии городского надзора.

— Кто опечатывал вход после наводнения? — спросила я.

— Аварийная бригада Совета, — сказал Северин. — В акте должны быть фамилии.

— Мне понадобится этот акт. Прежде чем я что-либо здесь трону.

Он подошёл ближе, но оставил мне свет из двери.

— Что вы нашли?

Я отложила щётку.

У карантинного шва было вполне законное назначение. Им закрывали заражённые помещения, опасные склады, заброшенные выработки. Такой узел переносил усилие на проём и оставлял снаружи контрольную петлю. Иногда это спасало жизни.

Я ещё не знала, что случилось в Серой пристани. Не знала, когда на этом пороге работала бригада и что нашла за дверью. У меня был только небольшой участок старой связи, который теперь следовало сохранить.

— Дом запечатали, когда вынесли вашего брата? — спросила я.

— Так записано.

Я подняла на него глаза.

— А вы это видели?

— Нет. Меня здесь уже не было.

За моей спиной Освин осторожно поставил тубус к стене. В наступившей тишине стук дерева о камень прозвучал слишком отчётливо.

— Это односторонняя связь, — сказала я. — Её можно разомкнуть только с этой стороны.

Северин посмотрел за моё плечо, на светлый прямоугольник открытой двери, потом на маленькую петлю под порогом.

— Снаружи?

— Да.

Я прикрыла найденный участок чистой тряпкой, чтобы случайно не задеть инструментом.

— Если внутри кто-нибудь оставался, открыть ему бы не удалось.

Глава 2. Чистая строка

Северин не стал спрашивать, можно ли определить по старому шву, кто его сделал. Обычно с этого и начинали. Потом выяснялось, что заказчик хочет услышать имя соседа, бывшей жены или приказчика, и работа немедленно становилась неприятной.

— Что нужно для проверки? — спросил он.

Я попросила принести бумагу, карандаш и прямую лампу. Освин ушёл в глубину дома. Мы остались возле открытой двери, через которую в прихожую тянуло солёной сыростью.

— Пока это ничего не доказывает, — сказала я. — Опасные дома запечатывают именно так. Чтобы туда не полезли за оставленной посудой и не погибли под стеной.

— Вы говорили о тех, кто оставался внутри.

— Да. Если оставался. Я ещё не знаю, в какое время поставили связь.

Он кивнул. По лицу невозможно было понять, принёс ли мой ответ облегчение.

Я осмотрела место, где уголок прилегал к дереву. Отверстий от гвоздей было больше, чем требовалось для нынешнего крепления. Дважды меняли накладку, один раз — скорее всего, весь наружный край бруса. Ничего удивительного для морского дома. Я отметила отверстия на обороте листа, который принёс Освин, и вписала рядом дату. Управляющий держал лампу так неподвижно, словно сдавал экзамен.

— Уголок пока не возвращать, — сказала я. — На дверь надо поставить ограничитель, чтобы она не тёрла открытый участок. Мягкую прокладку, без гвоздей в порог. Справитесь?

— Найду подходящий клин.

— И не позволяйте никому вымыть здесь пол.

Освин впервые посмотрел на меня с заметным уважением.

— Это будет сложнее.

Мы прошли в южное крыло. Под ногами поскрипывал хорошо натёртый паркет; где-то за закрытой дверью негромко звякнула посуда. В комнате, которую Северин называл малой библиотекой, у окна стоял широкий стол с чертежами. На другом, круглом, лежали очки, недоеденная груша и раскрытая книга о разведении плодовых деревьев. Переплёт расходился у корешка.

Я заставила себя не трогать его.

Северин вынул из шкафа папку, перевязанную истёртой тесьмой. В ней хранились акты шести разных осмотров, счета за промывку кладки, две жалобы на задержку освидетельствования. На каждом листе стоял номер. Поля заполнял один и тот же мелкий почерк.

Он не просто запер крыло и перестал туда заглядывать.

Я прочла акт о закрытии дома. После обрушения наводнение ещё не отступило; людей и имущество выносили через лодочный двор. Внешний вход признали опасным. Четвёртый абзац предписывал опечатать его в семнадцать часов следующего дня. Ниже значились начальник аварийной бригады Ольт и двое служащих, которых я не знала.

— Отсюда уехали раньше? — спросила я.

— В полдень. Меня вызвали к западным воротам.

— А ваш брат?

— Его вынесли до одиннадцати.

Я записала оба времени. Северин стоял у окна, положив ладонь на спинку кресла. При слове «вынесли» его пальцы легли плотнее, но голос не изменился.

В конце акта была странная формулировка: «Помещения свободны от лиц, подлежащих извлечению». Я читала такие документы и раньше. Когда за строкой начинала мерещиться конкретная рука, торчащая из-под камня, приходилось откладывать перо.

— Можно снять копию?

— Освин перепишет.

— Я бы хотела сверить сама.

— Разумеется.

Он отошёл от окна. На спинке кресла осталась вмятина от его ладони.

До северного крыла мы дошли по галерее с узкими окнами. Часть рам закрыли грубой парусиной, чтобы с моря не несло соль. Под ней шевелились серые полосы света. Я заметила, что Северин идёт по самому краю ковровой дорожки, оставляя середину мне, и поменяла плечо, на котором висел тубус.

Перед лестницей нас остановила решётка. За ней виднелись низкая площадка, старая дверь и три железные стойки, подпиравшие потолок. От стоек к стенам тянулись плоские тёмные ленты временной перевязки. Их нельзя было спутать с паутиной или декоративным железом: вся конструкция была сделана так, чтобы человек непрерывно помнил о весе у него над головой.

— Отсюда можно посмотреть основные узлы, — сказал Северин.

Я поставила тубус на пол.

— Посмотреть можно. Рассчитать — нет.

— Что мешает?

— Я не вижу пяту дальней стойки. Не знаю толщину перекрытия. И вот эта лента уходит в стену, которой нет на вашем плане.

Он достал складной метр, но не раскрыл его.

— Стену добавили после первого осмотра.

— Тогда мне нужен новый обмер. И инженер, который знает устой. Завтра начнём с безопасного подхода.

Я ожидала вопроса о потерянном дне. Вместо этого Северин спросил, достаточно ли будет одного инженера.

— Если хорошего.

— Гавен Толь. Он ведёт эту линию.

Имя ничего мне не сказало.

— Попросите его принести журналы за последний месяц. Полные, с ночными замерами.

В тот миг за решёткой что-то тихо звякнуло. Я подняла голову. Узкая железная шайба лежала на полу возле стойки; даже с этого расстояния было видно, что край её раскрошился.

Северин шагнул к решётке.

— Не входите, — сказала я.

Он остановился, уже достав ключ.

Сама я отступила до изгиба галереи и попросила Освина поставить здесь второй запор. Шайба могла оказаться просто мусором. Проверять это на чужой голове я не собиралась.

Северин убрал ключ в карман. На этот раз ему понадобилось на одно мгновение больше, чтобы меня послушать.

— Есть другой выход из этой части? — спросила я.

Он показал на узкую дверь под лестницей.

Мы прошли через бывшую кладовую и спустились к лодочному двору. Тут камень был грубее, стены покрывала обычная известь. На крюках сушились куртки, вдоль пола стояли вёдра с промытым песком. Освин нашёл длинную щеколду и с усилием сдвинул её. Дверь открылась на воду.

Я проверила нижнюю петлю. Ржавчина съела край, и дерево вокруг винтов заметно потемнело.

— Эту надо переставить до начала работ. Если случится авария, люди пойдут здесь.

— Дверь тяжёлая, — сказал Освин. — Её двое открывают.

Я встала на порог и попробовала потянуть створку на себя. Тяжёлая — это было мягко сказано. Нижний край скрёб по камню, а верхний винт уже выходил из гнезда. При резком движении дверь могла упасть на того, кто её открывал.

— Поэтому петлю и надо переставить.

Северин поднял с пола деревянный клин, подложил под нижний край и придержал створку, пока я вынимала щуп.

— Без скобы она не выпадет? — спросил он.

— На клине постоит. На ночь лучше закрыть и выставить снаружи пометку.

Он велел Освину позвать плотника. Я записала размер новой петли. Если бы прислали декоративную латунь вместо хорошего железа, весь разговор пришлось бы начинать сначала.

За низким ограждением двора лежал широкий рукав устья. На противоположной стороне теснились крыши, тянулись к воде деревянные сходни. Возле них женщина в синем платке выливала из ведра что-то белёсое. Чуть дальше мальчик держал лодку за верёвку, пока старик укладывал на дно связки лука. Здесь расстояние между богатым домом и чужой кухней можно было переплыть за несколько минут.

Под нами, в камне, ровно стучал механизм. Я прислушалась. Через каждые шесть ударов шла пауза, потом начиналось сначала.

— Уравнитель? — спросила я.

Северин кивнул.

— Принимает изменение уровня с малых ворот.

— Идёт тяжело.

— Меняем втулку в пятницу. Сейчас уровень не позволяет открыть кожух.

Он говорил о механизме увереннее, чем о собственном доме. Показал, где проходит линия на второй устой, где оставлен ручной обход. На плане это выглядело несколькими одинаковыми чертами; здесь одна линия уходила под лестницу, другая — в гладкий морской камень, третью прикрывала тяжёлая чугунная крышка. Я прикинула, сколько людей понадобится, чтобы её поднять, и вписала в список рычаги.

Из дворика напротив донёсся смех. Старик с луком сел на борт лодки и едва не свалился, мальчик поймал его за куртку. Северин посмотрел туда, пока они спорили, кто виноват, потом снова перевёл взгляд на воду.

— Линия работает на весь берег? — спросила я.

— До Каменного моста.

На той стороне оставалось домов тридцать, может, сорок. За моим будущим расчётом стояли эти сходни и верёвка в руках мальчишки. Я ещё могла отказаться от подряда; соглашаясь, пришлось бы отвечать и за них.

Когда мы вернулись в галерею, Освин уже нёс табличку для закрытого прохода. На ней было написано: «Опасно. До осмотра не открывать». Внизу оставалось место для имени мастера.

Я поставила своё. Предварительного заключения я не давала, но опасный вход видела собственными глазами и могла отвечать хотя бы за эту короткую строку.

---

К вечеру мастерская пахла горячим льняным маслом. Я поставила на плиту жестяную банку, выстругала новую накладку для лекарской створки и убрала стружки, прежде чем пришла Эда. Рука больше не холодела, но для починки вполне хватало двух добрых шурупов и точно выбранного дерева.

Люди часто удивлялись, когда магический мастер брал отвёртку. Я не считала нужным тратить пальцы на работу, с которой справлялось железо.

Лекарский мальчик забрал створку в половине седьмого, оставив три кроны и записку с просьбой впредь не заворачивать вещи в газету о болезнях скота: жена господина Лорна принимала это близко к сердцу. Я пообещала найти что-нибудь о налогах.

Эда появилась с узелком холодной рыбы и двумя огурцами. Устало опустилась на табурет и попросила дать ей десять минут, в течение которых от неё не будут требовать выбора шрифта.

Я поставила тарелки.

Мы ели у окна. В красильной лавке внизу закончили сливать чаны; вода в сточной канаве приобрела густой лиловый цвет. Эда смотрела, как она течёт к решётке, и растирала запястье.

— Опять свадебные приглашения? — спросила я, когда десять минут давно прошли.

— Бюджетные ведомости. Свадьбы хотя бы не требуют переверстать сорок страниц после того, как половина уже отпечатана.

— Вам заплатят за переделку?

Она откусила огурец.

— Если мой почтенный совладелец когда-нибудь научится выставлять счёт Совету воды за собственный труд.

Я знала её почтенного совладельца. Добрый человек с бесконечным терпением к крупным заказчикам и совершенно конечными деньгами на жалованье.

— Не хочешь отдать ведомости другой печатне? — спросила я.

— Хочу. Вместе с обещанным квартальным расчётом, заказом на объявления и двадцатью годами старых долгов. Поэтому сначала надо вернуть хотя бы часть денег.

Она перевернула салфетку чистой стороной и начала чертить на ней ногтем колонки. Я понимала не все статьи, но знала имена людей, которым причиталось жалованье. Один из наборщиков недавно привозил мне сломанную ручку пресса. Жена другого торговала нитками у южного моста.

— Я думала, большой заказ облегчит вам жизнь, — сказала я.

— Он и облегчает. Пока за него платят. У него только одна неприятная особенность: постепенно кажется, что других заказов вообще больше не существует.

Она поймала мой взгляд и убрала салфетку.

— Это я сейчас про себя.

— Я поняла.

— Не до конца. Я не жалею, что вошла в дело. Просто в следующий раз хочу спорить с человеком, которому успела выставить счёт, а не с человеком, от которого жду доброй воли.

Я подала ей свою записную книжку. На свободной странице Эда посчитала сумму переделок ещё раз и переписала итог крупнее. Потом вырвала лист, сложила и убрала за манжету. Я проводила его взглядом: хотелось научиться так же быстро убирать законченный спор и приниматься за ужин.

— Ты опять заплатила наборщикам из своего?

— Половину. Он добавил остальное. И прежде чем ты начнёшь меня учить, как надо беречь деньги: я собираюсь взыскать всё до гроша.

— Я молчу.

— У тебя очень выразительная тишина.

Я подвинула ей рыбу. Некоторое время мы обе усердно жевали. Потом Эда положила вилку.

— Теперь говори про графа.

Я рассказала. Про цену, устой, восемь недель и порог. Про северный зал сказала только то, что увидела сама: входить туда пока нельзя.

При слове «девятьсот» Эда откинулась к стене.

— Он предложил столько за работу или за молчание?

— Пока не знаю.

Она перестала тереть запястье.

— Это плохой ответ.

— Но честный.

— Хорошо. Тогда следующий честный вопрос. Если убрать кассу и долг, ты захотела бы взяться?

Я посмотрела на старый шкаф. Отцовская стамеска лежала поперёк открытого ящика. Её ручка была тёмной от его ладони и ещё не успела привыкнуть к моей.

— Да, — сказала я. — Такую перевязку почти нигде не увидеть целиком. Там сохранили исходный узел. Если его можно разобрать, не стирая…

Я остановилась, потому что Эда улыбалась.

— Вот теперь я узнаю, с кем разговариваю.

— Не надо из этого делать вывод, что я согласна на всё.

— Я делаю вывод, что ты хотя бы не собираешься мучить себя только ради денег.

Мы убрали со стола. Эда вытерла посуду и вернулась в печатню: у них не сошлась последняя полоса ведомости, а оставлять её до утра она не хотела. У двери задержалась.

— Марта. Если он окажется опасным, это не будет означать, что ты плохо работаешь.

— Я знаю.

Она посмотрела на меня без улыбки.

— Тогда постарайся вспомнить это, когда понадобится.

После её ухода я зажгла вторую лампу.

Черновик договора принёс посыльный Роаля. Пять страниц хорошей бумаги, две таблицы расчётов и уже вписанная сумма. Я стала читать с конца: самые неприятные условия любят прятать после места, на котором уставший человек начинает искать подпись.

Пункт о сохранении тайны занимал полстраницы. Запрещалось передавать сведения о внутреннем устройстве дома, запорах, семейных документах и личных делах владельца. Это было понятно. Далее следовали рабочие заметки, промежуточные слепки и не вошедшие в итоговый акт наблюдения. Их предписывалось по окончании работ передать владельцу без сохранения копий.

Я перечитала фразу.

На рыбном мосту мне предлагали убрать один образец. Здесь следовало заранее согласиться отдать все.

Я взяла перо и провела через пункт аккуратную линию. Потом вычеркнула слова «по усмотрению владельца» из раздела о допуске помощников. И ещё одну строку, по которой при расторжении договора все полученные средства возвращались независимо от уже выполненного.

В черновике становилось меньше красивой бумаги и больше моей работы.

Я положила его под пресс, погасила лампы и долго лежала, слушая, как внизу остывают красильные котлы. Девятьсот крон никуда не исчезли. Теперь я знала, на каких условиях мне их предлагали.

---

Утром в пекарне было холодно.

Дина встретила меня у чёрного хода, придерживая на плече пустой мешок. Волосы у неё выбились из-под платка; под глазами залегли тени.

— Берты взяли треть, — сообщила она. — Я сказала, что в прошлом году пустила их к своей печи даром.

— Помогло?

— Я предложила позвать их покойную мать и спросить, прилично ли так поступать с соседями.

Она пропустила меня внутрь.

В остывшей арке шов стал виден лучше. Вчерашняя аварийная связь удержала кладку, но нижний камень раскололся почти пополам. Подмастерье заранее принёс заказанную вставку из печного двора. Я отдала ему восемь грошей за камень, проверила толщину, простучала края и велела положить вставку рядом с печью, чтобы согрелась до температуры комнаты.

Скоба всё ещё держала. Я осмотрела винты и подкладки. Песок под железом потемнел от влаги, но не сдвинулся. Только после этого попросила Дину принести лампу.

У нас было полтора часа до того, как она должна была замешивать следующее тесто. Никто больше не торговался со временем.

Я сняла побелку, вычистила старый раствор. Железный прут, вбитый в шов, оказался обломком колосника. Он нагревался быстрее камня и много лет понемногу раздвигал кладку.

Дина взяла его из моих рук.

— Это ещё при моём муже поставили.

Она сказала это тихо и провела пальцем по ржавому краю. Я начала было объяснять, что такое решение казалось удобным и многие так делали, но она покачала головой.

— Он хотел до зимы дотянуть. Потом заболел.

Я смела раствор на совок.

— Прут больше не понадобится.

Дина положила его на подоконник, не в мусор.

Новый камень вошёл хорошо. Я несколько раз вынимала его, подправляла постель, проверяла наклон. Сам шов занял меньше времени, чем подготовка: сухая кладка под разгруженной аркой приняла ровную связь, и после второй нити я уже могла убрать иглу. На этот раз холод не дошёл даже до костяшек.

Мы подождали. Дина молча считала расходы в своей книжке, я следила за маленькими бумажными метками на стыках. Если бы хоть одна надорвалась, печь пришлось бы оставить ещё на день.

Все три остались целы.

Я стала отпускать винты скобы. По четверти оборота, с паузами. Домашний мастер, торопившийся вернуться к другим делам, снял бы её разом. Мне хватало вчерашнего щелчка в памяти, чтобы никуда не спешить.

Когда железо свободно отошло от опоры, Дина выпрямилась.

— Всё?

— Малый огонь к полудню. Первую топку без полной закладки. Я оставлю вам порядок по часам.

Она провела ладонью по чистому камню. Хотела что-то сказать, но только кивнула и повернулась к подмастерью:

— Неси муку.

Пекарня сразу наполнилась движением. Ударило о стол корыто, скрипнула дверь во двор, кто-то принёс воду. Я собирала инструменты, пока они возвращали себе утро.

— Две кроны после ярмарки, — напомнила Дина, когда я застегнула сумку.

— Помню.

— Я тоже. Не надо вежливо забывать.

Она сунула мне в карман маленький пирог, ещё вчера выпеченный у соседей. Сладкая начинка пропитала бумагу маслом.

Я могла бы отказаться, сославшись на оплату. Но Дина уже отвернулась к тесту, и пирог был её способом закончить разговор. Я поблагодарила и вышла.

На Мучной открывались лавки. Над мясной висела новая табличка, на которой цену исправили мелом прямо поверх старой; возле мостика мальчишки удили что-то в мутном канале. Город успел начать свой день, пока мы занимались одной печью. До Серой пристани оставалось больше получаса, и впервые за долгое время мне хотелось идти медленно.

---

Северин читал мои исправления за тем же библиотечным столом. Передо мной стояла чашка, возле неё — сахарница и маленький кувшин тёплого молока. Я не просила ни того ни другого.

— Я не буду передавать вам все рабочие записи, — сказала я, пока он не дошёл до конца. — Две одинаковые серии проб: ваша и моя. Итоговый акт составим вместе с перечнем того, что удалось подтвердить. Если вы с выводами не согласны, имеете право заказать ещё одно заключение.

Он перевернул страницу.

— Помощников я должен знать поимённо.

— Иметь список — да. Запретить мне нанять второго мастера только потому, что он вам не нравится, — нет.

— Если это человек, который уже работал здесь и нарушил условия?

— Тогда вы скажете, какие именно. Я не прошу пустить всех подряд в ваш дом.

Он взял перо и внёс новую формулировку на поле. Я прочла её, придвинув лист. Владелец мог отвести помощника по названной причине; спор решал независимый инженер. Было сложнее, чем моё короткое зачёркивание, но жить с этим можно.

На следующей странице он задержался.

— Что вы считаете основанием для раскрытия сведений?

— Угрозу жизни. Требование суда. Необходимость подтвердить собственное заключение перед гильдией.

— Перед гильдией, — повторил он.

— Мой допуск выдала она. Если меня обвинят в ошибке, я должна иметь право ответить.

Девять лет назад Агна впервые дала мне иглу — без нити, над пустым учебным бруском. Потом были её заказы, её подпись рядом с моей и бесконечное «переделай угол». Свой допуск я получила только три месяца назад. Мне всё ещё хотелось показать ей каждую хорошую работу, но возвращаться за разрешением на каждый шаг я не собиралась.

Северин отложил перо.

— В этом доме есть сведения, которые не касаются вашей работы.

— Тогда их и запишите отдельно. Я не собираюсь рассказывать, что вы едите на завтрак.

Он посмотрел на чашку передо мной.

— Сегодня я его пропустил.

Я почувствовала, как отпускает напряжение у основания шеи, и тут же рассердилась на себя за это. Удобный человек не переставал быть опасным из-за одной сухой шутки.

— Личные бумаги я не трону без разрешения, — сказала я. — Но если увижу, что узел вот-вот разрушится, не стану ждать, пока вы согласуете, кому можно об этом знать.

— Согласен.

— И я не верну плату за выполненную работу, если вы решите остановить остальное.

Он уже дошёл до этой строки.

— Здесь придётся установить этапы. Чтобы мы не спорили, что выполнено.

Мы установили. Обмер, расчёт обходной опоры, пробный перенос, разъём, восстановление. На каждый приходилась своя доля суммы. Аванс выдавался после первого безопасного обследования, если я подтверждала, что восстановление возможно. Все материалы шли по отдельным счетам. Право прекратить опасную работу сохранилось в том виде, как я его записала.

Потом Северин вернулся к зачёркнутому пункту о рабочих записях.

— Вы из-за него не согласились бы?

— Да.

— Даже с этой оплатой?

Вопрос был задан без нажима, но мне стало жарко. Он не знал ни о кассе, ни о моём подсчёте серебра под столом. Всё равно я услышала в его голосе то, чего там могло и не быть.

— Если вам нужна удобная подпись, девятьсот крон — слишком много. Такую можно купить дешевле.

Он несколько мгновений смотрел на меня. Я заставила себя не отвести глаз.

— Мне нужна работа, — сказал он наконец. — А подпись я хочу получить под тем, что было на самом деле.

Я кивнула на черновик.

— Пока ваш договор говорил другое.

Северин посмотрел на лист. Потом взял линейку и вычеркнул остаток пункта до самого поля. Ни оправдания, ни замечания о поверенном, который составлял бумагу, не последовало.

Мы переписали условия. Пока Освин готовил чистые экземпляры, я вынула из кармана пирог и завернула промасленную бумагу потуже. Северин заметил движение.

— Вы успели к госпоже Корс?

— Печь уже можно топить.

— Хорошо.

Он сказал это просто, и я не нашла в его лице ничего, что объясняло бы, зачем ему помнить о чужой пекарне. Возможно, всего лишь вежливость. Я пока решила обойтись этим объяснением.

Освин принёс бумаги. Я прочла обе от первой строки до последней, сверила суммы и только потом подписала.

Когда Северин протянул мне мой экземпляр, наши пальцы почти соприкоснулись. Я взяла лист за другой край.

— Теперь нужен ваш инженер, — сказала я.

За окнами начиналась полная вода. На гладкой поверхности канала держался отражённый свет, и нижние ступени лодочного двора уже скрылись под ним. Я убрала договор в сумку, рядом со скобой, которую утром сняла с печи.

Она была тяжёлая, надёжная и моя. Всё остальное ещё предстояло проверить.

Глава 3. Опора

Гавен Толь принёс журналы в мешке из-под муки. Поставил его на край библиотечного стола, вынул четыре толстые книги и положил сверху пучок ключей. Мешок аккуратно свернул.

У него были обветренное лицо, светлые брови и привычка смотреть собеседнику прямо в рот, когда тот отвечал. От куртки пахло машинным маслом. Он пожал мне руку, кивнул Северину и спросил:

— Какой расчёт вам дали?

Я развернула план с тремя подписями.

Он даже не придвинулся.

— Этому семь лет.

— Я знаю. Мне обещали новый обмер.

— Обмеров новых нет. Есть поправки. Третья книга, последние двадцать страниц.

Он сам раскрыл её, придавив корешок ладонью. На полях шли короткие столбцы чисел. Я пододвинула книгу к окну.

По старому плану вторая опора принимала равную долю с первой. По журналу на неё приходилось почти в полтора раза больше.

— С какого времени?

— С зимы. Нижний узел замещали, пока промывали линию. Потом оставили так до капитального ремонта.

— Кто утвердил?

— Я, — сказал Северин.

Я подняла голову.

— А почему на плане этого нет?

— Потому что это следовало сделать, — ответил он. — Я не проверил.

Гавен молча провёл ногтем по краю страницы. Мне стало ясно, что передо мной находится продолжение давнего разговора, но вступать в него со своей стороны я не собиралась.

Я попросила чистый лист и начала переносить поправки. Гавен стоял рядом. Когда я дошла до обратного хода, он остановил мою руку над бумагой.

— Здесь восемнадцать, не восемь.

У единицы была слишком короткая верхняя черта. Я посмотрела на соседние записи: писец выводил её почти как наклонную царапину.

— Тогда запас не тот, — сказала я.

— Тогда запаса почти нет.

Он произнёс это с таким удовлетворением, что я отложила перо.

— Вы хотите, чтобы я его нашла, или чтобы ошиблась?

Гавен посмотрел мне в лицо. Светлые брови сошлись.

— Я хочу, чтобы до ворот дошёл правдивый акт.

— В таком случае не уходите. Вы будете сверять мои цифры.

Северин стоял у шкафа с планами и не вмешивался. Возможно, ждал, что я попрошу его объяснить инженеру, как следует разговаривать. Я перевернула страницу и спросила Гавена о ночном уровне.

Через полчаса мы уже спорили о месте временных стоек. Он предлагал взять усилие на наружную стену. Верхний ряд у окна давно заменили; я не хотела проверять его на всём весе зала.

— До скалы сколько? — спросила я.

— В этой части чуть больше двух локтей.

— До целой скалы.

Он перестал отвечать сразу и снова раскрыл журнал.

Мы пошли в галерею. Гавен принёс длинное сверло, Северин — лампу и метр. За решётку не входили. В трёх местах сняли узкие дощечки пола у безопасной стены и проверили старую каменную постель. Работы было немного, грязи вышло достаточно, чтобы Освин в дверях едва заметно втянул воздух.

Под третьей дощечкой обнаружилась пустота, которой не было ни на плане, ни в поправках.

Гавен присел, просунул туда стальную рейку и тихо выругался.

— Засыпка осела.

Он отодвинул первую книгу, которую успел принести с собой, и перечеркнул собственную схему опоры.

Я не сказала ничего. Чуть раньше мне хотелось доказать, что в его голосе слишком много уверенности. Теперь он сам убрал свой расчёт, как только увидел основание не доверять ему. С таким человеком можно было работать, даже если он этого пока не хотел.

Мы нашли камень ближе к лестнице. Настоящий, плотный, связанный с мысом. До него пришлось протянуть более длинную несущую балку и разделить нагрузку между двумя рамами. На подготовку требовались плотник, два слесаря и свободное окно малых ворот.

— Сегодня сможете? — спросил Северин.

— Сегодня подготовим, — ответила я. — Попробуем, если успеем проверить. И после первой пробы я прекращу работу, даже если она пойдёт хорошо.

Он посмотрел на схему.

— Я спросил о подготовке.

Я почувствовала неловкость. Мне уже чудился нажим там, где человек задал обычный вопрос.

— Тогда да. Если будут люди и железо.

— Будут.

Гавен закрыл журнал.

— Окно на воротах запрошу сам. И отменю, если опоры не сойдутся.

— Это правильно, — сказала я.

Впервые он посмотрел на меня без заранее приготовленного возражения.

---

К четырём в галерее пахло свежим дубом. Две рамы, собранные по моему чертежу, стояли на подкладках; от каждой уходила к лестнице длинная несущая балка. Между их концами оставался зазор, в который можно было просунуть ладонь. Я велела оставить его открытым, чтобы видеть, как ведёт себя дерево.

Слесари закончили раньше плотника и ждали у окна. Один ел яблоко, другой вычищал масло из-под ногтя кончиком медной проволоки. Они разговаривали о дочери второго — та поступила в счётную школу, а книги оказались дороже всей формы.

Я вымыла руки, села на край ящика и съела Динин пирог. Половину оставила на блюдце, которое принёс Освин. Через несколько минут Северин, занятый у дальней рамы, оглянулся:

— Это на всех?

— Если сумеете поделить.

Он взял половину, отломил небольшой кусок себе и передал остальное плотнику. Тот сначала замялся, потом съел. Слесарь с яблоком сразу предложил отрезать ещё ломтей, и у нас получился нелепый короткий обед посреди подпёртой галереи.

Я смотрела, как Северин жуёт, стоя у окна с закатанными рукавами. Старый ожог доходил до внутренней стороны запястья. Рубашка была чистой утром, теперь на локте расплылось масляное пятно. Он заметил мой взгляд и застегнул манжету.

Я отвернулась к инструментам.

Потом Гавен проверил время, вышел к лодочному двору и вернулся с маленьким сигнальным флажком. Это означало, что на малых воротах приняли его запрос. У нас было сорок минут неподвижной линии. Он положил на подоконник часы, сверил их с часами у Северина и продиктовал порядок сигналов.

Я заставила каждого повторить, что делать при остановке.

Северин повторил тоже.

Никакой красивой магии в подготовке не было. Я щупом проверяла посадку клиньев, смотрела на волокно каждой подкладки, просила вытереть слишком жирное место на железе. Плотник подтянул один из хомутов, второй я велела ослабить. До старой связи оставалось меньше шага, и всё это время мы не касались её даже краем одежды.

Наконец я протянула первую нить.

Она легла между новой рамой и контрольной скобой. Под пальцами ощутилось короткое глухое сопротивление, как если бы я упёрлась в тяжёлую закрытую створку. Я не толкала. Искала край, на котором можно было принять небольшую часть усилия, не тревожа остальное.

— Четверть оборота, — сказала я.

Северин повернул винт. Дерево в раме отозвалось низким треском.

— Ещё?

— Стойте.

Я перепустила связь через второй узел. Слева стало легче, справа — плотнее. Так и должно было быть: нагрузка получала новый путь, а не исчезала. Между рамами осталась прежняя ширина зазора.

Гавен прочёл отметки на рейке. Я попросила его повторить. Он повторил, на этот раз медленнее.

— Четверть, — сказала я.

Северин снова взялся за рукоять. Его пальцы плохо легли на ребристое железо. Я заметила, как натянулась кожа старого ожога, и подала ему короткий деревянный рычаг из сумки.

— Через него удобнее.

Он принял рычаг, ничего не сказав.

Я провела вторую нить. Теперь сопротивление шло ровно, без провалов. Ничего не сияло. На белом льне выступили серые точки — там, где связь принимала старый камень. Через несколько мгновений большой палец начал остывать.

За стеной один раз ударил механизм. Гавен поднял руку.

Все замерли.

Удар не повторился. Инженер посмотрел на метку, потом вышел из галереи и крикнул в сторону двора. Ему ответили снизу. Мы ждали, пока часы на подоконнике съедали наше окно.

— Обратная собачка, — сказал он, вернувшись. — Встала в паз. Линия держит.

Я почувствовала, что в затылке уже болит от неподвижности. Хотелось закончить быстрее, пока не потеряно время, и это было достаточной причиной не торопиться.

Я велела снять последнее усилие и повторить ход.

Один из слесарей шумно втянул воздух. Северин уже двигал рычаг обратно.

Со второго раза мы получили те же отметки. Я записала их, дождалась, пока плотник забьёт контрольные клинья, и разрезала рабочую нить. Оставшиеся концы подвязала к меткам, чтобы не перепутать с закреплённой связью.

Новые рамы приняли малую часть нагрузки. Этого хватало для подхода к двери, но не для входа в зал.

Северин посмотрел на решётку.

— Теперь?

Я сначала проверила пальцы. Лён под правым большим пальцем различался плохо, под указательным — хорошо. Можно было закончить обычный осмотр, ничего больше.

— Теперь откроем решётку, — сказала я. — До белой метки. Дальше сегодня никто не идёт.

Гавен отдал сигнал на ворота только после того, как мы убедились: при возвращении уровня рамы не сместились. Люди начали собирать ненужный инструмент. У одного слесаря на скуле засохла капля яблочного сока; я почему-то смотрела на неё, пока он застёгивал сумку, и думала, как много мелких обычных вещей человек приносит с собой туда, где может не выйти обратно.

— Госпожа Лесс, — сказал Северин.

Я подняла голову.

Он протянул мне чистый платок.

У меня по запястью стекала кровь: в начале работы я содрала кожу о резьбу и не заметила. Пальцы уже начали неметь, но царапина не болела именно потому, что я слишком долго держала руку в одном положении.

— Воды достаточно, — сказала я.

— Освин принёс.

Возле стены стоял таз. Я не слышала, когда он подошёл.

Я вымыла руку и вернула Северину платок, не воспользовавшись им. На его лице ничего не изменилось. Он убрал ткань в карман и пошёл осматривать клинья вместе с Гавеном.

Мне стало стыдно за то, как тщательно я охраняла свою самостоятельность от небольшого куска чистого льна.

---

Северная дверь сохранила след удара. Изнутри на неё когда-то навалилась тяжёлая рама; дерево в средней части было вдавлено, латунная накладка разошлась по двум отверстиям. Теперь створку держали открытой на железном упоре. Сам упор установили позднее: вокруг его основания раствор оставался светлым.

Из зала тянуло холодом.

Я видела край длинного стола, перевёрнутую деревянную подставку и толстую балку, которая лежала на полу под неудобным углом. Дальнюю часть загораживала пыльная парусина. На ней темнели разводы старой воды, но выше карниза стену почти не тронуло.

Никакого явления прошлого не случилось. У меня не зазвенело в ушах, чужой голос не произнёс последнюю фразу. Передо мной было место, где после смерти человека слишком долго занимались тем, чтобы оно не изменилось.

Северин стоял за белой чертой. Он смотрел на стол, а я старалась не смотреть на него.

На наружной стороне косяка я нашла старую связь. Обычную закрепляющую, поверх неё — тонкий край другого состава. Он уходил под отбитую чешуйку дерева и появлялся ниже, возле контрольного отверстия.

Я поднесла лампу, изменила угол. В тени рисунок читался лучше.

— Можно здесь немного света с другой стороны?

Северин взял вторую лампу. Мы оказались по обе стороны дверного проёма. С его стороны пахло маслом и тёплой тканью; когда он вытянул руку, рукав почти коснулся моей щеки. Я отступила на полшага, чтобы разглядеть нижний край, хотя места хватало и раньше.

— Ещё выше. Да, так.

Под слоем грязи проступил остаток плоского стежка. Похожего на тот, что я нашла у внешнего входа.

Я сделала рисунок, измерила расстояние до петли. Потом приложила тонкую бумагу к косяку и мягким карандашом перевела край скола. Он разрезал старый состав по диагонали.

— Её запирали? — спросила я.

— После обрушения закрывали весь подход, — сказал Северин.

— Я спрашиваю об этой двери.

Он посмотрел на остаток связи.

— Я не видел, как её запирали.

Гавен стоял позади, у ближней рамы. Я услышала, как он переставил ногу на камне.

— Завтра продолжим, — сказала я. — Мне нужно проверить одну вещь на свежую голову.

Северин опустил лампу, но не сразу отдал её Освину. Я складывала бумагу, чувствуя, что он хочет спросить ещё. И не спрашивает, потому что я уже обозначила предел.

После того как решётку заперли, он ушёл к слесарям распорядиться об оплате. Освин понёс в кухню лампы. Мы с Гавеном остались у стола, который временно вынесли в галерею.

— Вы ему всё скажете? — спросил инженер.

— В том, что касается работы, — да.

— А если он попросит убрать лишнее?

Я подняла свой экземпляр договора.

— Тогда у него будет неприятный разговор со мной.

Гавен провёл ладонью по столешнице. Под ногтем осталась тёмная пыль.

— Все так начинают.

Я могла бы рассказать о рыбном мосте, показать строку, которую заставила вычеркнуть, напомнить о переделанном расчёте. Всё это он либо увидит сам, либо не захочет увидеть. Пока он ожидал очередного обещания.

— У вас есть конкретное замечание к протоколу? — спросила я.

Он посмотрел на схему. Потом ткнул в отметку второй рамы.

— Подпишите, что приём обратной нагрузки я проверял лично. И что ворота держали отдельно.

Я вписала. Придвинула ему лист.

Он прочёл и поставил имя.

— Моя мать жила на Речной, — сказал он, отдавая перо.

Мне не понадобилось спрашивать, когда.

Он смотрел в окно, на ещё светлую воду. На правом рукаве его куртки виднелся аккуратный шов, стянутый ниткой другого цвета.

— Я в ту ночь был на третьих воротах. Три раза посылал узнать, дошла ли эвакуация до нашего двора. Мне отвечали, что всё очищено.

Я опустила руки на колени.

— Простите.

— Вы-то за что?

Он сказал это без злости, и от этого получилось хуже.

Я не нашла ответа. Он забрал журналы и ушёл. Две книги оставил мне для проверки, предварительно записав на бумаге, какие страницы я получаю.

Когда я спустилась к выходу, Северин стоял в прихожей. Повозка уже ждала. Я вдруг очень ясно увидела расстояние между его дорогой жилеткой, хорошим камнем дома и курткой Гавена с аккуратно заштопанным рукавом.

— Завтра к девяти? — спросил Северин.

— Да.

— Освин приготовит вам комнату для отдыха между пробами.

— Не нужно. Я могу посидеть в библиотеке.

Он кивнул.

Я вышла, так и не спросив, знал ли он мать Гавена по имени. На пороге мне показалось, что надо было. Уже в повозке я поняла: я хотела задать этот вопрос, чтобы получить ответ, с которым было бы легче ехать домой. Ни мне, ни Гавену он ничего бы не вернул.

---

Дома на столе лежал счёт за комнату и мою долю угля. Три кроны и десять грошей, как в прошлом месяце. Я долго искала среди мелких монет подходящие, потом поняла, что просто не хочу расставаться с деньгами, которые ещё утром придавали мне храбрости. Отсчитала положенное и спустилась к хозяйке.

Она сидела в каморке за красильной лавкой. Перед ней стояли две чашки: из одной она пила, в другой замачивала кисти. От мокрой шерсти под столом поднимался терпкий запах. Я положила деньги на счёт и дождалась расписки.

— Опять допоздна? — спросила она.

— Сегодня уже нет.

— Вчера свет горел, когда я уходила.

Я не стала объяснять, что это был мой способ уверить себя, будто у меня есть выбор. Хозяйка потрогала монеты, вписала дату и отдала бумагу. Я убрала её в карман, где ещё утром лежал пирог.

На стене над столом висели объявления. О продаже лошади, поиске ученика, торгах на право вывозить городской мусор. Одно я помнила с начала лета: бывшую красильню на Садовом спуске сдавали целиком, с двором и доступом к воде. Бумага пожелтела, внизу появилась новая надпись: владелец соглашался обсуждать разделение между несколькими арендаторами.

Я подошла ближе.

— Уже смотрели? — спросила хозяйка.

— Нет.

— Там крыша плохая. Не верьте, если скажут, что всего в двух местах.

— Вы были внутри?

— Я поставляла им протраву, когда там ещё работали. Последний хозяин к зиме ставил тазы в сушильне. Зато двор хороший. И северные окна большие.

Я переписала адрес поверенного и условия. Не потому, что собиралась завтра снимать красильню. Мне ещё не выдали ни гроша по большому подряду, и лист с адресом ничего не менял в сумме долга. Но я впервые разглядела то, чего мне не хватало в мастерской: место, где длинную раму можно положить целиком, не перегораживая выход; стену, на которой поместятся две схемы рядом; стол для ученика, не придвинутый вплотную к моей кровати.

— Вам одной великовато будет, — заметила хозяйка.

Я уже собиралась возразить. Потом посмотрела на новую надпись внизу объявления.

— Возможно.

Она вернулась к своим книгам. Я забрала расписку и поднялась наверх.

Комната встретила меня тем же беспорядком, который я оставила утром. На стуле сохла вымытая рубашка, в тазу лежала треснувшая мыльница. Прежде меня раздражало, что я работаю почти там же, где сплю. Теперь я вдруг представила чужого ученика за свободным столом и поняла, как трудно будет попросить его уйти, когда захочу остаться одна. Даже в хорошей перемене оказалось достаточно неудобного, чтобы она перестала быть красивой картинкой.

Я поставила чайник, съела оставшийся хлеб с рыбой. Потом достала книгу записей, которую собиралась показать Агне, если придётся проситься в наём. В ней были перечень сделанных работ, три рекомендательных письма и список инструментов. На свободной странице я переписала размеры нынешней мастерской и попробовала нарисовать, что поместилось бы в большем помещении.

Два стола. Шкаф для стекла. Верстак у окна. Место для мокрой промывки, отделённое от дерева.

Я долго смотрела на четыре простых прямоугольника. До сих пор, когда мне предлагали хорошую работу, я прежде всего считала, от чего она меня избавит. На этом листе впервые было то, ради чего я хотела бы встать утром, даже если касса больше никогда не пришлёт своего уведомления.

Из соседней комнаты донёсся кашель, потом кто-то тяжело прошёл по лестнице. Я закрыла книгу. Сняла обувь, вытряхнула из неё каменную пыль и вымыла руки. На царапине у запястья появилась тонкая корочка. Небольшой кусок чистого льна пригодился бы, если бы я не отказалась от него с таким упорством.

Перед сном я всё-таки раскрыла папку с рисунком дверного скола. Лист с четырьмя прямоугольниками остался под ней, выступая чистым уголком. Я заметила его, когда в третий раз поднялась поправить лампу. Убрала папку подальше от кровати и погасила свет.

---

На следующее утро я сама попросила показать комнату для отдыха.

Ночью плохо спалось. Дело было не в привидениях и даже не в балке, лежавшей поперёк пола. Я всё время возвращалась к рисунку скола. Поднималась, подходила к столу, меняла угол лампы и понимала, что смотрю на бумагу вместо дерева. К утру решила перестать придавать бессоннице вид усердия.

Освин провёл меня в небольшую комнату рядом с библиотекой. Там стояли кресло с высокой спинкой, умывальник и стол. На столе лежала чистая подстилка для инструмента. Дверь запиралась изнутри.

— Если нужны одеяло или тишина, скажите мне, — произнёс он.

Я поблагодарила. Тишина уже была. Только в стене едва слышно мерно постукивал уравнитель.

Гавен пришёл через десять минут. Вчерашняя работа не сблизила нас настолько, чтобы он перестал проверять цифры, и я всё больше этому радовалась. Мы сверили ночные отметки: рамы держали. Затем осмотрели клинья. Ни один не ушёл.

Я попросила проверить направление старой связи у северной двери. Карандашный оттиск можно было принять за случайное наложение, а механический скол после позднего ремонта — за след первого обрушения. Пока я сама не исключила бы ошибку, показывать своё предположение как вывод было рано.

Северин слушал, стоя у окна.

— Что требуется от меня?

— Помочь с рейкой. Если Гавен не возражает.

Инженер возражать не стал. Я заметила это и ничего не сказала.

На этот раз рабочая связь была совсем малой. Игла касалась только открытого корешка у контрольного отверстия, нить уходила к неподвижной скобе. Я не переносила вес, а искала, по какую сторону от скола состав оставался непрерывным. От пальцев постепенно шло знакомое прохладное напряжение.

— Рейку правее, — сказала я.

Северин сдвинул её. Тень на дереве стала тоньше.

Состав заканчивался у разрыва. На другой стороне скола оставался его обнажённый срез, вдавленный между двумя древесными волокнами. Если бы связь накладывали на уже повреждённую дверь, она заполнила бы этот край. Здесь она сама была перерублена.

Я убрала иглу и попросила Гавена осмотреть участок через увеличительное стекло.

Он смотрел долго, дважды менял положение лампы. Потом попросил карандаш. На моём рисунке появились ещё две короткие черты.

— Вот здесь видно лучше, — сказал он.

Я посмотрела в указанную точку. Он был прав.

Мы записали наблюдение каждый своими словами, не сверяя формулировок. Когда сравнили, смысл совпал. Старый односторонний шов существовал до того удара, который сорвал слой дерева с наружного края косяка.

Северин прочёл оба листа.

— Значит, дверь была запечатана до обрушения.

— До этого повреждения, — поправила я. — Когда оно случилось, мы ещё не знаем. Возможно, после обрушения что-то сдвигали. Снимали раму, вытаскивали балку. Нужно проверить записи.

Он отдал мне бумагу.

— Я принесу журнал разборки.

Пока его не было, я промыла иглу, обернула сухой тканью и села в приготовленной комнате. Кресло оказалось удобным. Я вытянула ноги, положила руки на тёплую чашку и впервые не попыталась заполнить перерыв полезным делом.

Гавен заглянул в дверь.

— Оставлю стекло у вас. До завтра.

— Оно ваше?

— Из службы. Я запишу.

В его голосе не появилось дружелюбия, зато исчезло ожидание подвоха. Для одного утра этого было достаточно.

Северин вернулся с узкой книгой в пятнистой обложке. На первой странице стояли дата и имя старшего обходчика. Мы прочли записи от момента, когда вынесли Эдрика, до установки решётки. Шли часы, фамилии, перечни извлечённого дерева. Северную дверь не снимали. О позднем ударе, смещённой раме или обломке, упавшем на косяк, не было ни слова.

— Журнал может быть неполным, — сказала я.

— Может.

— Это не отменяет наблюдения. Но и наблюдение пока не отменяет журнал.

Он сидел напротив меня, положив обе руки на стол. Свет из окна падал на белёсый шрам у подбородка. Впервые он выглядел человеком, который позволил себе устать при свидетеле.

— Вы можете продолжать восстановление? — спросил он.

Я посмотрела на схему рам. За два дня в ней стало гораздо меньше пустых мест.

— Могу составить рабочий расчёт. Полный разъём реален, если промыть линию и сделать обход. Срок опасно короткий, но пока возможный. Вы получите это письменно сегодня.

Он кивнул.

Я собрала листы с наблюдениями и вложила их в отдельную папку. На обложке написала: «Северная дверь. Порядок повреждений». Ни слова о том, кто кого запер.

Когда я подняла глаза, Северин всё ещё смотрел на папку.

— Что? — спросила я.

— До вас мне предлагали её заменить.

Я посмотрела на дверь в глубине галереи. Теперь заменить её было бы проще всего. Новое дерево приняло бы ровный хороший шов, а через несколько лет никто бы не спросил, почему в старом акте не сошлись часы.

Я закрыла папку и придвинула к себе.

— Эту пока оставим.

Глава 4. Двести сорок крон

Двести сорок крон лежали в трёх небольших мешочках. Я смотрела на них и думала, что никогда ещё не видела свой долг таким компактным.

Освин поставил возле меня весы. Я сначала хотела сказать, что это лишнее, потом вспомнила договор и проверила деньги. Хорошая серебряная монета имела право оставаться хорошей и после того, как я удостоверюсь в её весе. Северин молча читал мой акт у другого края стола.

Я изложила в нём всё, на что могла опереться: состояние доступной кладки, пределы новых рам, необходимость промывки, порядок дальнейшего разъёма. Отдельно перечислила то, чего ещё не видела. Восстановление было возможно, но цену и срок нельзя было считать обещанием, что внутри не обнаружится нового повреждения. Эту оговорку я написала крупнее остальных.

— Здесь шесть дней на обмер закрытой части, — сказал Северин.

— Если дадут людей и вовремя промоют линию.

— Промывку я запросил.

— Тогда шесть.

Он вернулся к первой странице и подписал, что получил заключение. Я убрала свою копию. Потом отсчитала деньги ещё раз, уже только по числу, и расписалась в выплате аванса.

Освин забрал весы. Один мешочек я открыла, переложила часть серебра в свой поясной кошель. Остальное собиралась нести прямо в кассу.

— Вам выдать сопровождающего? — спросил Северин.

— Это не вся сумма, с которой люди ходят по городу.

— Я не спрашивал, умеете ли вы ходить.

Я подняла голову. Он смотрел на мешочки, ожидая ответа. Ни насмешки, ни раздражения в голосе не было.

— До гильдии я дойду сама. Спасибо.

— Хорошо.

Я поняла, что приготовилась спорить ещё до вопроса. Положила деньги в сумку, между папкой и коробкой с пустыми катушками, где они не так заметно оттягивали дно.

Освин вернулся с копией старого акта. Я сверила её с подлинником, поставила дату и свои инициалы. Управляющий сообщил, что плотник переставил нижнюю петлю лодочной двери и теперь она открывается одним человеком. Я спустилась проверить, пока Северин читал последние приложения.

Новая петля была простой, кованой. Створку приподняли над камнем, подрезав разбухший край, и я смогла отвести её без рывка. Впервые с тех пор, как пришла в дом, мне удалось увидеть, как небольшое замечание превращается в готовую обычную работу. Не в обещание, не в новый счёт.

Я дважды открыла дверь и вернулась в библиотеку.

— Подходит, — сказала я Освину.

Он кивнул так, словно я подтвердила качество лично его петли.

Северин отложил листы.

— Завтра займёмся промывкой?

— Если подтвердят заявку. И я хочу снять отметки на падающей и на полной воде, чтобы понять, насколько старая перевязка меняет ход.

— Днём и ночью?

— Нужны две последовательные пары. Я посмотрю часы у Гавена.

— Значит, придётся подготовить вам комнату.

Я уже открыла рот, но он продолжил:

— Можете воспользоваться или нет. Возвращаться через город после каждого замера будет неудобно.

С этим спорить было нечестно. Я сказала, что подумаю, и убрала акт в сумку.

У дверей Северин окликнул меня. Я обернулась, надеясь, что он не собирается говорить о своём доверии в связи с только что выплаченными деньгами.

— Сегодня новых проб больше не будет?

— Сегодня нет.

— Тогда оставьте тяжёлый инструмент здесь. Освин запишет, что принято на хранение.

Отказаться от двух лишних фунтов на плече оказалось труднее, чем следовало. Всё заложенное имущество в последние месяцы хотелось держать при себе, даже если от этого оно не становилось более моим. Я всё-таки вынула скобу и коробку железных вставок.

Освин записал обе вещи при мне. Я дождалась квитанции и вышла налегке, насколько позволяли серебро и папка.

---

В кассе пахло пылью и мокрыми плащами. Квадратное помещение освещалось двумя высокими окнами; за перегородкой, где хранились залоги, горел связный светильник. Его оплачивали все, кто брал здесь деньги, но увидеть его могли только служащие.

Я заняла очередь между стекольщиком и женщиной с корзиной серебряных застёжек. Женщина перебирала их пальцами, проверяла, не выпала ли какая. Стекольщик держал в руках шляпу и снова и снова проводил большим пальцем по размокшему полю.

Я когда-то стояла здесь так же. Несла перечень инструментов, расчёт будущих заказов и письмо Агны о том, что она готова подтвердить мой профессиональный стаж. Уверяла себя, что дело разумное: купить отцовскую долю, не отдать хорошее железо скупщику, через полгода всё вернуть. Полгода прошли. Хорошее железо помогало мне работать и одновременно лежало в каждой строке чужой книги.

Когда подошла очередь, я положила на стойку уведомление и сказала, что хочу рассчитаться.

Кассирша нашла мою страницу не сразу. Провела по столбцу ногтем, сравнила номер печати, спросила, вся ли сумма.

— Вся.

Она принесла поднос для серебра.

Я высыпала монеты. Их звон привлёк внимание человека за моей спиной, и мне захотелось прикрыть деньги ладонью. Ничего особенного не происходило: кто-то платил по обязательству. Я всё равно чувствовала себя так, будто пришла предъявить доказательство собственной порядочности.

Кассирша пересчитала серебро, разложила по столбикам, взвесила. Один столбик переделала. Потом взяла перо.

— Двести десять. Погашено досрочно. Пени нет.

Она обмакнула печать в красную краску и прижала к моей странице. Затем поставила такую же на отдельном листе.

Я ждала, что почувствую облегчение сразу, от этого звука. Но просто получила бумагу и проверила, правильно ли вписано имя.

— Отметку о залоге снимут сегодня, — сказала кассирша. — Вот разрешение вернуть вам полное распоряжение имуществом.

Мне вернули перечень. Отцовские стамески, две скобы, стекло, медные иглы. Перечёркнутый номер гильдейской записи больше не делал их чужими.

Я прочла весь лист второй раз.

— Госпожа Лесс?

Рядом со стойкой стоял Леонард Весс, секретарь гильдии. В его кабинете я была дважды: при получении допуска и после жалобы хозяина рыбных рядов. Он носил безупречно чистые манжеты и умел произнести поздравление так, что человек начинал вспоминать, чего ещё не сделал.

— Займитесь мной позже, — сказала я. — Я ещё не проверила печать.

Он замолчал. Кассирша подняла на меня глаза, потом снова опустила к книге.

С печатью было всё в порядке. Я сложила бумаги, отступила от стойки и повернулась к секретарю.

— Теперь могу.

Он предложил подняться. Я хотела ответить, что тороплюсь, но он уже назвал Серую пристань. Я поняла: это не разговор о хорошем новом заработке.

В кабинете Весса окна выходили в сад гильдии. На стене висели имена старших мастеров; имя Агны стояло на третьей планке снизу. Я помнила, как она принесла мне маленькую копию этой планки после назначения. Тогда мы выпили вина прямо в её мастерской, отодвинув банки с раствором.

Весс предложил сесть. Я оставила сумку у ног и не сняла с неё руки.

— Вы зарегистрировали частный подряд на муниципальном узле, — сказал он.

— Он уже поступил в реестр?

— Копию передали утром. Предварительную, с последующим приложением акта. Хорошая работа для вашего стажа.

Я промолчала.

— У такого объекта должен быть гильдейский контролёр.

— Почему?

Он вынул из папки лист с правилами. Я прочла отмеченную строку. Муниципальный устой, общественная безопасность, независимая проверка расчёта связей. Ничего, на что я могла бы разумно возразить.

— Гавен Толь проверяет механическую часть, — сказала я. — Вы говорите о втором мастере по связям?

— Именно. Я думал предложить господина Нальта.

Я знала Нальта. Видела его работу, ровную и быструю, и однажды шесть часов разбирала с его учеником последствия попытки сшить влажное дерево с сухим железным гнездом. Ученик плакал от стыда; сам Нальт не пришёл.

— Я предпочла бы Агну Рем.

Весс положил ладони на край стола.

— У Агны своя мастерская.

— У Нальта тоже.

— Ваш выбор может затянуть начало.

— Я запрошу её согласие сегодня. Если она не сможет, предложу другого допущенного мастера. В правилах сказано, что контролёр независим от владельца. Не сказано, что его назначаете лично вы.

Весс посмотрел на лист передо мной. Я развернула его так, чтобы он видел ту же строку.

— Госпожа Лесс, — произнёс он мягко, — вам следует помнить, что частный заказчик защищает частный интерес. А вы обязаны учитывать репутацию всего ремесла.

— Я поэтому и прошу Агну.

— Вам не кажется, что вы слишком недоверчивы?

Мне очень хотелось ответить, что ещё неделю назад касса не находила ничего обидного в своём недоверии ко мне. Я сдержалась. Он говорил о контроле, который был нужен. Спорить следовало о человеке и условиях, а не о том, почему его голос мне неприятен.

— Я хочу выбрать мастера, с которым смогу спорить о расчёте, — сказала я. — При необходимости он подпишет несогласие. Мне не нужна вторая удобная подпись.

Весс откинулся на спинку кресла.

— Три дня на подтверждение. До назначения контролёра необратимых работ не начинать.

— Обмер и промывка?

— Обмер — да. Промывка по утверждённой заявке службы.

Я записала это на обороте его уведомления и попросила поставить подпись. Несколько мгновений он смотрел на моё перо, будто я предложила ему ненужную домашнюю работу. Потом подписал.

На лестнице я остановилась у окна. Бумага об освобождении залога лежала в одном отделении папки, новое предписание — в другом. Стало легче дышать, но мир не сделался от этого простым. Я могла вернуть свои вещи. Добиваться права работать ими приходилось отдельно.

Внизу женщина с застёжками всё ещё ждала, пока оценщик закончит их считать. Она прижала корзину к животу, когда я проходила мимо. Я посмотрела на красную печать у себя в руке и впервые ощутила, что мне действительно повезло выбраться.

---

На рынке я купила рабочие перчатки. До того прошла мимо двух красивых пар — мягких, с узкими пальцами, в которых можно было бы не чувствовать себя мастеровой на чужом приёме. Потом вернулась к простым серым, с усиленной ладонью. Кожа у них была хорошо выделана, шов не давил на большой палец.

— Крона четыре, — сказал торговец.

Я не попросила отложить до конца недели. Отсчитала деньги, надела перчатки и только тогда поняла, что улыбаюсь.

Торговец улыбнулся в ответ.

— Оставьте старые на грязную работу. Новые от соли сразу не убейте.

Я поблагодарила. Впереди оставалось несколько свободных часов, которые нельзя было уже вечером превратить в долг перед кем-то. Я могла пойти домой, поспать, вымыть волосы. Могла зайти к поверенному, чей адрес записала вчера. К Садовому спуску пришлось бы идти через весь рынок, и я повернула туда.

Возле рыбных рядов меня узнал старый весовщик. Он ремонтировал мостовой ворот, когда я обследовала опору, и после того случая всегда здоровался со мной так, будто мы вместе участвовали в небольшой удачной войне.

— Теперь Роалю дом чините? — спросил он.

Я остановилась.

— Откуда вы знаете?

— Плотник у нас доску покупал. Говорит, новая мастерица велела поменять петлю, а граф тут же за железом послал. Значит, есть шанс, что работа пойдёт.

Городской слух двигался быстрее любого посыльного и выбирал для себя совершенно неожиданные подробности.

— Пока обследую.

— Смотрите, чтоб не понадобилось снова упрямиться. С большим домом тяжелее.

Он сказал это без насмешки. Я поправила сумку.

— Буду смотреть.

Весовщик хотел добавить ещё что-то, но за его спиной женщина поставила на прилавок пустую корзину.

— У него всегда идут работы, — сказала она. — Пока до чьей-нибудь двери вода не дойдёт.

Он обернулся.

— Ренна, я про плотника.

— А я про дом.

Она была ненамного старше меня. Серый платок закрывал волосы, на шее краснела тонкая царапина. В корзине лежал счёт, завёрнутый вокруг нескольких медных монет.

Я не стала делать вид, что разговор меня не касается.

— Вы жили в Нижних садах?

Ренна посмотрела на меня внимательно, без желания ответить на удобный вопрос.

— Я и сейчас там живу.

За её спиной толкались покупатели, кто-то хотел пробраться к весам. Я отошла, освобождая проход. Она тоже отступила к стене.

— Тогда, возможно, вы знаете, — начала я, — где можно…

Я замолчала. Собиралась спросить о старых жильцах и описях, пока она стояла с пустой корзиной. Работа опять подоспела раньше приличия.

— Простите. Не буду вас задерживать.

— Вам нужно что-то узнать?

— Когда будут конкретные вопросы. Сейчас их больше, чем ответов.

Она некоторое время смотрела на меня, потом забрала корзину с прилавка.

— Если он скажет, что всем помог, спросите, кому именно.

— Ренна, — устало произнёс весовщик.

— Что? Крышу он нам перекрыл, я не отказываюсь. У матери зимой над кроватью не капает. Теперь надо до конца жизни благодарить?

Она ушла прежде, чем он ответил. Я осталась возле стены, ощущая гладкую новую кожу на ладонях.

Весовщик вздохнул.

— У неё брат тогда не вернулся. Она к весне замуж собиралась, брат должен был… В общем, сами понимаете.

Я не понимала. Я могла представить потерю, но не имела права притворяться, что знаю её жизнь по нескольким фразам у рыбного прилавка.

— Зачем вы мне рассказываете?

Он смутился, потёр щёку.

— Чтобы не думали, будто она просто злая.

— Я так не думала.

Он кивнул. На весы поставили нового леща, и работа потянула его обратно. Я пошла дальше.

У мостового спуска стояла памятная доска. Медь почти почернела, но буквы чистили; на выступе внизу лежали мокрые поздние цветы. Раньше я много раз проходила здесь с инструментами, выбирая место, где не придётся протискиваться между тележками. Теперь подошла ближе и стала читать имена.

Людей было много. Иногда фамилия повторялась подряд, иногда одна стояла между чужими. Возле некоторых указали ремесло. Прачка, шлюзовой обходчик, стекольный подмастерье. В списке не было графа Эдрика Роаля: он погиб в другом месте и в другое время, его имя поминали на других стенах.

Я нашла фамилию Толь. Остановилась, прочла её ещё раз и отошла, не пытаясь придумать слова, которые мне следовало бы сказать Гавену.

Над мостом шла тяжёлая повозка. Камень под ногами едва ощутимо дрогнул. Я знала, как глубоко ниже проходит линия устоя, и впервые остро почувствовала, что между именами на доске и чертежом в моей сумке расстояние гораздо меньше, чем полгорода.

К поверенному я всё-таки дошла.

Он принимал в тесной конторе за лавкой канатов; над столом висела связка заржавевших ключей. Я назвала красильню, он снял с крючка один из них и положил передо мной, ожидая следующего вопроса.

— Посмотреть можно в субботу, — сказал он. — Сто восемьдесят крон в год за весь двор, плата за первый квартал вперёд. Крышу чинят арендаторы в счёт части платы. Все изменения только по отдельной записи.

Я попросила копию условий. Он назвал цену переписчику, и я сказала, что перепишу сама. Мне хватило свободной страницы и десяти минут.

— Вы на одну мастерскую хотите? — спросил он, когда я закончила.

— Пока хочу посмотреть.

Он усмехнулся без злости.

— Это все сначала так.

Я записала время. Ничего не подписала, оставила ключ на столе и вышла. После памятной доски казалось почти неприличным думать о северных окнах и собственном верстаке. Но отказ от этих мыслей не помог бы никому из погибших. Я аккуратно сложила лист, чтобы не потерять до субботы.

---

К Серой пристани я вернулась с бумагами гильдии и новыми перчатками, которые успела снять, чтобы не забрызгать грязью у прохода. Во дворе меня встретил Освин. Увидел выражение моего лица и спросил, нужно ли сначала принести чай.

— Сначала графа. Чай потом.

— Его светлость в лодочном дворе.

Северин стоял у открытого кожуха уравнителя, рядом лежал старый подшипник. Работу закончили, но он ещё вытирал пальцы ветошью.

— Уровень дал окно раньше, — сказал он, заметив мой взгляд. — Втулку поменяли после обеда.

Я дождалась, пока он поднимется на ступеньку, и протянула уведомление Весса.

Он прочёл его дважды.

— Почему Рем?

— Потому что она знает смешанные конструкции и не побоится написать, что я ошиблась.

— Она ваш наставник.

— Это не мешает ей со мной спорить.

— А если понадобится спорить с гильдией?

Я хотела ответить сразу, но вспомнила стену с именами старших мастеров.

— Тогда узнаем, — сказала я. — Вы предлагаете отказаться от обязательного контроля?

— Я предлагаю не считать обязательный контроль гарантией независимости.

Мы стояли друг против друга в узком проходе. За его спиной тихо ворочался уравнитель; ветошь в его руке потемнела от масла. Днём я рассчитывала вернуться с хорошей новостью о долге и деловым уведомлением. Теперь защищала человека, который учил меня работать, перед человеком, который платил за нынешнюю работу.

— Вы знаете что-то об Агне, чего не знаю я? — спросила я.

— Нет.

— Тогда не будем заранее делать её виноватой в том, что она состоит в гильдии. Я состою там же.

Северин отдал мне лист.

— Вы правы.

Мне стало легче, но радости не прибавилось. Я не понимала, почему рядом с этим человеком каждая маленькая уступка так заметна.

Наверху Освин всё-таки приготовил чай. В библиотеке было тепло, окно оставили приоткрытым, на раме подсыхал солёный след. Я вынула бумаги из сумки и обнаружила среди них перечень освобождённого залога. Хотела убрать его, но Северин уже увидел красную печать.

— Всё в порядке?

— Теперь да.

— Касса?

Я подняла на него взгляд.

— Это было несложно угадать, — сказал он. — Я не спрашиваю сумму.

Я положила перечень на стол.

— Инструменты. Я выкупала отцовскую долю. Теперь они мои без оговорок.

Он посмотрел на маленькую царапину у моего запястья, потом на перчатки.

— Поздравляю.

Я ждала продолжения: что теперь могу сосредоточиться, что он рад помочь, что своевременный аванс полезен обеим сторонам. Ничего не последовало. Он взял свою чашку.

— Вы знали, что я нуждаюсь в деньгах? — спросила я.

— Я знал, что вы частный мастер. И что вы предложили госпоже Корс заплатить половину позже.

— Это не ответ.

— Ваши дела с кассой я не проверял. Если вы об этом.

Мне стало неловко за вопрос. Потом я подумала, что лучше получить ясный ответ, чем несколько недель придумывать его самой.

— Об этом.

Северин поставил чашку.

— Госпожа Лесс, вам заплатили аванс по договору. Вы вправе распорядиться им как считаете нужным.

— Я знаю.

— Хорошо.

Он потянулся к заявке на промывку, и разговор почти закончился. Я посмотрела на его руку, лежавшую возле листа. Пальцы были чистые, только у ногтя осталась чёрная полоска масла, которую не взяла ветошь. Совсем как у Эды после набора.

— Вы когда-нибудь заканчиваете работу? — спросила я.

Он не сразу понял.

— Сегодня?

— Вообще. Здесь, судя по комнате, можно жить и не за столом.

Взгляд его скользнул к креслу у окна.

— Иногда читаю.

— О плодовых деревьях?

Он посмотрел на книгу возле очков. На губах появилось короткое движение, которое я ещё не решилась бы назвать улыбкой.

— Это Освин. Хотел посадить грушу у южной стены. Там ветер.

— И вы оба читаете, как его убедить?

— Я хотел найти сорт, который выживет.

Мне стало тепло от этой простой поправки. Я отвела взгляд в окно. На дальнем берегу медленно гас свет, лодки одна за другой прижимались к ступеням. За всеми словами об обследовании и актах я едва успела заметить, что уже третий день возвращаюсь сюда по собственной воле.

— Я тоже пока не умею заканчивать, — сказала я. — Когда нет работы, кажется, что я что-то пропустила.

Северин молча подвинул мне сахарницу. Я насыпала в чай половину ложки, хотя раньше пила без сахара: он успел остыть и горчил.

— Сегодня вы можете пропустить вечерние записи, — сказал он. — Ночную пару будем снимать послезавтра. Гавен подтвердил.

— Вы предлагаете мне отдых в счёт аванса?

— Я сообщаю расписание.

Я всё-таки рассмеялась — негромко, устало, уже не подбирая следующего возражения.

Он посмотрел на меня. Я успела заметить, как изменилось его лицо, прежде чем он опустил глаза к бумаге.

Я не стала придумывать объяснение.

---

Дома я пересчитала оставшиеся деньги: пятьдесят одна крона и пять грошей после покупки перчаток. Убрала их в жестяную коробку, а квитанцию об освобождении залога положила к лицензии. Копию условий красильни вложила в книгу со схемой будущей мастерской.

Потом достала уведомление кассы.

Утром я бы, наверное, разорвала его. Сейчас разгладила сгибы, перевернула чистой стороной вверх и написала письмо Агне: коротко о работе, дате первых замеров и предложении стать контролёром. Мне предстоял трудный разговор, но больше не нужно было одновременно просить у неё место.

Когда письмо было готово, я вымыла волосы, разогрела воду ещё раз и долго держала в ней руки. К ночи царапина у запястья перестала саднить. Я постелила чистую наволочку, легла и впервые за много недель подумала о завтрашнем дне раньше, чем о сроке платежа.

Глава 5. Список комнат

Агна прочла мой расчёт, не сняв дорожных перчаток. Это было дурным признаком: если дело казалось ей стоящим внимания, она всегда устраивалась надолго.

Мы сидели в гильдейской комнате для разборов. Вдоль стены стояли шкафы с учебными образцами, и я невольно смотрела на третий снизу, где когда-то хранилась моя первая неудачная работа. Мне тогда было девятнадцать. Агна заставила меня не исправлять её, пока я не разберусь, почему держит только половина шва.

Урок я усвоила. Страх перед этим шкафом, видимо, оставался со мной навсегда.

Агна перевернула страницу.

— Почему две рамы?

Я показала поправки Гавена, замер пустоты, расположение скальной постели. Она долго смотрела на чертёж, потом стянула одну перчатку.

Я выпрямилась.

— А вторую опору кто проверял?

— Гавен. Я присутствовала.

— Его подпись?

Я подала лист.

Так мы дошли до конца. Письмо я отправила рано утром; ответный посыльный застал меня на лестнице и передал, что Агна будет в гильдии к девяти. Теперь я начинала жалеть о том, что так торопилась: она могла посвятить разбору всё утро, а я всё ещё пыталась выглядеть достаточно самостоятельной, чтобы заслужить её согласие.

— Ты уже взялась, — сказала она наконец.

— Да.

— Тогда зачем спрашиваешь, что я думаю?

— Я прошу тебя стать контролёром. Ты можешь не согласиться с расчётом.

— Я могу не согласиться и с заказом.

Я положила ладони на стол. Перчатки спрятали бы царапину, но мне не хотелось снова их надевать, пока она смотрит.

— Место в твоей мастерской я ценю. Но я хочу работать на себя.

— Ты думаешь, что человек, который платит столько, позволит тебе работать на себя?

Я вынула договор. Подвинула ей страницы с исправлениями.

Агна прочла медленно. На пункте о раздельных записях поднесла лист ближе к глазам. Потом положила рядом с расчётом.

— Я буду смотреть исходные данные. Не только твою красивую таблицу. Если не сойдётся, напишу несогласие. Срок при этом не остановится.

— Понимаю.

— Расходы на проверку оплатит владелец по отдельному счёту. И я не стану приезжать по первому звонку: у меня четверо учеников и работа на старой водокачке.

— Нам нужна проверка по этапам. Я предложу дни.

Она откинулась к спинке стула, посмотрела на меня поверх очков.

— Хорошо. Приду после промывки. До вскрытия основного узла ничего не отрезать.

Я кивнула слишком быстро и заставила себя перечитать запись, которую сделала, пока она говорила.

Агна подписала согласие в двух экземплярах. Один мы сразу отдали в канцелярию. На моём писец поставил входящий номер и дату — шестое сентября. До срока оставалось ещё два дня.

У двери Агна поправила мне воротник. Быстрым привычным движением, которого я не успела избежать.

— Не геройствуй руками.

Я хотела ответить, что давно знаю. Вместо этого сказала:

— Постараюсь.

Она нахмурилась, но больше не стала учить меня обещать невозможное.

---

Гавен забрал своё увеличительное стекло, проверил оправу и расписался, что оно возвращено. Я показала ему согласие Агны. Он прочёл, спросил, какую часть она будет проверять, и вписал её имя в журнал допуска.

— Значит, обойдёмся без Нальта, — сказал он.

— Вы с ним работали?

Гавен посмотрел на меня, потом на лист.

— Хорошо, что Рем согласилась.

Этого ответа нам обоим хватило.

Промывку подтвердили на понедельник. До неё оставались выходные и замеры: две последовательные пары должны были показать ход старой перевязки, прежде чем мы начнём менять её условия. Гавен разложил на столе часы, рейки и карту уровня. Полная вода — завтра в девять двадцать, нижняя — в половине четвёртого, следующая полная — в девять сорок вечера. Последний замер приходился на четыре утра.

Я переписала часы в свою книжку.

До сих пор мне удавалось считать ночную работу почти отвлечённой возможностью. Теперь между двумя строчками легла ночь, которую придётся провести в доме. Можно было возвращаться в мастерскую, спать урывками, снова ехать через полгорода и уверять себя, что в этом и заключается независимость.

Я посмотрела на Гавена.

— На последний замер вы придёте?

— К без десяти четыре. С ворот. Но ночную пару по связям ведёте вы.

— Да.

В библиотеку вошёл Северин. Я сказала, что воспользуюсь предложенной комнатой на две ночи, если это не помешает обычному порядку дома.

— Не помешает.

— Я буду работать, а не гостить.

Он остановился у стола.

— Вы хотите, чтобы я убрал из комнаты кровать?

Гавен кашлянул в кулак. Я посмотрела на него, но он уже прятал часы в карман.

— Кровать оставьте, — сказала я. — Мне нужен ключ.

— Освин даст.

Комната находилась в южном крыле, возле лестницы в сад. Два окна, узкий шкаф, кровать с высоким изголовьем. На столе стояла лампа, возле неё — пустая чернильница и лист с правилами открытия садовой калитки. В нём не было ни слова о том, когда мне положено возвращаться.

Освин принёс ключ от комнаты и отдельный от калитки. Показал, куда нажать, если старый запор заедает, и попросил не оставлять ночную лампу на подоконнике: от окна тянуло.

Я проверила оба замка.

— Ваше бельё велите забрать? — спросил он.

— Я сама принесу необходимое.

— Тогда нижний ящик пустой. Для рабочих вещей можно использовать шкаф в коридоре.

Он протянул мне список помещений, к которым я имела доступ. Рядом с названиями шли номера ключей. Библиотека, галерея, лестница к лодочному двору, две комнаты для проб. Освин заметил, как я считаю строки, и принёс старую подробную опись, чтобы я могла сопоставить её с планом.

В новой не было девятого номера.

— Его убрали? — спросила я.

— Это служебная комната у задней лестницы.

Я нашла её на старом плане: маленький прямоугольник, узкое окно на север. В нынешней описи на этом месте числился глухой простенок.

— Заложили?

Освин забрал план не сразу. Сперва посмотрел на подпись внизу, будто пытался вспомнить, кто его составлял.

— Сейчас там хранится бельё. Я попрошу исправить список.

— Мне надо знать, куда можно поставить дополнительную опору, если она понадобится. В жилые комнаты без надобности не полезу.

— Понимаю.

Он сказал это почти слишком быстро. Я отметила на своём листе вопросительный знак возле номера. Отсутствующая кладовая не стоила спора, пока мы не собирались переносить туда вес.

Ключ от моей комнаты был тёплым от ладони Освина. Я положила его отдельно от инструмента, в маленький внутренний карман.

---

Собирать вещи оказалось труднее, чем я ожидала. Для двух ночей мне требовалось немного: бельё, вторая рубашка, тёплый домашний жакет, гребень. Остальное всякий раз казалось необходимым, стоило только взять его в руки.

Я положила книгу расходов, убрала обратно. Потом всё же взяла. Завернула в полотенце собственную кружку и тут же развернула: в доме хватало чашек. Взяла маленький нож, которым чистила карандаши; без него действительно не хотелось работать.

Эда застала меня сидящей на кровати среди этого скромного переезда.

— Ты на две ночи или навсегда?

— На две. Может, потом ещё понадобятся замеры.

Она прислонилась к косяку.

— Комнату здесь оставляешь?

— Разумеется.

— Я не из любопытства. Если тебе начнут пересчитывать плату за отсутствие, скажи, я загляну к хозяйке. Она однажды уверяла, что человек платит за горячую воду даже тогда, когда воды нет.

— Я уже заплатила за месяц.

Эда выпрямилась.

Я достала квитанцию кассы. Она прочла, повертела бумагу, внимательно осмотрела красную печать.

— Всё?

— Всё.

Она села рядом со мной. Несколько мгновений мы молчали. Потом Эда положила квитанцию на одеяло и обняла меня за плечи.

Мне стало так хорошо, что я едва не заплакала. Совершенно некстати, среди завёрнутых носков и полотенца. Я уткнулась щекой в её волосы и некоторое время позволила ей ничего не говорить.

— Теперь можно перестать хватать каждую сломанную ручку? — спросила она наконец.

— Не уверена. Они сами приходят.

Эда отпустила меня и помогла сложить вещи заново, гораздо компактнее. Кружку она вернула на полку. Домашний жакет, который я решила оставить, сунула в сумку.

— Там у воды холоднее.

Я рассказала о красильне. Эда спросила, когда осмотр.

— Завтра в четыре. После дневного замера. Успею, если всё пройдёт ровно.

— Я могу пойти с тобой.

— В печатне отпустят?

— Ведомость сдали. А ещё я совладелица, как ни странно. Иногда имею право посмотреть на дырявую крышу подруги.

Я улыбнулась.

— Она пока не моя.

— Тем лучше. Будем ругать без стеснения.

Перед уходом я оставила хозяйке записку, где меня искать. Потом вытерла стол, проверила плиту и задвинула засов. Ключ от мастерской лёг в карман рядом с новым. Их стало два, и ни один не требовалось отдавать ради другого.

В Серую пристань я приехала до темноты. Освин показал, куда поставить обувь, и ушёл заниматься ужином. Я осталась одна, разложила вещи в пустом ящике и долго не решалась снять платье с рабочим передником. Комната была слишком чистой для человека, который собирался через день уйти.

Наконец я переоделась. Села у окна, положила на колени книжку расходов. С воды донёсся далёкий окрик, за ним — скрип причальной верёвки. Под окнами кто-то поливал цветы; струя ненадолго забарабанила по камню.

Я начала писать перечень завтрашних проб. Через несколько строк поняла, что записываю то, что уже переписала утром. Закрыла книжку и пошла искать кухню.

---

Хельда была не рада, что я явилась с предложением помочь. Она как раз снимала большой горшок с плиты и попросила просто не стоять у неё за спиной.

Я отодвинулась к двери.

— Ночью вам ничего не приготовить, если вы не знаете, где что лежит, — сказала она. — Подождите пять минут.

Я подождала.

Кухня выходила во двор, где сохло бельё. Под потолком темнели балки, на столе лежали очищенная свёкла и два длинных хлеба. У окна стоял стул с подушкой, на подоконнике — маленькая чашка с надбитым краем. По тому, как Хельда отодвинула её от моего локтя, я поняла: её.

Когда горшок оказался на деревянной подставке, она показала хлебную корзину, остатки холодного мяса и кувшин молока. Объяснила, как закрывать поддувало, где брать чистые полотенца и какую кастрюлю не следует ставить на сильный огонь.

— Я ухожу в шесть. Если нужен ужин позже, Освин разогреет. Если очень позже — сами.

— Я умею.

Она посмотрела на меня с сомнением, которое я сочла вполне справедливым: люди слишком часто называли умением надежду разобраться на месте.

— Тогда не оставляйте ручку над огнём. Тут все умеют, пока не возьмутся.

Мне стало спокойнее. В этой кухне не ожидали, что я буду важной гостьей. Здесь требовалось знать, какую дверцу закрывать.

---

Наутро Гавен пришёл с ворот к первому замеру. За ночь рамы не сдвинулись. Полная вода подняла усилие на дальней стойке, но в пределах расчёта. Я записывала числа, Северин проверял время, Гавен снимал механические отметки. Работа заняла двадцать минут вместе с подготовкой.

Это было почти разочарование после бессонных представлений о том, как именно всё может пойти плохо. Я посмотрела на ровный столбец данных и постаралась оценить, что он ровный.

До следующего уровня оставалось больше шести часов.

Я сверила планы, разобрала рабочую сумку, написала запрос на старые обмеры. Потом поймала себя на том, что в третий раз вытираю иглу. Она была совершенно чистой.

Северин нашёл меня у окна галереи.

— Что-то изменилось?

— Нет.

Он посмотрел на инструмент.

— Можно оставить?

— Да.

— Тогда я до полудня на воротах. Если понадобится, Освин знает, как связаться.

Он ушёл, не сказав, чем мне заняться. Я положила иглу в коробку и отправилась во двор.

На южной стене мелом разметили место для груши. Я узнала почерк Освина по крупным ровным цифрам. Возле них значились два названия сортов, одно зачёркнуто. Я не разбиралась в грушах и смогла спокойно пройти мимо, не предлагая исправить хотя бы подпорку у цветов.

---

После дневного замера я успела переодеться и дойти до Садового спуска без спешки. Эда ждала возле конторы поверенного. На этот раз он пошёл открывать сам: связка ключей звенела у него в руке, ступени под ногами крошились.

В красильне пахло мокрой штукатуркой. Северные окна действительно были большие, а крыша — хуже обещанного. На полу сушильни стояли три жестяных таза и глиняный горшок. Ни один не оказался пустым.

Я отдала Эде сумку и поднялась по старой лестнице. Поверенный хотел возразить, но я уже осматривала нижнюю опору и могла показать, что она держит. На верхних ступенях остановилась: там дерево потемнело и под ногтем отходило мягкими слоями.

— Дальше не пойдём, — сказала я.

Эда посветила снизу лампой. В крыше проступал узкий дневной просвет.

Поверенный стал объяснять, что в сухую погоду почти не капает. Я посмотрела на полный горшок, он тоже посмотрел и больше не продолжал.

Зато стены были хорошие. Во дворе сохранился каменный жёлоб, через который удобно сливать воду после промывки, а широкая дверь позволяла вносить крупные рамы целиком. Под слоем старой краски я увидела места крепления верстаков. Здесь когда-то тоже работали руками; в комнате имелась собственная понятная мера.

Эда обошла большой зал и встала у окна.

— Два дела поместятся, — сказала она. — Если шумные по разным стенам. Что за той дверью?

За дверью оказался маленький дворик с дикой травой. Там было тихо. Из-за стены тянуло запахом жареного лука, кто-то напевал на соседней кухне.

Я постояла, держа ладонь на сухом косяке. Воображение уже расставляло столы, и приходилось возвращать его к тёмным стропилам.

— Мне нужны условия учёта ремонта, — сказала я поверенному. — Не обещание, что мы потом договоримся. И заключение кровельщика, прежде чем я стану считать цену.

Он вздохнул, но записал.

Мы с Эдой вышли, ничего не подписав. Она предложила пройти часть дороги вместе. Я рассказала о замерах, о Хельде и о комнате с двумя ключами. Про Северина говорила меньше, чем ожидала сама.

— Тебе там удобно? — спросила Эда.

Я задумалась.

— Пока непривычно. Никто не знает, когда я хочу есть и когда меня лучше оставить в покое.

— Ты можешь сказать.

— Да. Именно это и приходится делать.

Она кивнула. На развилке мы попрощались, договорившись вернуться к красильне после кровельщика. Когда я пришла в Серую пристань, в моём окне уже горела лампа. Освин оставил её на столе, подальше от сквозняка.

---

К половине десятого вечера дом стал другим по звуку. Днём здесь открывались двери, звенела посуда, снаружи стучали молотки. Теперь я слышала, как за стеной идёт вода. Не непрерывный плеск, а медленные тяжёлые толчки, каждый со своим расстоянием до следующего.

Я надела тёплый жакет и спустилась в галерею.

Северин ждал у стола. Без жилета, в простой рубашке и мягкой тёмной куртке, он казался моложе. Волосы у виска были влажными, будто он недавно умывался. Я заметила это с той же ненужной отчётливостью, с какой раньше замечала ожог.

— Холодно? — спросил он.

— Пока нет.

Он поставил вторую лампу. Я посмотрела на часы, потом на рейки. До уровня оставалось шесть минут.

Рабочий свет выделил рамами небольшую часть галереи. Дальше лежала темнота, в которой знакомые предметы перестали мешаться между собой. Я увидела перед собой ровно тот участок, который требовалось проверить, и стало проще сосредоточиться.

Северин называл время. Я снимала отклик, записывала отметки. Нить холодела медленнее, чем днём; камень успел остыть, и мне пришлось отделять обычную температуру от сопротивления связи. На втором проходе я попросила его молчать и закрыла глаза.

Он перестал говорить сразу.

За старой перевязкой тянулось усилие от воды. Ровное, но слишком плотное у нижнего края. Как будто часть соединения давно перестала отдавать нагрузку соседнему узлу и теперь терпела одна. Я нашла границу, проверила её по второму направлению и отпустила нить.

— Можно, — сказала я.

Северин дочитал время до секунды.

Показания совпадали с дневными почти везде. У нижней стойки разница оказалась заметнее. Я обвела число, но не стала сразу искать красивое объяснение. До четырёх утра оставался второй край пары.

— Это плохо? — спросил он.

— Это полезно узнать до разъёма.

— Вы умеете отвечать так, чтобы нельзя было повторить вопрос.

Я посмотрела на него.

— Плохо было бы не заметить. Сейчас нам нужно дождаться нижней воды.

Он кивнул и начал закрывать лампу. Я вымыла инструмент, убрала нить в подписанный конверт. В темноте под столом блеснул ключ от моей комнаты: я выронила его, когда доставала часы. Северин нагнулся первым и поднял за кольцо.

Я протянула руку. Он положил ключ мне на ладонь, не задержав пальцев.

— Запор иногда требует второго поворота, — сказал он.

— Я проверяла.

— Хорошо.

Ни один из нас не пошёл к лестнице. Я смотрела на аккуратно закрытую коробку, он — на часы. Ночная работа оставляла после себя странную пустоту: всё ещё не закончено, но делать ничего не нужно.

— Я собирался что-нибудь разогреть, — сказал он наконец. — Вам тоже?

На кухне остался горшок со свёклой, холодное мясо и хлеб. Северин нашёл сковороду, поставил на слабый огонь и убедился, что ручка не над пламенем. Я не удержалась от улыбки.

— Вам тоже говорили?

— После второго раза Хельда перестала.

Я взяла нож и стала резать хлеб. Северин переложил свёклу, добавил немного масла. Двигался он уверенно, знал, где лежат соль и чистые ложки, не искал взглядом человека, который должен обслужить поздний ужин.

Мы сели у края стола. Моя тарелка была тёплая. Я вдруг поняла, что голодна, хотя перед уходом Хельда оставила мне ужин и я его съела.

— В караульной тоже готовят? — спросила я.

— Иногда. Там лучше не ждать, пока вспомнит кто-то другой.

— Вы там часто остаётесь?

Он разрезал кусок мяса.

— Раньше чаще.

Ответ закончился. Я могла бы добиваться продолжения, но мы ужинали, и я не хотела превращать каждый спокойный разговор в допрос.

Я рассказала о красильне. О том, как поверенный обещал сухую крышу, стоя возле полного горшка. Северин спросил, какой перепад у водосбросного жёлоба. Я ответила, что не мерила: для аренды сперва надо убедиться, что крыша не заберёт всю годовую выручку.

— Знаете кровельщика? — спросил он.

— Найду. У хозяйки должна быть фамилия.

Он не стал предлагать своих людей. Только спросил, большая ли там мастерская получится.

Я показала руками длину стены. Он посмотрел, прикидывая. На таком расстоянии между двумя взрослыми людьми, сидящими ночью за столом, можно было бы говорить о чём угодно. Я говорила о верстаках, и он слушал.

От этого было тревожнее, чем от ожидаемого любезного вопроса.

Когда мы убрали со стола, Северин напомнил, что до замера ещё пять часов.

— Если я не проснусь, постучите, — сказала я.

— Во сколько?

— В половине четвёртого.

Он записал на чистом краю рабочего листа. Я поднялась в комнату, повернула ключ дважды и уснула почти сразу.

---

Стук я услышала сквозь сон. Три негромких удара, потом пауза. Ни движения ручки, ни окрика. Я села, нашла туфли и сказала, что проснулась.

— Лампа у лестницы, — ответил Северин из коридора.

Когда я вышла, его уже не было.

Гавен пришёл с ветром и запахом реки. Мы провели последний замер втроём. Нижняя стойка отдала усилие заметно хуже остальных: теперь различие повторилось в нужной точке цикла. Я записала его, проверила вместе с инженером и закрыла журнал.

В журнале остались четыре числа, которые меняли расчёт будущей промывки. Гавен подписал свои отметки, Северин — время наблюдения. Я поставила имя под откликом связи и убрала иглу. Для этой ночи работа была закончена.

К утру у меня слипались глаза. Освин уже появился в кухне, Гавен ушёл обратно к воротам, Северин остался сверять журнал. Я пожелала ему спокойного утра и поднялась наверх.

Возле двери остановилась. На список ключей, который я оставила на столе, Освин прикрепил маленькую записку: «Служебная комната девять. Уточню площадь после освобождения прохода». В старой описи не было пометки о белье, зато стояло слово «жилая».

Я положила записку к плану. Разбираться следовало после сна.

В комнате было прохладно и тихо. Я закрыла дверь на два оборота, поставила ключ на стол и сняла жакет. От рукавов пахло слабым кухонным дымом. В чужом доме этот запах оказался мне понятнее дорогого белья и больших окон.

Я легла, не задвигая штор. По потолку двигался бледный отсвет воды, и впервые мне не хотелось поскорее вернуться в собственную комнату над красильной лавкой.

Глава 6. Низкая вода

Я проснулась от звука колокола и несколько мгновений не могла вспомнить, где находится моя дверь.

Солнце лежало на полу широкой полосой. Открытая сумка стояла возле шкафа, на спинке стула сох рабочий передник. По этим двум вещам комната понемногу становилась моей. Я встала, проверила время и поняла, что проспала почти семь часов.

Никто не будил.

В коридоре Освин встретил меня с подносом, на котором стояли чашка и маленький горшок каши. Он не сказал, что завтрак давно окончен. Просто спросил, отнести ли в комнату или я спущусь.

— Спущусь. Через пять минут.

Он кивнул и ушёл. Мне нравилось, что в этом доме можно было дать короткий ответ и не обосновывать его собственной болезнью, срочной работой или иным достаточно уважительным обстоятельством.

Северин был в библиотеке. Мы сверили ночную запись, и я отметила в расчёте промывки, что нижнюю стойку потребуется держать на отдельной перемычке. Без Агны ничего необратимого делать не собирались. Она прислала время своего приезда: завтра после полудня, если служба успеет закончить до обеда.

— Сегодня вы свободны, — сказал Северин, закрывая журнал.

— Это вопрос?

— Порядок работ. До новой воды мы всё получили.

Я посмотрела на приготовленные листы. Свободный день после ночной работы должен был меня обрадовать. Вместо этого в голове сразу появился ряд мелких дел, которыми его можно было заполнить.

— Я хочу посмотреть Нижние сады. Сам берег и линию ворот. Гавен сможет показать?

Северин помолчал.

— Он не обязан проводить для вас выходной.

— Я спрошу его, не вас.

— Тогда спрашивайте.

Он отдал мне журнал. На этот раз в коротком ответе я услышала раздражение и не стала решать, связано ли оно с моей просьбой или тоном. У нас обоих было право иногда плохо разговаривать, если потом удастся понять, о чём шла речь.

Гавен собирался домой к середине дня. Его нашёл мальчик со службы, которому я передала записку, и инженер пришёл к лодочному двору, когда я допивала воду перед дорогой.

— Я покажу берег до Речной, — сказал он. — Потом у меня своё дело. Если вы хотите смотреть, где когда-то стояла вода, смотрите. Если собираетесь расспрашивать всех подряд для графа, лучше сразу скажите.

— Я хочу понять, что соединено с этим узлом. И что о нём говорят не в доме.

Он посмотрел на мою небольшую сумку.

— Инструменты взяли?

— Карандаш. Бумагу. Метр.

— Этого хватит.

Мы пошли к общественной переправе. Вдоль стены Роалей тянулся узкий проход между водой и оградой. Снаружи дом снова выглядел закрытым: тёмные окна галереи, камень без вывески, высокий изгиб ограды. Через неё не было видно ни места для груши, ни чашки на кухонном подоконнике. Мне показалось важным это запомнить.

У парома собрались люди с воскресными покупками. Мужчина придерживал ящик с живыми курами, девочка лет десяти несла букет укропа, в котором старательно прятала лицо. У трапа спорили о том, следует ли платить за пустую корзину как за багаж. Спор шёл давно и, судя по голосам, был людям привычен.

Я отдала паромщику два гроша за себя. Гавен протянул служебную жетонную пластинку, показал её и убрал под ворот. Для него переправа была частью работы даже тогда, когда он возвращался домой.

Мы встали у борта. Канат натянулся, трап подняли, и запах берега сменился запахом открытой солёной воды. Серая пристань стала меньше; теперь я видела, как её северное крыло опирается на выступ мыса. Ниже, у основания, чернели камни старого устоя. Дома вдоль другого берега стояли совсем низко.

— Почему квартал построили здесь? — спросила я.

— Потому что здесь была работа. Сушильни, лодочные дворы, овощные склады. Люди селились рядом.

— А раньше вода не доходила?

— Доходила. Поэтому ворота и поставили.

Он не произнёс этого как упрёк, хотя мог. Я посмотрела на отдаляющийся берег, где вода облизывала нижнюю ступень каменной лестницы. Вопрос «почему жили в опасном месте» с такого расстояния казался особенно лёгким. Оттуда никто не видел цены другой комнаты.

Паром шёл медленно, огибая тяжёлую баржу. На ней двое рабочих укладывали бочки в деревянные гнёзда, третий спал прямо на крышке люка, накрыв лицо кепкой. Рядом со мной женщина достала из корзины кусок яблока и передала девочке с укропом. Та вытащила лицо из букета, откусила и снова спряталась.

Гавен следил за берегом. Я спросила, давно ли он работает на воротах.

— С шестнадцати. Сначала носил отметки, чистил пазы. Потом учился у инженера Марча.

— В гильдии?

— В службе. Мне платили за смены, я платил Марчу за уроки. Вышло дешевле училища.

Он произнёс это буднично. Я подумала, что в моей дороге к лицензии было много трудных лет, но всё же нашёлся человек, который учил меня не между чужими сменами.

— Он хороший мастер?

— Был. Теперь не видит мелких цифр, зато слышит, когда врёт механизм. Раз в неделю заходит, все делают вид, что просто поиграть в кости.

Я улыбнулась. Гавен впервые ответил тем же, недолго и не мне лично, а собственному воспоминанию.

Паром ткнулся к причалу. Люди потянулись к трапу; куры в ящике возмутились громче всех. На берегу мальчишка подхватил чужую корзину, надеясь на мелкую монету. Гавен остановился, пока я переступала через мокрый край доски, потом пошёл рядом, выбрав узкую улицу между дворами.

---

В Нижних садах действительно росли деревья. Я почему-то ожидала, что название осталось от давно исчезнувшего места. Между домами тянулись невысокие груши, возле канавы уцелела старая ива. На верёвках сушились синие рубахи; под одним окном мальчик сколачивал клетку для голубей, укладывая гвозди на язык и тут же сплёвывая их в ладонь после материнского окрика.

Нижние ряды кладки почти везде отличались от верхних. Где-то вставили новый кирпич, где-то камень заново побелили, а выше оставили тёмные полосы, до которых не добралась кисть. На одном доме линию старой воды обвели синей краской. Над ней висела табличка с годом.

Гавен заметил мой взгляд.

— Хозяин сам сделал. Сказал, раз за высоту уже заплатил, пусть все видят.

— Он живёт здесь?

— Вон сапоги у двери.

Из дома вышел круглолицый мужчина с полотенцем на плече и позвал Гавена. Попросил передать Марчу, что доски для его сарая готовы. Потом напомнил самому Гавену про одолженное сверло: второй месяц не возвращает. Гавен пообещал поискать. Мужчина рассмеялся и ушёл внутрь, оставив дверь открытой.

На службе инженер казался человеком, который никогда не произносит лишнего. Здесь выяснилось, что он забывает вернуть инструмент, спорит о цене моркови и знает, у кого ещё до обеда успевают подняться пироги. Я старалась не расспрашивать слишком много. Чужая обычная жизнь не была наградой, которую мне полагалось получить после рассказа о смерти.

У Речной Гавен остановился перед низким домом. У калитки лежала свежая доска, завёрнутая концом в полотно.

— Мне надо поставить ступень. Можете подождать во дворе.

— Это ваш дом?

— Да.

Я прошла за ним. Двор был маленький, с навесом, поленницей и столом, на котором сушились вымытые деревянные ложки. Гавен поставил сумку возле двери, принёс молоток и сразу принялся вынимать старый гвоздь. Ступень прогнулась, когда он наступил на край.

— Я могу придержать, — сказала я.

— Тогда вот тут. Только за доску, не за гвоздь.

Я придержала. Через несколько минут старая ступень лежала у стены. Он примерил новую, сострогал лишнее с торца и попросил передать гвозди из банки. В ней вперемешку с целыми лежали выпрямленные старые.

Я выбрала подходящие и села на порог, чтобы не стоять над ним.

Окно во двор было открыто. Внутри виднелись простой стол, печь с голубой изразцовой вставкой и полка с тарелками. Между тарелками стояла маленькая деревянная лошадь без хвоста. На ней было столько следов починки, что проще оказалось бы вырезать другую.

Гавен посмотрел, куда я смотрю.

— Сестриного мальчишки. Он уверен, что хвост не нужен, если лошадь и так умеет бегать.

— Сколько ему?

— Пять. Сестра за ним сейчас у отца мужа. По воскресеньям они меняют дом, в котором портят мебель.

Он вбил гвоздь, проверил край, снова примерил ногу. Новая ступень не скрипнула. Я отдала оставшиеся гвозди.

— У вас тут хорошее дерево, — сказала я.

— Верхнее. Ниже почти всё меняли.

Во дворе стало тихо. Я не хотела задавать следующий вопрос и потому смотрела на чистые ложки. На одной ручке была выжжена маленькая звёздочка, неровная, сделанная детской рукой.

Гавен сам поднял её и положил отдельно.

— Эту мать не давала брать на кухню. Говорила, что я слишком глубоко выжег и она расколется. Так и не раскололась.

Я кивнула. Он перевернул ложку, провёл пальцем по ручке и вернул на стол.

— После воды я три дня собирался всё выбросить. Потом понял, что выброшу и то, что она каждый день держала. Стал мыть.

Я вспомнила отцовскую краску на скобе и сказала:

— Я не могу перекрасить зелёную отметку. Она уже почти стёрлась.

Гавен посмотрел на меня. Мне стало неловко, будто я потянулась поставить рядом две смерти и определить их общий вес.

— Отец? — спросил он.

— В прошлом году.

Он кивнул и больше не спрашивал. Я была ему за это благодарна.

Мы выпили воды из кувшина. Гавен закрыл окно, убрал молоток и проверил дверь. Потом снова взял служебную сумку, и я поняла, что своё небольшое дело он закончил. Он не отложил его ради меня и не заставил чувствовать себя помехой.

— Дальше куда? — спросила я.

— Хотели видеть линию ворот. Пойдём через Рыбацкий двор. Только там, возможно, на меня найдётся ещё работа.

— У меня время есть.

Я произнесла это и вдруг почувствовала, что впервые говорю правду о свободном дне, не оставляя за ней спрятанного счёта.

---

В Рыбацком дворе чинили сеть. Она растянулась между двумя крюками над самым проходом, и нам пришлось наклониться, чтобы попасть внутрь. На перевёрнутом ящике сидела Ренна, босые ноги поджаты под юбку, на коленях — плоская деревянная игла с намотанной нитью. Увидев меня, она не обрадовалась и не сделала вид, что мы незнакомы.

— Привёл посмотреть, как живут? — спросила она Гавена.

— Сам иду. Она смотрит, если хочет.

Он взял со стены короткую жердь и помог приподнять провисшую часть сети. Ренна протянула мне свободный конец.

— Если остаётесь, подержите. Только не тяните.

Я взяла. Нить была сырой, грубой и пахла рыбой. В нескольких местах её заменили новой, чуть толще, чем требовалось. Я увидела слабый край, но промолчала, пока Ренна не дошла до него сама. Она сморщила нос, вырезала два ячеистых ряда и стала заново выбирать натяжение.

— Такое связываете? — спросила она.

— Нет. Сеть всё время движется. Ей нужен свободный ход.

— А мне говорили, что зашить можно что угодно.

— Обычно так говорят, когда хотят продать услугу.

Ренна впервые улыбнулась. Коротко, занятая узлом. Я держала край, пока она работала; через двор ходили люди, кто-то ставил на стол миски, женщина из соседней двери унесла связку сухого укропа. Никто не замер ради серьёзного разговора о старой беде.

Когда сеть можно было отпустить, Ренна развязала узел на платке и убрала туда иглу. Гавен спросил, не заходил ли её муж за железом. Оказалось, заходил и обещал вернуть до следующего дождя. Срок всех дворовых долгов здесь, похоже, зависел от погоды.

Мы сели под навесом. Ренна принесла воду и ломтики кислого сыра. Я поблагодарила и представилась полностью: до этого она знала только, что я работаю у Роаля.

— Марта, — повторила она. — Тогда скажите, Марта, что именно вы у него собираетесь найти?

Я посмотрела на неё, потом на Гавена. Он сидел сбоку и не пытался ответить за меня.

— Пока обследую дом. В нём остались старые повреждения, которые не совпадают с некоторыми записями. Я хочу понять, почему.

— И это вернёт кому-нибудь денег?

— Не знаю.

— Вернёт людей?

Я покачала головой.

Ренна откинулась к стене, посмотрела на сеть. Мне стало неприятно от того, что сама я уже успела представить красивый смысл своей работы, а у неё были вопросы, на которые нельзя ответить ни редкой лицензией, ни хорошим намерением.

— Мне не нужно, чтобы вы одобрили заказ, — сказала я. — Но я не хочу делать вид, будто от него ничего не зависит за пределами дома.

Она потёрла лоб у края платка.

— Мать велела бы дать вам пирога и попросить починить оконный угол. У неё всё кончается оконным углом. Ей восемьдесят, она хочет сидеть в сухой комнате, и я её понимаю.

Из-за занавески в глубине комнаты донёсся старческий голос:

— Потому что ты сама обещала его к осени!

Ренна закрыла глаза. Гавен тихо засмеялся, и она махнула на него рукой.

Я спросила, что с углом. Ренна показала на верхнюю раму: деревянный стык разошёлся после того, как стену повело новой кладкой. По сухому дереву можно было поставить вставку, но сначала следовало дождаться конца усадки.

— Я могу посмотреть, — сказала я и остановилась.

Ренна заметила.

— За работу платить надо?

— Надо. Но сейчас вам нужен плотник. Небольшая накладка удержит щель до зимы, потом можно будет чинить окончательно. Не стоит брать дорогую связь прежде, чем стена успокоится.

Она кивнула, будто именно это хотела проверить. Ни согласия на новый заказ, ни благодарности за бесплатный совет не потребовала. Гавен обещал спросить плотника у себя в службе. Я не предложила оплатить его из оставшегося аванса.

Ренна принесла из комнаты пачку счетов. Положила на стол, разгладила верхний.

— Крышу нам сделали. Вы видели на рынке, я не отказывалась. Вот их счёт. А это пришло из городской оценочной после ремонта.

Суммы относились к разным вещам. Фонд заплатил за лес, железо и работу; городской сбор вырос, потому что дом снова признали пригодным и учли как полностью восстановленный. На это смотрели как на возвращение стоимости. Внутри всё ещё оставались сырая нижняя комната, кривой пол и старуха, которой сквозило в спину.

— Вы обращались в фонд ещё раз?

— Да. Ответили, что налоги устанавливают не они. Город сказал, что оценка сделана по акту фонда. Каждый прав в своей бумаге.

Я прочла оба листа. На одном стояла печать распорядителя Роаля, на другом — городской палаты. Ренна не ошибалась, смешав счёт и обещание. Просто из одной правильной записи вырастала другая, а между ними пропадал дом, в котором она жила.

— Можно переписать номера? — спросила я.

— Зачем?

— Хочу спросить, как их сопоставляли. Без вашего имени, если не разрешите его назвать.

Она посмотрела на меня дольше, чем было удобно.

— Имя можете. Оригиналы останутся здесь. И не говорите, что я прошу милости. Пусть хотя бы не пишут, что у нас всё сделано.

Я записала её слова почти дословно. Потом номера и даты. Бумаги возвратила сразу.

Гавен заговорил о другой записи: часть старых дворов после перестройки получила новые номера. По Речной это уже вызывало спор, потому что одну семью в ведомости фонда отнесли к другому строению. Не исчезли, не умерли — жили в доме, который на бумаге стоял двумя дверями дальше.

— Есть первичная опись? — спросила я.

— Есть старая книга участков. Её надо брать в городе, — сказал он. — У нас копия после переделки. Если хотите сравнивать, не начинайте с неё.

Ренна посмотрела на наши карандаши.

— Только не сделайте из нас ещё один список, который потом никто не читает.

Я убрала книжку. Мне нечего было обещать, кроме того, что я действительно задам вопрос. Ренна проводила нас до прохода, придержала сеть. Из комнаты снова позвала мать: просила показать, кто приходил, потому что голоса слышно, а людей нет.

Ренна вздохнула и спросила, могу ли я зайти на минуту.

Я зашла.

Старуха сидела у окна, подложив под поясницу красную подушку. Она спросила, чья я дочь, и, услышав фамилию, вспомнила отцовскую лавку. Купила там ящик для белья ещё до моего рождения. Я не знала этого. Мы несколько минут разговаривали о ящике, который оказался прочнее соседней стены. Потом она позволила Ренне поправить ей подушку, и мы ушли.

Во дворе я обернулась. Из окна на меня смотрело маленькое сухое лицо, которому было совершенно всё равно, сколько мне заплатит граф. Я помахала рукой. Старуха подняла ладонь, будто мы договорились встретиться ещё раз.

---

К воротам мы вышли на падающей воде. На каменных сходнях блестела скользкая зелень; Гавен шёл первым и показывал, куда лучше ставить ногу. Он не предлагал спуститься ниже последней сухой отметки, и я не собиралась доказывать ему собственную ловкость.

Отсюда был виден берег, который с парома казался ровным. Его пересекали старые желоба, засыпанные канавы, низкие насыпи. Часть воды уходила к реке сама. Другую часть приходилось вести через ворота. Стоило изменить один проход, и целый двор начинал жить по чужому расчёту.

Гавен показал два узла, связанные с Серой пристанью. Один сохранил прежнюю кладку; другой заменили после затопления. Связи не творили чуда над самой водой. Они удерживали металл и камень в согласованном ходе, пока всё остальное делали тяжёлые створки, каналы, вес реки.

Я посмотрела на линию старого повреждения. Новый раствор подходил к ней с двух сторон, а середину просто зачистили. Издали место выглядело цельным. Вблизи было видно, сколько разных решений приняли прежде, чем оно стало таким.

— Можете сказать, откуда пришёл удар? — спросил Гавен.

Я присела и положила ладонь на сухой камень, не подавая связи. У воды физическое направление нагрузки часто менялось за один цикл. На старом узле прошли шесть лет чужих ремонтов.

— Сейчас — нет. То, что было открыто, промывали, резали, заменяли. Можно говорить о нынешнем ходе. Для старого нужен сохранённый участок и записи.

— А в доме сохранили?

— Часть. Поэтому там труднее работать и, возможно, есть смысл не спешить.

Гавен смотрел на серые окна через воду. Дом отсюда казался высоким и совсем отдельным от нас.

— Странный способ оставить память, — сказал он.

Я выпрямилась.

— Я ещё не знаю, что именно он оставил.

— Вы всё время так отвечаете.

— Это лучше, чем пообещать, что найду правильного виновника.

Гавен резко повернулся ко мне.

— Мне не нужен правильный. Мне нужен тот, кто был.

Я почувствовала, как в груди поднимается ответная злость: я полдня старалась говорить точно и всё равно слышала обвинение. Потом увидела, что он сжимает ремень сумки так, словно за него можно было удержаться, и заставила себя не говорить первой пришедшей фразы.

— Тогда не просите меня знать раньше, чем я проверю, — сказала я.

Он отвёл глаза. Мы постояли молча. Внизу под железом медленно шевелилась тёмная вода.

— Ладно, — произнёс он наконец.

Это не было ни извинением, ни примирением. Мне хватило, что он услышал.

На обратном пути Гавен показал старый вход в служебную караульную. Здесь он в ту ночь принимал отметки, которые потом передавали дальше по линии. В комнате до сих пор стоял высокий стол, у стены — стойка для мерных реек. На доске расписания мелом записали сегодняшнюю смену. Пока мы смотрели, молодой обходчик пришёл за ключом и спросил, не затянуть ли верхнюю скобу раньше дождя.

Гавен ответил, спросил о нижнем пазе, велел записать расход масла. Никакой паузы в жизни комнаты из-за нас не случилось. Я была этому рада и одновременно злилась: часть меня, видимо, всё ещё ждала, что место старой беды обязано остаться в неизменном печальном виде.

Когда обходчик ушёл, Гавен достал из шкафа указатель старых дел. Не сам журнал смен, а позднюю выписку с номерами архивного хранения. Нашёл год затопления, провёл пальцем по строке и дал мне переписать название.

«Участки Нижних садов. Заселённость и порядок очистки при большой воде».

Под названием стояли два номера. Первый относился к книге участков, второй — к сводной ведомости, переданной в Совет. Я спросила, видел ли он их оба.

— Только ведомость. Нам возвращали её для сверки. Книга в общем архиве.

— Почему вы сами не запросили?

Он посмотрел на меня так устало, что я пожалела о вопросе прежде, чем он ответил.

— Запрашивал. Мне выдали то, на что у службы есть допуск. Я потом ещё учился, работал, сестра ребёнка родила, дом чинили. У меня не каждый день на это уходил.

Я закрыла книжку.

— Простите. Я не должна была спрашивать так.

— Спрашивать можно. Только это не всё, чем я живу.

Мы вышли из караульной. Он запер дверь и отдал ключ вернувшемуся обходчику. До парома провёл меня молча, а у причала остановился.

— Если найдёте книгу, скажите.

— Скажу. Даже если там окажется то же самое.

Он кивнул. Мы попрощались. Я заплатила ещё два гроша за переправу и встала на этот раз у другого борта, лицом к низкому берегу. В кармане лежала книжка с номерами дел и разрешением Ренны назвать её имя. В расходах прибавились четыре гроша за дорогу. Эти итоги поездки я могла подтвердить точно.

---

В доме горели окна южного крыла. У калитки я долго возилась с ключом, прежде чем вспомнила, как показывал Освин: сперва прижать створку, потом поворачивать. Запор поддался сразу. Я вошла, оставив на камне мокрый след от подошв.

Северин был в библиотеке. Возле него лежали счета за лес и длинный перечень железа для промывки. Он поднял голову, посмотрел на мою юбку, забрызганную до колен.

— Далеко дошли?

— До Речной и ворот. Гавен показал свой дом.

Северин закрыл книгу.

Я села, не дожидаясь приглашения. Достала заметки, нашла страницу с номерами Ренниных счетов и некоторое время смотрела на собственный почерк. По дороге я готовила неприятный вопрос. Теперь передо мной был человек, которого утром я видела у того же стола, и требовалось сказать его вслух.

— Вы знаете, что после ремонта из вашего фонда дома считают полностью восстановленными, даже когда там ещё нельзя жить в нижних комнатах?

— Городская оценочная получает акт оплаченных работ.

— А потом повышает сбор. У Ренны на Речной новая крыша, кривая рама и мокрая стена. По одному документу фонд сделал всё, что обещал. По другому дом снова стоит прежних денег. Разницу платит она.

Он придвинул мои записи, но я придержала лист.

— Она разрешила назвать имя и номера. Оригиналы оставила у себя.

— Я понял.

Я отпустила бумагу. Он прочёл, встал и достал из шкафа другую папку, гораздо тоньше той, где хранились акты дома. По номеру нашёл запись о крыше. В ней действительно значились только лес, кровельное железо и работа. Ни о возвращённой стоимости, ни о пригодности нижней комнаты фонд ничего не писал.

— Вот, — сказал он.

— Я не думаю, что вы подделали ей налог. Но ваш распорядитель ответил, что это не его дело.

— Потому что он не вправе менять оценку.

— А она вправе изменить хоть что-нибудь?

Северин посмотрел на меня. Впервые за день в его лице появилась жёсткость, которую я до сих пор только ожидала.

— Вы предлагаете мне платить городской сбор за каждый отремонтированный дом?

— Я предлагаю не отправлять человека обратно туда, где ваш же акт используют так, словно вы починили больше.

Мы замолчали. За окном кто-то проходил по двору; на стол легла длинная тень от рамы. Я слышала, как в собственной голове всё ещё звучат слова Ренны, и боялась, что говорю ими вместо неё.

— Я пришла с конкретным вопросом, — сказала я тише. — Не с требованием исправить весь город. Она хочет, чтобы записали то, что есть.

Северин опустил взгляд на счёт. Потом перелистнул книгу до страницы с последним ответом распорядителя.

— Он должен был приложить копию перечня работ к её заявлению. А не только объяснить, кто устанавливает сбор.

— Да.

Он сделал короткую запись на отдельном листе.

— Я запрошу дело. Ей потребуется подтвердить, что нижняя комната ещё сырая.

— Вы можете написать ей сами? Спросить, в какое время удобно, и кого она хочет видеть. Я не собираюсь представлять её в каждом разговоре.

Он снова посмотрел на меня. На этот раз жёсткость исчезла не сразу.

— Могу.

Я кивнула. Разговор не сделал его ни спасителем, ни виновником чужой оценки. Он лишь перестал заканчиваться на правильно составленной бумаге. Мне оказалось трудно удовлетвориться этим малым результатом, и я не знала, чем в такой нетерпеливости отличаюсь от людей, которые обещают всё решить одним решительным распоряжением.

Северин положил папку фонда между нами.

— Счета можете проверить. Где есть личные сведения, я отмечу, у кого нужно спросить разрешение. Остальное доступно.

Я коснулась края папки. В ней не было ничего о северной двери, и всё же предложение значило больше, чем приятная фраза про доверие.

— Я не пришла искать оправдание вашему фонду, — сказала я.

— Я не прошу.

Он говорил спокойно. Я впервые пожалела, что не могу узнать, чего ему стоит этот тон. Потом подумала, что именно такого права над человеком у меня и не должно быть.

Я показала названия архивных дел.

— С этими книгами работали, когда считали помощь? Гавен говорит, после затопления дворы меняли номера.

Северин прочёл обе строки.

— У фонда поздний список. Основой была сводка, которую передал Совет. Первичную книгу участков я не получал.

— Хочу сравнить.

— Доступ может занять время.

— Мне пока нужен сам порядок запроса. Завтра после промывки схожу в архив.

Он вернул лист. Я сложила его отдельно от счетов Ренны.

Северин заметил, что я потираю правое плечо, и придвинул кресло чуть дальше от края стола, чтобы мне не приходилось сидеть боком. Ни слова о том, что следовало взять повозку или не носить папки. Я пересела, хотя ещё несколько дней назад непременно осталась бы на неудобном месте.

— Вы ели? — спросил он.

— У Ренны был сыр. Хельда оставила ужин?

— В кухне. Я присоединюсь позже, если не возражаете.

— Не возражаю.

Я встала и на минуту задержалась у двери. День принёс слишком много разных лиц: девочку с укропом, старуху у окна, Гавена над новой ступенью, Ренну с её правильными и бесполезными листами. Теперь к ним добавился Северин, оставшийся у раскрытой книги фонда. Я больше не могла удерживать их в удобных отдельных историях.

В своей комнате я вымыла руки, положила мокрый край юбки на полотенце и раскрыла книжку. Под двумя архивными номерами написала вопрос. Он был проще моей рабочей формулировки и гораздо труднее для ответа.

Кто первым записал, что людей там уже нет?

Глава 7. Проба на стекле

К половине восьмого Серая пристань перестала быть тихим домом. Во дворе перекликались рабочие, через лодочную дверь протащили толстые рукава для воды, на стене библиотеки дрожал свет от чужого фонаря. Я вышла из комнаты, застёгивая манжету на ходу, и едва не столкнулась с Освином, который нёс сразу две корзины чистого белья.

— Я должна была уехать вчера, — сказала я.

Он поставил корзины.

— После работы до четырёх утра?

— Вообще-то собиралась на две ночи.

— Вам нужна комната дальше?

Я посмотрела на дверь, за которой оставила раскрытую сумку. Уехать в город, потом вернуться к промывке было можно, но для этого пришлось бы придумать достаточно важную причину, по которой мне необходимо выспаться меньше и устать сильнее.

— Пока идёт этот этап — да. Если условия проживания останутся прежними.

Освин кивнул, как если бы речь шла о месте для ещё одной скобы.

— Тогда я оставлю вам чистое. И обещанный обмер.

Он вытащил из кармана сложенную бумагу. Девятый номер наконец получил длину и ширину: небольшая комната у задней лестницы. Рядом с цифрами стояло: «Ныне бельевая».

Я попросила показать, где идёт стена. Освин не возразил, только велел не трогать нижний ящик: в нём лежали скатерти, которых уже давно никто не раскладывал на столах.

В комнате было тесно от шкафов. Одно окно, каменная наружная стена, простая доска вместо подоконника. Возле двери под слоем побелки виднелись четыре отверстия от крючков. Когда-то тут вешали одежду; теперь на их месте стояла корзина с выстиранными полотенцами.

Я промерила простенок, сверила его с планом и внесла поправку. Для тяжёлой опоры он не годился: под полом шёл старый служебный проход. Освин показал люк, закрытый двумя сундуками, и помог отодвинуть ближний, чтобы я увидела край.

— Раньше здесь жили приезжие? — спросила я.

— Если не хватало места в южной части.

Он поправил полотенце на корзине и встал возле двери. Я записала размер, оставив на полях место для прежнего назначения комнаты.

Мы вернулись к галерее. Теперь она казалась светлее: парусину у ближнего окна сняли, чтобы вынести рукав. За решёткой шумела вода, но к самой двери её не подводили. Сохраняемые участки закрыли сухими щитками, нижнюю стойку отдельно удерживали на перемычке. Вчерашние четыре числа перестали быть аккуратным столбцом в книге; из-за них слесари полчаса ставили ещё одно железное крепление.

Гавен стоял возле входа в лодочный двор, засунув часы в верхний карман куртки. Он читал уровень и по короткому кивку разрешал открыть следующий ход. Ничего похожего на оживлённую воскресную прогулку в нём не осталось. Я не стала напоминать о ней при рабочих.

До одиннадцати нам пришлось дважды прекращать промывку: из нижней части выходило больше соляной крошки, чем ожидали. На третий раз вода пошла прозрачнее. Я подставила чистую плоскую чашку, дала осадку опуститься и прочла по краю, где ещё держался раствор. Северин, стоявший рядом, спросил, достаточно ли вымыло.

— Для осмотра — да. Остальное будем выбирать руками после расчёта. Если сейчас вымыть глубже, можно потерять часть старой связи.

Он передал остановку дальше, не потребовав попробовать ещё раз. Вода стихала постепенно; за стеной продолжало булькать, как в большой остывающей посуде.

Я вытерла лицо тыльной стороной руки. Под передником рубашка прилипла к спине. Утро ушло целиком, а мы ещё не сняли ни одного отпечатка.

— До Агны успеете поесть, — сказал Северин.

— Вы это знаете или надеетесь?

— Она прислала, что задержится на полчаса. Я сейчас надеюсь, что вы не найдёте на эти полчаса новую работу.

Я хотела возразить и вдруг поняла, что уже смотрю на рукав, который надо было сложить до высыхания. Рабочие могли справиться с ним без меня. Я отдала чашку Гавену и ушла мыть руки.

---

Агна появилась в старом синем пальто, с плоским ящиком под мышкой. Дождя не было, но подол у неё потемнел: у водокачки переливали приёмный колодец. Она вытерла обувь, оглядела новые рамы и только потом поздоровалась с хозяином дома.

Я знала этот порядок. Сначала убедиться, что у людей не падает потолок, затем вспомнить о вежливости.

Северин подал ей стул. Она поставила на него ящик, сама осталась стоять.

Мы проверили промывку и нижнюю перемычку. Агна попросила показать, где проходит новый путь нагрузки, сама потрогала сухое дерево рамы, посмотрела в отверстия под полом. Гавен принёс журнал. Они разговаривали короткими фразами, иногда одновременно указывая на одну и ту же отметку. Я стояла рядом и чувствовала глупую гордость за обоих, хотя не имела ни малейшего отношения к тому, как они научились своему делу.

— Доступ подтверждаю, — сказала Агна наконец. — Основной разъём пока не начинаем. Сначала ваши пробы.

Она открыла ящик.

Внутри, разделённые шерстяными полосами, лежали маленькие пластинки связного стекла. На свету они казались чуть дымчатыми, по краям отливали тёплым янтарём. Обычное увеличительное стекло помогало разглядеть скол. Эти могли принять сохранившееся в материале направление связи и оставить его после того, как сам участок придётся разобрать.

Я достала свой футляр. В нём осталось четыре пластины — больше я прежде не могла позволить держать без заказа. Теперь поняла, что всё равно берегу их так, будто следующую придётся оплачивать едой.

— Материалы по счёту, — негромко сказал Северин.

Я подняла глаза. Он смотрел на мой открытый футляр, и мне захотелось его захлопнуть. Вместо этого я вынула первую пластину и записала номер на обёртке.

Северин спросил, что именно можно будет увидеть.

— Только то, что сохранилось в связи, — ответила я. — Усилие, разрывы, наложение слоёв. Стекло не помнит людей. Если перед дверью кто-то стоял, оно не покажет его лицо.

— А время?

— Порядок иногда можно установить. Дату надо подтверждать иначе.

Он посмотрел на косяк. Ему хотелось большего; я узнала это по тому, как он сразу убрал вопрос из лица. Но выдержать его разочарование было частью работы, которую я взяла.

Для проверки мы приготовили деревянный брусок с известным маленьким швом. Я замкнула на нём простую связь, затем сняла контроль. Под узким светом в стекле должна была остаться ровная светлая дуга.

По ней прошёл лишний поперечный штрих.

Я переставила лампу. Штрих остался.

— Стоп, — сказала Агна.

Я уже протянула руку к игле, чтобы повторить. Она положила на стол чистую бумагу и велела сначала написать, что я вижу.

Сердце билось неприятно быстро. Гавен стоял у окна, Северин — за моей спиной; от этого самая обычная проверка казалась экзаменом, на который пришли все, чьё мнение я ещё не успела перестать бояться.

Я записала лишнюю линию. Потом мы сняли контроль другой иглой.

Дуга оказалась чистой.

Мы нашли причину в салфетке, которую я взяла после промывки. На вид сухая, она сохранила немного солевого состава. Его хватило, чтобы стекло приняло напряжение с самой иглы. Я пометила пластину как загрязнённую, отложила отдельно и заменила ткань.

— Хорошо, что на бруске, — сказала я.

— Для этого он и лежит, — ответила Агна.

Ни утешения, ни торжества в её голосе не было. Я медленно выдохнула и снова вымыла руки.

Следующий контроль оказался ровным. После него я сняла первую пробу с северного косяка. В стекле возникла тонкая плоская петля, разорванная по диагонали, а под ней — другая, гораздо более слабая линия, о которой мы пока ничего не могли утверждать. Никакого движения, голоса или изображения двери. Только маленькая вещь, на которую следовало смотреть внимательно.

Агна убрала мои инструменты в сторону, взяла свой комплект и повторила съём. Я стояла у лампы. Плечи ныли от того, что мне хотелось контролировать каждый её жест, хотя я знала эти руки дольше собственных взрослых привычек.

— Свет не меняй, — сказала она.

Я удержала лампу на месте.

Вторая пластина сохранила тот же разрыв. Гавен сравнил их под одним углом, записал, что наблюдал, и передал Северину. Тот смотрел долго, поворачивая стекло осторожно, будто боялся стереть линию пальцем.

— Вы обе получили одно и то же, — сказал он.

— На этом участке, — уточнила Агна. — Это ещё не всё заключение.

Мы завернули пластины отдельно. Одну я оставляла у себя, вторую Агна забирала в свою мастерскую. Чистые контроли и помеченный брак лежали в третьей коробке. Северин получил описание, рисунок и возможность заказать собственный осмотр, но не все вещи разом.

Он прочёл перечень хранения и поставил подпись.

Я заметила это прежде, чем успела себя одёрнуть: он мог согласиться с моими условиями на бумаге, а теперь впервые отдавал из дома предмет, которого не смог бы достать по одному своему распоряжению.

Агна закрыла ящик. В галерее уже зажгли вторую лампу.

Она уехала не сразу. Мы сели в библиотеке, где Освин разложил на подносе хлеб и тонко нарезанную холодную говядину. Агна съела ломтик, прочла свои записи и велела принести копию моей лицензии: её номер требовался в сопроводительном листе к пластине.

Я поднялась за ним в комнату. Когда вернулась, Северин стоял у окна, а Агна спрашивала его, когда в последний раз меняли отметки обратного хода. Он назвал дату, поморщился и полез в журнал проверять. Я положила лицензию на стол.

Впервые это показалось мне не обидным.

— Стекло хранить подальше от сильных связей, — сказала она, переписав номер. — Не рядом с вашей зелёной скобой. И каждое утро смотреть обёртку. Если намокнет, отмечать сразу.

— Я помню.

Она подняла глаза.

Я закрыла рот. Три месяца самостоятельного допуска не отменяли того, что сегодня я взяла грязную салфетку. Если когда-нибудь я перестану путать профессиональное достоинство с правом не слушать напоминаний, работать станет гораздо легче.

Уезжая, Агна попросила дать ей знать, когда будет готова схема обхода. До неё разрешала только сохраняющие пробы и уже рассчитанные меры. На прощание потрогала мои пальцы, делая вид, что проверяет, не уронила ли я в ладонь обрывок нити.

Я проводила её к выходу. Пальто она застёгивала медленно, двумя руками подтягивая жёсткую петлю к пуговице. Раньше я всегда помогала, не спрашивая. Сейчас остановилась и спросила. Она отдала мне левый край, нетерпеливо оттопырив подбородок.

— Дома у тебя всё хорошо? — произнесла она.

Я сначала подумала, что речь о моей мастерской. Потом заметила, куда она смотрит: на лестницу к комнате, в которой мне оставили ящик для своих вещей.

— Я здесь ради замеров. Жильё в городе оплачено.

— Это я поняла.

Пуговица наконец прошла. Я отпустила ткань, а Агна всё ещё ждала ответа.

— Мне дали отдельный ключ. Я могу уйти, когда захочу. С едой и сном приходится разбираться иначе, чем у себя, но это всё.

— Хозяин мешает?

Я посмотрела в сторону библиотеки. Северина от двери не было видно.

— Иногда пытается ускорить. Но сегодня не мешал.

Агна взяла свой ящик.

— Всё равно пиши мне, если изменится.

Я хотела поблагодарить и закончить разговор. Вместо этого услышала собственный вопрос:

— Ты думаешь, я не замечу?

Она посмотрела на меня с усталостью. Я знала этот взгляд: так она смотрела на ученика, который пытался спорить с вопросом, ещё не решив его по существу.

— Думаю, ты заметишь и станешь считать, сколько сил потеряешь, если уйдёшь. Там уже будет твоя работа.

Я помолчала.

— Ты сама так делала?

— Разумеется. И не один раз.

За дверью поджидала повозка. Освин спустился по ступеням проверить, как закреплён ящик, и на несколько мгновений оставил нас одних. Агна поправила перчатку, скрывая пальцы.

— Ты не обязана доказывать мне, что умеешь работать самостоятельно, тем, что ничего не рассказываешь, — сказала она. — Когда я предлагала место, я хотела помочь. Возможно, не тем, что тебе нужно.

Я не ожидала этих слов и не знала, как отвечать, не превратив их в ещё один спор о свободе.

— Здесь мне тоже иногда предлагают не то, — сказала я наконец. — Я пробую говорить об этом раньше, чем начинаю злиться.

Агна посмотрела мне в лицо. На губах у неё появилась знакомая короткая улыбка.

— Сегодня с лампой вышло.

Я рассмеялась. У неё снова получилось превратить важное в точную небольшую вещь, которую можно было исправить.

Мы обнялись неловко, мешая друг другу плоским ящиком. Агна забралась в повозку, велела мне прислать черновик обхода не слишком поздно и уехала. Я осталась на ступенях, пока колёса не перестали стучать по камню.

В её мастерскую я больше не собиралась проситься на службу. От этого оказалось особенно легко захотеть зайти к ней просто так.

Северин видел. Я ничего не сказала.

После её отъезда в библиотеке стало просторно и несколько пусто. Я пересчитала оставшиеся чистые пластины, записала использованные и приготовила расходный лист. В первый раз, когда сумма вышла слишком большой для моего собственного кошелька, пришлось сознательно удержать перо: я не собиралась уменьшать её, изображая, что материала ушло меньше.

Северин принял счёт, не предложив мне оправдать ни одной пластины. Только спросил, нужен ли запас к следующей неделе.

— Нужен. Но прежде я напишу поставщику о партии. Они должны совпадать по составу.

— Пишите.

Я отметила это на отдельной странице. Потом закрыла книгу и весь вечер старалась не ловить на лице хозяина дома выражения, которое объяснило бы, почему ему так легко обходиться с деньгами, о которых я думаю по нескольку раз.

---

Утром Северин попросил показать ему пластину ещё раз.

Я принесла коробку в малую библиотеку. Возле окна оказалось слишком светло, на столе — слишком темно. Мы устроились у лампы, положив под неё белую бумагу. Северин подвинул к моему локтю свёрнутое полотенце, чтобы коробка не скользила по гладкому дереву. Я прежде не заметила, что придерживаю её боком ладони.

— Здесь? — спросил он, показывая на тёмный край.

— Это граница съёма. Смотреть надо дальше, на петлю.

Он наклонился. Я стояла сбоку и видела, как при этом у него возле виска выступила светлая прядь. Ему приходилось всматриваться в то, что для меня уже стало знакомым рисунком. Отчего-то меня тронуло именно усилие — не готовность принять моё объяснение, а желание понять, что лежит у нас на столе.

Я взяла обыкновенную ложку и провела кончиком по бумаге под стеклом, не касаясь самой пластины.

— Вот здесь линия выходит к поверхности. Потом её обрывает край скола. Дальше виден срез.

— А под ним?

— Слабая связь. Возможно, прежняя починка. Мы сняли слишком маленький участок, чтобы утверждать.

— Она может оказаться важной?

— Может. Или нет.

Я ждала досады. Он только изменил наклон лампы.

— Так я вижу лучше.

Мне пришлось придвинуться, чтобы посмотреть с той же точки. Его плечо оказалось рядом с моим, почти вплотную. Я отметила тепло через две рубашки и сразу нашла это наблюдение нелепым: в комнате было тепло, лампа горела у самого лица. Тем не менее я задержалась дольше, чем требовалось для проверки угла.

Северин не двинулся. Не помог мне превратить случайную близость в событие, которое нельзя было бы не заметить.

Я вернула пластину в обёртку.

— Вы не спросили, почему первый контроль испорчен, — сказала я.

— Я видел, как вы нашли причину.

— Можно было решить, что я не умею работать.

Он помолчал.

— По-моему, не умеющие обычно торопятся убрать то, что не сошлось.

Я посмотрела на свои пальцы. На царапине у запястья держалась тонкая корочка, и трогать её очень хотелось. Я убрала руку под стол.

— Иногда умеющие тоже.

— Знаю.

Одно слово прозвучало тяжелее всей короткой беседы. Я подняла голову, но Северин уже отступил к другому концу стола, где лежали номера архивных дел. Я не успела понять, признал ли он чужую знакомую привычку или собственную.

— Вам проще было бы получить выписку по моему запросу, — сказал он.

Я села.

Он объяснил порядок. Как хранитель устоя имел право затребовать часть сводных сведений о состоянии берега. Ему прислали бы извлечение, с которым я могла работать внутри заказа. Срок был бы короче, чем для независимого мастера. Но на обложке стояло бы его имя; выдачу могли ограничить домашним ознакомлением, без передачи копии и ссылки в моём отдельном заключении.

— Значит, я прочту то, за что потом не смогу ответить перед Агной? — спросила я.

— Сможете сослаться на предоставленные владельцем данные.

— А если они расходятся с другим источником?

Он не ответил сразу. Я подвинула к нему коробку.

— Ради этого мы вчера потратили полдня. Чтобы не просить поверить, что кто-то видел правильную линию.

— Архив может отказать вам совсем.

— Тогда будет отказ на моё имя. И причина.

Он выпрямился, опираясь ладонями о стол. В утреннем свете я отчётливее увидела, как мало он спал: тень под одним глазом была темнее другой, возле виска засохла неглубокая царапина, которой вчера не было. Мне хотелось спросить, что случилось. Вместо этого я выждала, пока он сам закончит думать.

— Мой запрос пока не отправлять? — спросил он.

— Пока не надо. Я сначала узнаю порядок.

— Хорошо.

Это согласие не решало ничего в архиве. Но мне уже было важно, что он не станет действовать за моей спиной только потому, что считает свой путь удобнее.

Я собрала лицензию, выписку о подряде и два номера. Стекло оставила в запираемом ящике комнаты, отдельно от скобы и каталок с рабочей нитью. Потом вернулась в библиотеку за забытым карандашом.

Северин стоял у окна с пластинным рисунком в руках. Он не заметил меня сразу. Я задержалась в дверях, словно увидела человека за личным занятием, хотя рисунок был мой. Потом постучала костяшкой по косяку, взяла карандаш и ушла.

---

В муниципальном архиве шли сразу две очереди. Одна к столу выдачи, другая — к человеку, который объяснял, почему выдачи не будет. На этой стороне не стояли, а сидели на длинной лавке, каждый с собственной пачкой причин надеяться.

Я спросила о двух книгах участков и села на свободное место.

Через несколько минут мужчина рядом протянул мне свернутый лист.

— Вы читать умеете? Тут про наследство. Сказали, не тот номер, а который тот — не говорят.

Я помогла найти на бумаге ссылку на другое дело. Написала её крупнее на обороте, вернула. Он поблагодарил, ушёл к столу и почти сразу вернулся: требовалось согласие второго наследника. Я подвинулась, чтобы он снова сел.

Раньше меня раздражало, что грамотный человек считается пригодным для любого чужого затруднения. Теперь я подумала, что он просто выбрал на лавке лицо, которое ещё не выглядело сердитым.

Когда назвали мою фамилию, служащий у узкого стола как раз вытирал перо. Йоэль Карр, значилось на деревянной дощечке перед ним. По обе стороны стола лежали стопки пропусков. Одна была значительно толще другой.

Я положила лицензию, выписку из подряда и номера.

Карр прочёл сначала номера, потом назначение заказа.

— Сводка для службы может быть выдана по подтверждению хранителя. Первичная книга содержит имена проживавших и сведения о владении.

— Мне нужны номера дворов, их положение на берегу и порядок очистки при воде. Личные сведения я не запрашиваю.

— Нельзя вынуть номера из того, с чем они связаны, и назвать это той же книгой.

Сказано было без раздражения. Я посмотрела на лист между нами. Он отказывал не потому, что не понял просьбы. Мне требовалось объяснить её так, чтобы у него появился другой допустимый ответ.

— Я могу получить техническую выписку? С обозначением, какие строки опущены, а не с переписанной заново поздней ведомостью.

Карр перестал вытирать перо.

— Для какого заключения?

Я показала схему берега и связь с устоем. Он придвинул лист, посмотрел на мою подпись.

— Сравнение прежних участков с нынешними? Вы намерены оспаривать оценку собственности?

Я вспомнила Ренну. Было удобно сослаться на неё: конкретная женщина, конкретный дом, разрешение назвать имя. Но она не просила, чтобы я прикрывала её делом собственный вопрос о сводке старого потопа.

— Это отдельная работа, — сказала я. — Здесь я проверяю исходные данные о нагрузке и расположении сооружений. Если для полноценного ответа потребуются личные строки, я подам новый запрос и объясню зачем.

Карр вынул другой бланк. Положил передо мной, придерживая нижний край ладонью.

— Право технической ссылки можно получить по приложенному заключению о необходимости. Не передавать третьим лицам полные копии до решения о составе выписки. Не подменять выписку утверждением, что просмотрена вся книга. Вы это понимаете?

— Да.

— Пишите сами. Чем определённее вопрос, тем меньше мне придётся отсылать обратно.

Он отпустил лист. Я села за край соседнего стола и стала писать.

С первого раза получилось слишком широко. Я перечеркнула половину, сохранила связь с устоем, номера двух дел и точный перечень нужных столбцов. Потом вписала, что принимаю обязанность отмечать пропуски и различать источник с поздней копией. Эти слова были уместнее того красивого вопроса, который я вчера поставила в своей книжке. Кто первым написал, что людей уже нет, архив пока не собирался выяснять вместо меня.

Когда я принесла бланк, Карр прочёл его не пропуская строк.

— Решение не раньше четверга. Возможно, позже. У вас есть адрес для ответа?

Я назвала городскую мастерскую. Потом попросила вписать второй — Серую пристань, с пометкой, что работаю на месте. Он поднял глаза. Если и узнал фамилию владельца, никак не показал.

— Шесть грошей регистрационного сбора. Копии отдельно, если разрешат.

Я заплатила. Карр вручил квитанцию с входящим номером и вписанным содержанием запроса. Я проверила оба номера дел: один писец сперва перенёс неверно, переставив цифры. Мы исправили в обоих экземплярах, заверили рядом. Эта небольшая правка заняла ещё пять минут, зато не должна была отнять неделю после.

У двери мужчина с наследством всё ещё сидел на лавке. Он посмотрел на мою квитанцию.

— Дали?

— Пока только приняли.

Он кивнул с таким пониманием, какого я не встретила бы у человека, для которого получить бумагу означало получить нужное.

Снаружи моросил мелкий дождь. Я спрятала квитанцию поглубже, застегнула сумку и пошла обратно. До дома было двадцать пять минут, и впервые за утро мне не хотелось торопиться к столу, на котором все ответы лежали бы уже переписанными чужой рукой.

---

Северин нашёл меня не в библиотеке, а у кухонной двери. Я разувалась, чтобы не тащить грязь дальше. Пожалела, что не оставила вторую пару в прихожей, и теперь держалась за косяк, одновременно пытаясь стащить мокрую туфлю.

Он принёс низкую табуретку. Поставил и отошёл.

Я села. В этом было гораздо меньше торжественной заботы, чем в жестах, которые люди привыкли замечать, и намного больше пользы.

— Приняли? — спросил он.

— Приняли. Не выдали. Решение не раньше четверга.

— Вы подписали назначение использования?

Я кивнула. Он знал бланк.

— Если потом захотите передать выводы за пределы работы, придётся подавать ещё раз.

— Понимаю. Мне объяснили.

Я наконец сняла туфлю и поставила рядом со второй. На полу остался тёмный след в форме ступни. Северин смотрел на бумаги, выступавшие из моей сумки, а не на ноги, но я всё равно поспешила опустить подол.

— Вы считаете, я зря связала себе руки?

Он задумался.

— Я считаю, вы выбрали путь, на котором отвечать придётся вам.

— Мне и на вашем пришлось бы. Только без собственной ссылки на источник.

Он кивнул. Я ждала следующего возражения и не дождалась.

В библиотеке квитанция легла рядом с перечнем хранения стекла. Мы внесли входящий номер в журнал работ. Северин вычеркнул из своей приготовленной заявки оба дела, которые я уже запросила, и положил лист в другую папку. Не порвал демонстративно, не велел всё равно отправить.

Я знала, что за ним мог остаться иной способ получить сведения. Но тогда он нарушил бы конкретное соглашение, а не просто не угадал моё желание. Разница постепенно становилась для меня существенной.

Вечером пришёл Гавен с подтверждением, что промытая линия держит. Завтра он собирался осмотреть городской отвод у Рыбного спуска и спросил, хочу ли я увидеть, как устроен ручной ход. Не просьба помочь, не экскурсия в Нижние сады. Обычная работа, которая могла пригодиться для обходной схемы дома.

Я согласилась. Потребовалось взять скобу, перчатки и лёгкий комплект; стекло оставалось в ящике. Северин сказал, что пойдёт с нами: на отводе требовалась его подпись после сезонной проверки.

Я записала время — к девяти.

На полке у меня теперь лежали две совсем разные вещи: маленькая коробка, в которой сохранилась чужая старая нагрузка, и квитанция, обещавшая только рассмотрение запроса. Ещё неделю назад я бы сочла вторую досадной задержкой рядом с настоящей работой. Теперь, убирая обе, я одинаково осторожно разложила их по сухим отделениям.

Потом погасила лампу над инструментами и спустилась ужинать. Дверь библиотеки оставалась приоткрытой; за ней негромко двигали стул. Я услышала знакомый шаг и замедлила свой, хотя до кухни и без того оставалось всего несколько ступеней.

Глава 8. Ручной ход

У Рыбного спуска пахло мокрой пенькой и свежими яблоками. Пока мы шли вдоль канала, грузчики переносили корзины с баржи на тележку. На каждой корзине лежала тонкая деревянная дощечка с выжженным номером; молодой приказчик сверял их так сосредоточенно, что не поднял головы, когда Северин остановился, пропуская тележку.

За ним прошёл Гавен. Я замыкала нашу небольшую процессию со скобой через плечо и думала, что для осмотра следовало взять сумку полегче. Сказать об этом теперь означало бы признать, что вчера я спорила с Освином насчёт ненужной повозки зря.

Женщина у перил подняла руку.

— За белую стойку. Здесь будут двигать.

Мы отступили. Двое рабочих подкатили низкую железную раму и поставили её под открытым кожухом привода. Женщина проверила клин, вытерла ладонь о юбку и обернулась к нам.

— Эллис Род. Мастер службы. Вы Лесс?

Я кивнула.

Она посмотрела на зелёную отметку скобы.

— Старая добрая вещь. Сколько держит?

Я назвала предел и угол, на котором он был проверен.

— Пригодится, если захотите показать обход на малой доле. Полностью нагружать не будем.

Она сказала это, прежде чем поздороваться с Северином. Тот спросил о ходе проверки. Эллис подала ему журнал, велела пока ничего не подписывать и вернулась к рабочим. Он остался с книгой в руках, ни на мгновение не сочтя этот порядок странным.

Гавен повёл меня вдоль отвода.

Основные ворота стояли поперёк грузового канала. В боковом проходе ходила небольшая служебная створка, которая выравнивала уровень перед тем, как пускали баржу. Сухую площадку над ней держала длинная балка; от балки к каменным тумбам шли плоские связи. Под одной из них уже поставили временную раму.

— Здесь разгружаем старое крепление, — сказал Гавен. — Проверяем ход, ставим обратно. Если нельзя вернуть — закрываем отвод до замены.

— А баржа?

Я показала на судно в низкой камере. Оно стояло у стенки, и грузчики продолжали вынимать яблоки.

— Верхнюю створку не открывают. Разгрузка идёт со старого места. Двигать её начнут после проверки.

Я осмотрела площадку. На верхний берег вела железная лестница; другой выход, вдоль будки привода, заканчивался возле корзин. Людей здесь было больше, чем требовалось бригаде, и каждый занимался своим делом в уверенности, что остальные не помешают.

Эллис подозвала меня к образцовой раме. Показала две точки крепления.

— Одну снимаете, другая держит. Но если всё пустить в правую, дерево поведёт. Поэтому по половине, с проверкой возврата.

Я протянула нить, нашла усилие. Это была учебная величина рядом с настоящим приводом; всё же я почувствовала, как отличается хорошо подготовленный узел от того, который пытаешься уговорить принять лишнее.

Мы сделали малый ход. Деревянная прокладка не дрогнула. Эллис кивнула, прочла мои отметки и заставила вернуть нагрузку тем же путём, а не просто разомкнуть связь.

— Обычно забывают обратный ход, — сказала она. — На новом всё красиво держит, потом отпускают — и удивляются.

Я вспомнила нижнюю стойку дома. Записала замечание на поле.

Северин спустился к ручному тормозу. Отсюда я впервые увидела его полностью: большой круговой рычаг, железные зубья, колодка и длинная сухая тяга к боковой створке. Человек на рычаге не удерживал воду своей силой. Он выбирал положение механизма, который должен был принять её сам. Если зубья расходились, хвататься за обод становилось бессмысленно и опасно.

Гавен показал мне место выхода. За изгибом тяги оставался короткий ход до лестницы.

— Если пойдёт назад, уходите сюда. Через рычаг не переступать.

Я повторила. Он посмотрел на меня внимательно, проверяя, что я действительно поняла, а не просто дослушала.

Эллис тем временем послала девушку в зелёной куртке осмотреть дальний конец площадки. Та перескочила небольшую щель возле настила, поставила ведро под будкой и подняла фонарь. Из-за воды под ней отражённый свет ходил по лицу. Потом она повернулась к нам, что-то показала пальцами.

Эллис ответила тем же жестом. Все движения были привычные, сдержанные. Я успела подумать, что хорошо бы когда-нибудь работать рядом с людьми, которые понимают меня без лишних объяснений.

В железе под кожухом сухо лопнуло.

Не громко. Так трескается толстая стеклянная ручка, когда её слишком сильно затягивают винтом. Несколько человек обернулись ещё до того, как длинная тяга просела и нижняя створка ударила о паз.

Вода зашумела иначе.

---

Эллис сразу махнула всем на верхний проход. Приказчик с яблоками продолжал что-то считать; грузчик схватил его за плечо и оттолкнул к лестнице. Под моими ногами настил качнулся, и я невольно упёрлась ладонью в перила.

— От края! — крикнул Гавен.

Я отступила. Теперь было видно, что площадка держалась на перекошенной балке. Не падала целиком, но дальний конец опустился, отрезав девушке с фонарём обратный путь. Она осталась на каменном выступе у будки и прижала фонарь к груди, чтобы не уронить в воду.

— Сиди там! — приказала Эллис. — На доски не наступай!

Северин уже перевёл ручной тормоз в крайнее положение. Железо ответило резким дребезгом. Ход замедлился, но не остановился: тяга под кожухом вышла из прежней линии и теперь шла с перекосом.

У баржи начали отходить от стенки кормовые канаты. Судно развернуло течением, один край ткнулся в нижнюю створку и не дал ей закрыться. Я увидела, как приказчик у лестницы засунул счётную книгу под куртку. Гавен бежал к нему, показывая на причальные концы.

У Эллис на лбу выступил пот. Она повернулась ко мне.

— Временную скобу сюда. Видите край балки? Удержим до раздельного крепления.

Я опустила сумку. Вещи вдруг стали попадаться не под ту руку: ключ зацепился за катушку, мягкая бумага завернулась под нож. Я вывалила лёгкий комплект на сухую доску, вынула скобу и посмотрела, куда принять усилие.

Ближе всего стояла массивная каменная тумба. Я показала на неё.

— Сюда можно весь остаток, пока вы снимаете девушку.

— Нельзя, — сказал Гавен у меня за спиной.

Он успел вернуться с мокрой верёвкой в руке.

— Её снизу подрезали под новую трубу. Целый только наружный ряд.

Мне захотелось сказать, что тумба выглядит надёжной. Я уже наполовину поверила в свой путь, потому что он был коротким и понятным. Потом увидела у основания тонкую блестящую полоску свежего раствора.

Вынула иглу из кольца.

— Тогда покажите другую.

Гавен указал на основание берегового крана и на старую сухую стену лестницы. До каждого было дальше, по двум разным направлениям. Между ними проходила полоса, на которой Эллис всё ещё могла работать.

— Две части, — сказала я. — Сначала только остановить опускание. Потом подвести вторую связь.

Она посмотрела на оба основания. Уже не как на предложенный план, а проверяя, что выдержит каждое. Одной рукой провела по сухому камню, другой показала рабочему, куда поставить железную распорку. Он подхватил её с рамы и потащил, скребя край по настилу.

Девушка на выступе что-то крикнула. Я не разобрала. Эллис ответила:

— Вижу тебя, Мена. Сиди.

Имя сделало человека на дальнем конце не ближе, но почему-то виднее. Я перестала смотреть на всю площадку разом и нашла маленький участок балки, на котором ещё можно было принять усилие, не сдвигая её.

— Сколько у вас? — спросила Эллис.

Я прикинула высоту, уход тяги и предел зелёной скобы. Назвала время и долю.

— Меньше, — ответила она. — Сырая нижняя грань. Ваш запас уйдёт туда.

Она была права. Я сняла с внутреннего края сумки более широкую прокладку. Подложила, проверила щупом, втиснула скобу. Теперь железо стояло на рассчитанной подушке и не пыталось разломить дерево маленьким ребром.

— На первой отметке остановитесь, — сказала я рабочему у винта. — Даже если будет казаться, что я ещё не начала.

Он повторил.

Вода била о борт баржи, слышались чужие сердитые голоса. Северин не смотрел в нашу сторону: держал рычаг в положении тормоза, отслеживая ход зубьев. У ног его медленно увеличивалась лужа, и он переступил на соседнюю сухую плиту. Не стал ждать, пока мокрая подошва поедет по железу.

Я протянула нить к первому основанию.

Скоба потяжелела. Не на плечо, не в руку — в ту точку, куда я направила связь. Тем не менее я почувствовала в пальцах немедленный холод, резкий, словно схватилась зимой за замок. Сама сила не проходила через меня, но удержать ей дорогу стоило тепла.

— Первая, — сказала я.

Рабочий остановил винт.

Настил перестал опускаться. Эллис уже вела вторую линию к лестничной стене.

---

Впервые я работала с другим мастером так, что не могла проверить весь его ход прежде, чем он примет нагрузку.

Агна при контрольном съёме пользовалась знакомыми мне движениями. Здесь Эллис держала иглу иначе, нить вела через запястье, почти не глядя на петлю. Мой узел должен был оставаться свободным, пока её не войдёт в устойчивое усилие. Если я потороплюсь облегчить свою часть, обвалится не только работа, которую она делает.

Я смотрела на её лицо.

Она не смотрела на меня.

— Половину не отдавать, — произнесла она. — Пока только пятую.

Я провела нить через второе кольцо и выпустила малую долю. Холод в пальцах ослаб, но рука всё равно казалась чужой до середины ладони. У основания крана тонко зазвенела железная прокладка. Гавен присел, проверил её, выпрямился и показал два пальца.

Держало.

— Ещё, — сказала Эллис.

Мы делили остаток по частям. Никакого общего сознания, чудесного совпадения дыхания. Она называла, я повторяла; если вода заглушала слово, спрашивала снова. Через несколько ходов балка ровнее легла на распорки.

Мена поднялась с каменного выступа. Эллис резко мотнула головой, и девушка снова села. Ей, вероятно, казалось, что если настил почти вернулся на место, ждать больше незачем. Я узнала это нетерпение так ясно, что сама произнесла:

— Мы ещё не закрепили. Не вставайте.

Она кивнула. Фонарь поставила за спиной.

Теперь Гавен мог перейти на верхний край площадки и подать ей конец страховочной верёвки. До лестницы оставалась опасная полоса досок, которую мы удерживали ради того, чтобы она вообще не понадобилась. Он закрепил верёвку выше, второй рабочий подал короткую приставную лестницу с берега. Один её конец лёг на сухой камень, другой — на выступ у будки.

Пока они проверяли, раздался громкий треск дерева на барже.

Северин повернулся к каналу. Судно сильнее прижало к створке. Один из кормовых канатов натянулся поверх ограждения так туго, что я увидела в нём то же усилие, которое чувствовала в своей нити, только здесь ни один мастер не управлял его направлением.

— Уберите людей с кормы, — сказал Северин.

Он не повысил голос, но Эллис немедленно подхватила приказ. Все, кто стоял на верхнем проходе, отступили. Приказчик запротестовал: на барже оставалось несколько корзин, печать накладной была у шкипера, тот перебрался вперёд и собирался вернуться.

Северин посмотрел на него.

— Сейчас канат пойдёт через проход. Уведите его.

Приказчик побежал, сунув книгу за пазуху. Шкипер выругался, но перешёл по трапу к берегу. Я снова посмотрела на Эллис: она контролировала, чтобы последний человек вышел, прежде чем вернуться к нашей линии.

— Надо убрать борт из паза, — сказал Гавен. — Иначе створку не дожмём.

Северин спросил, свободен ли путь назад. С верхнего берега ответили. Баржу можно было выпустить на нижний причальный ход, если отдать кормовой конец и переставить передний. Но тогда течение развернуло бы её возле низкой стенки, где держали бочки и пустые тележки.

— Сколько времени? — спросила Эллис у меня.

До предела скобы оставалось меньше двух минут. Благодаря второй линии на моей части стало легче, но ещё один перекос мог съесть весь запас.

Я сказала об этом вслух. Мне хотелось назвать больше: двух минут было слишком мало для людей, которые и без того уже делали всё быстро. Я назвала столько, сколько могла подтвердить.

Северин дождался, пока Гавен проверит дальний ход, велел очистить низкий причал и перерубить кормовую верёвку за ограждением. Приказчик шагнул было вперёд.

— Груз снесёт.

— Людей там нет? — спросил Северин, не у него.

Ему ответили с берега. Тогда он повторил приказ.

Канат лопнул с коротким злым звуком. Баржу повело, передний конец выбрался из воды, потом лёг под новым углом. С борта сорвалась яблочная корзина. Я видела, как она перевернулась внизу и светлые круглые пятна побежали мимо тёмной створки.

Тормоз у Северина дрогнул. Он переставил рукоять в следующий паз, дождался ответа снизу и велел закрывать. На этот раз створка нашла свой ход.

Вода начала успокаиваться не сразу. Я продолжала удерживать связь и слушала Эллис. Та читала последние отметки, прижимая нить большим пальцем, и уже не спешила отдавать остаток на обычные крепления. Отсутствие шума ещё не означало, что камень принял всё обратно.

Мена перешла по приставной лестнице на берег. Когда обе ноги оказались на сухой плите, она наклонилась вперёд, положила ладони на колени и некоторое время не двигалась.

Я не успела обрадоваться. Мой узел вдруг дал слабый боковой укол.

— Слева выбирает, — сказала я.

Эллис уже видела. Проверила возврат, взяла немного больше на свою линию, велела рабочему подвести новый клин.

— Теперь остановитесь. Я закреплю.

— Я могу…

— Вы уже сделали свою часть. Не улучшайте её сейчас.

Я замолчала. Держала неизменное усилие, пока она и Гавен не подтвердили обычные опоры. Только после этого отвела нить по обратному ходу, отпустила её и села прямо на сухой камень.

Скоба осталась стоять. Руки у меня дрожали так сильно, что я не стала её снимать.

---

Сначала я услышала, как кто-то смеётся. Резко, слишком громко. Подняла глаза и увидела Мену: она стояла у будки, прижав к груди мокрый фонарь. Смех оборвался, девушка закрыла рот ладонью. Эллис подошла к ней, забрала фонарь и обняла одной рукой за плечи.

Не сказала, что всё хорошо. Подвела к сухой стене, посадила на перевёрнутую корзину, попросила принести воды.

Гавен присел рядом со мной.

— Пальцы видите?

Я посмотрела на руку. Ногти были бледнее обычного.

— Вижу. Большим чувствую плохо. Остальными лучше.

— Ход был в пределах?

— В пределах. Я остановилась вовремя.

Он кивнул, но остался рядом, пока я проверяла каждый палец о сухой шов передника. Мне требовалось тепло, еда и время; на сегодня к связям подходить больше не следовало.

Приказчик наконец вспомнил о корзинах. Он стоял перед Северином с раскрытой книгой, показывал на нижний причал, где одна тележка легла набок, а баржа прижалась к мягким отбойным брёвнам. Две бочки ушли в канал, остальные рабочие удержали с берега. Яблок потеряли больше, чем сперва было видно.

— Я же сказал, что надо выждать, — повторял приказчик. — Три минуты. Всего три.

Северин вытер лицо рукавом. На щеке осталась тёмная полоска.

— Отметьте всё в акте. С количеством и владельцем.

— Вы будете возмещать?

— Ущерб разберёт служба. Я подпишу своё распоряжение о выпуске баржи и причину. Не обещаю решения до проверки.

— Легко говорить, когда это не ваши…

Приказчик осёкся, впервые, кажется, узнав его. Лицо побледнело. Северин не воспользовался этим облегчением разговора.

— Говорите столько же, сколько собирались. Только добавьте счёт. Без него люди, которые будут считать, ничего не подтвердят.

Эллис подошла с обломком натяжителя, завёрнутым в грубую ткань. В середине металла чернела старая неровная трещина. Возле края поверхность оставалась светлой — там держалась последняя целая полоска.

Гавен наклонился. Северин тоже посмотрел. Они не стали вслух назначать виновника раньше, чем сверили старые осмотры. Эллис только велела сохранить обломок и отдельно записать положение, в котором его нашли.

Я почувствовала тупую болезненную зависть к тому, что они могут продолжать работу, пока я сижу. Потом увидела, как Гавен держит мою иглу чистой тканью, не касаясь острия, и вспомнила: я сама хотела бы оставить инструмент человеку, который не полезет делать ещё один опыт ради собственного достоинства.

— Моё первое предложение с тумбой запишите, — сказала я Эллис. — И почему мы от него отказались.

Она посмотрела на меня.

— Нагрузку туда дали?

— Нет.

— Тогда в описание выбора опор. Не в перечень причин аварии.

Я кивнула. Ей не требовалось моё показательное самообвинение. Требовалось верно указать, что произошло.

Северин закончил с приказчиком и подошёл. Присел на корточки не рядом, а передо мной, так, чтобы мне не приходилось запрокидывать голову.

— Вы можете идти?

— Могу. Только не сразу.

— Я подожду.

Он встал у перил. Гавен пошёл за своими листами, и мы остались на небольшом свободном участке между бригадой и лестницей. Северин смотрел на воду. Его ладонь лежала на камне, и я заметила тонкую красную полосу над манжетой. Рычаг или мокрый ремень натёр кожу.

— У вас рука, — сказала я.

Он посмотрел.

— Вымою.

Я не стала настаивать, что могу лучше рассмотреть, перевязать и сделать ещё что-нибудь полезное. У него были целая кожа, собственные глаза и достаточно опыта. Можно было просто заметить, что мне небезразлично, больно ли ему.

Через несколько минут Эллис принесла кружку. В ней был сладкий горячий отвар, пахнувший гвоздикой. Я взяла обеими руками, выпила, обожгла язык. Дрожь ещё не прошла, но живот отозвался на тепло.

Мену увели к смотрителю. Она сама несла фонарь и у дверей обернулась ко мне.

— Спасибо, — сказала она.

Я кивнула. Она не ждала красивого ответа и ушла. Я подумала, что мне следовало бы успеть запомнить её лицо до опасности, а не после.

Гавен принёс протокол. Я прочла, поправила величину своей доли и подписала. Остальное завершали Эллис и Северин. Для своего заказа я получала только копию схемы раздельного обхода, с разрешения службы; сама авария не становилась частью оплаченного ремонта графского дома.

Когда можно было встать, я попробовала подняться без помощи. Ноги отозвались слабостью, и я снова села. Сердито, потому что ничего героического со мной не случилось: я просто слишком долго держала одно усилие, не двигаясь, а потом резко его отпустила.

Северин заметил, но не протянул руку заранее.

— Дайте мне локоть, — сказала я.

Он подошёл, согнул руку. Я взялась чуть выше запястья и поднялась.

Под мокрым рукавом почувствовалось живое тепло. Его кисть сомкнулась на моей руке только тогда, когда я уже перенесла вес на ноги; лёгкое уверенное движение удержало меня от ненужного второго шага. Я стояла, глядя на тёмный ворот его куртки, и знала, что пора отпустить.

Отпустила.

Он убрал руку сразу. От этого прикосновение не потеряло значения, а стало отчётливее: оно закончилось там, где я решила, и мне нечего было от него защищать.

На лестницу я поднялась сама. Скобу после безопасного снятия Гавен уложил в мою сумку; Северин подхватил её, прежде чем мы пошли к верхней улице. Я спросила, не тяжело ли натёртой руке. Он переложил ремень на другое плечо.

— Теперь нет.

Я не стала забирать.

---

По дороге домой город оказался обидно обычным. Женщина торговала тёплыми лепёшками, мальчишка ругался с ослом, над красильной канавой сушили большие пёстрые полотнища. Несколько яблок, выловленных ниже по течению, уже лежали у рыбной лавки в тазу. Их мыли и раскладывали: часть ещё можно было продать на варенье.

Мне хотелось остановиться и объяснить кому-нибудь, что девушка с фонарём жива. Потом я представила, как выглядела бы с таким объяснением, и пошла дальше.

Северин не пытался заполнить молчание. Только один раз спросил, не устала ли я идти, когда дорога пошла вверх. Я сказала, что лучше двигаться медленно, чем садиться в повозку и снова потом вставать. Он принял этот сомнительный довод, но замедлился так, что мне больше не приходилось подгонять шаг.

У калитки я остановилась.

— Я бы поставила на тумбу, если бы Гавен не сказал.

Северин посмотрел на меня.

— Вы спросили, куда ещё можно.

— Я сперва почти начала.

— Почти и сделали — разные вещи.

Я не хотела лёгкого утешения. Он, кажется, понял это и добавил:

— Поэтому там было несколько человек. Он знал то, чего не знали вы. Вы сделали то, чего не мог он.

Где-то за стеной Хельда громко поставила на плиту кастрюлю. Знакомый сердитый звук показался приглашением войти.

— А вы знали, что потеряете груз, — сказала я.

— Да.

— Приказчик не был неправ, когда злился.

— Не был.

Он открыл калитку, пропустил меня. Сумка всё ещё висела у него на плече, нелепая и чужая рядом с хорошей курткой.

Я шла к дому и впервые думала не о том, какой Северин может оказаться под слухами, а о том, что уже видела сама. Этого было недостаточно, чтобы решить за него прошлое. Достаточно, чтобы мне хотелось снова быть рядом в следующий рабочий день.

Хельда выслушала короткий рассказ и поставила на стол еду. Велела не есть слишком быстро и послала Освина за сухим полотенцем. Я села в кухне на стул без подушки, тот, на который мне указали, и перестала пытаться услужливо встать при каждом чужом движении.

Северин ушёл умываться. Вернулся с мокрыми волосами и чистой полоской ткани на натёртом запястье. Сел напротив, не спрашивая, не будет ли мешать. Мы поели молча. Я смотрела на его руки только тогда, когда он отворачивался к кувшину, и злилась на себя за эту осторожность, словно меня могли поймать на краже.

После обеда Освин принёс мне обычные письма. Одно от поставщика стекла с ценой партии, другое от Эды. Кровельщик мог посмотреть красильню в пятницу в десять. За осмотр хотел две кроны, зачёл бы их потом при заказе работ. Я достала книжку, начала считать и сбилась на простом вычитании.

Северин поднял глаза.

— Отложите до вечера.

— Это письмо, не связь.

Он не ответил. Я перечитала две собственные разные суммы, перечеркнула обе и закрыла книжку.

— До вечера, — согласилась я.

Сверху, в комнате, было прохладно. Я переоделась, вымыла руки в тёплой воде и поставила рядом две миски, чтобы сравнить пальцы. Большой различал грубую ткань, но мелкую нить ещё нет. Значит, сегодня никакой магии. Завтра — только после проверки, не в награду за хорошее поведение и не из страха потерять время.

Я легла поверх покрывала. Закрыла глаза и сразу увидела яблоки, бегущие в чёрной воде. Открыла снова. Потолок оставался неподвижным. Снизу доносились голоса Хельды и Освина: спорили о том, куда делась короткая ручка от сковороды.

Я слушала их и постепенно перестала ждать нового звука лопнувшего железа.

---

К вечеру палец согрелся. Я не стала проверять его иглой, только перебрала сухие нити разной толщины и записала, что ощущаю каждую. В работе на сегодня это ничего не меняло. Запись пригодилась бы завтра.

Эде я ответила длиннее, чем собиралась. Подтвердила пятницу, попросила передать кровельщику согласие на две кроны, написала о большом окне красильни и о том, что старую лестницу всё равно придётся менять, даже если крышу удастся залатать. Потом, помедлив, добавила: «Сегодня меня подержали за руку, и я не стала объяснять, что могла бы иначе».

Прочла. Представила её лицо.

Строчку не вычеркнула.

Сложив письмо, я спустилась в библиотеку. Северин сидел над актом аварии. Возле локтя лежал кусок старого железа, который ему выдали только для сверки описания перед возвращением в службу. Я не подошла к нему с инструментами. Встала у стола и дождалась, когда он закончит предложение.

— Вы правили мою долю? — спросила я.

— Нет. Эллис добавила время второго удержания. Проверьте.

Я прочла нужную строку. Всё сходилось.

Он спросил о руке. Я сказала, что теплее, мелкое ощущение вернулось, до утра работать всё равно не стану. Он придвинул чайник. Я подставила чашку, задержав её возле его руки.

— Гавен обещал прислать план, — сказала я. — Своим обходом дома займусь, когда голова перестанет считать яблоки.

Северин поднял глаза.

— Вы тоже их видите?

— Когда закрываю глаза.

Он отложил перо.

Я не ожидала, что ему будет знакомо это глупое послесловие чужой опасности. Он выглядел таким спокойным на тормозе, что я, видимо, бессознательно решила: в нём самом после ничего не остаётся.

— Пройдёт, — сказал он. — Не обязательно сегодня.

У меня был вопрос о том, что именно остаётся у него после старых ночей. Он подошёл близко к губам, но я поняла, что хочу не ответа для расследования, а разрешения стать для него человеком, которому это можно рассказать. Спросить сейчас было проще, чем заслужить такое разрешение.

Я попросила лишь передать письмо Эде с утренним посыльным.

Северин взял конверт. Не посмотрел на незапечатанный край, положил адресом вверх, отдельно от рабочих бумаг. Потом поднялся размять спину.

— Чай буду в кухне делать. Вам?

— Буду, — сказала я.

Он вышел. Я ещё немного стояла у стола, прислушиваясь, как удаляется шаг. Утром я приехала смотреть ручной ход, чтобы лучше понять чужую систему. К вечеру обнаружила, что мне совсем не хочется отправляться пить чай одной.

Глава 9. Чай в шесть

В шесть часов чайник закипел так громко, что я услышала его ещё на лестнице.

Я спускалась босиком, с туфлями в руке, чтобы не стучать по ступеням раньше чужого утра. На последней ступеньке пришлось сесть и обуться: на кухне уже горел свет, и нелепо было продолжать красться к человеку, который только что отодвинул мне стул.

— Я вас разбудил? — спросил Северин.

— Нет. Просто рано встала.

После вчерашнего это было почти подозрительно легко. Я проверила пальцы ещё в комнате: различала и тонкую нить, и грубый ворс полотенца. Иглу не брала. Начинать день с доказательства, что я всё ещё могу, не хотелось.

На плите грелась маленькая кастрюля молока. Северин снял чайник, подождал и залил заварку. Делал он это неторопливо, не читая одновременно ни одного листа. Я села у стола, поставила туфли ровнее под стулом.

— У вас сегодня снова ворота?

— После девяти. Проверю, как закрепили отвод. Потом вернусь.

Он назвал время так, будто мне требовалось знать, когда его ждать. Я могла бы объяснить, что мой расчёт обойдётся без него. Не объяснила.

Северин налил две чашки. Сахарницу поставил ближе ко мне, не спрашивая. Я заметила, что она появилась на столе раньше, чем я вошла.

— Вы всегда пьёте так рано?

— Если дома. Обычно никто не мешает.

Я подняла голову. На его лице появилось то короткое движение, которое уже хотелось узнавать.

— Я могу уйти.

— Чашка остынет.

За окном медленно светлел двор. С верёвки забыли снять одну белую тряпку; на ветру она двигалась, цепляя концом край старого корыта. Я смотрела на неё, пила горячий чай и впервые за много дней не прикидывала, что должна сделать прежде следующей чашки.

Северин спросил, как рука. Я ответила. Он только кивнул, и разговор перешёл на обычную утреннюю мелочь: во дворе опять вымыло песок из швов дорожки. Освин собирался чинить, но не мог выбрать, когда отвести проход. Я предложила доску на сухих прокладках. Северин сказал, что осенью такая доска превращается в ловушку, стоит кому-нибудь побежать с мокрыми подошвами.

Мы поспорили о дорожке, которую ни один из нас не собирался чинить сегодня. Мне было хорошо от этой несрочности. На моей работе люди чаще разговаривали, когда что-нибудь уже случилось или осталось слишком мало денег. Здесь у вопроса была возможность полежать до завтра.

Я потянулась за хлебом. Северин подвинул доску, одновременно протянув свой нож. Деревянная накладка на рукояти чуть качнулась.

— Не берите за самый край, — сказал он.

Я положила нож на ладонь и осмотрела. Лезвие было короткое, хорошей стали, ручку делали под более широкую кисть. Возле одного штифта дерево растрескалось.

— Давно ходит?

— С прошлого года.

Я посмотрела на него поверх ножа.

Он ответил на мой взгляд без слов: да, видел, да, собирался, да, у него тоже иногда вещи годами ждут десяти свободных минут.

— Могу подтянуть накладку. Если внутри не съело дерево, менять не придётся.

— Не сейчас.

Я уже начала объяснять, что для этого не нужна связь и рукам ничего не будет, но он остановил меня простым вопросом:

— Вы успели доесть?

Я положила нож возле тарелки.

Ужин вчера был после опасности. Этот чай — до всякой работы. Разница оказалась заметнее, чем я ожидала.

---

Утро я провела за схемой обхода. Новые рамы держали только подход, и наконец стало ясно, как сделать следующую независимую линию, не используя нижнюю стойку для того, что она уже плохо отдавала. Я рисовала медленно, стирала, снова сверяла расстояние до скалы. Схема, которая вчера казалась уверенной, после работы с Эллис требовала ещё одного места проверки обратного хода.

Я внесла его сама, не дожидаясь замечания Агны.

Потом встала, прошла до садовой двери и вернулась. Палец чувствовал карандаш, но плечо затекало от неподвижности; заставлять себя оставаться за столом до первой ошибки не было смысла. Из кухни доносился голос Хельды. Она бранилась на кого-то за оставленный на огне ковшик, и мне не потребовалось видеть виновного, чтобы улыбнуться.

Нож лежал на подстилке у окна. Северин принёс его перед уходом и попросил посмотреть, если будет время. Это была первая вещь, о которой он попросил без отношения к дому и к тому, что скрывалось в его стенах.

Я подложила лист, сняла расшатанный штифт и развела накладки. Древесина под металлом сохранилась, но старый клей лёг слишком толстым комком. Его пришлось долго выбирать тонким скребком. Работа была знакомая с детства; отец никогда не позволял мне торопиться на скрытой стороне, которую заказчик не увидит. Теперь я знала, что именно там и определяется, насколько долго человек потом сможет не думать о своей вещи.

В щели лежала тёмная ниточка. Я вынула её, прежде чем поняла, что это остаток прежней обмотки. Когда-то ручку перетягивали, вероятно, ещё до накладок. Ничего необычного. Я положила нитку рядом, чтобы спросить, оставить ли.

Северин вернулся раньше полудня. Вошёл, увидел разобранный нож и сел по другую сторону стола, не заглядывая через плечо.

— С ним всё плохо?

— Нет. Трещина неглубокая. Старый клей придётся убрать. Потом посадить ровно и поставить новый штифт. Ручка останется прежней.

Он провёл пальцем по отделённой накладке, остановившись у тёмной гладкой выемки.

— Это нож брата.

Я не подняла головы сразу. Шесть лет люди вокруг него умели превращать слово «брат» в обвинение, соболезнование и повод замолчать. Я продолжала счищать клей, давая ему возможность не добавлять ничего.

— Он сам делал ручку? — спросила я только через некоторое время.

— Нет. Но уверял, что сделал бы лучше. Пытался показать, как именно, и срезал кожу на пальце.

Северин посмотрел на свою правую руку, словно история относилась к нему. На мгновение я увидела не наследника, у которого погиб старший брат, а младшего, которому до сих пор не хватало случая припомнить чужую нелепость.

— Потом перестал критиковать?

— Разумеется, нет. Сказал, что нож неудобный.

Я тихо рассмеялась. Он тоже улыбнулся, глядя на тёмное дерево.

— Я думала, вы храните его из-за хорошей стали.

— И из-за неё. Он бы рассердился, если бы хорошую сталь убрали в витрину.

Я повернула накладку, проверяя, насколько совпадает паз. В таком разговоре было больше живого прошлого, чем в актах, где человека сначала называли полным именем с титулом, потом — подлежащим извлечению. Мне стало досадно, что именно последнюю формулировку я помнила лучше всего.

— Вы были похожи? — спросила я.

Северин задумался.

— Он был громче. Если ему нравилось место, он немедленно начинал объяснять, как его переделать. Освин перед его приездом убирал лишние карандаши.

— Почему лишние?

— Единственный можно спрятать. Пока ищешь второй, он успевал нарисовать на обороте счёта новую оранжерею.

Я посмотрела на собственную книгу, из которой торчал уголок схемы красильни. Северин заметил и не воспользовался сходством для шутки. За это я была ему благодарна.

— Вам тоже нравилось переделывать?

Он потёр лоб у переносицы.

— Мне нравилось знать, во сколько это обойдётся. Ему мешало.

На столе лежали две деревянные половины, маленький штифт и хорошее лезвие, с которым когда-то можно было не согласиться, не опасаясь ничего непоправимого. Я вдруг поняла, что не умею представить Северина сердито спорящим со своим живым братом. До этого дня в моих мыслях у них был только последний зал.

— Нитку сохранить? — спросила я.

Он посмотрел на тёмный обрывок.

— Зачем?

— От обмотки. Вещь ваша.

Он помолчал, потом покачал головой.

— Нет. Сделайте так, чтобы можно было пользоваться.

Я положила нитку в мусор. Это маленькое разрешение оказалось труднее его подписи на перечне стекла.

Северин остался, пока я выбирала последний клей. Потом спросил, можно ли помочь с зажимом. Я показала, где поддержать деревянную плашку, и он держал её, пока я подгоняла край. Руки у нас не касались. Мне хватало, что он знает, зачем сидит рядом.

---

Архивная весть пришла после обеда.

Конверт был тонкий, и по нему сразу стало ясно: никто не прислал все нужные ответы на двух сотнях страниц. Я вскрыла его собственным ножом, потому что братский пока стоял под зажимом. Внутри лежало решение о технической выписке.

Разрешено сравнить положения и прежние обозначения участков с поздним перечнем очистки. Личные строки из первичной книги закрыты. Пропуски будут указаны, нумерация сохранена. Получение во вторник семнадцатого, после полудня, под мою расписку. Если выписку подготовят раньше, пришлют извещение.

Я перечитала от начала до конца. Впервые за несколько дней задержка была не пустым ожиданием: кто-то уже работал над моим вопросом, в границах, за которые я согласилась отвечать.

Северин читал своё письмо. Поднял голову только после того, как я сложила решение.

— Отказ?

— Разрешили. Частично. К семнадцатому подготовят.

Я передала лист. Он прочёл, вернул и спросил, хватает ли перечисленных столбцов для моего сравнения.

— Пока не знаю. Но это первый правильный источник, до которого я добралась сама.

— Тогда хорошо.

Мне хотелось услышать ещё что-то: что мой путь оказался верным, что он напрасно предлагал другой. Я даже задержалась у стола. Северин перевернул лист. Пришлось забрать свою книгу и уйти, сердясь на него за похвалу, которой он мне не обещал.

Я убрала бумагу к квитанции.

В его письме было назначение осмотра дома Ренны. Распорядитель фонда согласовал время с ней, а городская палата направляла своего оценщика. Не отмена сбора и не обещание, что все претензии снимут, — двое людей должны были наконец посмотреть на одно помещение одновременно.

— Она согласилась? — спросила я.

— Да. Попросила прийти не раньше полудня: утром у матери бывают тяжёлые часы.

Он сказал это без пояснения, почему запомнил. Я кивнула.

— Мне ей что-нибудь передать?

— Не нужно. Ей уже ответили на её письмо.

Я почувствовала облегчение. Впервые я не становилась постоянным мостиком между двумя людьми только потому, что однажды оказалась между ними с карандашом. У Ренны оставался собственный голос, у Северина — обязанность его услышать.

К вечеру я закончила рабочую часть обхода, сохранив два места с пометкой «после проверки основания». Не стала заполнять их удобными числами. Отправила Агне копию с вопросами и объяснением, почему основную нагрузку хочу разделить. Новая схема стоила нам лишней рамы. После вчерашнего это перестало казаться платой за мою осторожность.

Освин принёс чистую обёртку для ножа. Я попросила оставить её на столе до утра: клей должен был выстояться. Управляющий посмотрел на светлую полосу свежего дерева, которую я не сумела совсем скрыть у края.

— Его светлость хотел раньше заменить ручку, — сказал он.

— Теперь передумал.

— Вижу.

Он не объяснил, что именно увидел. Взял пустые чашки и ушёл, оставив мне тихий стол и вещь, которую следовало отдать готовой, а не немедленно.

---

Наутро дождь оказался кстати только кровельщику. Он стоял посреди сушильни красильни, задрав голову, и смотрел, как вода падает в жестяной таз. Потом попросил убрать его, чтобы увидеть место на полу, куда приходится струя.

Поверенный не обрадовался. Я тоже, но передвинула таз сама.

Кровельщик обошёл помещение, простучал нижнюю часть стропил длинным шестом. На лестницу, которую я уже запретила использовать, не пошёл. Принёс свою, поставил иначе и всё равно не стал подниматься до самого верха, пока не проверил край.

Я смотрела на него с удовольствием. Человек, который не торопится ступать туда, где не знает опоры, заслуживал двух крон за осмотр ещё до того, как произнёс цену ремонта.

Она мне понравилась гораздо меньше.

Полная работа с новым железом, заменой части дерева и оплатой бригады — шестьдесят четыре кроны. Можно было ограничиться малым участком за двадцать восемь, но тогда следующая зима почти наверняка потребовала бы ещё работы. Крышу не следовало принимать, исходя из слова «починили»: он отдельно перечислил, что останется старым.

Я записала оба варианта. Поверенный начал говорить, что владелец рассчитывал на более скромный ремонт. Кровельщик пожал плечами и предложил позвать другого мастера.

— Не надо, — сказала я. — Вы дадите расчёт письменно?

Он назвал, какие доски сможет проверить только после снятия железа. Мы добавили предел возможного увеличения цены и право остановить работу, если внутри обнаружится больше гнили. Я заплатила две кроны за осмотр, получила расписку и перечень.

Эда всё это время стояла у северного окна. Теперь подошла, прочла через моё плечо.

— Если крышу зачтут в аренду?

Поверенный принёс свой черновик. Из суммы годовой платы владелец согласился бы снять не всё, а подтверждённую часть на материалы. Работа шла бы за наш счёт. Я перечитала формулировку и попросила назвать долю, которую он имеет право обещать от владельца.

Оказалось — ни одной, пока тот не увидит смету.

Эда попросила показать исходную запись о сроке аренды. Поверенный поискал её дольше, чем предыдущую. Я тем временем рассматривала мокрую стену и мысленно пыталась вместить в неё шестьдесят четыре кроны, которых у меня не было.

— На год, — сказал он, найдя.

— С ремонтом крыши за счёт жильца? — уточнила Эда.

— С правом продления.

— По какой цене?

Он посмотрел на неё. Я отвела глаза от стены.

В черновике значилось, что новую плату определяет владелец по состоянию помещения. Я прочла эту строчку вслух. Через год помещение должно было стать суше и лучше благодаря моим деньгам, после чего с меня могли попросить больше за возможность продолжать в нём работать.

— Я не буду вкладывать такую сумму на этих условиях, — сказала я.

Поверенный развёл руками.

— Можно ограничиться временным ремонтом.

Кровельщик, ещё не успевший уйти, поднял голову от своей сумки.

— Я не называл его временным. Я сказал, какие части останутся старыми. Если завтра ещё где-то потечёт, это не гарантийная работа.

— Мы поняли, — ответила я прежде поверенного.

Потом попросила вписать в предложение владельцу другой срок: три года, с заранее указанной платой и отдельно согласованным зачётом. Если он хотел вернуть красильню в работу чужими руками, следовало дать этим рукам время заработать вложенное. Он мог отказаться. Тогда мы хотя бы не стали бы продолжать разговор так, будто мне уже осталось только принести деньги.

Поверенный перечитал мои записи, долго смотрел на вычеркнутую строку. Потом вынул чистый лист.

Эда отошла к окну. Я увидела, как она улыбается, и хотела сказать, что сама бы заметила срок. Не сказала: заметила бы, возможно, слишком поздно. Она пришла не ради того, чтобы безмолвно подтвердить мою компетентность.

— Спасибо, — произнесла я.

— Счёт за окно помнишь? — спросила она тихо. — Мы в печатне на таком уже потеряли. Пусть кому-нибудь пригодится.

Я вписала условия до конца и дала поверенному проверить, что поняла их так же, как собираюсь объяснить будущему соседу.

Мы постояли возле полного таза. Вода снова начинала идти мимо, и я вернула его под струю.

— Тогда вы отправите ему расчёт, — сказала я. — Нам нужны ответ и условия на одном листе. Ничего вперёд я не внесу.

Поверенный кивнул с видом человека, которого заставляют сделать слишком многое ради ещё не подписанной аренды. Я понимала его: хотелось привести нового жильца, получить деньги и наконец перестать открывать эту дверь под дождём. Но мне предстояло под ней жить и работать.

Кровельщик ушёл, оставив пятна грязи у своей лестницы. Мы с Эдой вышли во двор. Там пахло мокрой травой и старой известью. Большой проём, который я уже мысленно считала входом собственной мастерской, сейчас выглядел просто дорогой дверью в чужую проблему.

— Всё? — спросила Эда.

Я посмотрела на смету.

Оставшегося после долга и последних покупок не хватало даже на крышу. Первый квартал стоил сорок пять, полная крыша — ещё шестьдесят четыре. Даже если мне вернут уже потраченное на материалы, сегодня деньги потребуются настоящие. Остаток гонорара по большому заказу был не мешком под кроватью, а работой, которую я ещё не сделала.

— Одна не потяну, — сказала я.

Эда не начала возражать, что надо верить в себя. Уперлась плечом в сухую часть стены.

— Ты изначально могла делить двор. На объявлении написано.

— На объявлении ещё написано, что крыша требует небольшого внимания.

— Поэтому сначала узнаем про крышу. Потом про другого арендатора. Стекольщица у Западного моста ищет помещение, ей нужны длинный стол и задний выход. Она как раз смотрела большую комнату через нашу контору.

Я вспомнила женщину: привозила листовое стекло, вечно спорила из-за неровного края деревянных ящиков. Хорошо считала площадь и не позволяла рабочим бросать обрезки в общую канаву.

— Ей не мешал бы мой шум?

— Спроси. Может, ты ей вообще не понравишься как соседка.

Это почему-то придало мне больше сил, чем предложение, по которому всё уже устроено. Можно было встретиться, обсудить разные часы, место для мокрой работы, деньги и выход. Можно было не договориться, не превратив отказ в конец собственной жизни.

Я попросила Эду передать, что готова поговорить. Не уговаривать за меня и не обещать мою часть платы раньше ответа владельца. Подруга закатила глаза.

— Я умею передавать сообщение без продажи твоей свободы, Марта.

— Знаю.

— Иногда полезно произносить это чуть раньше.

Мы засмеялись. Смета намокала по краю, я спрятала её под плащ. Эда подняла воротник, и тут я увидела за ним знакомый конверт.

— Ты получила письмо.

— Да. Очень содержательное. Две страницы про крышу и одна строка, которую ты, судя по разнице в почерке, писала дольше всего.

Я уставилась на лужу между нами.

Эда некоторое время молчала, потом спросила:

— Тебе понравилось?

Я могла бы объяснить обстоятельства: усталость, слабость ног, он просто стоял ближе. Ни одно объяснение не отвечало на её вопрос.

— Да.

Она кивнула без той торжественной радости, которой я опасалась.

— Он?

— Ты же поняла.

— Хочу, чтобы ты сказала сама. А не я додумала, пока ты рассказываешь, как разумно приняли нагрузку.

Я подняла голову. Эда смотрела мягко и совершенно безжалостно.

— Северин, — сказала я.

Имя без титула, произнесённое здесь, перед подругой, оказалось неожиданно личным. В доме я по-прежнему называла его графом, когда говорила о работе, и «вы», когда обращалась сама. Здесь вдруг обнаружился человек, чью близость я вспоминала отдельно от всех причин её объяснить.

— И что теперь? — спросила я, хотя Эда ничего не требовала.

— Не знаю. Это твоя строка.

Она перепрыгнула узкую лужу, подхватила меня под локоть и потянула к выходу из двора. В двадцать пять у меня наконец были собственная лицензия, погашенная ссуда и шанс на мастерскую. Я собиралась думать о крыше. Вместо этого вспомнила, как Северин наклонился над моим рисунком, и едва не наступила в следующую лужу.

Мы дошли до поворота. Эда собиралась в печатню: там ждали мелкие объявления, которые она наконец внесла в расписание между большими городскими работами. Рассказала, что совладелец отправил уточнённый счёт за переделки. Пока не оплатили, но спор о сумме хотя бы перешёл из её головы на бумагу у должника.

Мы пожелали друг другу удачи с тем, что нельзя решить одним точным узлом, и разошлись.

---

Нож я вернула Северину после обеда. Ручка выстоялась, я проверила её на сухом дереве, срезала небольшую стружку и убедилась, что металл не гуляет под ладонью. Свежий край масла ещё блестел, но был безопасно сухим.

Северин развернул обёртку, взял нож привычным хватом. Сделал то же движение, что я перед ним, только на старом карандаше. Длинная тонкая стружка упала на бумагу.

— Лучше, — сказал он.

— Теперь не стоит оставлять в воде. Накладки переживут, клей — хуже.

— Я не оставлял.

— Я предупреждаю заранее. За такое мастеров обычно и не любят.

Он улыбнулся открытее, чем утром. Уголок рта поднялся, светлый шрам у подбородка стал заметнее. Мне захотелось ещё раз сказать что-нибудь, чтобы увидеть эту улыбку снова, и от этого я едва не заговорила лишнего.

Вместо этого протянула ему обёртку.

— Возьмите. Пока масло окончательно не встало, лучше хранить на ней.

Он аккуратно завернул нож.

— Сколько я вам должен?

Это был правильный вопрос. От него всё равно стало досадно, и я потратила несколько мгновений, прежде чем отделила оплату труда от желания подарить человеку небольшую заботу.

— За расходники впишу в отдельный лист. За работу… — Я помолчала. — За работу ничего. Я сама предложила. Если потом захочу, чтобы вы помогли с рамой, скажу прямо.

— Хорошо.

Ни благодарности, обесценивающей работу, ни попытки настоять на кошельке. Он принял так, как я предложила. Мне не пришлось доказывать, что простая вещь может остаться простой.

Северин спросил о крыше. Я показала ему смету. Он прочёл и задержался на двух строках, где оставались неизвестные части дерева.

— До снятия не посчитать точнее, — сказал он.

— Знаю. Поэтому и не хочу сейчас вносить всё за квартал. Ещё нет ответа о зачёте.

Он вернул лист, спросил, какой двор можно разделить. Я объяснила, где получится поставить стол стекольщицы, как развести мокрую работу и дерево. Пока говорила, нашла неудобное место у общего выхода. Из-за него пришлось бы двигать свой верстак.

— Вы можете нарисовать оба варианта, — сказал Северин.

— Уже думаю.

Он не предложил денег. Я не стала заранее от них отказываться. Мы обсудили проём, которого он никогда не видел, и мне стало легче признать, что собственную мастерскую придётся строить дольше, чем я успела представить после первого аванса.

К вечеру я вернулась к копии старого аварийного акта. Для Агны требовалось подготовить не историю дома, а точный перечень того, какие выводы о материале опираются на запись. Карандашом я отмечала даты, отдельным цветом — вещи, которые подтвердили осмотром. Между ними оставались промежутки. Некоторые можно было закрыть новым съёмом, другие — только чужой бумагой или памятью.

Северин работал за тем же столом. Теперь нас не требовалось усаживать по отдельным комнатам ради тишины. Когда я переставляла лампу, он придерживал край своего листа, чтобы я не задела. В остальном каждый занимался своим.

Я дошла до приложения, которое в первые дни прочла слишком быстро. Краткое извлечение из ведомости действий бригады: часы выноса, закрытия подхода, список помещений и печать канцелярии Совета. Под ним было отведено место для удостоверившего запись.

Фамилии не было.

Я перевернула лист. Прочла оборот. Потом достала другую копию, сверенную с Освином: то же самое. Штамп учреждения, номер приложения, черта и пустое место. Начальник бригады Ольт и двое рабочих подписали основной акт. Кто составил это извлечение, откуда перенёс часы, не было указано.

— Этот лист вам прислали вместе с актом? — спросила я.

Северин отложил перо.

— Нет. Позднее. Я запрашивал последовательность работ в доме.

— Вы знаете, кто его готовил?

— Канцелярия.

Я показала пустую строку. Он наклонился, посмотрел, потом взял подлинник из шкафа. На нём тоже стоял только штамп.

Это могло быть небрежностью. Переписчик пропустил подпись, регистратор счёл печать достаточной, лист составили в спешке по общему журналу. Несколько лет назад кто-то положил его в папку, и все, кто читал после, прежде всего искали нужные часы.

В том числе я.

— Для датировки удара этого мало, — сказала я. — Мы не знаем, кто удостоверил последовательность. Нужен журнал, на который они ссылаются, и запись о выдаче самого приложения.

Северин посмотрел на собственные заметки на полях. Короткие галочки напротив часов, которые он, вероятно, сверял не один раз.

— Запрошу основание выписки, — сказал он.

— Под своим именем. С правом передать контролёру. Чтобы нам опять не принесли лист без того, кто за него отвечает.

Он кивнул и достал чистую бумагу.

Я вернулась к приложению. Пустая строка прежде была мне незаметна. Теперь вокруг неё стояли даты, подписи бригады и осторожные карандашные отметки, но сама она ничего не сообщала.

Кто-то всё-таки сидел за столом, переписывал эти часы и поставил внизу печать. Мне предстояло узнать, куда делось его имя.

Глава 10. Старая соль

Для Агны я приготовила самое неудобное место у двери: там, где надо было наклониться между новой рамой и косяком, а лампу держать выше головы. Она посмотрела, поставила свой ящик и сказала:

— Мне теперь понятнее, почему ты хочешь собственную мастерскую.

Я принесла низкий стул.

После промывки мы оставили на старом шве защитный щиток. Дерево под ним высохло, в глубине сохранился серый состав, а у самого края лежала свободная чешуйка. Её не держало нынешнее усилие; она оставалась частью разрушенной связи, а не опорой работающего узла. Этого маленького различия хватало, чтобы мы имели право взять материал и всё ещё не начинать разъём.

Агна прочла прежнее описание, сравнила со стеклом, которое привезла в ящике. Я держала лампу и старалась не заслонять собой свет. Когда она закончила, мы отметили край на рисунке, повторили размеры и подстелили чистую бумагу.

Северин стоял рядом. Сегодня ему не требовалось держать винт или выбирать ход. Я видела, как трудно ему просто смотреть на короткие приготовления, которые ничуть не приближали момент, когда можно будет открыть зал целиком.

— Это место после съёма останется читаемым? — спросил он.

— Мы берём только свободный край. Основную петлю не трогаем. На стекле её порядок уже сохранён, — ответила я. — Но сам материал стекло не заменяет.

Он кивнул. Вчера вечером он отправил запрос по позднему приложению, сегодня хотел получить обещанный ответ от снабженцев насчёт деревянных балок. У него хватало дел без моего косяка. Всё равно он оставался.

Чешуйка отделилась от первого касания тонкого скребка. Я поймала её бумагой, развернула перед Агной. Получилось меньше, чем я ожидала: два плотных крупчатых фрагмента и несколько крошек. Для сравнения состава должно было хватить, если не торопиться расходовать всё на первую догадку.

Мы положили фрагменты в разные стеклянные пеналы. Один оставляла себе я, другой принимала Агна. На бумаге сохранили всю осыпь, вплоть до мельчайшей. Освин принёс сургуч; пока он размягчался, я дважды прочла надписи, чтобы потом не пришлось выяснять, какой пенал кому передали.

Северин подписал отбор как владелец. Агна — как второй мастер. Я — как человек, который касался участка.

Когда всё закончилось, он задержал взгляд на почти незаметном месте, откуда мы сняли край.

— Из такого малого можно что-то узнать?

— О материале иногда больше, чем из большого куска. В большом начинают видеть то, чего ждут.

Я сама услышала, как это прозвучало, и добавила:

— Но узнаем только после сравнения. Сейчас не обещаю.

Он улыбнулся краем рта. Раньше от этой улыбки я искала бы подвох. Теперь меня отвлекло другое: хотелось коснуться светлой полоски у подбородка, проверить, гладкая ли она под пальцем. Я опустила глаза и занялась завязками сумки.

Агна собиралась в мастерскую к полудню. Я обещала прийти после пекарни: у Дины закончилась ярмарочная неделя, она прислала, что ждёт меня с остатком платы. Мы разошлись у главного входа. Наставница забрала свой пенал; мой остался в запираемом ящике комнаты, рядом с описанием, отдельно от нити и скоб.

Перед выходом я записала на клочке бумаги, что именно хочу спросить о материале. Не «кто запер дверь». Не «что случилось с Эдриком». Состав, примеси, назначение. Три короткие строки выглядели бедно рядом с тем, ради чего стоило бы торопиться, но работать можно было только с ними.

---

В пекарне пришлось протискиваться между людьми. На прилавке оставались две большие плетёнки с маком, Дина резала ещё горячий каравай, подмастерье выбирал из-под лопаты подгоревший угол. Он увидел меня, покраснел и поспешил спрятать угол под тряпку.

— Я тоже иногда передерживаю, — сказала я.

— Вы же не печёте.

Я посмотрела на него. Он понял, как прозвучало, и покраснел сильнее.

— Поэтому и передерживаю, — ответила я.

Дина засмеялась, не переставая работать ножом. Велела мне отойти от прохода и поставила на край стола чашку воды. Я стояла в углу, смотрела на исправленную арку и впервые за эти дни видела её не как риск, который надо контролировать, а как часть обычного работающего утра.

Новый камень уже успел потемнеть. Побелку Дина поправила сама, кистью, слишком широкой для такого места; светлая полоса ушла чуть наискось. Я не стала предлагать переделать. Из-за неё не выпадала кладка и не горел хлеб.

Когда последние покупатели вышли, Дина вытерла руки и достала две кроны. Положила на стол передо мной.

— Всё. Запиши, что ничего не должна.

Я вынула книжку, погасила строку и дала ей посмотреть. Она прочла с тем удовлетворением, с каким я недавно смотрела на печать кассы.

— Так лучше, — сказала она. — Теперь могу снова ругаться с тобой без чувства, что отвлекаю от платы.

Я улыбнулась. В сумке ещё не было никакого нового заказа от неё, и меня это вполне устраивало.

— Дочь приедет? — спросила я.

— К концу месяца. Если лекарь отпустит. Пишет, что научилась считать закупку на зиму, теперь я её мукой не обману.

Она сказала это с гордостью. Мне захотелось спросить, сколько стоит учение, но я не стала: Дина уже рассчиталась и имела право просто ждать дочь.

На выходе она протянула мне свёрток с хлебом. Я покачала головой.

— Вы уже заплатили.

— А это вчерашний. Сегодня никто не возьмёт, а тебе на сухари.

Я взяла. Тёплого утреннего хлеба в свёртке не было, только честная вчерашняя корка. Это почему-то тронуло сильнее, чем если бы она снова решила наградить меня лучшим караваем.

Печь работала. Долг за неё закончился. За дверью шумел город, и я шла через него не только как человек, которого теперь знали у графа.

---

В мастерской Агны пахло нагретым деревом, мокрым фетром и крепким чаем, который никто не собирался пить горячим. Возле шкафа стоял ученик с двумя совершенно одинаковыми, на первый взгляд, планками. По тому, как он прижимал их к груди, я поняла: разница оказалась существенной.

— На стол, — сказала Агна. — Не мне показывай. Сам положи и посмотри сбоку.

Мальчишка положил. Один край лёг выше другого.

— Видишь?

Он кивнул, не поднимая головы.

— Тогда снимешь связь, выправишь постель и только потом повторишь. Не усиливать поверх ошибки.

Я остановилась у двери. Здесь почти ничего не изменилось: тот же высокий шкаф проб, та же доска с именами людей, забравших инструмент. Только на месте, где когда-то сидела я, работала незнакомая девушка с серьёзным узким лицом. Она подкладывала под зажим тонкую ткань, чтобы не оставить отметку на мягком дереве.

Мои старые ошибки давно перестали занимать отдельное место в этой комнате. От этой мысли стало легко и немного грустно.

Агна велела мне поставить сумку у сравнительного стола и подождать. Ей требовалось закончить с учениками. За левым столом теперь сидела широкоплечая девушка с таким же сердитым наклоном головы, какой Агна прежде передразнивала у меня. Я чуть не поправила её локоть, вовремя убрала руку и села на подоконник.

Через четверть часа я всё равно уже объясняла девушке, почему лучше перевести лампу левее. Она попробовала, посмотрела, потом вернула чуть назад. Ей оказалось удобнее другое положение. Я убрала руку, не поправляя снова.

Агна заметила и ничего не сказала.

К анализу мы приступили, когда ученики ушли обедать. Мастерская сразу стала иной по размеру: четыре пустых места, четыре незаконченные вещи, над которыми никто сейчас не стоял. На нашем столе лежали маленький пенал и тёмная доска для порошка.

Агна сперва отобрала почти незаметную крошку, а большой фрагмент оставила нетронутым. Разделила её на две части. Одну мы растёрли в чистой ступке, вторую поместили под слабую контрольную связь. Я записала оба способа прежде, чем увидела результат.

Обычный известковый состав под раствором разошёлся бы ровной светлой взвесью. Наш держался крупинками, и даже после повторного растирания в нём оставалось тёмное тяжёлое зерно. Под малой связью оно собрало усилие плотнее, чем окружающая масса.

— Усилитель, — сказала я.

Агна не ответила. Достала из шкафа две старые пробы, проверила надписи и поставила рядом. Одну взяли с лестничного крепления, другую — с морской пломбы. На каждой были год, место и подпись.

Я узнала морскую по характерному неодинаковому зерну. При учении такая неровность казалась мне признаком плохого помола. Теперь я знала, что она могла быть рассчитана: мелкая часть связывалась быстро, крупная ещё долго принимала переменный ход, пока её не разъедала вода.

Мы сделали сравнение. Потом поменяли инструменты и повторили, как на стекле.

Морская проба ответила тем же рисунком. Лестничная дала гладкую слабую дугу.

— Связная серебряная соль? — спросила я.

Агна кивнула, продолжая смотреть.

Название всегда вводило в заблуждение тех, кто пытался оценить смесь по цене обычного серебра. Она была не драгоценным порошком, а приготовленным связным материалом; её ценили за то, как долго он удерживал меняющееся усилие. В сухой одноразовой запирающей связи такой запас обычно не требовался.

Я перевела взгляд с маленькой крошки на запись с северной двери. Кто-то потратил дорогой морской состав там, где достаточно было более простого закрытия. Это ещё можно было объяснить: аварийная бригада брала то, что имела под рукой, старый дом стоял у воды. Но отныне объяснение требовалось, а не подразумевалось само собой.

Агна поднесла сравнительную пробу ближе к свету.

На её старой этикетке значилось: «Городской запас. Морская перевязка. Выдано для учебного разбора».

— Чьего года? — спросила я.

Агна назвала. Того самого, когда случился потоп.

Я потянулась за листом, но она придержала его.

— Пиши, что сравнивала. Не пиши, что установила выдачу из этого запаса.

— Я ещё ничего не написала.

— По твоему лицу уже написала.

Мне стало жарко. Я отодвинула бумагу, чтобы мы обе видели чистую строку.

— Состав соответствует морской группе. Совпадает с подписанной пробой городского запаса. Точную партию определить нельзя.

Агна отпустила лист.

Мы записали именно это. Изменяя толщину малого шва, проверили, что совпадение не исчезает на другом усилии. Затем она достала коробку, в которой лежали высохшие пластины старых ремонтных смесей. Часть покупали частные верфи. Одна группа была очень похожа на нашу, отличалась лишь долей более мягкого наполнителя. Значит, даже сходство с городской пробой не делало муниципальный склад единственным возможным источником.

Я попросила внести и частную группу. Агна достала ещё лист.

После нескольких часов в мастерской стало жарко. Вернулись ученики, застучали ножи, кто-то попросил выдать новую нить и был отправлен сначала найти остаток старой. Девушка у моего прежнего места обрезала слишком короткий конец и застыла, словно ждала немедленного приговора.

— Возьми мой, — сказала я.

Агна повернулась.

Я уже держала катушку. Между нами повисло молчание, от которого девушка побледнела ещё сильнее.

— Она подменит партию посреди работы, — сказала Агна. — У нас есть такая же. В шкафу. Второй ящик.

Я убрала катушку. Девушка сходила, нашла, сравнила надпись и вернулась к своему шву. Я чувствовала себя очень опытным мастером, который дважды за день почти подменил полезную помощь поспешным желанием сделать всем легче.

Агна приоткрыла окно. Влетел запах сырого двора и далёкого угля.

— Идём есть, — сказала она.

Мы ушли в маленькую комнату за перегородкой. На плите стояла капуста, рядом лежала половина ржаного хлеба. Я развернула Динин свёрток; Агна нашла нож, срезала самый твёрдый край, положила корки отдельно для супа.

В прежние годы она угощала меня здесь почти каждый день. Я обычно была настолько голодна, что не успевала подумать, какие именно расходы не попадают в плату за учение.

— Четверых тянешь одна? — спросила я.

— Работают же они. Вот тот стол у окна сделали втроём. Сейчас отдадут на водокачку.

— Заказ городской?

Агна кивнула.

Я перестала резать хлеб. Она заметила.

— Не начинай. Оплаченная работа не становится грязной только потому, что ты встретила в старой связи знакомую соль.

— Я этого не говорила.

— Ты за последние два года чаще споришь со мной до слов, чем после.

Я положила нож. Возразить было чем: на рыбном мосту именно гильдия предложила мне смягчить вывод; сейчас Весс навязывал контролёра, которого я не хотела. Но передо мной сидела женщина, чьё время и деньги когда-то позволили мне увидеть разницу между правдой и удобной подписью. Обвинить её из-за общего учреждения было бы не смелостью, а ленью.

— Я хочу, чтобы результат можно было проверить, даже если он кому-то мешает, — сказала я.

— И я. Поэтому мы сохранили материал, повторили разбор и нашли близкую частную группу. Если ты оставишь только городской образец, потому что он лучше подходит к истории, которую ты уже себе рассказываешь, это будет такая же удобная подпись.

Я посмотрела на свои записи. В самом начале стояло «городской состав», зачёркнутое и заменённое точнее. Я едва успела его написать прежде, чем она остановила руку.

— Я внесу обе группы.

— Внеси.

Она подвинула мне тарелку. Мы немного поели молча. Капуста оказалась слишком солёной, я взяла ещё хлеба. От тёплой пищи наконец отпустило напряжение в пояснице.

— Но запрос в городскую службу нужен, — сказала я.

— Нужен. С чёткой целью. Если они выдавали такую смесь для аварийных закрытий, пусть дадут норму и перечень выдач. Если нет — тоже ответят.

— Ты подпишешь сравнение?

Агна удивлённо посмотрела на меня.

— Для чего мы делали его вдвоём?

Мне стало стыдно, но это был стыд, с которым можно работать. Я кивнула, доела и сама вымыла тарелки. Агна не стала отбирать их под предлогом, что я теперь гостья.

После еды мы вернулись к столу. В заключении остались и серебряная соль, и морская группа, и близкий частный состав. Никакого имени бригадира, никаких слов о запертой жертве. Под документом стояли наши две подписи, рядом — номера проб. Большой фрагмент Агна запечатала снова, сохранив нерасходованный край для третьей проверки.

— Твой образец пусть пока останется нетронутым, — сказала она. — Сравнят другой человек, другой день, если понадобится.

Я согласилась. На сборы ушло ещё полчаса: ученица попросила посмотреть готовую рамку, Агна выдала кому-то счёт, у входа сломался ремень на ящике. Я подержала его, пока наставница продевала новую ленту. Разговор о независимости мог быть трудным, но день по-прежнему состоял из того, что надо было сделать руками рядом с другими людьми.

---

Возвращаясь, я прошла мимо своего дома над красильной лавкой. На лестничной площадке ещё висела табличка с моими часами, под ней хозяйка прикрепила записку, что до окончания работ меня следует искать в Серой пристани.

Я поднялась. Ключ повернулся легко, в комнате пахло холодным деревом и немного застоявшейся водой в тазу. Я открыла окно, вытряхнула пыль с покрывала, забрала чистую рубашку и запас карандашей. Потом села у своего стола.

Здесь никто не наливал вторую чашку заранее. Никто не помнил, что у меня вчера холодел палец. Именно это когда-то означало для меня свободу: не давать отчёта, не подстраивать день, не чувствовать, что над моей работой ждут чужого решения. Всё это оставалось нужным. Но комната не была оттого особенно хороша, что в ней некого было ожидать.

Я не торопилась делать вывод. Вымыла таз, вытерла стол и переписала условия приёма: мелкие заказы пока не беру, прежние обязательства выполняю по записи. Эда была права: не всякая сломанная ручка обязана находить меня немедленно.

Внизу хозяйка спросила, привезут ли скоро новый верстак.

— Пока нет. И аренду я не прекращаю.

— Я же не выгоняю, — сказала она. — У меня человек лестницу мерить приходил, так я подумала, не к тебе ли.

Это был её плотник. Мы выяснили за полминуты, посмеялись и разошлись. Мой мир не замер, пока я работала в чужом доме; люди продолжали чинить лестницы, спорить о воде и ошибаться, к кому пришёл незнакомый мастер.

Я пошла к устью с двумя бумажными свёртками в сумке. В одном лежали рабочие записи, в другом — чистая рубашка. Ключ городской комнаты оставался в кармане.

---

Северин ждал меня возле лодочного двора. Он возился с длинной мерной рейкой, которую Гавен оставил после ночных замеров. Вода поднялась почти до нижней ступени; воздух пахнул солью и влажной медью.

Он поднялся, увидел моё лицо и сразу спросил:

— Установили?

Я рассказала. Он слушал не перебивая, только на словах о частной группе потёр пальцами край рейки.

— Значит, бригада могла взять это в городском запасе.

— Могла. Пока это самый прямой путь. Не единственный.

— Я знаю человека, который тогда выдавал составы. Можно спросить сегодня.

Я сняла сумку с плеча.

— Спросить под запись?

Северин помолчал.

— Если он поймёт, зачем, может ничего не вспомнить.

— Если вспомнит только на словах, нам всё равно придётся искать основание.

Он поставил рейку к стене. Потом взял мои листы, прочёл заключение и дошёл до места, где Агна перечислила пределы сравнения.

— Вы хотите отправить это в службу снабжения целиком?

— С указанием только нужных данных. Не рисунок двери и не планы дома. Назначение состава, год, перечень выдач аварийным бригадам. Мы имеем право выяснить, чем чинили объект.

Северин посмотрел на воду за моей спиной. На другом берегу рыбаки поднимали пустую вершу; издалека слышался скрип, как у плохо смазанной двери.

— Тогда они узнают, какой вопрос вы задаёте.

— Да.

Мне уже хотелось ответить, что я не боюсь. Но я боялась. До сих пор нам мешали старые повреждения, неполные бумаги и очередь в архиве. Люди, которым не понравится сам вопрос, ещё не появлялись передо мной с собственными возможностями. Делать вид, что разницы нет, было бы глупо.

— Я не собираюсь раздавать незавершённый вывод всем подряд, — сказала я. — Но скрыть направление от той службы, у которой спрашиваем, не получится.

— Можно узнать больше, прежде чем оставлять след.

— А потом вы мне расскажете, и мы снова окажемся вдвоём с тем, что никто другой не сможет проверить?

Он выпрямился. В лице появилось то же выражение, с каким смотрел на меня, когда я принесла Реннины счета. Я почувствовала, что задела что-то гораздо старше этого разговора.

Некоторое время мы стояли молча. Потом Северин вернул заключение.

— Пойдёмте наверх. Здесь отсыреет бумага.

Он не сказал, что согласен. Я не стала считать переход в библиотеку своей маленькой победой.

На столе лежал черновик его запроса по приложению. Внизу стояло полное имя и титул. Если бы мне хотелось представить его человеком, который только прячется за закрытым домом, эта бумага мешала бы не меньше, чем утренний чай.

Я разложила свои листы рядом. Северин закрыл дверь, но остался стоять у неё, будто нам обоим требовалось сначала решить, в какой разговор мы вошли.

— Если они захотят остановить работу, у них есть основания? — спросила я.

— Дом связан с городским устоем. Они могут назначить внеочередной осмотр, потребовать другое крепление, поставить своего распорядителя работ. Не из-за одного вопроса о соли. Из-за того, что до освидетельствования мало времени.

— А сейчас они ждут?

— Сейчас у нас есть утверждённый порядок и частный подряд. Пока он действует, без проверки ничего не разберут.

Я прочла заголовок своего заключения. По этим трём страницам было трудно понять, сколько отдельных способов не потерять следы он уже перебрал, прежде чем нашёл меня.

— Я не хочу, чтобы вы остались без дома, — сказала я.

Он поднял глаза.

Мне хотелось сразу отступить к точному: без зала, без материала, без проверки. Но я сказала о доме и знала, что он это услышал. Здесь стояли две чашки, лежала книга Освина о груше и каждое утро кто-то открывал мне дверь не как незнакомому мастеру.

— Но если всё держится только на том, что службы не знают о наших вопросах, я не смогу обещать вам восстановление и правдивый акт одновременно.

Северин подошёл к столу. Сел, не взяв листы.

— Вам не нужно обещать мне сохранить дом любой ценой.

— Тогда что нужно?

Впервые я спросила не как мастер, которому не хватает основания для счёта. Он посмотрел на старый нож у своей книги. Сегодня им снова пользовались; на бумаге лежала тонкая стружка карандаша.

— Я хочу узнать, что случилось с братом, так, чтобы это не пришлось снова доказывать одним моим словом.

Я не двинулась. Мне всё ещё казалось, что он недоговаривает, но этот ответ наконец относился к вопросу, от которого Северин ушёл в первый день.

— Тогда у другого человека должна быть возможность прийти к тому же выводу, — сказала я. — Не через вас.

Он долго смотрел в стол. Потом отодвинул свой черновик, взял чистый лист и спросил, какие сведения включить в запрос по материалу.

Мы писали вместе, и от этого стало труднее, чем если бы я победила в споре и сама расставила все строки. Северин знал, где ссылка на дом превратит простой запрос в требование об обследовании; я знала, какую часть сравнения нельзя урезать, не солгав о результате. Несколько раз мы возвращались к началу, вычёркивали объяснения, которые больше рассказывали о наших опасениях, чем о составе.

В конце осталось короткое приложение: проверенная группа рецептуры, два сравнительных источника, номера наших образцов и вопросы о норме выдачи. Изображения двери и внутренние планы не приложили. Подписи поставили обе: заказчик, отвечающий за доступ к объекту, и мастер, отвечающий за наблюдение.

Северин позвал Освина. Попросил передать с утренней почтой, с отметкой о поступлении в первый приёмный день. Управляющий убрал письмо к остальной деловой пачке. Оно перестало быть нашим спором и стало вещью, которая выйдет из дома.

Когда Освин ушёл, мне вдруг не захотелось оставаться за столом. Я встала, подошла к окну и попыталась открыть фрамугу. Запор заедал. Северин поднялся следом, но я успела придержать раму и отвести его в нужную сторону.

Окно открылось. Мы оба остановились возле него, слишком близко для обычного рабочего разговора и недостаточно близко для того, что я уже успела представить.

Снаружи пахло мокрой листвой. Где-то у воды закрывали ставни.

— Я не хотела говорить с вами так, словно вы мешаете моей работе, — сказала я, не глядя на него.

— Иногда мешаю.

Я усмехнулась, потом подняла глаза. Он не улыбался. Смотрел внимательно, устало и без привычного запаса следующего разумного решения.

Мне стало легче выдержать этот взгляд. Труднее было не ответить на него тем, на что мы пока не имели ни времени, ни ясного права.

Я отступила к столу и собрала бумаги. Северин закрыл фрамугу, оставив узкую щель, чтобы не тянуло прямо на кресло. Ничего не произошло. Я слишком хорошо ощущала, где именно он только что стоял, чтобы поверить в это до конца.

Уже в комнате я раскрыла своё описание пробы и снова перечла назначение морского состава. Его выбирали для связи, которая должна долго терпеть меняющийся напор. Дорогой запас усилия не требовался, чтобы просто не впускать любопытных в пустой опасный дом.

На косяке такой состав оказался в односторонней петле. Она принимала усилие из зала, а разомкнуть её можно было только снаружи.

Я поставила рядом маленькую пометку: «Какую нагрузку предполагали до закрытия?» Не имя, не обвинение. Ещё один вопрос, на который теперь придётся ответить кому-то за пределами Серой пристани.

Глава 11. Тонкая работа

Четвёртая проба была совсем малая. Именно так я объяснила себе, зачем начинаю её после трёх предыдущих.

В галерее открыли верхнюю фрамугу. Снаружи светило редкое осеннее солнце, но камень ещё держал ночной холод. Освин сидел за столиком у окна и записывал числа, которые я называла; перо у него поскрипывало. Сегодня мы не меняли нагрузку и не заходили дальше безопасной метки. Требовалось только проверить две точки под новую схему и сопоставить их с журналом Гавена.

С первого раза верхняя дала неуверенный отклик. Я повторила, решив, что неудобно поставила иглу. Со второго отклик совпал. На нижней я изменила направление нити и получила ещё одно малое усилие, ничуть не похожее на аварийное удержание у ворот.

Большой палец остывал, но пальцы мёрзли и просто от воздуха. Я переставила лампу и начала четвёртую.

— Здесь писать время отдельно? — спросил Освин.

— Да. Девять пятьдесят восемь.

Я услышала скрип пера и вдруг представила, как эта страница будет выглядеть перед Агной: утренняя проверка, четыре съёма, нигде ни недостающей цифры. Можно будет отдать схему и сказать, что на следующий день мы готовы к проверке. Ничего огромного я не пыталась совершить. Просто убрать ещё одну причину, по которой работа стоит.

В руках нить ощущалась гладкой. Слишком гладкой. Я знала её обычный грубый ворс, который всегда цеплял кожу у сгиба.

Я закончила съём, закрыла рабочее кольцо и убрала иглу.

— Всё, — сказала я Освину.

Он поставил точку. Я проверила записи и только теперь посмотрела на часы: десять семнадцать. Девятнадцать минут исчезли между малой пробой и тем, как я назвала её малой ещё раз.

Освин спросил, оставить ли столик. Я ответила, что пока да: вечером, возможно, потребуется сверить один угол. Слова вышли по привычке. Я ещё не решила, будет ли вечером разумно возвращаться сюда.

---

В библиотеке лежало письмо от стекольщицы. Она не обещала совместной аренды: просила размеры двора, высоту широкого проёма и время, когда мы могли бы вместе посмотреть красильню. Собиралась ставить шлифовальный стол и хотела знать, где будет уходить вода. Я прочла записку с радостью, сразу подвинула к себе план и достала тонкую мерную полоску.

Отверстие на её конце не совпадало с карандашной отметкой. Я передвинула. Полоска съехала снова.

Я зажала её между пальцами сильнее, не чувствуя, насколько прижала. Маленькая медная заклёпка выскочила из паза и упала на стол. Я протянула руку — она укатилась под книгу. Подцепила ногтем и снова выпустила.

В дверях стоял Северин.

Я не слышала, как он вошёл. Он посмотрел на медную точку, потом на мою руку.

— Что случилось?

— Ничего. Полоска старая, разболталась.

Он подошёл, поднял заклёпку с помощью края бумаги и положил рядом. Я взяла её левой рукой. Правую положила на тёплый бок чашки.

Он заметил и это.

— Вы сегодня уже работали?

— Проверяла основания. Всё записано.

— Долго?

Мне не понравился вопрос. Я посмотрела на лист Освина, который принесла с собой, и поняла, что не хочу назвать время именно потому, что знаю его точно.

— Несколько малых съёмов. Уже закончила.

Северин подвинул стул.

— Покажите руку.

— Зачем?

— Вы не удержали заклёпку.

— Я знаю, как работают мои руки.

Он застыл у стула. Я услышала собственный голос, слишком резкий для человека, который сказал только правду. Мне захотелось объяснить, что я не потеряла контроль, не погубила ни опоры, ни чужой материал. Вместо этого получилось другое:

— Не делайте из мелкой вещи основание решать, могу ли я работать.

Северин опустил взгляд на чашку, которую я держала только за гладкий бок.

— В галерею вы сегодня больше не пойдёте.

Я выпрямилась.

— Это приказ?

Он посмотрел прямо на меня. Несколько мгновений молчал.

— Да, — сказал он наконец. — Получился приказ.

От этого признания вся приготовленная мной ярость словно споткнулась. Я всё ещё сердилась, но мне не приходилось доказывать, что я правильно услышала.

— Я не ваша служащая. И моё тело не часть подряда, которой можно распоряжаться ради сохранности.

— Я знаю.

— Только что вы сказали иначе.

Он отодвинул стул обратно, освобождая место у стола.

— Тогда скажу по-другому. Я не хочу, чтобы вы повредили руки в моём доме. Но не знаю, что для вас опасно. Скажите.

Он стоял неподвижно, не пытаясь закрыть передо мной дверь или убрать инструмент. Я смотрела на него и понимала, что теперь очередь говорить точно — моя. Отсутствие чужой власти не возвращало мне чувствительность.

— Пальцы остывают, когда я долго веду связь. Иногда после нескольких малых проб тоже. Они не считают, насколько маленькой я назвала каждую.

Северин слушал.

— Если остановиться, тепло и ощущение возвращаются. Если продолжать через онемение, можно повредить так, что потом уже не вернутся полностью. Я сейчас остановилась.

Он взглянул на разложенный план.

— Это я не закончила. Не магия, — сказала я. — Но с мелким тоже пока не получается.

Я наконец отложила полоску. Руки казались некрасивыми: сухие костяшки, тёмный след состава у ногтя, слишком бледный большой палец. Мне было стыдно, что он смотрит на них так внимательно, хотя ровно эти руки принесли мне всю мою жизнь.

— Чашка помогает? — спросил Северин.

— Да. Только её легко уронить, если держать так.

Он не ответил. Принёс с кухонной полки широкую миску, налил тёплой воды, поставил на сухое полотенце. Я проверила температуру левой рукой и погрузила правую. Мне стало легче ещё до тепла: больше не требовалось изображать, что помощь в этом месте лишняя.