Czytaj książkę: «Самая страшная книга 2026»

© Авторы, текст, 2025

© Парфенов М. С., составление, 2025

© А. Провоторов, ил. на обл., 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Важное уведомление

Формально составителем этой антологии указан Парфенов М. С. – на деле же он и другие люди, включая редактора «Астрель-СПб» Ирину Епифанову и Координатора отбора Ирину Парфенову, лишь организуют сам процесс, помогая настоящим составителям – из народа.

Каждый год собирается группа добровольцев, чтобы читать сотни присланных в ССК историй и голосовать за те, которые им понравятся. Каждый наш ежегодник собран по итогам таких голосований.

Так что настоящими составителями (так называемой таргет-группой) этой антологии являются:

Александр Москвин (г. Москва)

Александра Сарасонова (г. Нижний Новгород)

Алексей Шатин (г. Санкт-Петербург)

Анастасия Колокольчикова (Московская обл., г. Домодедово)

Анна Медведева (г. Москва)

Валентин Марудов (г. Москва)

Валентина Баринова (г. Тверь)

Виктор Гофман (Республика Казахстан, г. Караганда)

Виктор Макоед (Республика Адыгея, г. Майкоп)

Виктория Грищенкова (Московская обл., г. Пушкино)

Виктория Сурова (г. Москва, район Вороново, пос. ЛМС)

Виктория Шустрова (г. Москва)

Денис Козлов (г. Рязань)

Диана Шарапова (г. Калуга)

Дмитрий Петров (Свердловская обл., г. Краснотурьинск)

Евгения Климова (г. Иваново)

Елена Дыкова (Республика Казахстан, г. Астана)

Елена Юшкова (Удмуртская республика, г. Ижевск)

Игорь Пономарев (г. Санкт-Петербург)

Илья Старовойтов (г. Курган)

Ирина Рудакова (г. Нижний Новгород)

Ирина Топунова (Московская обл., г. Подольск)

Людмила Кшевинская (г. Москва)

Наталия Турянская (Свердловская обл., г. Екатеринбург)

Николай Рассанов (г. Киров)

Оксана Теплова (г. Саратов)

Ольга Сагирова (г. Санкт-Петербург)

Светлана Вилкс (г. Оренбург)

Татьяна Короткина (Ленинградская обл., г. Гатчина)

Татьяна Рыбалко (г. Санкт-Петербург)

Татьяна Хаданович (Республика Беларусь, г. Минск)

Татьяна Ясиновская (г. Санкт-Петербург)

Филипп Герасименко (Ставропольский край, г. Невинномысск)

Юлия Никулина (Москва)

Яна Сидорова (Республика Крым, Красногвардейский район, с. Петровка)

Спасибо им за труды!

А еще каждый год таргет-группа обновляется. Кто-то выбывает, кто-то, наоборот, приходит «на новенького». Каждый год мы экспериментируем, совершенствуя нашу систему отбора для того, чтобы подарить вам очередную «самую страшную» книгу.

Мы называем наши издания так не потому, что считаем их действительно САМЫМИ страшными из всех. Мы называем их так потому, что ЛЮБОЙ читатель найдет здесь что-нибудь, что ему понравится. Такую историю или истории, которые напугают персонально его.

Персонально ТЕБЯ.

Парфенов М. С.
Рыжик

Так уж вышло, что сначала в жизни Павлика объявился грубый и наглый «дядь Гера», а только потом – милый и ласковый Рыжик.

Одним злополучным вечером Мама приволокла в их квартирку на окраине очередного хахаля. Она тогда даже не рассмеялась по-настоящему, а словно надела на лицо чью-то чужую улыбку. Громким неестественно-радостным голосом воскликнула: «Вот и наш новый папочка! Обними же его, дурачок!..» – и пихнула Павлика в спину, понуждая сделать шаг в прихожку, навстречу высокому человеку в мятом сером костюме и стоптанных грязных кроссовках.

Павлик обнимать незнакомца не стал, так как считал себя уже слишком взрослым для таких нежностей. Да и по опыту мимолетных знакомств с предыдущими «новыми папами» знал, что не больно-то это и приятно, когда тебя тискают, как игрушку какую-нибудь плюшево-тряпичную, мозолистые мужские лапы. Избегая неприятных объятий, протянул «мятому» ладошку: «Здрасьте…» А тот – сжал ее в своей громадной и твердой, словно из деревяшки выструганной, руке. С такой силищей сжал, что косточки захрустели.

Павлик скривился от треснувшей в пальчиках боли. Незнакомец, не ослабив хватки, наклонился вперед. Блеснул золотыми коронками, пахнул кислой табачной вонью прямо в лицо: «Герман Петрович. Для тебя, сталбыть, – дядь Гера. Компренде, пацанчик?»

Что-то при этом стеклянно звякнуло совсем рядом, и перепуганный, ошпаренный болью в раздавленной конечности Павлик даже подумал, что это внутри него самого какой-то особо важный орган вот-вот разлетится на осколочки. Раскрыть рта не рискнул – а ну еще захнычет от боли и страха, как девчонка. Только мелко-мелко закивал: понял, мол, понял!

«Все пучком, чико, – хмыкнул дядь Гера, отпуская Павликову ладошку – ладошку-лепешку, как ее теперь можно было бы назвать. Выпрямился, уже не глядя на новоиспеченного пасынка, выудил из-за спины и протянул Маме пакет с звенящей тарой. – Я ж говорил, что быстро контакт наладим, мучача!»

Той же ночью, пряча голову под подушками, чтобы не слышать скрипы и стоны, доносящиеся из спальни, которую прежде делил с Мамой, Павлик постепенно начал осознавать: былые деньки, и без того не очень-то радостные, закончились. Мятый дядя с ходу, одним только своим появлением, смял и его маленький мирок. Разрушил до основания, разнес вдребезги какой-никакой, а все-таки привычный порядок. И грозил превратить жизнь Павлика в сущий ад.

Оставалось надеяться, что продержится очередной «папа» не дольше предшественников: Мама быстро сходилась с мужчинами, но так же легко те от нее и сбегали вскорости: месяц-другой, и адью. Ну или «адьос», если на манер дядь Геры выражаться.

Только б самому это время вытерпеть…

А неделю спустя брел грустный Павлик домой из школы. С физры специально схилял, чтоб до обеда успеть, пока новый папа где-то в городе в поисках подработки рыщет. У дядь Геры никакой постоянной работы почему-то не было, зато были мутно-синие наколки в виде перстней на пальцах, две или три желтые «фиксы» во рту и привычка вставлять в речь словечки, вроде как испанские, которые он сам называл «эксперантос». С этим своим «эксперантос» дядь Гера частенько приставал к Павлику, если ловил того на кухне. Обзывал «чикой», хватал за локти, тащил к столу или пытался усадить к себе на колени. Предлагал выпить «текилы» – то был мутный багряный коктейль из портвейна и водки. Мог и пинка прописать, если мальчик отказывался. Так или иначе, но Павлик в таких случаях при любом раскладе оставался голодным до самого вечера, пока Мама не возвращалась с вокзала. Поэтому-то он и предпочитал либо сразу после школы тащиться через полгорода в Мамин буфет, где уж точно что-нибудь да перепадет, пусть даже совершенно невкусная, «резиновая» булка с «бумажной» сосиской, либо сорваться с уроков пораньше, чтобы успеть покушать дома до прихода дядь Геры. Покушать и спрятаться в своей комнате, избежав пыток «эксперантос».

Так и шел Павлик к своему подъезду в ту пятницу, как вдруг навстречу с громким требовательным писком выкатился меховой кругляш с блестящими зелеными глазенками. Кругляш, назвать которого можно было только одним словом – «Рыжик». И никак иначе: любое другое имя этому маленькому ласковому солнышку было бы чуждо. Ну не Барсиком же такое яркое чудо звать, не Тишкой или Васькой каким-нибудь, когда с первого взгляда понятно, что он – Рыжик.

Котенок кинулся Павлику в ноги, прижался бочком – тепло крохотного тельца ощущалось даже через штанину – и принялся тереться, обходя кругом, сначала об одну ногу, потом о другую.

– Ты чего?.. Ты чей?.. Откуда ты взялся-то, Рыжик?..

Павлик огляделся – может, где-то рядом хозяин или хозяйка котика нарисуется. Но время шло к обеду, поэтому взрослые жильцы, видать, все еще на работах пропадали, как Мама. Пустовала и детская площадка перед домом – там никого не было, если не считать Карину, девчонку с восьмого этажа. Карина училась в одной с Павликом школе, но в другую смену, и пару раз, пересекшись на пересменках в школьном дворе, защищала его по-соседски от старшаков. Сейчас она сидела на лавочке перед качелями, закинув ногу на ногу, а рядом валялся ее рюкзак с пугающим рисованным черепом. На ней были синие чулки и такие же крикливые, но только ярко-красные, в тон коротким крашеным волосам, сапожки на каблуках, и куртка, приспущенная с левого плеча. В одной руке Карина держала тонкую сигарету, а в другой – мобильный телефон. От сигареты в воздух поднималась струйка сероватого дыма, а в телефоне соседка с кем-то переписывалась.

Вообще, из-за «айфона» Павлик ее не очень любил. Потому что завидовал, ведь такие видал только у взрослых, и то не у всех. Вот у его Мамы, к примеру, не было. Павлику казалось, что будь у него самого айфон, то и дядь Гера бы отстал. А может, и не случалось бы в их с Мамой жизни больше никаких дядь Гер – пацанам с айфонами «новые папы» вроде как без надобности.

И хотя с мобильником он Карину замечал постоянно, а вот с котятами – никогда, Павлик все-таки решил на всякий случай удостовериться, что Рыжик – не ее. Подхватил пушистый шарик на руки, чтобы отнести к скамейке. А тот сразу прильнул к груди мальчика. Запустил коготочки в свитер и кожу – не столько больно, сколько щекотно – и заурчал. Не замурлыкал даже, а затарахтел, равномерно и успокаивающе, точно маленький моторчик у Павлика рядом с сердцем заработал. И так Павлику стало от этого хорошо, что он моментально передумал с Кариной о чем-либо говорить.

Вот только та как раз отвлеклась от переписки, чтобы затянуться сигаретой, и заметила соседа.

– Оп-па, мелкий! А ну-ка, сюда посмотри… Да повернись ты, кому говорят, ну не съем же я тебя. Чего это ты там сныкал?.. Уи-и-и!

Лицо Карины расплылось в широкой улыбке, которая сразу же превратила ее для Павлика из уже почти совсем взрослой обратно в ребенка, такого же, как он сам. Потому что взрослые, с мобильниками или без, так искренне и радостно улыбаться не умеют. Даже Мама.

– Уи-и-и! – повторила Карина. – Котейка!

Недокуренная сигарета осталась чадить на краю скамейки, мобильник юркнул в карман, а рюкзак и вовсе свалился наземь – в одну секунду соседка очутилась перед Павликом, тот даже моргнуть не успел.

– Классный какой, уи-и-и! Пушистенький какой, уи-и-и! Дай, дай мне его погладить! Ну, дай же!

Павлик нехотя передал ей малыша:

– Его Рыжик звать.

– Конечно, Рыжик, это ж и дятлу понятно. Ну не Черныш же! Я все мечтаю черненького завести, чтоб как у настоящих ведьм, но этот тоже такой маленький, кругленький, просто уи-и-и!.. О, да он у нас мальчик! Мальчик, видишь?

Карина развернула котенка, но Павлик разглядел только коротенький хвостик, завернувшийся наверх, к животу – мех в этом месте оказался чуть светлее, чем на остальном теле Рыжика, ближе к желтому.

– Себе заберешь, – расстроился Павлик.

– Куда там… У бати моего аллергия. Хотя, знаешь, был бы он черный – взяла бы, и пофиг на предков ваще!

Павлик посмотрел на валяющийся в пыли у скамейки рюкзак. Пиратский «веселый Роджер» как будто подмигивал ему оттуда.

– А ты, типа, ведьма какая-то?

– Типа да. – Она вернула ему Рыжика, подобрала притухшую сигарету и вытащила из кармана зажигалку. Чиркнула колесиком, затянулась и выпустила в воздух кольцо серебристого дыма. Хихикнула. – Чисто Гэндальф в юбке, понял?

Павлик кивнул, хотя что такое «гендальф», ему было неведомо. И на всякий случай повернулся к скамейке боком, чтобы укрыть котенка от вонючего дыма. Не удержавшись, спросил:

– А тебя родители не заругают, что куришь?

– Заколдованные они у меня! Заговор наложила, для отвода глаз. Понял, да? – Карина снова прыснула. – Ой, да ладно те, уши развесил… Ведьмовство всякое, если что, это так, чисто в прикол, а не по серьезке. А предки… – Тут выражение ее лица переменилось, снова став «взрослым». – Не до меня им сейчас… Развод у них сейчас, понял?

Слово «развод» Павлик знал – своего самого первого, настоящего папу уже толком не помнил, а вот это слово отпечаталось в памяти намертво, поделив их с Мамой жизнь на «до» и «после». Ему даже стало жаль соседку.

– Что делать-то с котейкой будешь? – спросила Карина.

– Домой отнесу.

– Уверен? Ваш-то синяк похуже моего аллергика. Зашибить может.

– Синяк?

– Ну, батя твой. Или кто он там тебе, отчим?

«Синяк» – звучало забавно. И, главное, очень подходило дядь Гере с его синими пальцами. Павлик улыбнулся:

– Отчим, наверное. Но «синяк» прикольней!.. А я его «мятый» называю.

– Мятый? И то правда, этот его пиджак идиотский… Ха! Мятый синяк, во как!

На этот раз рассмеялись они оба.

Нахихикавшись вдоволь – у Павлика с непривычки даже скулы заныли, – вернулись к обсуждению того, что делать с котенком. Карина предложила найти Рыжику местечко на лестничной клетке рядом с мусоропроводом и лифтами.

– Но там же грязно…

– Так мы временно. Обустроим все как надо, я коврик притащу. Давай только не на вашем этаже, а у нас, чтобы мятому синяку глаза лишний раз не мозолил. Уговор?

– А твой папа, он не синяк?

– Говорю тебе, он ал-лер-гик. Чихает на шерсть кошачью, понял? Ну что он Рыжику сделать может, зачихает его до смерти, что ли?

Павлик опять хихикнул. Еще никогда они с соседкой так долго не разговаривали, как сегодня. И это оказалось на удивление весело и приятно.

– И потом, – продолжала Карина, – он у нас не чета урке вашему. Мы ж под вами как раз живем, получается. Слыхали, как и что этот «мятый» орет, когда нажрется. Еще и лупит тебя небось… Наш батя не такой. Наш – бесхребетный.

– Без-хер…

– Гы, ну типа того, да. Червяк он. В смысле, характера не имеет, стержня в нем нет. Потому, видать, и развод…

Павлик спросил, что будет, когда «временно» закончится – оно же должно когда-нибудь закончиться, если «временно»?

– Ну, знаешь… Может, заберет себе кто… А не заберет, так сами что-нибудь придумаем. К ветеринару отвезем или в питомник.

– Питомник?

– Это типа детского дома, только для котят. В курсе, что такое «детский дом»?

Павлик был в курсе. Его самого когда-то забирали у Мамы, на долгих полгода, и ему в детском доме совсем-совсем не понравилось.

– Ну, это на самый крайний случай, – успокоила Карина.

К тому моменту они уже поднялись на ее восьмой этаж и продолжали разговор, стоя на площадке перед мусоропроводом, возле окна. Окно было немножко приоткрыто, но Карина захлопнула ставню, «чтоб Рыжика не продуло». Сбегала к себе, а вернулась уже без куртки и рюкзака, зато с маленьким ковриком под мышкой, бутылкой молока и глубоким блюдцем.

– Когда мои разведутся, батя, наверное, съедет. Тогда заберу домой… Но ты сможешь заходить в гости, навещать котейку!

Павлик тяжело вздохнул, смиряясь. Что делать… Опустил Рыжика на коврик. Осторожно подпихнул дрожащий пушистый комочек к миске с молоком: «Пей давай». Котенок орудовал крохотным язычком минуты три, не меньше.

– Во бедолага! – покачала головой Карина. – С голоду помирает, наверное.

– Я принесу!.. Сейчас!.. У нас колбаса есть!..

Павлик пулей пронесся мимо лифтов, выскочил на лестницу и бегом взлетел на свой девятый этаж. Нырнул в прихожку и пронесся дальше, не разуваясь, прямиком на кухню. Где и встал как вкопанный.

Новый папа был дома. И не один.

Кухня будто плавала в тумане. За столом, у распахнутого настежь окна, помимо дядь Геры, сидели еще двое, такие же небритые и очень коротко, под «ежик», стриженные. В тренировочных штанах, хотя и совсем неспортивного вида. Один помоложе, в просторной однотонной футболке с длинным рукавом. Другой постарше, с седой щетиной, в тоненькой майке на голое тело, как мужик из «Нашей Раши». Взгляд Павлика приковали к себе узоры на плечах дядь-Гериного друга, такие же синие, как и пальцы отчима, только более сложные: там были звезды, а еще купола, а ниже, под тканью, похоже, скрывалась целая галерея. На столе – Мамины кружки для чая, початые бутылки из-под вина и водки, переполненная до краев пепельница. Рядом лежал надорванный пакетик «Читос», стояла тарелка с нарезанной крупными кусками «докторской», а вокруг были рассыпаны игральные карты. Еще там же, на перепачканной скатерти, почему-то валялись погнутая алюминиевая ложка, огрызки какой-то резиновой трубки и – самая для Павлика удивительная деталь во всем этом натюрморте – шприц. Как из больницы, только такой же грязный, как и все прочее.

Тот, что помоложе, обратил внимание дядь Геры на пасынка:

– Слышь, Петрович…

Мятый Человек нехотя приоткрыл свои мятые глаза и посмотрел на Павлика мертвенно-мятым взглядом.

Постепенно там, в глазах у дядь Геры, разгладилось. Необычно широкие зрачки, поблуждав в сигаретном дыму, сфокусировались на замершей в проеме кухонной двери фигурке. Дядь Гера засмеялся – и смех из его горла выскочил тоже какой-то мятый, комканый, с похожим на звук рвущейся ткани хрипом:

– Кепаса, малой… Чо, нагулялся уже?

Тот из гостей, что постарше и со звездами на плечах, медленно затушил окурок о край стола, рядом с пепельницей. При этом словно ненароком сдвинул локтем шприц и ложку подальше. Спросил тихим и злым голосом:

– Это что еще за штрих?

Дядь Гера лениво отмахнулся:

– Людки моей сопля, не признали, что ли… Та не стой, как пень, чико! Топай сюды. Поздаромкайся с людьми-то.

Павлик одеревенело шагнул вперед. Ему не нравилось, когда дядь Гера называл его «чикой», но еще больше ему не нравились эти странные, такие же «мятые», как и отчим, люди. Которые почему-то, оказывается, должны были его, Павлика, узнать, хотя сам он их первый раз в жизни видел.

Как назло, ужасно захотелось в туалет. Но дядь Гера не отрывал от пасынка глаз с черными расширенными зрачками, и ослушаться его было страшно. Павлик протянул ладошку, заранее морщась от будущей боли. Однако старший из мужчин приветствие вовсе проигнорировал, а молодой визгливо, по-шакальи – точь-в-точь как Табаки в мультике про Маугли – расхохотался:

– Поздоровей видали, штришок!

Остальные тоже засмеялись. Не так, как Карина давеча, а как это делают взрослые, не взаправду. Как дядь Гера – фальшивым и недобрым «мятым» смехом.

Потом отчим вкрадчиво поинтересовался:

– Так ты чо приперся-то, чико?

– Мы там, на улице… Мы котенка нашли, – еле слышно ответил Павлик. В паху у него уже все ныло.

– Котенка, говоришь. – Дядь Гера облизнул губы.

– Он… – Павлик посмотрел на тарелку с «докторской». – Он голодный.

– Да и срать! – сверкнул фиксой дядь Гера. Повторил задумчиво, глядя вновь куда-то уплывающим мимо Павлика взглядом: – Котенок, значит… Компренде, амиго… А знаешь, как мы в твои годы с кошаками прикалывались? О, буэно…

И снова облизнулся. Словно услышал про какое-то вкусное блюдо, вроде пюре с «коклетой» – Павлику они нравились больше всего из нехитрого набора в Мамином буфете.

– Дворовых собак на них науськивали, ясен пень. Но это еще цветочки! Бывало, соляры какой стырим, обольем кошака, спичкой чиркнем и ракету запустим… А то еще леской, было дело, яйца ко́шачьи перетянем, другой конец к чему-нить привяжем – и с окна его, кота, значит, красным дождичком да на прохожих!

Кухня снова взорвалась громким и злобным, прямо-таки звериным хохотом.

– Так что ты давай, вали к своему кошаку, – вдруг резко прекратил смеяться дядь Гера. Дыхнул дымом и чем-то еще, кислым и тухлым. – Не мешай людям отдыхать культурненько… Компренде, маль-чико?!

А потом взял и просто вдавил окурок в лоб Павлику – тот даже чуть припустил в штаны, не столько от боли, сколько от страха и неожиданности. Несколько колючих искр осыпались с пеплом мальчику на нос и щеки.

– И это, слышь, штришок, – добавил молодой, тот, чей смех был похож на шакалье тявканье. – Ты же мамке-то своей нас не штриханешь, а?

– Не штриханет, – уверенно произнес старший из троицы. – А не то Петрович с его мелкими причиндалами тот же фокус-покус проделает, что и с котовьими яйками в детстве исполнял. Верно говорю, компрачикосы?

– Си, си…

– Губой тряси! На вот, малой, держи. – Старший подхватил со стола тарелку с колбасой и сунул Павлику в трясущиеся от ужаса руки. – Не обессудь, чем богаты… Только помни, что я сказал. Мамке ни слова. Ты понял?

– Компренде, маль-чико, а? Повтори!

– Ком… перде…

– Буэно. А теперь вали на хер.

Вдохнуть полной грудью Павлик рискнул только в коридоре, когда прижался взмокшей спиной к двери, из-за которой все еще доносился зычный хохот дядь Геры и старшего из гостей, перемежаемый шакальим подвизгиванием молодого. Пи`сать хотелось ужас как, но задержаться в квартире хоть на минуту, чтобы зайти в уборную, Павлик побоялся. Вместо этого, оставив тарелку с колбасой на подоконнике, справил нужду у мусоропровода на своем этаже. После чего, подхватив съестное, спустился на ватных ногах к Карине и Рыжику.

– Ты куда пропал-то? – Карина сидела на корточках перед ковриком, так что сердитое красивое лицо оказалось практически вровень с головой Павлика. Куртку она снова накинула на плечи. – Я уж думала, все. Вот, сгоняла сама в «Пятерку» за парком, затарилась.

– Что такое «компрачикос»? – спросил Павлик, спихнув колбасу с тарелки на коврик, в кучку с кошачьим кормом.

– Фигасе ты выдал! Ну, это типа бандиты такие были. Опасные вроде, детьми торговали… Погоди, а ты где про них услышал?

Павлик, помня угрозы дядь-Гериного приятеля, ничего не ответил, только пожал плечами. И погладил Рыжика. Тот, наевшись-напившись, сначала было улегся на коврик, но потом разлепил сонные глазки, неуверенно поднялся, мяукнул обиженно. Покачиваясь, сделал несколько шажков к трубе мусоропровода. Взял да и обкакался, чем изрядно повеселил новообретенных друзей. Карина, конечно, для виду поохала, пробормотала ворчливо что-то про «мелких серунов» и насчет того, что «все вы, мужичье, одинаковые». Но Павлик заметил, как соседка кривит губы, силясь скрыть улыбку. И сам прыснул со смеху, вспомнив, что чуть ранее мочился у другой такой же трубы: и правда ведь, получается, они с Рыжиком «серуны-ссыкуны».

Потом Карина опять ушла к себе, а вернулась с половой тряпкой и совком, чтобы наскоро прибрать за котенком. Рыжик же, успокоившись, задремал рядом с блюдцем. Так до самого вечера втроем и просидели.

Стали оживать лифты – взрослые возвращались с работ. В шахтах то и дело тряслись и гудели, поднимаясь и опускаясь, кабины. В одной из них, вероятно, свалили приятели дядь Геры. По крайней мере, Павлик на это очень надеялся.

Наконец, когда на площадку восьмого этажа вышел худенький и кудрявый (и поэтому немножко смешной) дядечка в сером полупальто и очках на тонком длинном носу, Карина поднялась со вздохом:

– Ну, вот и батя…

«Батя» Карины казался скорее ее старшим братом, чем отцом. Заметив ребят, окинул четырехглазым взором их импровизированный лагерь. Но ничего не сказал – просто встал, спрятав холеные руки в карманах. Молча ждал, пока дочь распрощается с друзьями.

– Пока, Рыжик. До завтра, сосед!

– До завтра, Карина…

Оставшись один, Павлик сел прямо на грязный холодный пол. Привалился спиной к стене, накрыл ладонью Рыжика. Запустив пальцы в мягкую шерстку, почувствовал легкую вибрацию крохотного тела – котенок тихонько мурлыкал во сне, источая успокаивающее тепло. Это тепло передалось руке Павлика и, постепенно поднимаясь и словно растекаясь у него под кожей, достигло груди. Мальчик не заметил, как задремал, убаюканный кошачьей колыбельной.

Проснувшись, первым делом проверил, на месте ли Рыжик. Затем прислушался – сверху, с девятого, доносились неразборчивые приглушенные крики. Подскочив как ошпаренный, побежал к своей квартире. Но к тому моменту, когда он влетел в прихожку, ссора уже перетекла во что-то вроде примирения – из спальни опять раздавались ритмичные скрипы и стоны.

В последующие денечки Павлик уже регулярно после школы заглядывал к Маме в буфет, чтобы выпросить «коклету» или хотя бы булку с сосиской для Рыжика. Таким образом он старался, как говорили по телику, «внести свой вклад», поскольку уход за котенком в основном обеспечивала Карина. Она и корм с молоком покупала, и даже специальные лоточек и лежаночку откуда-то притащила. Ребята распределили между собой нехитрые обязанности, у них даже некий распорядок оформился: в первой половине дня, пока Павлик был в школе, с Рыжиком проводила время, кормила и поила его Карина; Павлик же «принимал смену» после учебы – играл с котенком, скармливал тому нехитрые буфетные гостинцы, выбрасывал в жерло мусоропровода содержимое лотка. Вечерами же и на выходных они оба гуляли с Рыжиком на улице, во дворе и парке, внимательно присматривая, чтобы никто из местных котейку не обижал.

Павлик за безопасность питомца переживал не на шутку. Его все подмывало поделиться с подругой историей про жуткий живой факел, сделанный из уличной кошки, и другими страшными байками из детства дядь Геры, но как это сделать так, чтобы не нарушить данное «компрачикосам» слово?.. Удержать же все эти ужасы внутри собственной головы тоже казалось невозможным. Да и Карина подмечала беспокойство приятеля, интересовалась, что его гложет. В итоге Павлик рассказал про «фокус» с леской, сославшись на старшаков из школы – дескать, от них услышал. Карину его рассказ привел в ярость.

– Вот же уроды! – сказала она и выругалась матом. Она вообще нередко ругалась, совсем как взрослая. – Этим козлам самим причиндалы бы поотрывать, чтоб не плодились! – А потом добавила: – Мелких обижать нельзя – запомни это, мелкий. Маленькие слабее, обидеть маленького – много ума не надо. Нет в этом ни силы, ни смелости – так батя говорит. Он, типа, пацифист, мой батя, он вообще считает, что обижать никого нельзя, что все надо делать по закону… И тут я с ним не согласна ни разу. Но вот мелких – мелких трогать не моги! Знаешь такую песенку?..

И она напела Павлику куплет, который показался ему смутно знакомым, хотя он и не мог вспомнить, где и когда эту песню слышал.

– У ко-ошки четыре ноги… Позади-и у нее – длинный хвост, длинный хвост! Но трогать ее не моги – за ее малый рост, малый рост!

С тех пор строчки эти стали для них обоих чем-то вроде тайного, понятного только им заклинания. Частью некоего каждодневного ритуала, включавшего в себя прогулки по парку и обязательные поглаживания Рыжика.

Домой Павлика при этом ни капельки не тянуло. Дома теперь день-деньской заседал, один или с друзьями-компрачикосами, дядь Гера.

Тому, казалось, было совершенно плевать, где пропадает пасынок. Искать работу дядь Гера бросил. Все чаще Павлик, возвращаясь в квартиру для ночевки, слышал, как Мама с отчимом ругаются – и все реже ему доводилось слышать звуки «примирения» из спальни. У Павлика даже затеплилась надежда, что в скором времени «мятый папа» наконец-то исчезнет из их с Мамой жизни. Провалится туда, откуда приперся.

А пока – пока утешением и отдушиной для Павлика служило время, проведенное с котом и подругой. Рыжика он вообще воспринимал как своего рода «компенсацию» – это умное словечко как-то раз произнесла Карина, рассказывая про развод родителей. Павлик понял так, что «компенсация» – это когда тебе что-то хорошее взамен чего-нибудь плохого дается. Тепло и любовь, щедро источаемые рыжим котенком, получается, ком-пен-си-ро-ва-ли присутствие в жизни Павлика дядь Геры.

А еще он был очень рад, что пушистого солнца становилось все больше – Рыжик прибавлял на глазах и уже через пару недель вырос раза в два. Теперь Павлик мог его не просто гладить, но даже зарыться лицом в шерстку на брюшке, чтобы ощутить «кайф» (еще одно Каринкино словечко), когда маленькие клыки покалывают затылок через волосы, – котенок, играя, норовил куснуть. Карина, наблюдая за друзьями, бурчала насчет блох, вшей и прочих гадостей, но сама то и дело хихикала.

Однажды она даже пригласила Павлика к себе. В тот день ее родители уехали в суд по своим «разводным» делам, а Карина сбежала с уроков. Значит, можно было поиграть втроем во дворе, но сначала соседка решила похвастать кое-чем, вот и позвала мальчика в свое жилище.

Он поразился тому, какие порядок и чистота там царят. Удивленно уставился на круглую белую штуку, стоящую на полу в коридоре, – таких Павлик прежде не видывал.

– Робот-пылесос, – пояснила Карина. – Сам убирает. А управлять им с телефона можно, прикинь? И еще через вот эту штуку, голосом.

– Обманываешь!

Но Карина и правда скомандовала:

– Алиса, уборка!

И робот загудел и принялся разъезжать по ламинату, вращая щеточкой.

– Ты богатая! – сказал Павлик восхищенно. И добавил: – Я тоже, когда вырасту, богачом стану. Олигархом!

Карина фыркнула:

– Счастье-то не в деньгах измеряется, мелкий.

– Я знаю, что не в деньгах, – насупился Павлик.

Ему было досадно, что она до сих пор обзывает его мелким или соседом. Он-то сам давно уже думал про нее не иначе, как про Кариночку. Больно уж старшая девочка Павлику нравилась, хотя признаться в этом даже самому себе было ужасно стеснительно.

– А в чем же, если не в деньгах? – подначила «Кариночка» с ехидцей. – А, олигарх?

– Счастье измеряется… – задумался на секунду Павлик. – В котах! Вот в чем!

Карина посмотрела на него с улыбкой, но уже без насмешки. В таких ее улыбках Павлик ощущал тепло сродни тому, что исходило от Рыжика. От такого тепла он всякий раз млел.

– Вот уж правду говорят, что устами младенца…

– Я не младенец!

– Неважно. Суть-то в другом, Павлик. – Кажется, это был первый раз, когда она назвала его по имени. Да еще и так ласково! – Твоя правда насчет котиков. Знаешь, как говорят?.. Котята – это ангелы, посланные людям с небес, чтобы присматривать за нами.

Павлик про такое ни от кого никогда прежде не слыхал, но ему очень понравилось. А еще он подумал, что это касается не только котят, но и добрых ласковых девочек.

– А смотри, что я Рыжику купила! – отвлекла его от этих непривычно взрослых размышлений Карина.

Достала свой школьный рюкзак с черепом и вытащила оттуда кошачью игрушку – палочку с перьями и маленькими бубенцами-блестюшками.

Прихватив забаву, ребята вышли на площадку у лифтов.

– Буэнас диас, чиканос! – перегородил проход дядь Гера. Вырос словно из ниоткуда, ребята за малым в него не врезались. И, похоже, для него самого это стало такой же неожиданностью, как и для Павлика с Кариной.

– Петрович, мля… – процедил, показавшись у дядь Геры из-за плеча, молодой «компрачикос».

– Чо за херня? – подал голос и старший.

Вся троица застыла на площадке перед лифтами. Оба дядь-Гериных приятеля суетливо оглядывались по сторонам, на двери соседских квартир, на лифты и в сторону лестничной площадки.

Мятый Человек нахмурил было брови, но затем, нарочито широко растянув губы, показал коричнево-желтые зубы в фальшивой ухмылке:

– Чего не в школе-то, амигос?

– Учительница болеет, – быстро соврала Карина. – А вы что тут делаете?

– Да вот, – выступил вперед старший. – Этажом, походу, ошиблись. Звиняй, малая, бывает.

Голос у него был спокойный, но вот взгляд прищуренных, словно через амбразуру посматривающих, глаз так и сновал, метался туда-сюда.

– И правда, ошибочка вышла… Косячок-с! – кивнул дядь Гера. Затем, не глядя, махнул рукой в сторону мусоропровода. – А у вас тут что ж, получается, приют для кошаков беспородных? Нормально так обустроились, сеньоры! И сеньоритки…

Громадная ладонь потянулась к Карине. Та резко дернула головой, избегая прикосновения. Дядь Гера осклабился еще шире, демонстрируя уже все свои коронки:

– Не кипешуй, мучача!

Перевел взгляд на Павлика и подмигнул:

– Губа-то не дура, маль-чико…

На улице Карина сказала Павлику, что играть во дворе сегодня не хочет.

– Давай лучше в парк сходим. А то этот ваш, мятый… задолбал уже, если честно.

Оказывается, дядь Гера пару раз ловил ее на парковке рядом с «Пятерочкой», куда выбирался за водкой и вином для своей «текилы». То подмигнет, то громко, на всю парковку «Привет соседям!» крикнет, как будто знает ее, Карину, тыщу лет.

Но самое неприятное – взгляд. Даже когда она молча проходила мимо, делая вид, что не замечает мужчину и не слышит окриков, то все равно затылком ощущала – «да и не только затылком, если честно», – как дядь Гера пялится ей вслед.

– Он и сейчас у окна торчит, – уверенно сказала Карина. – Можешь не проверять, я точно знаю. Даже если не видно, он все равно там. Я же ведьма, мы такое нутром чуем, понял?

– Понял, – не стал спорить Павлик.

Он просто припомнил, как в прошлый раз дядь Гера сказал своим компрачикосам, что те, мол, должны его, Павлика, узнавать уже. Теперь стало ясно почему: кухонное окно в тот день было открыто и вся троица в него курила. Курила и, получается, смотрела наружу, во двор. На них, на Павлика и Карину, смотрела.

Тему эту никто из ребят больше не затрагивал, чтобы не портить вечер. Вместо этого они дотемна играли с Рыжиком в парке. Карина показывала Павлику белочку, которую приметила на одном из деревьев. Потом Рыжик забрался на ветку другого дерева, а спуститься обратно сам уже не мог, испугался. Карина даже хотела звонить в МЧС, спасателям! Но Павлик не упустил шанса покрасоваться перед подругой, заполз по стволу наверх, по-обезьяньи, и стащил рыжее солнышко. Солнышко с перепугу надуло Павлику прямо на футболку, зато Карина назвала мальчика «настоящим рыцарем» и, смеясь (и чуточку морщась от запаха), чмокнула в щеку.

А еще неделю спустя квартиру Карины обворовали. Павлик узнал об этом за ужином из разговора Мамы с дядь Герой.

– Обнесли? Полиция опрашивала? Да ты чо… – прокомментировал новости отчим. – Наверняка кто-то из своих закрысил, потому и мусора опросы проводят. К нам, кстати, тож заглядывали…

Павлику совсем не понравилось, каким тоном это было сказано. Точно такое же нарочитое удивление звучало в голосе дядь Геры в тот день, когда он с приятелями «по ошибке» на восьмом этаже им с Кариной встретился. Да и не заходил никто сегодня: в дверь стучали-звонили, но отчим не открыл – это все Павлик из своей комнаты прекрасно слышал.

– Хрен на блюде, а не люди, мучача, вот чо я те скажу.

– Герман, ну не при ребенке же…

Мама вроде бы и сердилась на бранное слово, и в то же время не очень. Возможно, подумалось Павлику, это как-то связано с тем, что сожитель преподнес ей в подарок какие-то дорогие духи. Собственно, и разговор-то весь состоялся за распитием «текилы» по случаю очередного замирения.

– Порфавор, мучача… – скалился дядь Гера, пьяный и довольный. И тянул ручищи к торчащим из-под подола у Мамы коленкам. – Тэ амо, кариньо. Ты ж в курсе, си?.. Давай-ка малого баиньки отправим, а сами – аморэ, аморэ…

В своей комнате, пряча в очередной раз голову под подушками, Павлик все думал: не видал ли он раньше этот подарочный пузырек?.. Не стоял ли тот на полочке в прихожей, в квартире у Каринки?..

Сама Карина, впрочем, по поводу случившегося не особо переживала. Так и сказала на следующий день, пока гуляли с Рыжиком во дворе:

– Жалко, конечно, что робота и еще кое-что из батиных прибамбасов вытащили. Но счастье ж не в деньгах, Павлик, ты помнишь?..

– Счастье в котиках.

– Точно! А денег предки еще заработают. Может, и с разводом своим назад отыграют, раз такое дело. Оно ведь знаешь как бывает? Если в жизни что-то плохое случается у людей, то это их как бы объединяет… Компенсация, мать ее!

Вот только плохое – что-то по-настоящему, очень-очень плохое, хуже не бывает! – произошло с ними позже.

В школе начались каникулы, так что Мама, заглянув в зал-детскую, чмокнула Павлика в лоб, но будить не стала. Шепнула, что в холодильнике стынут его любимые «коклеты», велела слушаться нового папу и не ругаться – как будто Павлик когда-либо смел дядь Гере перечить!.. Сказала и ушла на работу. Не минуло и полчаса, входная дверь опять хлопнула – отчима сны Павлика не волновали. У отчима «трубы горели», вот и отправился спозаранку в «Пятерочку» за ингредиентами для своей «текилы».

Впрочем, это Павлик понял уже потом. А пока он, встав, заглянул в туалет (воспользовавшись правом не чистить зубы, раз уж все равно остался дома один). Оделся-обулся, достал из холодильника «коклеты», сложил в пакет и умчал на встречу с питомцем – а еще, конечно, с Каринкой. У той ведь тоже каникулы! Значит, они снова могут гулять целый день, играть с Рыжиком во дворе, в парке и других местах, где только захотят. И, кто знает, вдруг Павлику снова перепадет поцелуйчик…

Но Карины внизу не было. Спит?.. Павлик рискнул позвонить в ее квартиру, однако никто не открыл. Ну, предки-то ладно, завсегда пропадают, а куда Карина подевалась?

Вернувшись к Рыжику, он заметил, что в блюдце почти не осталось молока. И кусочков «Вискаса» рядом тоже не видать, пушистый все схомячил. Или в таких случаях правильно говорить «скотячил»? Надо бы у Карины спросить…

Может, она во дворе гуляет? Павлик приподнялся на цыпочки, открыл окно и, повиснув на подоконнике, выглянул наружу.

Погода тем утром выдалась не по-осеннему солнечная. «Бабье лето», как говорили по телику. Лучи слепили глаза, мешая разглядеть, что творится на улице. Качели на детской площадке, скамеечка – пусто…

Рыжик громко мяукнул.

– Тише ты, мелкий! – отвлекшись, цыкнул на кота Павлик. А когда снова выглянул во двор, то увидел, наконец, Карину.

Та спешно пересекала площадку в направлении подъезда. Он признал подругу по ярким крашеным волосам. К тому же на ней была привычная куртка, а с плеча свисал рюкзак. Белым пятнышком пялился снизу вверх на Павлика знакомый принт в виде черепа.

А позади, буквально в нескольких шагах, шел дядь Гера. В руках у него Павлик заметил бумажный пакет из тех, что выдают в алкомаркетах. В отличие от Карины, отчим явно никуда не торопился, но и сильно от девочки не отставал. Дядь Гера часто вертел головой – сверху, из окна, отчим казался маленьким, как крыса, и движения его, когда он посматривал по сторонам, были такими же резкими, дергаными, по-крысиному хищными.

Рыжик снова протяжно мяукнул, но Павлик не обратил внимания. Он растерялся, не зная, что делать. Крикнуть Каринке? Или дядь Гере, чтобы отвлечь?..

Или лучше бежать вниз, им навстречу?

Спрыгнув на пол, Павлик метнулся было на лестницу, но затем сообразил, что Карина скорее поедет на лифте. Прибежал обратно, замер меж двух кабин: какую выбрать, чтоб не разминуться? Нет, все-таки лучше поорать из окна отчиму, задержать того хотя бы на минуту!

Павлик так спешил, что задел ногой блюдце. Оно громко звякнуло, перепугав Рыжика. Котенок шарахнулся в сторону, даже шлепнулся задом на свой коврик. «Прости, прости!» – только и успел подумать Павлик, снова прыгая к окошку.

А вот докричаться до кого-нибудь во дворе уже не успел. И детская площадка, и асфальт перед подъездом пустовали. За спиной у Павлика загудели механизмы заработавшего лифта. Пуще прежнего замяукал – практически уже закричал! – кот.

– Спокойствие, только спокойствие… – пробормотал Павлик и Рыжику, и самому себе.

Подхватил котенка на руки, принялся баюкать у груди, вышагивая перед закрытыми створками. Остановился у одной из шахт, прижал ухо к холодному, едва заметно вибрирующему пластику.

Неожиданно там, в шахте, раздались грохот и звон бьющегося стекла. Плотно сдвинутые створки содрогнулись, до ушей Павлика донесся разъяренный вопль:

– …учка малоле… пута, мать твою!

Еще один мощный удар повторно сотряс двери – кабина проезжала как раз мимо восьмого этажа! Рыжик заорал, рванулся вперед, на звук, когтями задних лапок больно расчертив кожу на груди и шее Павлика. Мальчик не обратил на боль внимания. Выпустив котенка, замолотил руками-ногами по пластику, закричал что есть мочи:

– Каринка!.. Не-тро-гай-ее-дядь-гер-по-жа-алста!

Грохот в шахте затих. Гул лифта сначала отдалился, поднявшись выше, а потом и вовсе исчез. Наверху, на девятом этаже, послышался шорох раскрывающихся дверей.

Павлик кинулся на лестницу:

– Я здесь, Каринка!..

Столкнулся с ней на полпути, на площадке меж двух лестничных пролетов. Застыл на последней ступеньке, увидев бледное лицо, размазанную по одной из белых щек алую помаду. «Разве Карина пользуется помадой?..» Тут до него дошло, что это вовсе и не помада, это кровь сочится из разбитой губы. В глаза Павлику бросился надорванный рукав Карининой куртки. И колготки, ярко-синие, жгучие, как кислота, Каринкины колготки, спереди потемнели, испачкались в чем-то то ли коричневом, то ли буром.

Снизу снова мяукнул Рыжик. Также робко и еле слышно Павлик выдавил:

– Карин?..

Та, пошатнувшись, вытянула руку, чтобы опереться о стену. Не выдержала и привалилась плечом, уставилась ошалело на мальчишку:

– Падла ваш мятый… айфон отжал, паскуда.

– Та на, падавись! – раздался насмешливый голос дядь Геры.

Карина выпучила глаза от испуга. Быстро оглянулась и в самый последний момент дернула головой в сторону. В стену рядом камнем прилетело, врезалось, брызнуло осколками пластмассы, отскочило и грохнулось на истоптанную плитку пола, в пыль – и только тогда Павлик сумел рассмотреть, что это телефон девочки. Ее теперь уже, видимо, бывший телефон.

С девятого этажа к ребятам вразвалочку, уверенной походкой спустился Мятый Человек. Остановился на пару ступеней выше, накрыв громадной тенью. Сам тоже громадный, широкоплечий – пиджак того и гляди по шву треснет. Поднял руку и ткнул толстым, как палка, пальцем в сторону Карины:

– Собирай по кусочкам теперь, путамадрэ, раз надо. Считай, в расчете… – Двинул рукой, указывая уже на Павлика: – А ты… Маль-чико. Помни наш уговор. Мамке ни слова!

Ухмыльнулся, показав зубы. Сплюнул в просвет за перилами лестницы. Постоял еще немного, будто раздумывая над чем-то, – Павлик с Кариной окаменели, боясь двинуться с места.

Наконец дядь Гера, еще раз смачно харкнув, уже прямо им под ноги, махнул рукой, грузно развернулся и зашагал наверх, бормоча:

– Вот же сука… Ниньосы ссаные… С кошаком своим…

Когда угроза исчезла из виду, Карина с громким полувсхлипом опустилась на колени, начала сгребать осколки. Ее пальцы тряслись, как и разбитые губы. С губ срывались слова:

– Тыщ двести же, падла, расхреначил… Если не больше.

А вместе со словами этими падали слезы. Павлик хорошо их видел. Как мог, он попытался утешить подругу:

– Карин… Ты же сама говорила… В жизни айфон – не главное…

Осторожно коснулся ее плеча и тут же поспешно убрал руку, потому что Карина чуть не подпрыгнула от этого легкого прикосновения. Повернулась к нему, дернула раненым ртом, моргнула. И тихо-тихо, на выдохе, сказала:

– Не главное, Павлик. Айфон – не главное. Понимаешь?..

Павлик кивнул. Пусть словами и не смог бы объяснить, как и что именно, но он действительно понимал. Чувствовал, что Мятый Человек лишил Карину чего-то гораздо более важного, чем гаджеты или деньги. Чего-то главного.

И, кажется, Рыжик это тоже чувствовал. Выбрался незаметно на лестницу, вскарабкался по ступенькам, подошел тихонечко к девочке. Приподнялся, опершись передними лапками о ее колени, вытянул шею – и лизнул зареванное лицо.

Карина слабо улыбнулась, фыркнула. Подхватила котенка на руки, ткнулась носом в шерстку на кошачьем загривке. Прикрыла глаза, будто спит. И Павлик присел рядышком, прислонив голову к плечу подруги.

Так они молча втроем и сидели, минут десять.

А потом Карина открыла глаза:

– Я предкам скажу. Про айфон. Пусть полицию вызовут…

Павлик посмотрел на нее. Обрадовался тому, как уверенно и серьезно зазвучал ее голос – и тому, как заблестели, уже не от слез, ее глаза, когда Карина закончила:

– И пускай этого урода посадят.

Он подумал немного. Потом нашел своей маленькой ладошкой ладонь девочки и, как мог, пожал ее:

– Я тоже все Маме скажу.

Так и решили. Но, поскольку Каринкиным телефоном воспользоваться уже было нельзя, поступили следующим образом: взяли Рыжика и вместе отправились на вокзал, в буфет. Там, пока Павлик угощал кота «коклетами», Карина поговорила с Мамой. Он же подтвердил сказанное и еще нажаловался на то, что дядь Гера водит в их квартиру каких-то «компрачикосов». И про шприц на кухне тоже поведал, не таясь.

Мама, конечно, расстроилась. Но и обозлилась – Павлик догадался, потому что знал, как с ней это бывает, когда кто-то из «новых пап» вытворит что-нибудь дурацкое, обманет или сбежит в неизвестном направлении. Круглое Мамино лицо в такие минуты темнело, наливаясь краской, а голос становился хриплым и суровым, как сейчас:

– Притон устроить решил, подонок?! Ноги его больше в моем доме не будет!

Она одолжила Карине свою старенькую кнопочную мобилку – позвонить родителям. Пока ждали машину, Мама угощала новую знакомую горячим чаем и бутербродами, продолжая тихонько, вполголоса о чем-то ее расспрашивать. Павлик не до конца понимал, о чем именно, но слышал несколько раз повторившийся вопрос: «А он тебя точно нигде не трогал, милая?..» Карина молча качала головой, а Павлик гадал, почему она врет и зачем вообще Мама ее спрашивает, ведь по разбитой губе все и так видно.

Может быть, речь шла о чем-то другом, о каких-то других прикосновениях?.. О чем-то таком, взрослом, в чем Павлик – всего лишь ребенок, увы! – мало что соображает?.. При мысли об этом ему становилось неприятно – от осознания детской своей слабости и несмышлености. А еще от воспоминаний об испачканных синих чулках Карины.

В конце концов девочка разрыдалась прямо в буфете. Благо тут никого, кроме них троих и Рыжика, этим вечером не было. Только тогда Мама, словно спохватившись, прекратила допросы. Пересела ближе к Карине и обняла, позволив ткнуться лицом в необъятную грудь. Так и сидели. Мама гладила по спине Карину, а Павлик – Рыжика. А потом и родители Карины подъехали.

Им они передали девочку, что называется, из рук в руки. Павлик еще и Рыжика отдал, рассудив, что Каринке тот сейчас нужнее. Но сначала извинился:

– Дядь, вы, хоть и алкоголик, я знаю, но, пожалуйста, потерпите немножко. Рыжика только довезти надо, а там у него свой домик, мы с Кариной сделали. Не зачихивайте его до смерти, пожалуйста!

Глаза у Каринкиного бати выпучились так, что едва не сравнялись в размере с линзами очков. Карина, совсем к тому времени уже успокоившись, хихикнула:

– Да не алкоголик он, а аллергик, дурень!

И пускай Каринка его вроде как отругала, Павлику от звука ее смеха все равно стало гораздо легче на душе. Точно все дурное уже осталось позади. Точно жизнь – их с Мамой жизнь, жизнь Каринки и ее родителей, жизнь Рыжика – вот-вот вернется в прежнее мирное русло.

Может, даже «развода» в семье Карины не случится, ведь когда с людьми всякое нехорошее происходит, оно их объединяет…

Вот только нехорошее еще не закончилось.

Мама придержала Павлика в прихожке, а сама пошла, тяжело ступая (аж зеркало на стене задрожало!), прямиком на кухню. Павлик не стерпел, выглянул из-за угла – интересно же все-таки посмотреть, что там будет теперь, когда все грязные тайны дядь Геры и его «компрачикосов» стали известны.

За Маму он почти не переживал. Уже завтра – об этом они заранее договорились с родителями Карины – придет полиция, «как минимум участковый». А «мятые синяки» вроде дядь Геры боятся полиции больше, чем чего-либо еще! По крайней мере, Каринкин батя-очкарик (он же батя-аллергик) очень убедительно об этом рассказывал. Мама же слушала и кивала, поддакивая. Вставляя между прочим: «Герман вообще на условном, ему с ментами пересекаться – край…»

А по дороге домой она просила у Павлика прощения. Обнимала, слюняво целовала в щеки и лоб солеными от слез губами, каялась: «Кто же знал, миленький! Он ведь, зараза, такие письма писал из тюряги своей… Я-то, дура, еще и кредит на эту сволочь оформила, чтоб ему пусто было!..» И клялась, снова и снова божилась: «Ноги его в нашем доме больше не будет!..»

Так и не состоявшийся отчим – или почти уже бывший будущий отчим, как не без удовольствия начал думать о нем Павлик, – по обыкновению, посасывал коричневатое пойло из чайной кружки. Пиджак накинул на спинку стула, босые ноги разбросал по полу, сверкая заскорузлыми пятками, и вообще выглядел максимально расслабленно. Заметив Маму, медленно приподнял тяжелую голову, глянул на нее ленивым «мятым» взглядом:

– Мучача?

А та, широко размахнувшись, отвесила ему пощечину.

– Ты чего, мучача?..

– Ложись спать, сынок, – сказала Мама, обернувшись к Павлику. И прикрыла кухонную дверь.

Но, конечно, Павлик еще долго не мог уснуть. Лежал на диване, внимательно прислушивался к ругани, доносящейся из-за стенки. Кричала в основном Мама. Долго кричала, с час, не меньше. Дядь Гера лишь иногда глухо огрызался в ответ. И пару раз вроде бы что-то спрашивал. Павлик не мог разобрать, о чем речь, уловил только отдельные слова: «завтра», «мусора», «договоримся». Еще вроде бы «айфон» и уже знакомое «компенсация» прозвучало. Потом Мама опять кричала, раздавались звуки новых пощечин… Наконец хлопнула дверь спальни. Павлик, уже засыпая, услышал сквозь сон, как Мама прошла на кухню и забряцала там посудой. Как видно, спать с дядь Герой в одной комнате они уже не будут. Никаких тебе больше скрипов и стонов из спальни. Никогда.

Успокоенный и умиротворенный, Павлик уснул. И снились ему маленькие рыжие котята с ангельскими крылышками, порхающие, как феи из сказок, вокруг счастливо улыбающейся Карины.

Утром же его разбудил требовательный стук. Участковый! Павлик мигом скинул одеяло на пол и поскакал в прихожку, на бегу натягивая штаны. Пропустить момент, когда ненавистного дядь Геру вышвырнут из их с Мамой квартиры, он, разумеется, не мог.

Какое же разочарование его ожидало!..

Догадываться, что что-то не так, что что-то идет не по их общему, заранее обговоренному с Кариной и ее родителями плану, Павлик начал, когда увидел в коридоре Маму и отчима, держащихся за руки все равно что парочка влюбленных в парке.

– Ма-ам?..

Дядь Гера оглянулся первый:

– О, сынка!

Снова этот фальшиво-радостный голос. И обращение, от которого Павлика аж передернуло всего. Захотелось крикнуть: «Не имеешь права!.. Ты не мой, ты не настоящий папа!..» Но, разглядев дядь Геру получше, Павлик буквально лишился дара речи.

На фальшивом папе был всегдашний его костюмчик, только на сей раз – впервые за все время! – выглаженный. А еще, Павлик глазам своим не верил, дядь Гера был в кои-то веки побрит. Ни следа всегдашней его щетины!

Ничего не понимая, Павлик сначала испытал облегчение, когда дядь Гера отпустил Мамину ладонь, но тут же снова впал в ступор. Потому что теперь отчим положил руку Маме на плечо и посторонился, разворачивая ее в сторону сына.

На пороге стоял усатый пожилой мужчина в форме. Вид у мужчины, несмотря на ранний час, был утомленный. Даже усы его как-то совсем обессиленно повисли. На Павлика участковый даже не взглянул.

– Так что же, получается, отрицаете?

– Да с чего б мне себя оговаривать-то, гражданин начальник? – Дядь Гера улыбался. Но не так, как обычно, сверкая фиксами, а с закрытым ртом, одними губами. А еще, совсем уж удивительное дело, из речи дядь Геры пропали все его «эксперантос». – Живем мы тихо и мирно, никого не трогаем. А что соседи жалуются, ну так, сам понимаешь, на то они и соседи… Нас вот залили на днях вообще. Весь день вчера порядки наводили. Правда, милая?

И тут у Павлика перед глазами помутилось, а ноги едва не прогнулись в коленях. Потому что Мама… Мама… Она…

Она сказала участковому:

– Правда.

– Да ты сам глянь, гражданин начальник!

Дядь Гера махнул в сторону кухни.

А Павлик вспомнил, как Мама всю ночь там полы скребла и посудой грязной гремела. Это что ж значит, порядок наводила перед приходом полиции?.. Но зачем, почему?!

– То есть вы девочку Куликовых не видели, по лицу не били…

«Это же он про Каринку спрашивает!» – догадался Павлик.

Дядь Гера опять растянул губы:

– Вот те крест, начальник, цельный день с семьей провел, никого не видал!

Усталые усы мотнулись к Маме:

– Подтверждаете?

Та кивнула.

– И мобильный телефон у нее, значит, тоже не отнимали?

– Да на что он мне сдался-то? Милая…

Мама снова кивнула! Тут Павлик уже не выдержал.

– Врешь! – завопил сквозь слезы. – Все врешь! Мама, зачем ты врешь?!

Из-под усов раздался тяжелый вздох:

– Вот оно как, значит. Гражданочка, объяснитесь…

Мама моргнула раз, другой. Поджала губы, отвела взгляд – Павлик только сейчас заметил, какие у нее порозовевшие белки стали, и что под глазами набухло. И то, как крепко и глубоко вцепились пальцы-крючья дядь Геры в Мамино плечо, он тоже заметил.

Посерев лицом, она слабо улыбнулась:

– Сын просто с девочкой этой соседской дружит…

– Так точно, гражданин начальник! – подхватил дядь Гера с воодушевлением. – Любовь там у них, на почве кисок. Девка за кошаками приблудными ухаживает, а наш парень, вишь, за ней. Чиста рыцарь, и все такое.

Сейчас его смех был похож на шакалье хихиканье, совсем как у того молодого компрачикоса – такой же, как сказала бы Карина, «по-до-бо-страст-ный».

– Слушай, начальник… – Дядь Гера отлепился от Мамы и шагнул к участковому, как бы ненароком выдавливая того из прихожей. – Дружище, ну что мы, ей-богу, с утра пораньше тут… Давай-ка спокойно один на один вопрос порешаем, без баб и детей. Милая, – это он уже к Маме обратился, – ты посиди пока с пацаном. Позавтракайте, что ли… А я скоро.

Последнее было сказано им обоим. Уже другим тоном, со значением сказано, и голос у него опять поменялся – стал тихим и злым, уже не как у молодого, а как у того, второго компрачикоса, со звездами на плечах.

Мама утащила Павлика в спальню. Тот все повторял, утирая слезы: «Врешь… Зачем врешь… Ведь не так, не так все было…» – и она, усадив сына на край кровати, сама упала на колени. Тоже заплакала, только тихо, сдерживая рвущиеся из горла рыдания. Зашептала горячо, вперемежку с всхлипами:

– Молчи, ты только молчи! Не говори никому ничего, не надо… Кто же знал…

– Да что случилось-то?! – закричал Павлик, но Мама тут же накрыла ему ладонью рот.

Оглянулась в сторону прихожки, замерла. Даже всхлипывать прекратила. Только тут Павлик понял, насколько же она перепугана. Удостоверившись, что никто их не слышит, продолжила шепотом:

– Надо молчать, Павлик. Надо молчать обо всем. Потому что иначе Герман сделает тебе больно, очень больно. Кивни, если понимаешь!

Павлик кивнул, и Мама убрала ладонь, одними губами повторив: «Только тихо!»

Он зашептал ей в ответ:

– Ну и пускай. Пускай делает. Я потерплю! Нельзя же так, мам!..

– Можно, маль-чико. – В комнату зашел дядь Гера.

Привалился к дверному косяку. Все еще бритый и «гладкий» внешне, но такой же «мятый» внутри, как и раньше, – эта «мятость» сквозила в каждом ленивом движении, во взгляде, в голосе. Дядь Гера ошпарил обоих прежней фиксатой ухмылкой. Поманил Павлика:

– Топай сюда. Разговорчик имеется.

Мама вскочила на ноги, взвыла: «Герман, не надо!», бросилась к отчиму. А дядь Гера в долю секунды отклеился от двери и, махнув древоподобной ножищей, ударил Маму в живот. Та согнулась пополам и медленно, с глухим стоном завалилась на пол. Павлик кинулся к ней, однако его накрыла тяжелая цепкая лапа – лапа монстра из тех фильмов, что мальчик тайком от Мамы смотрел по телику. Потом он встречал таких чудищ в ночных кошмарах, но никогда, никогда и представить себе не мог, что увидит одно из них наяву!..

Лапа сдавила тонкую шею, превращая крики в сиплый писк.

– Прогуляемся, чико?

– Герман, пожалуйста…

– Заткнись, путамадре.

Он, все еще удерживая полузадушенного Павлика за горло, небрежно вильнул ногой и прочесал подошвой кроссовки по лицу Мамы. Голова ее качнулась, стукнула затылком по свежепомытому полу. Из носа пошла кровь.

– Буэно, – удовлетворенно кивнул дядь Гера. – Пошли, чико, потрем за дела наши грешные, дела семейные… А ты, пута, – это он уже снова обращался к привалившейся к стене Маме, – утрись и сиди здесь, не рыпайся. Нос с хаты сунешь наружу – носа лишу. Позво́нишь кому – мобилу в очко засуну, куда ты так любишь. Только не тебе засуну. Компренде?

Мама что-то бессвязно простонала в ответ.

– Вот и ладушки, мучачка. Вот и буэно… Пойдем, маль-чико, – подмигнул Павлику Мятый Человек. Чудище из кошмаров, монстр из-под кровати. Самый опасный из всех компрачикосов.

Дядь Гера выволок мальчика на лестницу, протащил за шкирку на восьмой этаж. Остановился возле пустующего кошачьего «лагеря». Легким пинком отфутболил блюдце в угол за мусоропроводом. Ослабив хватку, пихнул Павлика туда же. Распахнул окно. Достал из кармана брюк спички и пачку – само собой мятую, какую ж еще! – щелчком пальца выбил сигарету, зажег. Глубоко затянулся и выпустил дымную струю из ноздрей.

– Значит так, чико. Объясняю один раз, популярно. А ты вникай и запоминай, потому что второго раза не будет. Компренде?

Дядь Гера опять щелкнул пальцами, и горящая сигарета пулей стрельнула в сторону забившегося за трубу Павлика.

– Вижу, что компренде.

Мятый Человек продолжал:

– Думаете, дядь Гера плохой? Так и есть. Мучо, мучо плохой! Но вы, может, думаете, что дядь Гера и с головой не дружит. А это не так. Я, знаешь ли, пока сидел, книжки всякие читал. Гумилева там, учебники… Ну, что было, то и читал, хули делать. Вот, языки изучать даже начал: си, буэно и прочую срань… Культура, блядь! – Он усмехнулся, глядя в окно, и солнечный блик тускло сверкнул на одной из коронок. – Так что дядь Гера не дурак, чико. И мне, веришь, нет, на самом деле в хер не впились ни ты, ни мамашка твоя, на передок слабая. Путамадре!.. Мне только зиму у вас перекантоваться, а потом – разбег, каждый по своим делам и делишкам. Ну или, может, сами куда съедете, если буфетчицу-минетчицу твою уломаю на размен… А я ее точно уломаю. Компренде?

Павлик робко кивнул из своего укрытия.

– Дядь Гера проблем не ищет, чико, – сказал Мятый Человек вкрадчиво. – Дядь Гера проблемы решает.

«И другим создает, всем вокруг», – добавил про себя Павлик, но вслух произнести не решился.

– Так вот, для понимания, чико. Если мне создашь проблемы ты – пострадает твоя мамашка. Если же она сама чего мутить станет – плохо будет тебе…

Павлик, пользуясь моментом, пополз вокруг трубы, надеясь выбраться по другую сторону мусоропровода. Чтобы, улучив еще какую возможность, бежать наверх, в квартиру. Запереться там, схватить телефон, звонить в полицию, в МЧС, спасателям, чтобы приехали и спасли всех – его, Маму, Карину…

«Каринка!»

Выглянув из-за угла, Павлик увидел соседку – она подсматривала за происходящим из коридора перед своей квартирой. Как давно Каринка там прячется? Как много видела и слышала? Понимает ли, с каким чудовищем они столкнулись?..

Что-то ему подсказывало, что понимает.

Почему же тогда торчит тут, под самым носом у монстра, а не скрылась в безопасности, за новыми-то замками?..

Их взгляды встретились, и Павлик узнал ответ на свой немой вопрос. Из-за него она здесь сейчас стоит. За него, за друга своего мелкого, переживает. И Рыжик, сидящий у Каринки на руках, наверное, тоже волнуется…

И вдруг она закричала:

– Стой!..

Но было поздно. Пальцы-когти схватили Павлика за волосы, потянули из-за трубы назад и наверх.

– А теперь давай-ка закрепим науку, – прохрипел дядь Гера страшным голосом, швыряя Павлика на пол. Оскалился по-звериному, глядя на Карину. – Раз уж все в сборе… Сюда ползи, пута малолетняя. Быстро, я сказал!

– Не надо, Карин…

– Надо, чико, надо, – сказал Мятый Человек и наступил Павлику на спину.

У того разом весь воздух из легких вышел, глаза брызнули слезами на пыльную плитку, к которой дядь Гера придавил Павлика всем весом.

– Греби сюда, пута. А не то маль-чико станет совсем бо-бо.

Казалось, нога дядь Геры сейчас продавит его насквозь, провалится прямо через тело, кроша позвоночник и ребра до тех пор, пока подошвой грязной кроссовки не упрется в пол. У Павлика даже голову поднять не получалось, настолько сильными были давление и боль. Перед глазами устроили хоровод звездочки, и в этом хороводе он с трудом сумел разглядеть красные Каринкины сапожки – девочка шла к монстру.

А тот, возвышаясь над Павликом живым истуканом, буквально втаптывая того в бетон, бормотал что-то совсем уж странное и непонятное:

– Гумилев, пута! Это был, мать его, поэт, романтик… И еще шпион.

«Отпусти меня, отпусти, ну пожалуйста, как больно-то, а-а-а…»

– А я не шпион. Но тоже сидел. И тоже романтик! Я, вашу мать, кон-кис-та́-дор, в панцире железном!.. И сейчас, пута, я отучу вас стучать на конкиста́доров… На колени, сука. На колени, сказал!

Сквозь боль в спине, сквозь туман в глазах Павлик скорее ощутил, чем увидел какое-то движение рядом. На лицо ему пала тень, послышался шорох ткани.

Мятый Человек «в панцире железном» убрал тяжеленную свою ногу. Павлик смог вдохнуть немного воздуха, пусть и вперемешку с пылью. Мельтешащих звездочек стало чуть меньше. Мальчик откатился в сторону, с трудом присел на полу, поднял голову – и ахнул от ужаса.

Карина стояла перед дядь Герой на коленях, как тот и требовал. Плечи и голова девочки были опущены, лицо она уводила в сторону, прятала от Павлика. А дядь Гера, положив одну руку ей на затылок, другой возился с пуговицами на брюках. Глаза его маслянисто блестели, губы кривились в блаженной улыбке – совсем как в тот раз, на кухне, когда Павлик застал его и других компрачикосов за посиделками со шприцем.

– Закончим, что в тот раз, в лифте, не успели… – Мятый Человек выудил из расстегнутой ширинки нечто, на вид тоже весьма и весьма мятое. Мятое, грязное и большое. – Давай, бери… – возбужденно пыхтело чудовище, то и дело срываясь на глухой рык. – Возьми его… Хавай, сучка…

Раздалось шипение. Рыжик!

Котенок, которого Карина все это время прятала на груди, храбро кинулся на защиту хозяйки. Яркой оранжевой молнией сверкнул в воздухе и впился дядь Гере прямо в пах, всеми когтями и клыками сразу.

Мятый Человек заревел от боли и ярости. С воплем отшатнулся, ударился спиной о подоконник, задел локтем оконную раму – там даже стекло треснуло.

– Ах ты ж тварь! Сука гребаная! Блядина!

Кажется, весь его бесконечный запас словечек-«эксперантос» в один миг куда-то испарился.

Карина, улучив момент, вскочила и помогла встать на ноги Павлику. Они замерли на площадке перед лифтами, с восторгом и ужасом наблюдая за неравной схваткой. Рыжик, их пушистое маленькое солнце, превратился в комок отчаянной смелости и буквально вгрызался громадному мужчине в самое уязвимое место. Мелькали лапы, летели в воздух алые капли – кот рвал кожу и плоть.

Но исход битвы был предрешен заранее. Мятый Человек был слишком большим и сильным. А Рыжик, несмотря на всю свою кошачью храбрость, оставался всего лишь котенком. И пусть ему удалось за счет внезапности атаки поколебать «железный панцирь» и заставить противника отступить, запаниковать, дядь Гера быстро пришел в себя.

С усилием отодрав воинственно шипящего Рыжика от брюк, дядь Гера утер свободной рукой взмокшее от пота лицо, перепачкав лоб красным. Другой рукой перехватил бешено изворачивающегося котенка за шерсть на загривке, поднял перед собой. Черные глаза безумно сверкали, но Павлику померещилась во взгляде, которым монстр окинул кота, тень чего-то, отдаленно смахивающего на уважение:

– Вот же сучонок…

Затем Мятый Человек перевел взгляд на ребят. Забрызганное кровью лицо скривилось в мстительной гримасе:

– Скажите «адьос» своему гато, щенки.

– Пусти! – Заверещав, Карина сама, как кошка, вцепилась в руку дядь Геры.

А Павлик из последних сил прыгнул в ноги чудовищу.

Но Мятый Человек лишь повел плечом легонечко и одним этим движением отбросил Карину на пару метров. Пихнул лениво, будто нехотя, коленом – и в кровь расшиб мальчику нос.

– Запомни-ка это, маль-чико. Запомни получше.

Шагнул к окну и швырнул слабо пискнувшего Рыжика наружу.

На мгновение, на какую-то микроскопическую долю секунды, когда ярко-оранжевый шарик застыл в воздухе, словно повиснув в гамаке из солнечных лучей, Павлику, все еще в полуобмороке, почудилось, что у их с Кариной маленького защитника и правда выросли крылья, как у настоящего ангела. Ведь котики же ангелы, посланные нам свыше, чтобы присматривать, да?..

В тот краткий миг, растянувшийся едва ли не до бесконечности, Павлик даже успел представить, как Рыжик, пару раз взмахнув этими своими новыми чудесными крыльями, воспаряет над пропастью восьмого этажа. И летит, летит в далекую синюю высь, над двором их многоэтажки и дальше, над крышами других домов, над парковкой возле «Пятерочки» и над самой «Пятерочкой», над золотисто поблескивающими кронами осеннего парка. Летит, устремляясь к старшему, великому своему собрату.

Маленькое солнышко – к большому и яркому Солнцу.

…Они нашли его у бордюра. Возле оградки, отделяющей детскую площадку от пятачка подъезда. На сером асфальте темнела цепочка влажных пятен – несколько метров Рыжик прополз на переломанных лапках, капая кровью из разбитой головы и рта.

Павлик рухнул рядом с котенком. Ободрал коленку и порвал штанину, но даже не заметил. Погладил Рыжика по спине – та была мягкой, мнущейся, как пластилин, и мокрой. К шерсти прилипла асфальтовая крошка, а окрас стал темнее из-за пыли и крови.

– Поднимайся, Рыжик… Поднимись, ну же… Ты же кот, у тебя девять жизней, давай… – умолял, заливаясь слезами, Павлик. Сбоку присела на корточки Карина, положила руку на плечо. Павлик содрогнулся. Его трясло. – Поднимайся, Рыж…

Но у того не осталось сил даже просто дышать. Еле-еле повернув маленькую круглую голову, котенок в последний раз взглянул на своих юных друзей все еще зелеными, но уже тускнеющими глазами.

Еле слышно мяукнул, будто прощаясь, и умер.

Хоронили Рыжика тем же вечером, в парке за «Пятерочкой». В рюкзаке Карины – том, что с черепом. Она специально принесла его из дома, а еще взяла с собой совок.

Пока Павлик ковырял в газоне на углу парка ямку для Рыжика, Карина объясняла:

– Взрослые нам не помогут. Боятся. За нас боятся, поэтому ничего и не сделают. Ни мой батя-рохля, ни наши с тобой мамы.

Павлик молчал. Только еще яростнее тыкал совком подмерзшую землю, понимая, что подруга права. Да и как с ней поспоришь – она же большая, сама уже почти взрослая. Не то что он – мелкий, мелкий, жалкий, бессильный! Карина смелее его и смелее всех других, вместе взятых.

А еще она ведьма…

Юная ведьма говорила:

– Сделаем все сами. Проведем ритуал.

Павлик остановился, посмотрел на Карину с робкой надеждой. Та покачала головой удрученно:

– Нет, Павлик, не получится. Рыжика оживить нам с тобой не под силу…

– Ну и зачем тогда твои ритуалы?!

– Чтобы карать.

Могила была готова. Неглубокая, конечно. Но много ли надо, лишь бы рюкзак-гробик поместился. Карина вытряхнула в траву содержимое: коробку из-под обуви, пластиковую бутылку. Ножик для резки бумаги, пластырь. Старый блокнот, обгрызенный карандаш. Медальон на цепочке, похожий на те татуировки, которые Павлик видел на плечах у старшего из компрачикосов, – в форме звезды. Только Каринина звезда была с какими-то непонятными фигуристыми значками на конце каждого из лучей и обведена кругом.

В коробку к останкам Павлик положил игрушку с перышками и бубенцами. Может, подумал, где-то там, на кошачьих Небесах, Рыжик еще немножко с ней поиграет. Протянул руку и на прощание почесал маленькое и все еще мягкое ушко, погладил холодную бледно-розовую подушечку на пятке, сжал пальцами коротенький хвостик.

Прикрыл глаза, в которых больше не осталось невыплаканных слез. Запоздалым тихим эхом еле слышно повторил вслед за Кариной:

– Карать.

Коробку сунули в рюкзак, а рюкзак уместили на дно могилки. Встали рядом, с двух сторон. Скорбно склонили головы.

Павлик попытался вспомнить какую-нибудь молитву – вроде как полагается… Однако на ум ничего ни шло. Мама водила его пару раз в церковь, но там было так скучно, что приходилось бороться со сном. Никого и ничего Павлик в церкви не запомнил, кроме нарядного бородатого дядьки с толстым крестом и некрасивых плоских портретов в позолоченных рамах.

– Дай мне руку, пожалуйста, – шепнула Карина.

Павлик подчинился. Вздрогнул, когда холодное лезвие коснулось раскрытой ладони и на коже выступили темные капли. Но руку не отвел. Встретился взглядом с подругой и снова кивнул:

– Карать!

Никого из взрослых посвящать в план не стали – те их уже подвели однажды, да и в ритуалы, уверенно сказала Карина, взрослые не верят.

«Не верят, зато боятся. За нас боятся», – повторил за ней Павлик, у которого перед глазами еще стояли картины с тихо воющей, истекающей кровью из разбитого носа Мамой – и с ней же, кивающей в ответ на вопросы участкового.

Без посторонней помощи пришлось терпеливо выжидать подходящего момента, благо каникулы длились две недели и время в запасе у ребят имелось.

Тревогу вызывал дядь Гера. Не выльется ли его безумие еще во что-нибудь ужасное?.. Не пострадает ли от железных кулаков чудища-конкиста́дора еще чья-нибудь невинная душа?..

Но Мятый Человек вел себя как ни в чем не бывало. Будто бы ничего и не произошло! Ни словом, ни взглядом не напоминал о жестокой расправе над Рыжиком. Да и вообще, казалось, перестал обращать на Павлика с Мамой внимание. Теперь они снова спали вместе в ее спальне, дядь Гера же перебрался на диван в зале. Там он храпел ночами, смотрел телик или же бездумно ковырялся в отобранном у Мамы телефоне. А днем заседал на кухне, лишь изредка высовывая нос на улицу, чтобы сходить за очередной порцией портвейна и водки.

Павлик ждал.

Пластмассовый пузырек с кровью – его, Карины и Рыжика – хранился у него в потайном месте, под кроватью. По утрам, когда Мама уходила на работу, Павлик поднимался и проверял, все ли на месте. Заодно смотрел, не спит ли еще дядь Гера. Тот, как правило, уже бодрствовал, что и мешало воплотить задуманное в жизнь.

Но в один из дней, уже ближе к обеду, Павлик, забежав по малой нужде в туалет, заметил на обратном пути, что дядь Гера отключился прямо на кухне.

На столе снова валялись шприц и гнутая ложка. Мятый Человек был совсем уж «всмятку». Наполовину сполз со стула. Пиджак задран, согнутая в локте рука безвольно повисла… Рядом по скатерти змеились резиновые хвосты жгута. Веки дядь Геры были прикрыты.

Тогда Павлик на цыпочках прокрался обратно в спальню за бутылочкой с кровавым зельем. Вылил все в кружку с «текилой» на кухонном столе, после чего выбежал из квартиры и поспешил на восьмой этаж – доложить, что дело пошло. Говоря словечками родителей Каринки, то ли все еще разводящихся, то ли нет, «процесс запущен». Компенсация скоро будет.

Он, Павлик, тоже кое-чему подружку научил, когда рассказал ей все, что знал о дядь Гере, – включая и то, о чем когда-то говорить боялся. Так что это был план не одной лишь Карины, это был их общий план. И теперь он пришел в действие.

Выждав около часа, ребята поднялись в квартиру Павлика. Он первый сунул за дверь нос: убедиться, что отчим спит, и проверить, выпил ли тот свой коктейль с заговоренной кровью. Карина уверяла, что должен был.

«Он же торчок, – сказала она. – После прихода точно пить-жрать захочет».

В ответ на вопрос, откуда ей это известно, призналась, что когда-то за ней ухаживал парень из старших классов, любитель «травки». Со слов этого парня – после того как покуришь, всегда очень хочется пить и «на хавчик пробивает». Ну а раз такой эффект даже от банального «косячка» случается, то уж от той пакости, что по вене пускают, тем более.

Павлик, немного обидевшись, спросил Карину, зачем же она со всякими наркошами встречалась. На что та с улыбкой ответила, что просто еще с ним, Павликом, тогда не была так хорошо знакома. И чмокнула его в щеку.

Осторожно пробравшись на кухню, ребята удостоверились, что «текилы» в кружке больше нет.

– Отлично! – громко сказала Карина. И смело, что есть мочи, пнула дядь Геру по голени. – Нахлебался, не разбудишь!

Тот и правда никак не отреагировал ни на этот пинок, ни на следующий. И даже когда Павлик, собравшись с духом, щипнул дядь Геру за щеку, отчим только всхрапнул чуть громче.

– Время! – Карина подобрала со стола кнопочный телефон, когда-то принадлежавший Маме Павлика. Посмотрела на экран. – Звонил кому-то, урод… Ладно, давай поспешим. Помогай мне, не стой столбом, Павлик!

Вдвоем они подвинули второй стул и не без труда водрузили на него сначала одну, потом вторую ножищу спящего дядь Геры. Спустили с бесчувственного тела брюки, а после и трусы – драные грязные «семейники» с засохшими желтыми пятнами спереди.

Прервались, чтобы перевести дух. Взгляд Павлика словно магнитом притягивала к себе вьющаяся у отчима между ног поросль – там, среди волосатой черноты, болтались перевитый толстыми венами отросток и сморщенный мешок яиц. Пакость, пусть сейчас и маленькая, а не как тогда, у лифтов. Павлик не представлял, как к такому можно прикоснуться. Но Карина, будто прочитав его мысли, успокоила:

– Не парься, сама все сделаю.

И достала из кармана моток лески.

Самым сложным оказалось преодолеть расстояние от дверей квартиры до лифта. Дядь Гера весил тонну, не меньше, и ребята даже вдвоем, кряхтя и пыжась изо всех сил, с трудом волокли великана. Несколько раз пришлось делать передышки – Карина во время первых таких пауз от души пинала бесчувственное тело, но потом прекратила тратить энергию даже на это.

Наконец они очутились возле лифта.

– Давай, – кивнула Карина на кнопку вызова. А сама взяла свободный конец лески, отошла к мусоропроводу и несколько раз обвила им трубу. Для верности еще завязала двойным узлом.

Створки раскрылись. Павлик глянул в окно: уже начинало смеркаться. Значит, надо поспешать, пока взрослые еще на работах пропадают.

Минут пятнадцать, не меньше, ребята потратили на то, чтобы перетащить тело дядь Геры через порог кабины. В конце концов снаружи осталась торчать только одна ступня в кроссовке – дверные створки периодически сдавливали ее с двух сторон, пытаясь закрыться, и разъезжались обратно.

– Фух! – Павлик утер вспотевший лоб. – Кажись, все…

В нерешительности они застыли перед кабиной.

– Кто нажмет, я или ты?

Карина тяжко вздохнула:

– Давай я. А ты ногу пропихни… На счет «три», понял?

Павлик мялся до последнего. Ему вдруг пришло в голову, что задуманная ими расправа – это все-таки слишком. Чересчур. Не станет ли он, Павлик, таким же чудовищем, как дядь Гера, поступив с ним так жестоко? А что, если отчим не выживет? Не сделает ли это их убийцами?..

– Раз… – начала отсчет Карина.

Показалось, что и она словно тянет время, не в силах заставить себя сделать последний шаг.

Павлик пытался собраться с духом. Он старался думать о Рыжике. Вспоминал, как тускнел, становясь холодным и прозрачным, будто стекло, взгляд блестящих зеленых глаз, как остывало обмякшее, изломанное тельце котенка. Пытался найти где-то в глубине себя и выудить на поверхность злость и жажду мести, которые помогли бы справиться с охватившими его страхом и неуверенностью.

– Два…

Не мигая, Павлик смотрел на торчащую из кабины ступню дядь Геры. «Ну же, смелей! – твердил себе мысленно. – Не будь мелким ссыклом!»

Поднял взгляд выше – и увидел, что Мятый Человек уже не спит. Одно веко оставалось прикрытым, но другое было приподнято. И черный, во всю радужку, зрачок уставился прямо на ребят.

– ТРИ!!! – закричала Карина.

Они сделали все одновременно. Карина, нагнувшись вперед, сунула руку внутрь кабины и нащупала панель с кнопками этажей. Павлик же в этот момент надавил изо всех сил на кроссовку дядь Геры, проталкивая ступню отчима в лифт.

– Ну, мудила, поехали!..

Прежде чем створки сомкнулись в последний раз, Карина успела плюнуть в кабину.

Заскрипели невидимые тросы в шахте, загудели глухо механизмы лифта. Коробка с запертым в ее стенах Мятым Человеком отправилась вниз, на первый этаж.

Павлик с восхищением и ужасом наблюдал за подругой. Глаза на бледном Каринкином лице расширились и словно запылали каким-то внутренним огнем. Взгляд девочки был прикован к медленно разматывающейся, ускользающей в щель под дверями лифта леске. В прижатой к груди ладони Карина сжимала свой магический амулет, похожий на звезду.

– Диаболус эст веритас… За Рыжика! – произнесла она твердо.

– За Рыжика, – тихо повторил Павлик.

Но вдруг гул и скрипы, доносившиеся из шахты, затихли. Что-то там, внутри, глухо лязгнуло, что-то дрогнуло – и кабина прервала спуск.

– Да как так-то?! – воскликнула Карина. – Какого черта?!

Ударила кулаком по дверям. А из глубин шахты раздался ответный могучий удар. И сразу за ним – гневный, лишь самую малость приглушенный рев.

Рев Монстра.

– Бли-и-ин… Неужели зелье не действует?

– Как это не действует?! – перепугался Павлик. – Ведь работало же, ведь все у нас получалось!

Новый удар сотряс, казалось, всю шахту, с первого по самый последний этаж. Чудовище бесновалось в ловушке лифта, рвалось наружу.

Павлик обмер:

– Он же сейчас двери сломает… и выберется…

– Нет! – закричала Карина. – Не сможет! Он застрял!

– Но… – Павлик показал на леску, которая натянулась только вполсилы.

– Вниз! – скомандовала Карина. – Попробуем вызвать оттуда!

И они побежали. Мелькали, проносясь под ногами, бетонные ступеньки. Седьмой этаж, шестой, пятый… На четвертом вопли дядь Геры стали слышны особенно отчетливо, и ребята остановились, прислушиваясь.

– Твари! Ублюдки, мать вашу! Суки малолетние, порву-у-у!.. – Мятый Человек то визжал пронзительным, режущим уши фальцетом, то внезапно переходил на рычащий бас. – Я-А-А!.. КОНКИСТÁДОР!.. – Каждое слово сопровождалось мощными тяжелыми ударами по стенам трясущейся и даже будто откликающейся треском на этот зычный рев кабины. – В ПАНЦИРЕ!.. ЖЕЛЕЗНОМ!..

Очередной пинок заставил одну из створок прогнуться наружу – примерно на уровне коленок Павлика в дверях лифта образовался зазор в форме неровного полукружия. Там, внутри, грузно шевелилось и тяжело дышало взбешенное Чудище.

– Трындец… – обреченно выдохнула Карина.

Ноги у нее подкосились. Бесполезный амулет выпал из ослабевших пальцев и жалобно звякнул, стукнувшись о плитку. Девочка опустилась на колени:

– Магия не действует, Павлик…

В дыре на секунду показался черный глаз Мятого Человека. Бешено вращаясь, сфокусировался на ребятах – и тут же исчез. В щель протиснулись толстые пальцы – дядь Гера пытался отодвинуть створку.

– Убью-у-у… – завыл снова тоненьким голосом. И тут же прохрипел, глухо, но уверенно: – Р-руки вам повыдер-ргиваю, твар-рям.

Сомневаться, что угроза будет приведена в исполнение, не приходилось. Створка поддалась, сначала на сантиметр. Потом, с новым могучим рывком, щель выросла сразу вдвое. Пальцы поднялись по ней выше, в зазоре появилось искаженное злобной гримасой лицо Мятого Человека.

– МАЛЬ-ЧИКО, – пробасило чудище. – Я. ТЕБЯ. ВИЖУ.

Соображать, думать о чем-либо в эту минуту Павлик не мог. Но под волосами на затылке прокатилась дрожь, на коже выступили мурашки, а в голове проскочила даже не мысль, а похожее на короткую вспышку света чувство. Догадка, озарение.

Колдовство Карины не действовало, потому что у Мятого Человека была своя магия.

Та, что, видимо, когда-то помогла ему выжить в тюрьме среди всяких «компрачикосов». Одарила силой монстра из ночных кошмаров и «панцирем железным». Превратила в Конкистадора.

Эта магия была посильнее той, на которую уповала Каринка. Чтобы одолеть такую, требовалось заклятие получше всяких глупых «диаболусов».

И тогда Павлик сделал то, чего сам от себя никак не ожидал. Шагнул вперед, к лифту, – совершенно спонтанно, по наитию, словно чья-то большая невидимая лапа мягко подтолкнула его в спину.

Шагнул – и закричал:

– У кошки!.. Четыре ноги!..

Черный глаз Мятого Человека моргнул. Удерживающие створку пальцы дрогнули. Павлик оглянулся на Карину, ища поддержки, и та, тоже без подсказки, подхватила, сначала робко и еле слышно, но с каждым словом все громче, пока оба их голоса не слились в единый звонкий хор:

– Позади! У нее! Длинный хвост!..

– Порву! – продолжал рычать Конкистадор. – Порву, сучары!..

Но перекричать их двоих у него уже не получалось.

– НО ТРОГАТЬ! ЕЕ! НЕ МОГИ!..

– Заткнитесь, ублю… – Писк дядь Геры оборвался на полуслове.

– ЗА ЕЕ! МАЛЫЙ РОСТ! МАЛЫЙ РОСТ!

Ребята смолкли. Из-за сдвинутых створок донесся беспорядочный шорох, будто дядь Гера торопливо заполз куда-то в угол кабины. А потом стало совсем тихо.

Секунда, другая минули в этой тиши. Друзья переглянулись. Карина поднесла палец ко рту: «Тс-с-с!» – и одними губами беззвучно сказала Павлику: «Слушай!»

Он прислушался…

И услышал в мертвой тишине слегка приглушенный, но все равно до боли знакомый звук.

В кабине застрявшего лифта мяукнула кошка.

– Диос мио! – донесся жалобный, дрожащий от страха голосок. – Кто здесь?.. Кто это, Павлик, ты?.. Что ты делаешь? Включите свет!

Мяуканье повторилось громче. Павлик и Карина замерли, не веря своим ушам. То друг на друга смотрели, то переводили взгляд на лифт, откуда слышалось жалкое хныканье Мятого Человека и… и что-то еще.

– Диос мио, божечки, иже еси, не трогай меня, не трогай меня, не трогай…

Что-то в кабине зашипело, угрожающе и невероятно громко, как совершенно точно не смогла бы шипеть ни одна, даже самая большая в мире, кошка. Павлик испуганно отскочил назад. Карина, зажав рот ладонью, медленно отступила следом.

Дядь Гера истошно завизжал – а потом механизмы лифта вновь заработали. Страшные вопли и громогласное довольное урчание – или это тросы в шахте так протяжно скрипели и гудели? – начали отдаляться. Кабина продолжила путь вниз, на первый этаж.

Когда ребята спустились, то увидели поразительную и шокирующую, но в то же время по-своему прекрасную сцену.

Перед распахнутыми створками лифта стояли двое «компрачикосов» – молодой, в извечной футболке с длинным рукавом, и старый, с татуировками. Как выяснилось позже, именно им звонил дядь Гера с Маминого телефона. И это именно они нажали кнопку вызова, повторно включив лифт… С их слов, по крайней мере. Правда, в полиции вору-рецидивисту и его подельнику, еще по малолетке отмотавшему срок за распространение наркотиков, не поверили. Как и в то, что к ужасной смерти гражданина Германа Петровича Степанцова эти двое непричастны, разумеется, тоже никто не поверил.

Никто, кроме Павлика и Карины, конечно. А они… они предпочитали молчать о случившемся.

Но все это – вопросы, разговоры, уголовные дела и суды, завершение развода и последующее нежданное воссоединение родителей Карины, увольнение Мамы Павлика с работы и их переезд в деревню к дедушке с бабушкой, прощание ребят – все это было уже потом. После.

А тем вечером, когда умер Мятый Человек, произошло кое-что еще.

Кое-что, о чем Павлик спустя годы постарался забыть, выбросить из памяти, как и многое другое из того, что случилось той осенью.

Все то, что лишь иногда возвращалось к нему, уже взрослому, во снах. Потому что во сне, как и в детстве, когда ты еще совсем «мелкий», гораздо проще поверить в чудо.

Пусть даже и в пугающее, но все равно – Чудо.

Тем вечером лифт привез на первый этаж нечто, уже мало напоминающее человека. Ведь в теле человека – Павлик слышал об этом в какой-то телепередаче – около пяти литров крови. А в той груде рваного мяса и перемолотых костей ее не осталось ни капельки! Зато вся кабина была залита красным, от пола до потолка. И приятелей дяди Геры обдало тоже, как из шланга.

Жильцы выглядывали из дверей. Кто-то, только зайдя в подъезд, замер, пораженный, у входа. Где-то снаружи уже звучали сирены.

Алые пузырящиеся потоки растекались по холлу первого этажа, и по расплывающимся в стороны лужам катилась мелкая рябь.

В этом смутном дрожании Павлик приметил отражение. Или даже не отражение, а отблеск, похожий на солнечного зайчика… Или тень, но не темную, а, наоборот, как будто слабо мерцающую изнутри. Отдающий по краям теплым оранжевым светом силуэт на секунду мелькнул, пронесшись над холлом, – и растворился в воздухе, как и положено любому миражу.

У этой «солнечной тени», как мальчику тогда примерещилось, были ангельские крылья. И коротенький хвостик.

Маленький Павлик помахал видению ладошкой и прижался к Карине, точно зная, что теперь-то все у них будет хорошо.

Дмитрий Лопухов
Рогалик

Стас договорился встретиться с Региной в кафе. Ужасно нервничал, потому что на свидания не ходил уже давно. И даже в самой концепции «свиданий» ему теперь чудилось что-то очень тонкое, шалое, скверно натягивающееся на его дрябловатые, усталые недовзрослые сорок два. Одногодки Стаса работали директорами, устраивали детей в институты, покупали квартиры в новостройках, меняли машины. А он так и жил в оставшейся от родителей крошечной «двушке», по городу перемещался на автобусе и писал свою бесконечную игру.

С Региной Стас познакомился заочно – о ней все уши прожужжала бывшая одноклассница:

– Регинка классная, но ей с мужиками жутко не везет. Она как Бриджит Джонс. Постоянно клянется, что больше не спутается с говнюком, и тут же вляпывается в очередного козла. Не знаешь Бриджит Джонс? Ну и ладно. А Регинка – золото. Не красотка, если честно, но милая и простая. Вот как для тебя создана.

Не очень-то верилось, что на свете действительно есть созданная для него женщина. Отношения у Стаса случались, но прерывались быстро и со скандалами – избранницам не нравились его жизненные установки, отсутствие амбиций, нищета, странное хобби. На бывших он не злился – с тоской осознавал, что он непутевый материал для построения семьи, жернов на шею целеустремленной женщины. Стас пробовал читать книги по саморазвитию и работал с психологом. Тщетно – словно ему однажды со сбоем обновили прошивку в голове и новые апгрейды стали невозможны.

Одноклассница прислала Стасу фотографию Регины – та и вправду была не красоткой, но симпатичной, чуть полноватой женщиной c едва заметными ямками ветрянки на лице и маленьким, чуть вздернутым носиком. Регина на фото по-детски открыто и доверчиво улыбалась, и Стас вопреки всему тоже заулыбался, а потом влюбился.

Переписка в чате шла неловко: Регина отвечала медленно и с явной неохотой. Тогда неуемная одноклассница организовала им встречу в кафе.

Стас пришел на час раньше, сидел с букетом, нервно потягивая чай. Украдкой обнюхивал рубашку, проверял, не застряло ли чего между зубами, пытался как-то закрепить неряшливо спадающую на лоб прядь, разглядывал пальцы и корил себя, что не подстриг ногти. Но рубашка была в порядке, в зубах ничего не застряло – перед выходом он использовал ирригатор. Волосы лежали неплохо, ногти тоже казались нормальными. Стас понимал, что причина невроза кроется не столько в свидании, сколько в том, что сегодня он впервые за много лет не написал ни строчки кода.

К концу часа Стас уже надеялся, что Регина не придет.

Но Регина пришла, и выглядела она точно как на фото. Стас занервничал еще сильнее – он-то отправил карточку десятилетней давности, когда был в куда лучшей форме.

– Привет, Стас.

– Привет, Регина.

– Меня, кстати, все называют просто Реня. – Регина заулыбалась и глаза ее наполнились озорными искрами.

– Тогда привет, Реня, – исправился Стас.

Тоже улыбнулся и протянул букет, в душе абсолютно уверенный, что Регина посидит с ним пару минут, а потом сбежит по какой-нибудь надуманной причине.

– Спасибо. Извини, что я так тупо в чат писала, у меня просто дикая техническая безграмотность. Все эти кнопки, программы… С детства прямо отвращение ко всему компьютерному. Прикинь, мама лучше, чем я, всем этим пользуется.

– Понимаю.

Они чуть-чуть посидели молча, потом Стас сказал:

– А я вот «Бриджит Джонс» посмотрел.

– Ого.

– Я вообще не очень ромкомы. Просто Танька говорила, что ты как Бриджит Джонс, вот я и решил… Сам не знаю…

Он совсем растерялся, запутался, замолчал и приготовился к тому, что сейчас Регина полезет за телефоном, скажет, что ей срочно позвонила эта ее продвинутая компьютерная мама и вызвала по внезапным делам.

– Вот это я приплохела. – Регина закатила глаза. – Танька раньше всем втирала, что я на Дженнифер Энистон похожа, а теперь, видишь, до Бриджит Джонс меня раздула.

Стас прыснул, а потом принялся доказывать Регине, что она выглядит потрясающе. Они выпили по бокалу вина, перекусили, опять шутили и смеялись. Стасу давно не было так комфортно и легко.

И поздним вечером, когда они уже разошлись по домам, уговорившись встретиться снова, Стас сидел за компьютером, писал свой неумелый и неряшливый код, а перед глазами у него стояло милое курносое лицо.

Закончил к полуночи. Регина в игре получилась как живая. Реплики, обстановку и все остальное Стас воспроизвел максимально близко к реальности. Докодив, он запустил игру и еще раз пережил сегодняшний прекрасный вечер. Графика была примитивной, но сквозь буквы и значки Стас воочию видел маленький курносый нос и красивые губы.

Когда его персонажу, литере «С», пришло время уходить из кафе, он кликнул на символ героини, желая в последний раз перечитать умилительное описание. Особенно хотелось про заразительную улыбку и полные озорных искорок глаза. Но, когда Стас начал читать, ему сделалось нехорошо. Вместо всего того, что он так любовно сочинял, текстовое окно сообщало: «У женщины отсечена часть головы. На месте языка у нее огромный таракан. Она готовится к трапезе».

Компьютер Стасу купили в двенадцать лет.

На дворе стоял девяносто пятый год. Закипала, разбрызгивая из экранов телевизоров грозные слова «бомбы», «штурм», «сепаратисты», Первая чеченская война. Убили Влада Листьева. А Стаса перевели из огромной общеобразовательной школы, во дворе которой по ночам сражались на цепях и арматурах бандиты, делившие киоски, в малюсенький лицей на окраине города. И на первом же родительском собрании отцу сказали, что упор будет на информатику, поэтому дома обязательно должен появиться компьютер.

– Появиться он должен! – устало и раздраженно повторяла мама. – Это на какие, хотелось бы понять, шиши?! У меня уже два года как должно зимнее пальто появиться, но все что-то никак. Хожу в драном пуховике, как бомжиха.

– Без компьютера сейчас и правда никуда, – виновато отвечал ей отец. – Надо как-то поднапрячься и купить. Для школы же. – А потом, когда недовольная мама вышла из комнаты и принялась яростно намывать и без того сверкающие полы, шепнул Стасу: – А еще будем в игры играть. Я видал на работе, и это, сын, полное болоньезе!

Это ошарашивало: папа поддержал что-то далекое от взрослых дел, от ремонта дачи и от покупки зимнего пальто. Так Стас впервые осознал, какая всемогущая эта штука – компьютер.

Из семейного бюджета наскребли триста долларов. На новый «Пентиум», конечно, не хватало, пришлось обзванивать объявления в «Из рук в руки». Договорились со студентом, копившим на машину. Стас поехал с отцом – мама все еще оплакивала свое несостоявшееся пальто.

У студента было неприятное рыбье лицо с водянистыми глазами и мелкими желтыми зубами, обнажавшимися при каждой улыбке. А компьютер оказался стареньким 386DX, с процессором на сорок мегагерц, жестким диском в сто семьдесят мегабайт, МС-ДОСом и «Виндоус 3.11».

Квартира студента озадачила Стаса, привыкшего к стерильной чистоте их «двушки»: повсюду стояли пустые бутылки, у шкафа беспомощно болталась поломанная дверца, тонкие белесые обои свисали лоскутами, словно кожа на спине обгоревшего отпускника, по стенам бегали тараканы. Одного из них студент убил резким ударом кулака, а останки небрежно стер обрывком газеты. На костяшках осталась кровоточащая ранка, в которой Стас, едва не задохнувшись от омерзения, заметил еще подергивающийся фрагмент таракана с головой и несколькими лапками.

Однако, несмотря на всю эту неопрятную нищету, компьютер казался первоклассным: аккуратный системный блок цвета кофе с молоком, выпуклый чистый монитор, огромная клавиатура, издающая под порхающими пальцами студента звуки, похожие на стрекот пишущей машинки.

– Скажите, – спросил Стас, с трудом вспоминая услышанные на уроке информатики слова, – а «Бейсик» с «Паскалем» на компьютере есть?

– «Бейсик» встроен в ДОС, – ответил студент. – «Паскаля» нет, но это легко поставить. Вы малому для школы покупаете? – спросил он, повернувшись к папе Стаса, а потом неожиданно бросил выжидающий взгляд на заставленный разноцветными бутылками угол. Никого там не увидел и искривил зубастый рот.

– Да вроде того, – с легким оттенком сомнения ответил отец.

Студент вцепился в эту его неуверенность точно пиранья в окровавленную тушу:

– Понял, понял. – Он запанибратски подмигнул. – Игр у меня тут полно. «Дум», конечно. «Вульфенштейн», «Цивилизация», квесты. Малому понравится. Думаю, он и сам потом захочет игры делать. Еще есть «Ларри», ну это вам самому, без пацана надо, хе-хе. Там непутевый мужик себе бабу ищет…

Стас с отцом еле-еле затащили тяжеленные монитор и системный блок на пятый этаж. Возле своей двери крутился сосед. Он смерил компьютер взглядом:

– Компик взяли? Чё за агрегат?

– 386DX, сорок мегагерц, жесткий диск сто семьдесят, четыре мегабайта оперативки, – повторил Стас пока еще не совсем понятные, но уже намертво отложившиеся в памяти слова.

– Нда-а-а… – протянул сосед. – Ветошь.

Стас хотел возразить – он уже всей душой полюбил свой молочно-кофейный компьютер с выпуклым аквариумом-монитором, – но сосед убежал.

– Ты только матери не говори, как парень таракана кулаком раздавил, а то она точно на помойку все это выкинет, – шепотом попросил отец, пока они тащили компьютер по коридору.

Стас, конечно, согласился, но мама все равно потом долго отдраивала клавиатуру, мышку и системный блок ваткой со спиртом.

– Кто знает, в каких он там микробах стоял и какой сифилитик на нем игрался, – бурчала она. – Дизентерию за баснословные деньги покупают, а мать давай ходи всю зиму в осеннем пальто…

Компьютер поставили на стол в комнатке Стаса. И до поздней ночи они с отцом учились включать «Нортон Коммандер», копировать и удалять файлы, пользоваться «Виндоус». Когда тьма за окном стала совсем уж непроглядной, а ворчащая мама легла спать в большой комнате, они запустили свою первую игру – приключенческую «Легенду Кирандии». И Стасу показалось, будто он сам попал в сказку – стал принцем, по воле судьбы покинувшим дом и отправившимся исследовать загадочный огромный лес.

– Ну это вообще болоньезе! – восхищался отец.

Они все играли и играли, передавали друг другу мышку, смеялись и спорили, как решать головоломки. А когда уставший Стас уполз на кровать, отец запустил еще одну игру и заговорщицки прошептал:

– Я тут в этого «Ларри» попробую, пока спишь. Слушай, ну ты матери не говори про игры и все это, ладно?

Стас пробормотал что-то и провалился в сон, напоследок успев подумать, что теперь-то он бесповоротно взрослый – ведь у него с отцом появились общие секреты.

Когда Стас думал об отце, почему-то всегда в первую очередь вспоминал его дурацкую привычку называть понравившееся словом «болоньезе». Не молодежными «клево», «зашибись» или «офигенно», не «классно» или «балдеж» поколения постарше. Отец говорил только «болоньезе».

Стас иногда представлял себе, как спрашивает: «Пап, почему все-таки „болоньезе“?» Потом пытался придумать за него ответ и всякий раз заходил в тупик, но задать вопрос в реальности робел – отношения у них с отцом были не очень. И когда Регина объявила, что сегодня они будут есть болоньезе, Стас тут же с восторгом рассказал ей про папину причуду и, смеясь, попросил найти объяснение.

– Черт его знает! – Регина беспечно пожала плечами. – Время тогда безумное было, взрослые вообще чудили.

«Взрослые…» – с улыбкой повторил про себя Стас. Его умилило, как непосредственно это прозвучало. Они ведь сейчас были уже куда старше, чем родители Стаса в тот год, когда в доме появился компьютер. Мама и папа поженились в восемнадцать, а к Стасу впервые переехала женщина – Регина – в его сорок два.

В тридцать родители думали, выглядели и говорили совершенно по-другому, как будто они слеплены были из иной, более взрослой материи. Лишь загадочное отцовское «болоньезе» рассыпалось в памяти шальными искрами и чуть-чуть ломало ощущение непоколебимой зрелости. Стас на пятом десятке чувствовал себя и мыслил так же, как и в двадцать, – только здоровье стало похуже и убыло волос. «Недовзрослый», – мысленно припечатывал он себя.

Съехались с Региной они очень быстро. Неудивительно – она тоже была из недовзрослых. В тридцать семь у нее не имелось жилья: Регина мыкалась по бойфрендам и друзьям.

– Я думаю, – откровенно говорила она, – Танька меня так ловко к тебе приклеила, чтобы побыстрее выселить. Но я у нее и правда подзадержалась, с полгода точно жила. Ее муж как-то спьяну нам тройничок предложил. Танька его табуретом ушатала, клянусь! В общем, тогда она и начала мне тебя продавать. Стас – компьютерный гений, добрее Стаса никого не знаю, Стас уважает женщин, Стас то, Стас сё…

Он уже знал, что главным аргументом в этой ангельской характеристике стал «компьютерный гений». Регина честно рассказала ему, что устала горбатиться за копейки и решила… заняться вебкамом. Но с компьютером она была на уважительное «Вы», а идти в «курятники», как окрестила вебкам-студии, она не хотела.

– Я уже для них, во-первых, старая! – смеялась Регина. – Во-вторых, не хочу никаких менеджеров, кураторов, как там у них эти электросутенеры называются? А то это уже какая-то проституция получается. А вообще куча козлов – моих бывших – видели меня голой бесплатно, теперь хоть деньги за это получу.

Стас воспринял эти откровения спокойно. Подрабатывая случайным фрилансом, он научился терпимости к источникам чужих доходов. Не воруют – уже нормально. Вебкам-трансляций он, конечно, никогда не организовывал, но сообразил, что уж это-то нагуглить несложно.

– Ну и переезжай ко мне, как раз одна комната пустует, – набравшись смелости, предложил он Регине.

И через три дня они уже перетаскивали ее вещи к Стасу. Танька, провожая их, прослезилась от радости и напоследок перекрестила в окно. Танькин муж, помогавший спускать баулы с этажа, выглядел насупленным и угрюмым – он до последнего лелеял фантазии о тройничке.

Жить у Стаса бесплатно Регина отказалась наотрез:

– Я подушку безопасности собрала как раз под такой случай. Буду платить за комнату. Не вздумай сопротивляться!

Стас, конечно, сопротивлялся. Регина клала ему деньги в карман, а он вынимал их и прятал в ее рюкзачок. Она засовывала купюры под его клавиатуру, а он доставал их и пропихивал в щель под дверью ее комнаты. Переводила на карту, а он тут же возвращал. Тогда Регина закатила скандал – кричала, что съедет, вернется к Таньке, согласится на тройничок с ее мужем или вообще станет бомжевать. И Стас вынужденно принял деньги.

В обычно унылой, серой, вечно холодной квартире как будто наступила весна. Регина порхала по комнатам, шутила, включала музыку и, мило фальшивя, подпевала. Рисунок на угрюмых обоях походил на голые ветки, но даже они расцвели россыпями солнечных зайчиков, когда Регина отмыла с окон многолетнюю грязь.

Со Стасом они жили в разных комнатах, и статус их отношений удачно описывался словами «все сложно»: парой себя не считали, сексом не занимались, завтракали вместе, иногда целовались и ходили по улице за руку. Стасу, по большому счету, этой «недовзрослой» любви хватало: от него ничего не требовали, было комфортно и никто не мешал с головой отдаваться его одержимости.

На второй неделе совместной жизни Стас рассказал Регине про свою игру.

Отец играл на компьютере лихорадочно и спешно: не успевал вникать и менял одну игру на другую, отдавал предпочтение всему яркому, быстрому, громкому. Он редко разбирался в правилах, никогда не проходил сюжеты до конца, с удовольствием пользовался читами и все бросал при первых же сложных задачах. Стас же, наоборот, старался вникнуть во все детали, сходить во все уголки мира, пройти всякий квест и уровень, пообщаться с каждым персонажем. Но этой вдумчивой манере вредил отец – он постоянно носил с работы дискеты с новыми играми, места на маленьком жестком диске вечно не хватало, поэтому то, к чему отец охладевал, безжалостно удалялось.

– Понимаешь, сын, я играю, чтобы расслабиться и очистить голову. На работе все… ну… так себе, – пояснял отец. – Мама твоя тоже, как бы сказать-то… требовательная и упрямая женщина. А тут я пострелял, полетал, и уже как-то нервишкам спокойнее.

В пользу для нервов верилось с трудом – отец психовал, когда у него что-то не получалось, колотил кулаком по столу. А еще очень злился, что на их устаревшем компьютере не работают современные игры.

Стас смутно понимал, что ярится отец не на пиксельных человечков и не на нехватку оперативной памяти, а на что-то куда как более реальное, происходящее за пределами выпуклого экрана. Иногда Стас, засыпая, посматривал то на монитор, то на согнутую спину отца, бормочущего под нос ругательства и яростно щелкающего мышкой, представлял свою грядущую взрослую жизнь и едва не захлебывался в накатывающих волнах необъяснимого страха.

На новый, девяносто шестой год отец купил старенький двухскоростной привод для чтения компакт-дисков и несколько забитых под завязку сборников: «200 игр на русском языке», «100 лучших игр всех жанров», «1000 игр – только хиты». На задних обложках этих дисков были напечатаны названия игр, и самые популярные выделялись курсивом и цветом. Отец, разумеется, играл только в них. А Стас, наоборот, зарывался в навалы архивов в поисках чего-то странного и необычного. Так он и наткнулся на «Роуг».

Сперва Стас даже и не понял, что это вообще игра: никакой графики, черные экраны, полоски из разноцветных символов. А потом сообразил, что за литерами и цифрами скрывается невероятный мир. Герой отмечался значком, монстры – просто заглавными буквами. В подземельях находились амулеты, зелья, кольчуги, посохи и ловушки – все тоже условно обозначенное символами и крючочками.

– Смотри, пап, вот это грифон! – Стас восторженно указывал на большую латинскую G, застывшую в подземной черноте. – А вот, гляди, хобгоблин защищает вход в сокровищницу.

– Какой еще гоблин? – удивлялся отец. – Это ж буквы. Давай лучше в «Дум». А если гоблинов хочешь, то в «Варкрафт».

– Да нет же, па, тут весь кайф в том, что мне… ну как это… Мне не навязывают! – Стас пытался объяснить отцу невероятную, невозможную, обезоруживающую красоту игры, но ему не хватало слов. – На экране буквы, да, но в голове одновременно как бы картины. И ты сам себе сочиняешь, как все выглядит! Это… ну, как читать лучшую в мире книгу, в которой ты сам все придумал.

– Да зачем придумывать? – недоумевал отец. – Я не придумывать хочу, а отдохнуть. Полетать, пострелять. – А потом, будто вспоминая, что он сейчас не с приятелем разговаривает, а с сыном, добавлял: – Нет, Стасик, ну если оно тебе воображение помогает развивать, то ты играй, конечно. Это дело хорошее. А старик твой лучше в машинки… Мне, кстати, на работе мужики говорили, что новая гонка вышла – «Нид фо Спид». Жаль, на нашей развалюхе не пойдет, а то там вообще полное болоньезе.

Позднее Стас узнал, что поразившая его прямо в сердце «Роуг» – первая ласточка целого жанра. Он и назывался в честь прародителя – «роуглайк», то есть «похожие на Роуг». Из ниоткуда – словно мокрица, самозарождавшаяся, в представлении средневековых естествоиспытателей, из сырости и тлена, – возник искаженный термин «рогалик».

Стас c восторгом играл в «Хак» c его ролевой системой классов и удивительной механикой пожирания трупов врагов для обретения сил. Спускался в демонические бездны «Мории». Буквально жил среди случайно генерируемых уровней в «Ангбанд». Играл он и во множество других «рогаликов», скроенных из букв, амперсандов, тильд и лиминальной черноты нехоженых пространств.

А еще Стаса потрясла концепция перманентной смерти – сохраняться и переигрывать неудачные решения в этих играх оказалось невозможно. Если герой умирал, то путь его на этом завершался. С персонажем требовалось срастаться: залезать к нему под шкуру, вместе дышать разреженным, лишенным пикселей и полигонов, воздухом, голодать, залечивать раны, продумывать каждый шаг и… погибать. Стас теперь испытывал почти физическую боль всякий раз, когда отец легкомысленно проваливался в своих играх и подгружал старый «сэйв».

Как-то на каникулах Стас сидел перед телевизором, пока отец, рыча, штурмовал базу непокорных пришельцев. Шли местные новости – и Стаса, они, конечно, не интересовали. Но вдруг ему показалось, что на экране мелькнуло что-то знакомое. И спустя мгновение он уже сидел онемевший, с трясущимися руками, едва-едва разбирая сквозь гул пульсирующей в ушах крови, что говорит диктор. А на телевизоре застыла черно-белая фотография рыбьего лица с водянистыми глазами и неприятно оголенными, похожими на маленькие полотна пилы деснами с крохотными зубками.

– Па-а-ап!.. – позвал внезапно осипшим голосом Стас. – П-а-а-а…

Каким-то чудом отец его услышал. Он влетел в комнату, радостный, разгоряченный штурмом космобазы, увидел фотографию на экране и замер. Улыбка исчезла с его лица, под глазом задергалась жилка.

Закадровый голос безэмоционально рассказывал, что запечатленный на фото человек затащил к себе домой девочку-соседку, долго мучил ее, орущую на весь подъезд, а потом порубил лопатой. Фрагменты тела он выбросил с балкона и заперся в квартире. Но милиционеры, выломав дверь, никого не обнаружили.

Показали оперативную съемку. Стас с отцом переглянулись: в квартире студента, продавшего им год назад компьютер, все оставалось точно таким же, как и в день визита. Камера истерично скользнула по пустым бутылкам, задержалась на поломанной дверце шкафа, лениво пробежала по лохмотьям обоев. Диктор предположил, что подозреваемый мог перелезть на балкон соседей, и попросил зрителей, которые что-нибудь знают о местонахождении беглеца, звонить в дежурную часть.

Стас потянулся дрожащей рукой к телефону, но отец остановил:

– Поздно. Да и мать потом, сам подумай, комп точно выкинет.

Стас не нашелся что возразить: мама бы обязательно распсиховалась, и от их родного – уже одомашненного, прирученного – компьютера пришлось бы избавляться.

– Но что-то же делать надо!

– Да что уж тут поделаешь, сын… Если бы я только знал тогда, я бы прибил ублюдка. Зубы бы ему повыбивал. Задавил бы, как гнилую рыбу. – Отец подсел к Стасу, положил ему горячую сильную руку на плечо и обнял. – Кабы я мог вернуться в тот день…

Стас зашмыгал носом, прижался к отцу и быстро-быстро заговорил, еле сдерживая рыдания:

– Видишь, пап, жизнь не как в твоих гонках. Она как в моих «рогаликах». Если бы этот рыбный нас тогда убил, мы бы не загрузились обратно. И мама бы включила телевизор, а там передача, что нас порубили лопатой и выкинули с балкона! – Дальше Стас уже не мог сдерживаться и зарыдал во весь голос: – Это вообще не болоньезе! Вообще!

– Не болоньезе, – согласился отец и еще крепче прижал к себе сына.

В ту ночь Стас никак не мог заснуть. Едва он закрывал глаза, как тут же воображение рисовало сумрачную картину: обезглавленная женщина с судорожно шевелящимися руками пытается спуститься с торчащей уродливой скалой костяшки гигантского кулака. Стремясь отвлечься, Стас стал мысленно придумывать «рогалик» с собой в главной роли: вот он перемещается по подземельям, заходит в запертые комнаты, крадет сокровища, сражается.

Однако даже от мыслей о битвах, о крови и смерти делалось жутко. И Стас стал сочинять другой «рогалик» – вообще без боев, с одними только путешествиями. Дело пошло на лад: мысли становились тягучими и медленными, в голове закрутился водоворот, затягивающий цифры, символы и буквы…

Стас проснулся в приподнятом настроении. Он съел приготовленный мамой завтрак, сел за компьютер, хотел запустить один из «рогаликов», как вдруг почувствовал, что это не то. Ему страшно захотелось вернуться в свой сон – плыть в теплом желе из символов и букв, жить спокойной, безопасной жизнью. И тогда словно молния сверкнула в голове: нужно сделать новый «рогалик», про самого себя.

Стас слышал, что полезно вести дневник – записывать каждый свой день, чтобы можно было возвращаться и заново проживать яркие моменты. «А у меня вместо дневника будет игра!» – думал он, лихорадочно выдирая листы из школьной тетрадки и рисуя блок-схемы будущего «рогалика».

Писать Стас решил на «Бейсике» – он казался простым и понятным. Ничего грандиозного не планировалось – должна была получиться просто игра о прожитых днях, без боев и гоблинов. Персонаж – буква, как и положено в «рогаликах», – встает утром с кровати, чистит зубы и умывается, идет в школу, делает уроки, играет с отцом в компьютер – в общем, повторяет все, что делал в эти сутки взаправдашний Стас. Один день – одна часть. Любой из дней можно будет запустить и прожить снова.

Первый эпизод Стас писал до самого вечера. Многое не получалось: в школе их в основном учили искать сумму квадратов чисел от единицы до N и программировать движение окружности по горизонтали. А тут требовалось сформировать пространство, насытить объектами, прописать коллизии и продумать управление.

Главного героя – себя – Стас обозначил заглавной «С». Потому что первая буква имени, а еще потому, что она внешне напоминала ему рогалик. Папу – буквой «П». Маму – «М». Добавил все объекты, с которыми он взаимодействовал сегодня. Потом долго писал тексты, вспоминая, кто, что и как вчера говорил и делал. Правил баги. И, наконец, показал игру отцу.

– Та-а-ак… «С» – это у нас ты. Хорошо. Ладно, подхожу к телику и… – В этот момент в окошке под основным экраном появилась надпись «По телевизору рассказали, что продавший компьютер студент зарубил девочку». – Погоди, – насупился отец, – ты разговор наш не забыл? Матери-то игру не показывай. Вот блин, напомнил. Я бы этого рыбного, ей-богу, задушил, растоптал бы…

Стас кивнул и расстроился: это, получается, и все, что мог сказать отец по результатам его многочасовой работы?

– Я буду делать новую часть про каждый свой день! – воодушевленно говорил Стас, пытаясь разжечь в отце интерес. – И там появятся еще всякие варианты, можно даже попробовать прожить все по-другому. Даже сейчас можно не включать телевизор, а пойти погулять. Попробуй, пап, – игра тогда интересное напишет.

– Сын, ты большой молодец, и я тобой горжусь. Но, понимаешь, я дико устал на работе. Можно я немного за компом посижу, расслаблюсь?.. Ну чего ты? Чего скуксился? Я ж говорю, игра отличная.

– Прям болоньезе? – спросил Стас, едва сдерживаясь, чтобы не заплакать от обиды.

– Болоньезе, сынок, – согласился отец. – А теперь дай папе пострелять.

С этими словами он вышел из игры Стаса и запустил «Дум».

– А что случилось бы, если бы персонаж не включил телевизор, а пошел гулять? – спросила Регина.

– О-о-о! – Глаза Стаса загорелись. – Я тогда классно придумал. Смотри, ведь то, что я случайно увидел репортаж про рыболюда-расчленителя, и привело к созданию игры. А не увидел бы – ее бы вообще не было. Так что, если персонаж шел гулять, сразу всплывала надпись: «Вы попали в парадокс». Ну, если честно, то «в породокс», потому что я не знал, как это слово пишется.

– И ты реально каждый день стал писать новую часть игры?

Стас кивнул:

– Со временем перешел на «Паскаль», потом на «Дельфи». А сейчас уже на «Питоне» все делаю.

– Так это что, – вдруг заулыбалась Регина, – и день нашей встречи есть?

– Вообще-то да.

– И чего там пишется, когда ко мне подходишь?

– Ну… – Стас немного помедлил. – Планировалось про твою милую улыбку. Но там последнее время какой-то странный баг завелся, так что… – Он неопределенно помахал руками в воздухе, будто отмахиваясь от невидимых мух.

– А как игра называется?

– О! – Стас обрадовался перемене темы. – Не поверишь, но просто «Рогалик».

– Почему?

– Ну, у нас когда-то жила кошка по имени Кошка. Я ее не помню, грудничком еще был, но папа рассказывал. А когда я ходил в детский сад, у нас где-то год обитала бабулина собачка – ну, пока бабушка болела и лечилась. Никогда не угадаешь, как этого песика звали.

– Неужели… – Регина наморщила лоб. – Неужели Собакой?!

– Бинго! Так что у меня и вариантов с таким импринтингом не было. Игру назвал «Рогаликом».

– Странно, что при таких семейных традициях тебя самого зовут не Ребенком.

– Ха-ха, смешно. Кстати, если вот прям душнить, то моя игра вообще и не совсем «рогалик» по жанру. Не роуглайк. Со времен моего детства появилась «Берлинская интерпретация», которая довольно сурово рисует жанровые границы. У меня нет перманентной смерти – потому что я в игре не умираю. И нет процедурной генерации, потому что каждый объект и каждого персонажа я расставляю вручную. Ну, тут и понятно – это же не случайные подземелья, а реальные дни из моей жизни.

– А кто-то вообще играл в твой «Рогалик»? – спросила Регина.

– Ну, вот отец тогда разок, сколько ж это было?.. Почти тридцать лет назад. И с тех пор никто. Женщины, с которыми я встречался, знали, конечно, что я делаю игру, но, честно сказать, она никого не интересовала. Ты вообще первая, кто про нее так долго слушает.

– Что ж, мы, значит, идеальная пара: вебкамщица, которую никто не смотрит, и геймдизайнер, в игры которого никто не играет.

«Ого, – подумал Стас, – она назвала нас парой!»

И ему вдруг стало от этого так приятно и уютно, как бывало только в детстве, когда он просыпался субботним утром и знал, что впереди выходные. Но выдавать эмоции Стас постеснялся и с делано равнодушным видом спросил:

– А ты вообще никогда в игры не играла?

– Только в «Симс»… У-у-у! – Регина пошевелила в воздухе руками, изображая призрака. – Исчезновение Беллы Гот! Проклятие семейства Луи! Полицейский экстрасенс! – Стас посмотрел на нее с недоумением, и она пояснила: – Это мистика всякая оттуда. Я очень увлечена была, прямо как ты своими «рогаликами». Мне мама включала. А потом я съехала и уже ни во что не играла.

Регина вдруг замолчала, о чем-то задумалась и спросила:

– Слушай, а ты, получается, и этот день в игру добавишь? Ну, который сегодня, сейчас.

Стас кивнул.

– И наш разговор? И все, что мы делаем?

Он снова кивнул, не понимая, куда она клонит.

– Ух ты. Тогда интересно, как ты напрограммируешь вот это. – Регина вдруг одним движением распустила пояс кимоно и осталась стоять перед ошарашенным Стасом в трусиках. – Блин, не пялься на труселя! – приказала она, засмеявшись. – Я же не думала, что у нас секс будет. Это домашние.

Стас и не пялился – перед глазами потемнело, а сердце в груди заскакало быстро-быстро, словно крошечная буковка «о», которой играют в пинг-понг две исполинские буквы. И все-таки он нашел в себе силы пошутить:

– Ну теперь ты точно Бриджит Джонс.

А потом, когда Регина уселась ему на живот, единственное, о чем получалось думать, – помимо того, как бы не кончить с непривычки в первую минуту, – так это о том, в какую же сумеречную, нездоровую мерзость все это превратит поселившийся в «Рогалике» дьявол.

Странности начались несколько лет назад. В годовщину смерти матери Стас решил еще раз побывать на ее похоронах. Он запустил файл с нужной датой, провел свою букву «С» мимо скорбящих родственников, обогнул стоявшую на отшибе «П» (в реальности в тот день сильно пьяный отец закатил жуткую сцену) и остановился возле изображавшего гроб квадратика с литерой «М» внутри.

Стас отлично помнил текст, который он прописал в коде игры: про умиротворенное желтоватое лицо, бледные руки и то, как перехватило у него дыхание от понимания, что он видит маму в последний раз. Но, едва его «С» прикоснулась к квадрату, в окошке появились совершенно другие слова. Были они про гигантскую мокрицу, лежащую вместо мамы в гробу и шевелящую белесыми лапками.

Стас тогда просто застыл с мышкой в руках, он перечитывал текст, не в силах понять, что произошло. Это было отвратительно, жутко и как-то по-особенному кощунственно.

Первым делом он решил, что кто-то взломал его компьютер и внес правки в игру. Стас не мог представить, кому и зачем такое пришло в голову, но других объяснений просто не находилось. Он проверил код, но обнаружил, что там все точно так же, как писалось много лет тому назад: про бледные руки и желтоватое лицо, без каких-либо мокриц.

В следующий раз это произошло, когда Стас вернулся в «Рогалике» на свой выпускной. Он хорошо помнил и очень любил тот день, потому что впервые поцеловался с одноклассницей Олесей. Слюняво и неумело – но на долгие годы запомнил терпкий винный вкус девичьих губ.

Он расслабленно бродил своей согбенной буквой-аватарой среди танцующих одноклассников, когда вдруг увидел неведомо откуда взявшуюся возле стены литеру – искаженную, перечеркнутую волнами и дополненную странными точками сверху и снизу. Стас подошел: его «С» должна была упереться в нее, как в любой другой буквенный объект в игре, но просто прошла насквозь. А после этого каждый из одноклассников вместо прописанных реплик почему-то стал говорить одно странное слово: «Трупозуб».

В тот день у Стаса с самого раннего утра ныл зуб, и от этой нелепицы заболело еще сильнее, начало отдавать в ухо и затылок.

И только один персонаж – Олеся, «О» – говорила другое. И это было куда неприятнее странного «Трупозуба».

В двухтысячном на выпускном Олеся после поцелуя пьяно шепнула ему на ухо: «А ты-то вообще, Стасяра, ничего». Но сейчас ее буквенная инкарнация зацикленно сообщала: «Во рту твоем гнильно. Скоро трапеза».

Зуб заболел совсем невыносимо, и Стас, заорав, ударил кулаком по системному блоку.

– И почему так? – спросила Регина, когда Стас показал ей несколько искажений в «Рогалике». – Все эти постоянные насекомые, гниль, фрагменты тел, лапки, трапеза. Жуть какая-то.

Стас покачал головой:

– Сам не понимаю. И оно, главное, все интенсивнее искажается. Раньше… ну, скажем, пару раз за месяц. А теперь уже каждый день, во всех эпизодах прорастает. Блин, так гадко, будто кто-то срет мне в воспоминания. Настроение все время в ноль.

– А ты не можешь просто бросить писать свой «Рогалик»?.. Ох, прости, если прозвучало обидно! Я даже не представляю, каково это: посвятить чему-то жизнь, а потом все это взять и выбросить на помойку. Но если это действительно так сильно на тебя влияет, то нужно что-то делать.

– Ладно, не забивай себе голову. – Стасу не хотелось продолжать этот разговор. – У меня для тебя, кстати, кое-что есть. – С этими словами он вытащил из-за шторы большую коробку. – Тут ноутбук, две веб-камеры, штатив, микрофон – все, в общем, для трансляции.

– А… Ого…

Регина улыбнулась и неуверенно открыла коробку. Стас ожидал немного другой реакции и расстроился.

«Погоди, – потом сказал он самому себе, – а вдруг она больше не хочет всего этого? Вдруг у нас теперь… серьезно?»

Стас исподволь бросил на Регину взгляд, но та уже, казалось, совладала с замешательством и с несколько наигранным восторгом исследовала содержимое коробки.

– Ух ты… А это чего? – Она достала большой розовый пакет, из которого торчало что-то мягкое.

– Кигуруми кролика, – ответил Стас и покраснел. – Слушай, я не знаю, зачем я тебе его взял. Не спрашивай. Выкинь, если совсем кринж.

– Да почему же кринж. Нормальный кролик.

Стасу вдруг ужасно захотелось предложить ей избавиться от всех этих камер и штативов, надевать кигуруми только для него одного. Но он заробел.

«Что, если я неправильно все понял? – думал он. – Блин, какой же я все-таки недовзрослый! Разве отец так позорился?»

Вечером они запустили трансляцию.

Стас сидел у себя в комнате и не понимал, что чувствует. Регина болтала со зрителями на удивительно неплохом английском. Она надела кигуруми – правда, выглядела в нем не то чтобы сексуально, а, скорее, просто глупо и мило. Но Стас раньше смотрел вебкам и хорошо знал, что такая комбинация – самая желанная. Красотка, раздвигающая ноги и с постным лицом отрабатывающая номер, никому особо не нужна, а вот живая, смешная и непосредственная модель, пусть и не Афродита, – на такое искушенный зритель готов раскошеливаться.

Подтверждая теорию Стаса, зазвенели первые монетки-чаевые. Регина шутила, кривлялась, потом расстегнула кигуруми до пояса так, что в трансляции стали видны крупные, чуть-чуть обвисшие груди. Стас совсем запутался в эмоциях и по привычке полез в папку с «Рогаликом»…

Стоял сентябрь две тысячи третьего, и Стас учился в университете. Однажды у него случилось скверное настроение, и он вместо лекций решил кататься на трамвае.

Это был кольцевой маршрут – Стас ездил по нему много часов, читал книжку, изучал людей, просто смотрел в окно. И вишенкой на этом спокойном и размеренном путешествии стало происшествие на одной из остановок: упала старушка. Стас уже вскочил с места, хотел было бежать на помощь, как вдруг понял, что она упала не случайно. Импозантный старичок в потрепанном синем костюме галантно протянул ей руку, старушка взяла ее, а потом какое-то элегантное движение – вжух! – и оказалось, что они танцуют! Стас смотрел на них из окна отъезжающего трамвая, выворачивая шею, и наслаждался каждым увиденным моментом. И даже немного прослезился: так это было неожиданно и мило.

Конечно, он детально воспроизвел эту сцену в «Рогалике» – и часто возвращался к ней, когда сгущалась хандра.

Но в этот раз в положенном месте не оказалось ни галантного старичка, ни старушки. Трамвай остановился – снаружи посреди черноты тускнела только одинокая буква «Р». Стас в растерянности кликнул на нее и прочитал: «Здесь стоит знакомая тебе обезглавленная женщина. Она хочет увидеть тебя, но смотреть ей нечем. Она голодна».

– Стас! – Крик Регины выудил его из морока, и Стас с отвращением закрыл окошко «Рогалика». – Посмотри, плиз. В чат пишут, что все заглючило.

Стас переключился на трансляцию и не поверил своим глазам. Картинка зависла и зацикленно рассыпа́лась на квадраты, но среди мельтешения помех все равно отчетливо было видно, как Регина снимает кигуруми, полностью оголяясь, – а через мгновение кожа дает трещину, разрастается артефактами и превращается в хитиновую шкурку мокрицы.

– Бог ты мой, – сказала на следующий день Регина, когда Стас показал ей видео со странным глюком, – я, честно, всегда думала, что буду жить в ромкоме. На крайняк, в мелодраме. Но, елки-палки, я, получается, в хорроре!

– Добро пожаловать в мой гадкий мир, – через силу пошутил Стас. – А мне в «Рогалике» вчера очередную мерзость показали. Я уже не могу, блин. У меня теперь ощущение, что каждый день моей жизни был заполнен ужасом. Кажется, что это я все милые моменты – старушку со стариком, Олесю, все остальное – придумал, а в реальности были только тараканы с мокрицами и люди с обрубками голов.

– А что там за Олеся такая?

– Да так… поцеловала меня одна на выпускном.

– И что, хорошо целовалась?

– Ну… Какая разница! Реня, слушай, я реально уже так не могу. Крыша едет, не знаю, как быть. Куда обращаться? В кино в таких случаях всегда находятся священники, медиумы, мудрые профессора. Какая же брехня! Я уже не знаю, может, вот такая бесовщина происходит со всеми, просто никому нет до этого дела?

Регина села на диван рядом со Стасом и успокаивающе погладила его по плечу:

– Слушай, ну это все-таки не болезнь и не катастрофа. Тут выход есть – надо перестать использовать компьютеры, и все. Я, кстати, никогда им не доверяла! Может, ну их в жопу, а? Попробуем?

И они попробовали. Несколько дней просто играли в настольные игры, брали в кафе еду навынос, гуляли, смотрели дурацкие шоу по телику и занимались сексом.

Стасу сперва было очень некомфортно – даже по ночам снилось, как он превращает прожитые дни в «Рогалик». Тогда Регина посоветовала ему откатиться по лестнице прогресса на полвека назад и завести бумажный дневник.

Помогло! Стас стал скрупулезно записывать все, что он сделал, съел, подумал, – и немножко отпустило. К концу недели он уже адаптировался к жизни без компьютера и смартфона настолько, что начал планировать их с Региной дальнейший луддитский быт.

– Купим самые старые кнопочные телефоны, чтоб экранчик с ноготок и вообще никаких функций, только звонки! – восторженно говорил Стас, размахивая руками.

– А я вернусь в офис, на фиг этот вебкам, – кивала Регина. – Ты сможешь найти работу, чтобы без компьютера? Слушай, а можно же свалить куда-нибудь в теплые края, жить в палатке, вообще без электроники. Бананы-кокосы, а-а-апельсиновый рай…

Они смеялись и целовались.

Шли десятые сутки их компьютерной абстиненции. Стас совсем обвыкся и даже подумывал сбыть все свое «железо». Поздней ночью Регина уже посапывала, свесив руку и ногу с края кровати, – спали они теперь только вместе, – а Стас все прикидывал, можно ли до сих пор размещать по телефону объявления в «Из рук в руки» и как продавать устройства без демонстрации их работы.

Внезапно в дверь постучали.

Это была не яростная долбежка полицейских, не аритмичные удары перепутавшего квартиру пьянчужки и не деликатный стук пришедшего с просьбой соседа. Нет. По двери словно шлепали чем-то тяжелым и влажным.

Стас тихонько поднялся с кровати, скользнул взглядом по спящей Регине – одеяло немного сбилось, и обнажилась половинка крупной, немножечко дряблой, но все равно восхитительно круглой попы. Стас с трудом сдержался, чтобы ее не погладить, и устремился к двери. «Может, отец зачем-то приперся?»

Равномерный стук не затихал, наоборот, шлепки как будто стали громче и тяжелее. Стас доковылял, припал к глазку и вдруг почувствовал себя малюсеньким и беспомощным, замершим на тоненькой проволочке над бездной. Он судорожно выдохнул, потер виски кончиками пальцев, посмотрел в глазок еще раз – и бездна взглянула на него в ответ.

За дверью в тусклом коридорном освещении колебалась странное существо. Его тело словно состояло из вытянутых мясных мешочков различной длины и формы. И Стаса обожгло догадкой: это огромная буква с рыбьей головой. Существо тяжело и часто дышало, оголяя заостренные зубы. По извилистому телу волнами шла рябь – колыхались мелкие волоски, похожие на тараканьи ножки.

Стас смотрел на это противоестественное, чужое создание, а оно смотрело на него. Потом мясистая конечность урода задвигалась, и Стас увидел, как вслед за этими рваными движениями в воздухе набухают слова. Будто вокруг был не привычный, подчиняющийся детерминизму, законам физики и логики мир, а текстовое окно «Рогалика».

«Я буду их вечно убивать, если не дашь мне дойти. Настанет большая трапеза». – Рыбоголовый урод калечил пространство, и оно кровоточило символами и знаками.

Потом дверь приоткрылась.

Стас знал, что она заперта на все замки и на усиленную задвижку. Но тварь проигнорировала это, словно стальные сантиметры ригелей и защелок были просто переменными, вдруг получившими новые значения.

Руки` Стаса на одно кратчайшее мгновение коснулась извивающаяся мясная конечность урода, передав что-то сухое и шершавое. Весь мир на секунду потерял свет, цвет и объем, сделался двумерным, заполнился линиями и знаками, будто экран игры-рогалика. А Стас утратил человеческую натуру, стал крошечным типографским значком.

Потом морок рассеялся, дверь закрылась, и Стас снова ощутил себя самим собой. Он попятился, упал, кое-как дополз до кровати, залез под одеяло и долго лежал, не понимая, жив или мертв. Когда в голове чуть прояснилось, Стас задумался о словах, которые написал в воздухе чудовищный гость.

«Что ему от меня надо?»

А потом Стаса осенило. Он должен был играть в свой «Рогалик». Снова и снова проживать искаженные, извращенные, изуродованные дни своего прошлого. И позволить тем самым существу дойти. Куда и как – этого Стас, конечно, не знал.

А еще он наконец нашел в себе силы посмотреть, что же такое сухое и шершавое ему вложили в руки – это оказался сложенный в несколько раз кусок пожелтевшей газеты.

– Блин! Ну ты чего?! Все же получалось! – возмутилась Регина, когда утром увидела Стаса, сидящего за компьютером с остекленевшими глазами.

Она стояла в одних трусах, уперев руки в боки, хмурилась и напоминала Стасу, смотревшему последние часы только на литеры и знаки, букву «Ф».

– Ты бы знала, как он все изуродовал, – прошептал он, указывая на экран. – Каждый мой день. Каждый. Там теперь лишь темнота и смерть.

Потом Стас, запинаясь и путаясь, рассказал, что случилось ночью. Но по глазам Регины понял: она не поверила. Стас ее не винил – одно дело компьютерные глюки, безобидные искажения в трансляции и в дурацкой игре. И совсем другое – ночные визиты уродцев с рыбьими головами. Первому можно было найти рациональное объяснение, бороться просмотром реалити по телику, пиццей и настолками. От второго едко пахло опасностью и психозом.

– И что ты обо всем этом думаешь? – осторожно спросила Регина.

– Не понимаю. Все как-то связано, но я не знаю как. – Он застонал. – Очевидно одно: чем чаще я проживаю искаженные дни, тем сильнее портится что-то вокруг и тем ближе тот, кто пытается куда-то дойти. Господи, я как будто сам у себя вытаскиваю внутренности и знаю, что из-за этого скоро умру! Но и прерваться не могу, потому что тогда увижу, что держу в руках свои кишки… Что мне делать, Рень?! – Стас почти плакал.

– Во-первых, взять себя в руки. Давай мыслить здраво. У тебя есть какое-нибудь успокоительное?

Регина говорила, а сама понемножку, буквально по миллиметру за слово, двигалась к двери. Этот маневр не ускользнул от Стаса.

– Реня! – крикнул он. – Посмотри на экран, прошу. Я не спятивший, клянусь. Посмотри! Раньше там был просто обычный весенний день, двадцатое мая, я учился на четвертом курсе, мы с отцом поругались, потому что я не хотел ехать на дачу… Что-то он там планировал вроде сажать.

– На дачу, на которую он через несколько лет совсем переехал, оставив тебе эту квартиру? Верно? – уточнила Регина.

Стас понял, что взвешенным и спокойным перечислением фактов она пытается заземлить его, дать опору, и мысленно возблагодарил небеса: Регина пока не поставила на нем крест.

– Точно! Ты все точно помнишь, спасибо. А помнишь, как я разговаривал с ним по телефону, верно? Помнишь? Это важно.

– Да, помню, помню. У него такой, немного… извини, пропитой голос… И все время эти его переживания из-за того, что он не предотвратил случай с девочкой. Сколько он там, раз пять, что ли, упомянул, как хотел бы вернуться в тот день. Мне показалось, что он слегка того. Прости.

– Не извиняйся, его с годами сильно зациклило на той истории. – Голос Стаса дрогнул. – А теперь посмотри на экран.

Регина взглянула на монитор. На черном фоне рядышком стояли две буквы: «С» и «П». Надпись внизу гласила: «Папе вырвана челюсть. Он сидит на стуле мертвецом, обрывки мышц вьются, словно из мяса выходят черви. Булькает, вытекая кровь: буль-лоньезе, буль-лоньезе, буль-лоньезе».

– Какой ужас… – прошептала Регина.

– А теперь посмотри на стол. Видишь, заламинированный лист. Он появился просто из воздуха. Прочитай.

– Свидетельство о смерти. Двадцатое мая, две тысячи четвертого… Погоди, что это?

– Это отца. Он умер, когда я сыграл в эт-тот д-день… – стараясь, чтобы его голос звучал нормально, ответил Стас, но не справился и под конец стал заикаться.

– Да что же это за такое! – простонала Регина.

– Я думаю, что это тот человек, который продал нам комп. Не человек, точнее, а… Я не знаю, что это такое. Он как-то редактирует мое прошлое и становится из-за этого… реальнее, что ли. Не понимаю, что ему нужно. Но я и правда отличный материал – со всем смиряюсь, не иду против течения, толкнешь – и я качусь, обваляй меня в муке, и я сам посолюсь и поперчусь. – Стас сбивчиво пытался высказать все то, что крутилось у него в голове.

Регина сидела прямая как палка и молчала.

Стас продолжал:

– Я, знаешь, читал как-то про философа – или медика, не помню, – Метцингера. Он полвека изучал неврологические данные людей. От медитирующих монахов до героиновых нариков. Закончил и сделал вывод: никакого «я» нет. Просто мозг проецирует некую фальшивую виртуальную сущность, с ней мы себя и отождествляем. То есть я, который сейчас сидит перед тобой, ничем не отличаюсь от я, который как бы воспринимает и осознает себя в моем «Рогалике». Понятно объясняю?

Регина покачала головой.

– Это нормально, – нервно проговорил Стас, – я тоже не понимаю. Все это к тому, что виртуальная сущность моего «С» из игры ничем не отличается от моей сущности. – Он ткнул себя в грудь пальцем. – И гипотетически нас можно как-то синхронизировать, квантово запутать или менять туда-сюда местами, сращивая куски из взаправдашней жизни и извращенной в «Рогалике»… Я не знаю, не могу выразить…

– Хорошо, – каким-то тихим, ссохшимся голосом проговорила Регина. – Это все не так важно. Допустим, рыбоголовый действительно меняет прошлое, чтобы достичь своей цели. Предположим, он дьявол. – Опережая возражения Стаса, она уточнила: – Или демон, если так захочешь. Бог. Электронная сущность. Без разницы. Он это делает. Точка. Что нам остается? Мешать ему? Или дождаться, когда он кончит – или дойдет, как там это называется, – и оставит нас в покое?

– Не думаю, что оставит, – сказал Стас и протянул Регине кусок старой газеты. – Он дал мне это ночью.

– Еще бумага? Какая-то просто сатанинская канцелярия, – пошутила срывающимся голосом Регина. – Там все еще хуже, да?

Стас промолчал, и она развернула газетную вырезку. С пожелтевшего листа смотрела насупившаяся девочка. И хотя она была худенькой, с гладким, без ямок от ветрянки, лицом, глаза и нос сразу выдавали, что это маленькая Регина. Она действительно, как и говорила ей подруга Танька, чуть-чуть походила на юную Дженнифер Энистон.

«Немыслимое зверство», – гласил заголовок.

– Ты жила на Парковой, восемь? – тихо спросил Стас.

– Да… – прошептала обомлевшая Регина. – Откуда ты…

– Вот как раз там в девяносто пятом мы и купили компьютер. И там же год спустя продавший нам его «студент» порубил на части девочку-соседку. Я видел про это по телевизору, помнишь, в тот день, когда начал писать свой «Рогалик». А это статья из газеты про то убийство. Мне дал ее ночью рыбный урод.

– Не поняла… – сказала Регина. Прочитала заметку и повторила, повысив тон: – Я, бля, не поняла! – А потом она закричала изо всех сил: – Я мертвая?! Я что, мертвая?!

Регина схватилась за горло, будто проверяя, есть ли пульс, и вдруг отчаянно, испуганно, как-то по-звериному заверещала.

Стас вскочил и прижал ее к себе.

– Я не мертвая… Я живая! – провыла ему в плечо Регина. – Ж-живая…

– Ты очень, очень живая, – подтвердил Стас, обнимая ее еще крепче.

– Этого не может быть, – сказала Регина, когда наконец успокоилась. – Я хорошо помню всю свою жизнь, школу, кружки, первый секс, первую сигарету…

– И как первый секс? – глупо попытался разрядить обстановку Стас.

– Получше, чем твои засосы с Олесей, – улыбнулась сквозь слезы Регина. – Мы жили на Парковой, да. Но я никогда не встречала этого твоего зубастого рыболюда. Меня никто не похищал, не разрубал и тем более не выкидывал с балкона. Иначе как бы я склеилась обратно?

– Как Шалтай-Болтай, – еще раз пошутил Стас, с облегчением отмечая, что Регина приходит в себя. Его очень напугал ее безнадежный, болезненный, жуткий вой.

Они чуть-чуть посидели, держась за руки. И Стас все это время думал, как же хрупка реальность. Как много незыблемых на первый взгляд объектов люди возводят вокруг себя, но на поверку они ничем не отличаются от разбросанных по черному полю черточек и запятых.

А потом Регина сказала:

– Хорошо, допустим, ты прав. И этот твой урод манипулирует через «Рогалик» прошлым и изменяет настоящее. Как нам это остановить и что будет, если мы справимся? Все нарушенное починится? Или меня все-таки порубят и я… закончусь?

– Не знаю.

– Ладно, – произнесла она, помолчав. – Зайдем с другого конца. Компьютер, на котором ты пишешь свою игру, – тот самый? Может, дело в нем? Это его продал тебе «студент»?

– Нет, конечно. Его столько раз с тех пор апгрейдили… На допотопном 386DX и в Интернет было бы не выйти, и «Винду» старше, чем «три-одиннадцать» не поставить… Погоди-ка! Это же типичный парадокс Тесея!

– Что-что?

– Это старый философский спор. – Стас теперь говорил быстро и взволнованно. – Корабль, на котором Тесей вернулся в Афины, ежегодно немножко ремонтировали – меняли часть досок. И со временем в нем заменилось абсолютно все. И возник парадокс: остался он все тем же кораблем Тесея или стал совершенно новым? Так и мой компьютер. Он как бы одновременно и тот, что мы с отцом купили у «студента», и уже полностью другой.

– И что нам это дает?

– А вот что! – Стас вскочил и нервно зашагал по комнате. – Допустим, есть некий абстрактный жучок, который может жрать исключительно корабль Тесея. И пока мы считаем, что корабль хранит свою первозданную суть, этот жучок его успешно ест. Но что будет, если мы докажем, что корабль уже абсолютно другой?

– То есть что-то может поменяться, если открепить твой нынешний компьютер от того, что был куплен у студента?

– Думаю, жучок подавится. По крайней мере, это звучит логично.

– И как это сделать?

– Вот этого я уже не знаю.

Стас перестал метаться по комнате, сел и задумался. Нельзя было просто сказать себе, что компьютер другой, – Стас попробовал, но ничего не изменилось. И все равно решение казалось таким близким, протяни руку – и вот оно, бери. Но ухватиться никак не получалось.

Зато получилось у Регины:

– Слушай, если рыбоголовый исправляет реальность через твой «Рогалик», то, может, нам тоже надо что-то менять в игре?

Стас снова вскочил:

– Реня, ты гений! Я понял! Надо сделать нулевой эпизод «Рогалика» – про тот день, когда мы с отцом ходили к студенту за компьютером. И вывернуть все так, будто…

– Будто вы его не купили, – закончила за него Регина. – Помнишь, ты все рассказывал, что твоя мама мечтала о зимнем пальто? Вот и напиши… или напрограммируй, не знаю, как правильно назвать, что вы решили потратить деньги на это ее пальто.

– Точно! Мы посмотрели на грязь, на тараканов и бутылки, развернулись и ушли. А компьютер собрали постепенно и по частям. Я как бы выкину начальный корабль Тесея из его конечной версии!

Стас бросился за компьютер и запустил редактор кода.

– Слушай, а ведь твоему рыбоголовому это точно не понравится, – начала Регина, и в подтверждение этих слов во входную дверь что-то вязко и тяжело заколотилось. – Ох… Там заперто? Он сможет зайти?

– Сможет, он просто слизывает замки. – Стас уже осатанело молотил по клавиатуре. – Но ничего, я успею. Код, конечно, будет грязнючий, но…

– Делай, а я его задержу, – вдруг с какой-то обреченной решимостью сказала Регина. И заозиралась по сторонам, бормоча под нос: – Лопатой он меня собрался, ага, сейчас. Долго я бегала от всяких гондонов… Хватит.

На глаза попался штатив для вебкам-трансляций. Он схватила его, судорожно сжала, махнула пару раз, потом отложила и принялась надевать валявшееся на полу кигуруми кролика.

– Т-т-ты чего это? – спросил Стас, отрываясь от клавиатуры.

– Пиши! – прикрикнула она и пояснила: – Я, блин, не буду драться с демоном в одних трусах!

– Ты осторожнее там, – прошептал Стас, но Регина уже выбежала в коридор с тяжелым штативом наперевес и этих напутствий не услышала.

– Вы малому для школы покупаете? – спросил студент.

«П» не успел ему ответить.

– Мне не подходит, – решительно вклинился в разговор «С». – Слабый процессор, мало памяти, «Виндоус 95» не запустится. И, пап, посмотри, какая тут грязь. А ты видел, как он таракана задавил? Как он потом этими же пальцами – по клавиатуре… Фу! Мама просто соберет все и выкинет. Давай лучше купим ей пальто.

Студент поднял верхнюю губу, оголяя мелкие желтые зубки.

– Ты пожалеешь, когда начнется трапеза, – прошипел он. – Все закончится гнилостно. Ты попросишь съесть тебя, но будет поздно.

…Стаса выбросило из игры. Выжигая синевой глаза, засветился экран смерти. Ничего вокруг не изменилось.

«Что-то не так, не получается, не работает!» – запаниковал он.

В это мгновение дверь в комнату распахнулась, и спиной вперед в нее влетела Регина. Лицо ее распухло от множества хлестких ударов, вздернутый носик уродливо скосился набок, кигуруми кролика изодралось и покрылось кроваво-черными пятнами.

– Реня! – заорал Стас и вскочил со стула.

– Сядь и пиши, – одними губами прошептала Регина.

А затем в дверь просочился недавний ночной гость. За эти несколько часов он стал больше. На рыбоподобном лице застыл угрожающий оскал, мясные телесные мешки непрерывно перекатывались, менялись местами, сливались и разъезжались, делая его туловище похожим то на цифру «8», то на букву «В», то на амперсанд.

Регина встала, пошатываясь, и ударила штативом по рыбьей морде. Монстр зло всплеснул болтающимися по бокам мешками, и сокрушенная Регина снова упала, как-то безнадежно всхлипнув.

Клавиши разбегались из-под пальцев Стаса, как мокрицы. Глаза туманило. Сейчас он понимал, что чувствовал его огромный, бородатый, взрослый, любивший громкие и быстрые игры отец, когда говорил про растерзанную студентом девочку. Беспомощность – такое этому было название. У Стаса она вызвала инфантильное стремление проживать бесконечно любимые дни. У отца – пережить заново один напрасный день.

И в следующее мгновение Стас понял, что ему следует писать.

– Вы малому для школы покупаете? – спросил студент.

«П» не успел ему ответить: скрипнула входная дверь, в комнату забежала и замерла в углу – возле колонны бутылок – крошечная буква «р», восьмилетняя Регина. Точно такая, какой она была запечатлена на фотографии в старой газете. На детском лице яркими пятнами горели следы ударов, по кигуруми кролика стекала кровь.

– Помогите… – прошептала «р». – Он убьет меня.

Студент оскалился и хотел что-то ответить, но у «П», отца Стаса, вдруг исказилось от гнева лицо. Взлетели в воздух пудовые кулаки – Стас только сейчас понял, какие же они были огромные, – и через мгновение студент, избыточно обозначенный странным сочетанием «8В&», жалобно скуля, пополз по полу, сплевывая обломки крошечных зубов. А «П», схватив за руки Стаса и Регину, потащил их из комнаты прочь.

Компьютер студента остался стоять на месте, не купленный.

Эпизод завершился. А внизу экрана – в текстовом окне – вдруг всплыла яркая надпись «Вы попали в породокс».

В реальном мире тварь зашаталась и издала заунывный, полный тоски электронный вой. Как будто сгорающая аудиокарта пыталась сгенерировать сложный звук.

Регина – самый избитый и истерзанный кролик на свете – каким-то чудом поднялась на ноги. Вслепую нащупала штатив, оперлась на него, словно старуха на клюку, постояла так, переводя дух, а потом, развернувшись вокруг своей оси, ударила по рыбьей морде.

Хрустнуло.

Мясные мешки как-то нелепо и дергано закрутились, на мгновение тело твари стало напоминать знак бесконечности, а потом растеклось бесформенной лужей на полу. Посреди жижи осталась лежать, подергиваясь, гигантская рыбья голова с разорванными губами и перебитыми зубами – она с театральной жалкостью открывала и закрывала ротик, пускала похожие на маленькие буковки «о» пузыри.

– Вали обратно в свое болото, вонючий электрокарась! – закричала Регина и, размахнувшись, ударила еще раз.

И Стас с облечением подумал, что теперь его уж точно никто не съест.

∞

Они сидели за столом втроем – маленькая Регина, огромный отец и Стас. Тарелки стояли полные, но есть не хотелось.

– Пап, – наконец решился Стас. – Я всегда хотел спросить, но как-то робел, что ли…

– Передо мной робел?! – утробно удивился отец и грохнул кулаком по столу. – Во воспитал, а? Ренька, ты видала, как он с батей?

Маленькая Регина улыбнулась, а Стас, отводя взгляд, продолжил:

– Так вот, па, объясни наконец: почему «болоньезе»?

Отец вытаращился на него, задумался, хотел было потереть ладонью подбородок, но вовремя сдержался, пожал плечами и ответил гулким, идущим из груди голосом:

– А хер его знает. Вкусное.

За окнами уже смеркалось, на черном фоне загорались белые звездочки. Стас старался не смотреть на мясистый провал на месте нижней челюсти отца, на грубо обрубленную выше губ голову маленькой Регины, на шевелящееся в тарелках болоньезе из мокриц и тараканов.

А потом пространство вновь начало сворачиваться в бескрайнее черное полотно с символьной предысторией: маленькой «р» опять отсекли часть черепа, большой «П» вырвали челюсть, множество других букв, которых Стас когда-то знал людьми, тоже замучили и изуродовали. А потом все они, покалеченные, закружились в хороводе, затанцевали, как давным-давно на трамвайной остановке старик и старуха, а после собрались во фразу, которую Стас видел уже несчетное количество раз: «День заканчивается гнилостно. Большая трапеза. Я предупреждал».

Что ж, Стас в чем-то понимал создателя этого всего: он ваял свой «Рогалик» для бесконечного проживания любимых моментов, а этот роуглайк любовно сделали, чтобы воспроизводить мерзости в непрерывном повторении.

У Стаса больше не было его игры, поэтому он, силясь отвлечься от происходящего, попытался мысленно перенестись в тот день, когда впервые повстречал девушку с полными озорных искорок глазами и милым, чуть вздернутым носиком. Но все формы Регины, известные ему теперь, не имели ни носа, ни глаз – и представить ничего не получилось. «А, может, я никогда другую Реню и не видел, – подумал Стас. – Сколько осталось оригинального меня после замены каждой моей мысли и всякой клетки на запятые, черточки и точки?»

Тем временем трапезная вновь начала процедурно генерироваться: с немножко иным расположением мест и другими буквами, сидящими за столом. Стас увидел белесую извивающуюся маму в квадратном гробике и Регину – взрослую, большую «Р» с обрубком вместо головы.

И тогда Стас принял самое зрелое решение во всей своей недовзрослой жизни. Не понимая, текут слова из его рта или он пишет их белыми буквами по черному полю, он набрался смелости и взмолился в пустоту:

– Съешь меня!

И его милостиво съели.

А потом Стас понял, что в этом роуглайке нет перманентной смерти.

Антон Темхагин
Доставочка

Указатель с названием деревни настолько проржавел и пригнулся к земле, что уже слабо напоминал дорожный знак, но Витька как-то заметил, успел лихо дернуть руль и закатить на раздолбанную грунтовку.

– Ух, зоркий глаз! Я бы точно мимо пролетел, – прокомментировал Андрей, схватившись за сиденье руками, – старенькая «газель» весело подпрыгивала на колдобинах, мотыляя людей внутри, как в блендере. – Ты хоть газу-то сбавь, Шумахер! А то щас тут и останемся.

Витька снисходительно хмыкнул:

– Не ссы, Андрюха, прорвемся! И не по такому ходили.

– Ходить, может, и ходили, а мы несемся, как лоси, в жопу волками погрызенные. Убавь, Христа ради! Расколотим же все.

– Там же не хрупкое.

– Ты на такой дороге и чугунные гири в труху расхреначишь, тормози, говорю!

Витька недовольно покачал головой, но прыть поумерил. Андрей облегченно выдохнул – черт с ним, с грузом, но его кишки еще пары минут такой тряски точно не выдержали бы. И так к горлу все нутро подскочило.

Грунтовка плавно углублялась в лес – стремительно желтеющие осины и березы вперемешку с молодцеватыми соснами стискивали кишку дороги с обеих сторон, нависая кронами над машиной. Солнце если и пробивалось сквозь заросли, то упорно умудрялось бить прямо в глаз. Листья и пожухшая хвоя мягко шуршали под колесами.

Пока Витек обиженно сопел и пытался обруливать особо зловещие ямы, Андрей приоткрыл окошко и достал из бардачка потрепанный листок с криво накорябанным адресом. Деревня Шустово, улица Рябиновая, дом третий. На второй развилке после въезда свернуть налево, потом направо у колодца и опять налево, ближе к лесу. Дом бревенчатый, некрашеный, в три этажа, во дворе банька.

– Я вам неспроста так подробно, – позавчера объяснял Пахноцкий. – От адреса толку мало, там, говорят, все стерлось давно, никто не парится. Местные и так знают, кто да где. Но если чё – поймайте там аборигена, поспрошайте. Объяснят.

Андрей тогда и запоминать ничего не стал – зачем, если все записано? Витька и подавно – этот печеньки с чаем уплетал и слушал хорошо если краем уха. Пахноцкий решил не проверять – положился на профессионалов.

Ну, это Андрей так думал. С Пахноцким он познакомился прошлым летом, и тогда этот низкий, весь какой-то кривоватый мужичок с редкими рыжими волосами, ореолом окаймляющими блестящую лысину на макушке, показался ему странным и даже неприятным. Но заказ дал хороший, заплатил сразу, так что сердце Андрея тут же растаяло, и Пахноцкий в его глазах уже не выглядел таким уж страшненьким. Нормальный мужик. А внешний вид – это ширма. Фигня. Он не баба молодая, чтоб красивым быть.

Заказ закрыли да еще бонус отхватили за то, что уложились быстрее намеченного. С тех пор Пахноцкий то и дело подкидывал им работенку – грузы все время разные, места тоже, но оплата всегда в срок, да и деньги неплохие. Очень неплохие. Потому-то Андрей и воспрянул духом, когда позавчера увидел на экране смартфона вызов от Пахноцкого. Дела в последнее время шли не очень, заказов маловато, тут еще и в ипотеку впрягся, Лешку в сад отдавать… И тут – Пахноцкий.

Как же вовремя.

Да на этот раз еще и добрый такой – аж чаем напоил.

– Оба-на!

Машина остановилась. Андрей запихал листок с адресом в карман и собрался было ругаться, но Витька его опередил:

– Андрюх, мы точно туда едем?

– В смысле? Сам же знак засек.

– Ты вперед-то глянь.

Андрей глянул. Прямо поперек дороги вальяжно, будто подбоченившись ветками, валялась тщедушная береза.

В окошко свежо поддувало – захотелось вылезти и доковылять до деревни пешком. Но эту мысль Андрей быстро подавил. Не дело.

– Ну ёпрст! Пошли смотреть.

Витька вылез из «газели» первым и быстро допрыгал до березы. Встал рядом, задумчиво попинывая ствол.

Андрей не торопился. Спешить им некуда, лучше ноги размять как следует и воздухом надышаться – Витьке вечно холодно, окна закрывает, печку врубает. Духота как в пекле.

Кончики веток вокруг лениво покачивались, но как будто сами по себе, потому что ветра не было. Андрей зачем-то сорвал осиновый лист и скомкал в кулаке.

Преграда оказалась пустяковой – тощий высохший ствол да прутики, лишь выглядит массивно, а так…

– Давай, потащили. Тут один сухостой, ща мы мигом…

– То-то и оно, что сухостой… – протянул Витька, почесывая подбородок и уставившись своим фирменным мутным взглядом на деревце.

Про себя Андрей называл этот взгляд «мозг отошел на десять минут, приходите позже» – выражение такое, словно Витька уплывал куда-то далеко, не достучишься. Но это только внешне, потому что в такие моменты он, наоборот, усиленно кумекал – если прислушаться, то уловишь, как шестеренки в черепе скрипят.

– Чего?..

– Да она тут сто лет валяется, вишь? – Витька пнул понурую ветку носком сапога. – Я те и говорю: мы точно туда едем?

Андрей нахмурился. Что за бред? Ну упала и упала, черт с ней. Да хоть и давно – в этом Шустово небось старичье одно, не зря деревня в жопе мира. Кто тут ездить будет?

– Туда, Вить, туда. – Андрей хлопнул друга по плечу. – Давай, ветки в руки и тащим.

– А чё ж она тогда…

– Забей, Вить. К ним еще от Видного проехать можно, я глядел – вот там и дорога нормальная. Это нам тут ближе, а им оно, может, и на фиг не нужно. Не грузись.

Витек и не грузился. Он безразлично пожал плечами и взялся за березку. Вместе бедное деревце быстро оттащили в лес, только поцарапали ветками ладони.

Когда залезли обратно в машину, Андрей вытянул из кармана телефон – подумывал свериться с картой. Но связи, конечно, не было. Последние вышки остались в десятках километров позади. Стоило ожидать.

– Мертвая зона, – буркнул себе под нос. – Хорошо, что тут блуждать негде. А то бы запарились без карты.

– Ага, – поддакнул Витька, вдавив газ. «Газель» заворчала. – А местным каково?

– А что местным? У них до сих пор голубиная почта в почете. Им телефоны не сдались.

– Дуришь.

– Да с чего? У моей Ленки тут бабка жила. Ну, не тут прямо, где-то за Видным. Вот она и говорила.

– Так это когда было, – хмыкнул Витька. – Сто лет прошло.

Андрей спорить не стал. Он вообще не знал, зачем ляпнул про бабку, – наверное, просто молчать надоело. Или местность так действовала. Вообще-то он любил осень – ну, ту ее часть, когда еще дороги не развозит в топкую кашу, а от серости и унылости за окном не ломит зубы. Раннюю то бишь. Все эти яркие краски, особый запах прелых листьев и не жаркое уже солнце. Но почему-то здесь, у Шустово, вся эта умилительная красота не работала. Ничего в душе не торкала. Скорее, бесила. Хотя Андрей и не понимал, с чего бы.

От скуки он чуть не задремал – грунтовка все тянулась и тянулась, Витек сбавил скорость и больше не насиловал машину, а деревья по обочинам сливались в пятнистую тошнотворную стену. Дорога будто не собиралась кончаться.

– Слышь, Дюх, скоро там еще? – подал голос Витька.

– Я почем знаю, связи-то нет.

– Ну ты ж карту видел. Сколько тут вообще?

– Да километров десять от поворота.

– Чё-то долго едем. – Витька скептически вгляделся в лес, хитро сощурив глаза.

Андрей тоже покосился в окно. Он мельтешения стволов слегка замутило, но он все-таки приметил мутно-зеленое пятно смятой пивной баклажки на обочине:

– Вон, вишь! Цивилизация близко! Значит, правильной дорогой идем.

Витька хмыкнул, но ничего не ответил. А Андрея от мысли о пиве замутило еще сильнее. Его отчаянно тянуло на свежий воздух – так, что хотелось высунуть рожу в окошко. Он бы, пожалуй, так и сделал, но побоялся, как бы веткой не зашибло.

Впрочем, он оказался прав – скоро впереди показался просвет и замаячили распахнутые настежь ржавые воротца. Облезшую створку привязали веревкой к забору, чтобы не гуляла, – Андрей не сомневался, что ежели ее отпустить на волю, то скрип выйдет ужасный.

Но вот с цивилизацией он явно промахнулся. Шустово встретило их тишиной, пустотой и двумя подряд сгоревшими домами прямо на въезде.

Полузаросшая дорога ползла между кривыми дряхлыми заборами и не менее дряхлыми лачужками за ними. Андрей так засмотрелся на местное запустение, что чуть не проворонил нужную развилку.

– Стой! Вот тут, налево. Ищем колодец.

Можно было бы решить, что в Шустово и вовсе никто не живет, но Андрей заметил-таки кое-где жидкий дымок из труб, а в одном дворе за на удивление плотным забором явно некто ходил, мелькая между крашенных в синий досок.

Улица расширилась, дома словно раздвинулись в стороны. Стоило Андрею подумать, что встреться им еще какая машина, то теперь они бы разъехались без проблем, как такая машина и вправду появилась.

Раскуроченная в хлам «девятка» попросту валялась слева на дороге, врастая ободами в почву, – колес у нее не было. Зато за рулем кто-то сидел.

– Мать моя женщина! – Витька вытаращил глаза и перекрестился. – Это что за хрен?!

Когда подъехали ближе, Андрей заржал как конь. Какой-то шутник посадил за руль машины-зомби обычное пугало. Наверное, снял с соседского огорода. Пугало держалось руками-палками за баранку, набитая тканевая голова с широкой красной улыбкой и глазами-бусинками чуть склонилась на бок, точно заигрывая. На макушке у него торчала мятая шляпа с широкими полями.

– Делать людям нечего, – хмуро заметил Витька. – Пугают только.

Вид у него был смущенный и оттого еще забавнее, чем прежде. Отсмеявшись, Андрей хотел шуткануть, но сдержался. Обидится ведь. Витька сам по себе парень простоватый, но за это его Андрей и ценит – легко с ним. И водила хороший. Чего еще надо?

Они работали вместе три года. Не так уж и долго, но притереться успели. Андрей больше не бесился на Витькины тупняки, а Витька старался пропускать Андреевы шутки мимо ушей. Почти идиллия.

Клиентов Андрей всегда брал на себя, Витька же больше рулил, причем порой так истово, что «газельский» штурвал буквально приходилось отнимать силой.

«Девятка» с водилой-пугалом осталась позади. Колодец нашелся рядом – Андрей уж думал зачерпнуть водички, но увидел наглухо забитую крышку. Не суждено.

Витька аккуратно повернул направо. Только на следующей развилке Андрей понял, что за странное ощущение зудело у него внутри с самого въезда. Он постоянно мотался по деревням, самым разным, глухих тоже хватало. Но здесь…

– Собак не слышно, – сказал он, высматривая нужный поворот.

– Че?

– Ну, они ж всегда орут. У всех сельских волкодав на цепи, а то и не один. У них, типа, правило: нет собаки – изгоним из деревни. Живи один в лесу. А тут подохли, что ли, все?

– Да мало ли. Может, спят.

– Ага, прям все сразу. Вот там, вишь, чернеется? Это они. Штабелями лежат.

– Да ну тебя.

Витька отмахнулся, но все же напрягся – усиленно водил взглядом по сторонам, как будто высматривая невидимых собак. «Газель» медленно пробиралась по тесной улочке, как партизан в захваченном немцами селе. Андрею почудилось, что из-за забора ближайшей хаты быстро высунулась черная (или чумазая?) рожа, но тут же исчезла. Послышался глухой смешок.

Мурашки на загривке заплясали хоровод. Андрей поежился. Ну и местечко!

– Смотри, вот тут, что ли?

Витька остановил машину у щербатого красного штакетника, за которым возвышался дом – пожалуй, самый здоровый из тех, что встретились им в Шустово по пути. Трехэтажный бревенчатый короб нависал над изгородью, утопив в тени и дорогу, и соседний двор. Дом за жизнь порядком потрепало – дерево посерело и потрескалось, пакля и мох повылезали из щелей между бревен, окошко на чердаке, похоже, разбили. Но вот крышу явно переделывали недавно – ярко-бордовый ондулин как-то нелепо контрастировал со стариной.

На окнах по бокам болтались раскрытые ставни, сверху выделялись наличники с вычурной резьбой. На вкус Андрея, слишком вычурной – вместо привычных ромбиков и закорючек он разглядел какие-то лупоглазые хари. Андрей попытался всмотреться получше, даже протер глаза, но толком так и не понял, что же там за картинки такие. Да и плевать.

Рядом с домом ракетой на старте торчала мощная разлапистая елка. Такую и в Москву на Новый год не грех.

– Ну, вроде оно. Вылезаем.

В тени от серой ветхой махины сразу стало холоднее – Андрей застегнул куртку по горло и повел плечами. Витька тем временем бухнул дверью и побрел доставать багаж.

Андрей его одернул:

– Погодь. Надо хоть проверить, туда ли мы приперлись. – Он подошел к калитке, постучал пару раз кулаком для формальности и крикнул погромче: – Эй, хозяева! Есть кто?

Крикнул и сразу пожалел – его голос в стерильной шустовской тишине звучал инородно. Сразу подумалось, что сейчас к ним сбежится вся деревня, ну или кто тут вообще живет. А то и звери…

«Тьфу ты, какие звери, ерунду несу».

Витька маячил рядом, спрятав руки в карманы и переминаясь с ноги на ногу.

Позевывая, Андрей еще раз посмотрел на фасад дома. Вблизи он не видел рож на наличниках, но зато над чердачным окном заместо жар-птицы или любого другого мифического зверя красовался какой-то облезший чертила. Андрей сплюнул под ноги и отвернулся.

К счастью, снова вопить не пришлось. Во дворе скрипнула дверь, а по дорожке к калитке зашелестели шаги. Дверка распахнулась – перед Андреем появился низкий и корявый, как местные заборы, дед. Без шапки на лысой макушке, но в драном буром тулупчике, замызганных портках и высоких валенках. Растрепанная седая борода тянулась почти до пояса. Глазки у деда хитро бегали: взгляд скользнул сначала по Андрею, потом по Витьке, а затем скакнул им за спины, к машине.

– Чё надо?! – хрипло рявкнул старый. – А ну, идите отсель!

Витька шагнул назад. Дед собрался захлопнуть калитку, но Андрей успел пихнуть ногу в просвет.

– Доставочка вам! Это вы Порошин Эс Вэ? Рябиновая, дом три?

Калитка чуть приоткрылась. Дед подозрительно прищурился:

– Ну, я. Кака-така доставочка? От кого?

– От Пахноцкого.

Дед расплылся в улыбке, отпихнул дверь и радостно заскреб в бороде:

– От Зевки?! Так чё сразу не сказал, а то стоит, хозяев кличет! Ну, то дело! Дело хорошее, дело нужное. – Порошин призывно замахал рукой. – Давай, давай, заноси!

«Какого еще такого Зевки? Что за имя вообще? Пахноцкий же Серега. А, черт с ним, сами потом разберутся».

Андрей ткнул сонного Витьку в бок, показал на машину. Витька засуетился, уронил ключи, ругнулся, но через минуту вернулся с большой картонной коробкой в руках.

– Куда?

– Заходь, заходь, сюды тащи!

Дед бодро ускакал во двор, Витька побрел за ним. Андрей зачем-то аккуратно закрыл за собой калитку и двинул следом.

Пространство вокруг дома безнадежно заросло пожухлой нынче травой – тропинка к крыльцу еле виднелась сквозь соломенное полотно. Справа в куче валялись четыре ржавых бочки и несколько древних измазанных мазутом шин. Рядом чернела горка старого рубероида, снятого с крыши.

Ближе к хате Андрей заметил собачью будку и моток мощной цепи с крупными звеньями.

«Етить, еще не хватало на волкодава нарваться! Старому-то похрен, а на нас кинется».

Но ни в самой будке, ни рядом собаки не нашлось. Точнее, в массивной будке никого и не могло быть, потому что та оказалось плотно заколоченной со всех четырех сторон. Андрей аж дважды проверил.

– Это чё за народное творчество? – сказал сам себе. – Современное сельское искусство?

Он наклонился пониже. Внутри будки глухо зарычали. Андрей отскочил, ошарашенно выпучил глаза, но снова лезть не стал. Бросил это дело и потопал к крыльцу, мельком оглядываясь. Хрень какая-то!

Дед и Витька скрылись в доме. Когда Андрей перешагнул порог, нос забила тухлая вонь вперемешку с затхлостью и запахом старых тряпок. Чуть сладковатый смрад дохлятины будто пропитал стены – рука сама дернулась зажать нос, но вместо этого Андрей поднял повыше ворот и задышал через ткань.

Несмотря на ясный солнечный день, внутри порошинской хаты царил полумрак – еще на улице Андрей заметил занавешенные темной драпировкой окна.

Старый Порошин, похоже, тащил в дом любую срань, которая попадалась ему в руки на местной свалке. Коридор и комнаты были завалены всевозможным хламом – от сотен этикеток и разноцветных полиэтиленовых пакетов рябило в глазах. Сквозь горы мусора вела тоненькая тропка – видимо, дед оставил ее, чтобы хоть как-то передвигаться по дому. Андрей запнулся о выпавшую из кучи мятую кастрюлю и раздраженно пнул ее подальше.

Витькина спина мелькнула впереди и исчезла за углом. Осторожно пробираясь между Гималаев из хлама, Андрей вырулил в комнату, которая, судя по всему, служила деду кухней.

На столе, прямо на подгнившей и вкрай изгаженной скатерти, стояли газовая горелка, древняя лампа, жуткий чайник с бурыми разводами, пара кружек и тарелок. На стенах висели типичные советские кухонные ящики, но пролезть к ним через мусор было нереально. Здесь хотя бы оказалось посветлее – окно закрывал лишь тонкий драный тюль.

На полках вдоль дальней стены в ряд, как солдаты на плацу, выстроилось мелкое дохлое зверье: белки, куницы, зайцы, ласки и горностаи. Когда Порошин зажег лампу, мертвые чучельные глазки поймали отсветы, и вид их погрузил Андрея в мрачное уныние.

Еще и чучельник. Может, и пугало-водила – его рук дело?

Старый заметил взгляд Андрея и широко улыбнулся, показывая трухлявые пеньки вместо зубов:

– Нраица? Сам делал! – Дед потянулся и снял с полки серую белку. Тусклая шерстка торчала пучками, лапы будто отчаянно хватали воздух, моля о пощаде. – Хошь, подарю? На! Да на, держи!

Дед упорно пихал Андрею в руки мертвого зверька – пришлось взять. От прикосновения к жесткой шерсти стало мерзко и противно. Как бы невзначай он выронил белку и затолкал ногой подальше в мусор.

– Оно ведь как, – продолжал дед, зачем-то зажигая горелку, – дело хорошее, важное. Была одна жисть, стала другая. Чё пропадать? Так бы сгнила в лесу, а тут я подсуетилси. Нова жисть – завсегда благо.

Закончив с горелкой, дед водрузил на нее чайник и указал пальцем на стол. Витька понял намек и наконец-то избавился от тяжелой коробки.

Старый оттянул край картонки и поглядел внутрь, а затем весело хлопнул в ладоши:

– Хорошо! Эх, хорошо!

– Нам бы оплату, да мы пойдем. – Андрей показушно развел руками. – Дел по эти самые!

Порошин мелко закивал, затараторил:

– Да, да, будет вам все! Я щас принесу. Вы пока пейте, пейте чаек-та. – Он мотнул головой в сторону чайника. – Заварку ща дам. Я мигом.

Выставив у горелки жестяную банку, дед ловко подхватил коробку и выдвинулся из кухни. Но на пороге остановился и спросил:

– Зевка-то вас чаем поил? А? Поил же?

Витька в ответ промычал что-то невразумительное. Андрей вздохнул, снова поморщившись от вони:

– Да поил, поил… Вы давайте там быстрее, время у нас поджимает.

– Та я туда и обратно. Коли жинка моя придет – не думайте чё, она у меня чудна́я.

С этими словами дед вышел в коридор, оставив доставщиков в полутемной кухне в компании дохлых грызунов. Витька хотел плюхнуться на стул, но увидел, в каком он состоянии, брезгливо сморщил нос и уставился на чучела.

В тишине чутка посипывал грязный чайник.

– И на фига им тушенка? – вдруг брякнул Витька. – В такую даль тащились.

– Нам-то какое дело? Я хоть говно в банках повезу, лишь бы платили нормально.

Впрочем, Андрея груз тоже удивил. Они всякое возили (кроме нелегальщины, конечно), но коробку тушенки? Да еще в чертову глушь? Это было ну очень необычно, и Андрей ни за что не взялся бы за такой заказ, если бы его предлагал не Пахноцкий. А тот пока ни разу не обманывал и платил всегда хорошо. Половину сразу, половину потом. Правда, вот сейчас остаток почему-то причитался с деда – это Пахноцкий оговорил заранее.

– Ну, вам так лучше даже. Приехали – и деньги в руки.

Андрей не спорил. Ему-то, в самом деле, какая разница?

Но вот теперь сомнения терзали. Есть ли у этого деда деньги? Живет на помойке, сам страшный как черт. А если кинет? Хотя тоже не проблема – всегда можно напрячь Пахноцкого. Он вроде нормальный мужик.

Из носика чайника повалил густой пар. Андрей машинально снял его с горелки и поставил на стол.

Насмешливо поинтересовался у Витьки:

– Чаю не хочешь?

– Обойдусь. Ты кружки видел? Вон в той чё-то дохлое валяется. Таракан, что ли.

– Ну и что? Так даже нажористей.

– Вот сам и пей. Я после Пахноцкого точно пас.

Пауза затягивалась. Дед ушел и возвращаться как будто не собирался. Из глубины дома не доносилось ни шороха, словно старый уснул с заветной тушенкой в обнимку.

Сверху бухнуло. Застучали шустрые шаги, что-то звякнуло.

– Жинка его, походу… – задумчиво сказал Андрей, посматривая на потолок. – От радости бегает – тушенку привезли. Представь, какая она, если даже для деда чудная?

– И представлять не хочу, – уныло отозвался Витька. И добавил: – Тут воняет.

– Я заметил. Наверное, у него где-то целая гора этих бедных зверей. На чучела готовит. А если бы ты чайку его выпил, то и тебя бы потом – раз! И на чучелко.

– Иди ты.

– Я бы и рад, да старый где-то застрял, чтоб его.

Прокуковали еще минут двадцать. Андрея начинало тошнить, он устал стоять. Темнота бесила, лампа почти не светила, а дед и не думал появляться.

«Тушенку он там жрет, что ли, скотобаза?!»

Громко ругнувшись (из-за чего Витька испуганно подскочил), Андрей уверенно нацелился к коридору.

– Пойду искать, задолбало. Может, он там подох, ему ж лет двести. А мы тут торчим.

Витька хмуро поплелся следом. Ждать он тоже умаялся.

Мусор лез под ноги, под подошвами хрустели мятые пластиковые тарелки и расплющенные пивные банки. Андрей шел, стараясь не задевать завалы, – не хотелось попасть под оползень из хлама. Куртку все равно изляпал чем-то белесым и липким – подумывал стереть платком, но плюнул и решил отложить на потом. Смысл, если тут везде помойка? Одно вытираешь, второе пристанет.

Тропка вывернула к перекрестку – слева в полумраке еле угадывался силуэт входной двери, а впереди, в самой глубине порошинского дома, темнота совсем уж неприлично сгущалась, скрывая даже отроги мусорных вершин. Вход в ближайшую комнату оказался плотно завален досками и фанерными ящиками то ли с землей, то ли удобрениями – вряд ли дед смог бы туда протиснуться.

Андрей как-то инстинктивно повернул к выходу, дернул за ручку, но дверь не поддалась.

– Этот старый придурок еще и дверь запер. Ну, Пахноцкий, ты мне за это ответишь… Пошли, найдем этого обморока, а то потом за век от этой вони не отмокнем.

– Погодь, хоть фонарик на телефоне включу. Темень, не видно ни фига.

Витька закопошился за спиной, а через пару секунд вспыхнул яркий свет – Андрей прищурился.

– В харю-то не свети! Туда давай. – Он махнул рукой в сторону уходящего во мрак коридора. – По-любому там сидит.

Витька проблеял что-то в ответ, но с места не сдвинулся. Андрей закатил глаза, выхватил у водилы телефон и сам первым потопал в темноту. Терпение уже заканчивалось. Желание набить морду старику (или кто там под руку подвернется), наоборот, росло с каждым шагом.

По дороге попалось еще две комнаты, но в одну он пролезть так и не смог (да еще и куртку, кажись, об гвоздь поцарапал), во второй же ничего, кроме вездесущего мусора, не нашлось. Старый словно растворился в воздухе.

Когда Андрей приметил еще одну дверь в конце коридора, Витька вдруг цапнул его за плечо:

– Слышишь?! Это откуда?

Поначалу ничего, кроме хриплого Витькиного дыхания, он не услышал, но потом все-таки разобрал приглушенные чавкающие звуки, точно кто-то рьяно месил жидковатое еще тесто в кастрюле. Или не тесто… Цепочку ассоциаций Андрей продолжать не стал.

– Из той комнаты, походу. Я же тебе говорил: он там точно тушенку жрет! Ну, ща он у меня схавает весь ящик вместе с банками, утырок.

Вонь как будто усилилась. Андрей почувствовал, что его вот-вот вывернет, – желудок держался на честном слове. Да чем же так несет-то?!

Чавканье стало громче. Витька приложился ухом к двери и кивнул:

– Точно – там. Заходим?

– Залетаем!

Дверь легко распахнулась от пинка, выдав жалобный скрип. Андрей уверенно шагнул в комнату. Кулаки зудели – так хотелось вмазать старому. И пусть даже платить потом не станет – да и бес с ним. С Пахноцкого все равно все вытрясут, еще и сверху заставят накинуть. На фиг такие приключения.

Смрадная волна ухватилась за горло, сжала густым мерзотным облаком. Рот наполнился горькой слюной, и Андрей судорожно сглотнул. Где-то позади испуганно вякнул Витька.

Старого они и правда нашли. Но немного не в таком виде, в котором ожидали.

Луч фонарика удачно (хотя тут как посмотреть) уперся ровно в Порошина, который стоял посередине тесной комнатки около лакированного столика. За ним виднелся подранный диван с клетчатым пледом поверх и кучкой тряпья в уголке. У правой стены на кособокой тумбочке восседал пузатый советский телевизор.

Ящик с тушенкой старик закинул на столик. Вот только тушенки в ящике не было. Внутри Андрей увидел стройный ряд стеклянных баночек с какой-то бордово-розовой мутью внутри. И, кажется, муть эта легонько шевелилась.

Совершенно голый Порошин как раз жадно открывал очередную банку тощими, как сухие ветки, пальцами. Своей тщедушной тушкой он напоминал дохлого бройлера-переростка – синюшную кожу густо покрывала красноватая слизь. Справившись с крышкой, он опрокинул банку прямо себе в рот и смачно зачавкал от удовольствия. Вязкая жижа потекла по костлявой груди.

Дед глотал гущу, громко сопя носом, – кадык резво ходил вверх-вниз.

– Слышь, старый, ты чё творишь-то, а?..

Андрею почудилось, что собственный голос робко донесся откуда-то со стороны.

Из банки вместе с жидкостью выпало что-то светлое – пульсируя и подрагивая. Порошин ловко схватил штуковину зубами и с наслаждением захрустел, пуская пузыри пены изо рта. Облизался, блаженно зажмурившись с видом сытого домашнего кота.

– Что за…

Витьку громко тошнило где-то рядом, а дед бросил банку на пол и растер мутную жижу по телу, улыбаясь до ушей. Довольно прокаркал:

– Хорош Зевка, малаца! Ух, хорош!

Перед глазами все поплыло. Желудок выпрыгивал наружу, но Андрей тупо смотрел на мелкую тварь, которая выползала из опрокинутой на полу банки, скользя в вонючей слизи и нелепо двигая тонкими конечностями. Старый ее тоже заметил и с веселым уханьем впечатал в доски босой пяткой. Тварь всхлипнула.

– Эх-ма!

Влажно шлепнуло, а дед расхохотался, хлопая себя по коленке. А потом вприпрыжку пустился в пляс, высоко подкидывая сухие ноги и крутясь на месте, как волчок.

Позади громко затопало, словно кто-то бежал по темному коридору, ловко лавируя между мусорными завалами. Андрей хотел обернуться, но не смог – тело не слушалось. Витька ойкнул и затих, а затем на пол что-то грузно бухнулось.

Дед перестал подпрыгивать и залихватски подмигнул Андрею:

– Ну буде, буде! Хорошего помалёху.

Теплое и частое дыхание обожгло шею. Старый вгляделся за спину гостю и радостно возопил:

– О! Вот и жинка моя пришла!

Затылок взорвался болью. Андрей понял, что падает – далеко-далеко в темноту.

Ему снилось, как он бежит по старому дому, пинает, толкает плечом двери, орет, срывая голос, и не может открыть. Окна пропали, света почти нет, а он ищет выход, но искать бесполезно, потому что выхода нет. Его и не было никогда. А за стеной прячется Пахноцкий и ехидно смеется – Андрей его не видит, но точно знает, что он тут, рядом. И что в руках у него икона, а на иконе вместо святого тот самый дед. Рот старого Порошина открывается, и Андрей слышит свое имя, но не понимает, зачем его зовут, если он…

– Андрей! Андрей, мать твою!

Башка ужасно ныла, череп словно разорвали части этак на три-четыре. Веки не разлипались, перед взором извивались цветные пятна и спиральки. Все еще подташнивало, но все же не так настырно.

– Дюха!

Руки и ноги как будто набили ватой, не пошевелишь. Еще и шея затекла, но…

«Как же башку-то ломит! Чем это они меня?»

Андрей все-таки сумел открыть глаза, с трудом приподнял голову. Мир вокруг резко завертелся, пришлось обождать немного, пока не устаканилось.

Хотя все равно без толку, рассматривать нечего, ибо вокруг опять темно, как в жопе негра.

– Вить, это ты?

Язык плохо ворочался во рту, глотка пересохла, пусть еще недавно ему казалось, что со слюной, наоборот, перебор выходит. Но это потому, что воняло, а сейчас…

Впрочем, почему недавно? Сколько он тут провалялся?

– Слава богу! – отозвались из темноты. – Я это, кто же еще. Я думал, ты там помер.

– Не дождешься. Раньше деда не уйду. Он у меня за все…

– Меня тоже саданули… – вздохнул Витька. И злобно добавил: – Уроды…

Андрей попытался привстать, но ничего из этого не вышло, кроме очередного приступа тупой боли в затылке.

– Вить, ты там как, ходить можешь?

– Не знаю. Ща попробую.

Зашуршало, скрипнул пол. Витька матюгнулся, но через минутку доложил:

– Нормально. Ты где? Не вижу ни хрена.

– На голос иди. Так, сюда, ну, давай-давай.

Витькина рука слепо ткнулась в плечо, неуверенно ощупала. Андрей сам чуть не вздрогнул, хотя и знал, что напарник где-то рядом.

– Вот и встретились. Уж извини, руку не пожму, я тут немного… не в кондиции.

– Пошути у меня тут еще!

– В штанах, в правом кармане телефон. Найдешь? Твой-то похерили, походу.

Пальцы Витька залезли в карман брюк, пошарили. Андрей еще раз рискнул шевельнуться, но мышцы как бетоном залило.

– Есть!

– Включай.

Глаза обожгло ярким, боль в черепе запульсировала еще ядренее. Но спасибо Витьке – он прикрыл фонарик ладонью, чтоб не отсвечивал на друга, так что привыклось быстро. Можно и оглядеться.

Комната просторная, вдоль стен – дряхлые шкафы и полки с очередными мертвыми зверями, но на этот раз покрупнее белок (Андрей даже успел разглядеть жутковатого кабанчика).

Луч фонарика, хватая на ходу облачка пыли, метнулся в дальний угол и высветил убогую низкую лежанку, заваленную не то шкурами, не то драными тряпками. И все бы ничего, но горка эта медленно вздымалась и опускалась в такт дыханию.

На лежанке, закутавшись в рванину, кто-то спал.

Витька, похоже, тоже заметил и быстро опустил фонарик. Его лицо из-за отсветов и угловатых теней напоминало постер с плаката одного древнего ужастика, на котором голодного вампира со впалыми щеками изобразили. Только из Витьки вампир вышел до забавного несчастным и жалким.

Печалило, что в остальном забавного во всей ситуации было маловато.

Андрей лишь тогда понял, что сидит в кресле, почему-то без куртки, а его руки тщательно примотаны к подлокотникам сине-белой проволокой. Аж в нескольких местах. Проволока больно врезалась в кожу – и как раньше не почуял?

Горло драло, тянуло прокашляться, но и шуметь страшно. Попробовал выдавить шепотом, да вышло все равно громковато:

– Вить!

– А?

– Развяжи меня. Но тихо.

Витька будто только теперь заметил проволоку и удивленно вытаращил зенки. Неловко взялся за узлы, но одной рукой не получалось, тогда сунул телефон в нагрудный карман и постарался снова, высунув от усердия язык. Андрей аж дышать боялся.

В углу зашуршало. Витька замер и жалобно посмотрел на напарника.

– Давай быстрее! – просипел Андрей сквозь зубы. – Забей на все, ну!

Витька опять задергал за узелки, но пальцы соскальзывали, и ничего-то у него не выходило. Кто бы это ни завязал – потрудился он на славу. Андрею хотелось завыть. Тот товарищ на койке здорово его нервировал. Это если не считать вообще всей чертовщины, в которую они влипли, как мухи в старое варенье.

Шум повторился. Судя по звукам, одеяла плюхнулись на пол, а затем до парней донесся сдавленный хрип. Витька бросил проволоку и схватился за телефон.

Андрей раздраженно шикнул:

– Не надо! Развязывай давай!

Но поздно. Полоска света метнулась в дальнюю сторону комнаты, и Андрей тоже невольно перевел взгляд.

Лежанка пустовала. Зато перед ней во весь рост вытягивалась уродливая тварина. Тощая, как сволочь Порошин, только высокая и жилистая. Ноги чуть в коленях согнула, но все равно косматой башкой едва потолок не скребла. Пакли спутанных черных волос, похожие на измочаленные водоросли, закрывали лицо. Нитки вязкой слюны обильно стекали с подбородка.

Серая влажная кожа обтягивала костлявые ребра и бугристые шарниры суставов, сморщенные груди чулками свисали почти до пупка. Длинные руки болтались вдоль тела, еле заметно раскачиваясь.

– Это ж баба! – вырвалось у Андрея.

«Баба» захрипела и неуклюже шагнула вперед. Почесала бочину желтыми обломанными ногтями и резко вскинула голову, словно принюхиваясь.

Луч фонарика задрожал. Витьку молотило, как неумеху-рабочего на отбойнике. Андрей заметался в кресле, попытался ослабить проволоку, но путы сидели крепко. Затылок заныл пуще прежнего.

– Вить… – простонал. – Шарахни ее чем-нибудь! Не стой столбом!

Но Витька как впал в ступор, так из него и не вышел. А тварь времени зря не теряла. Удивительно резво, в пару прыжков, она очутилась рядом и отвесила Витьке хорошего такого леща. Фонарик бумкнул об пол, водила с оханьем улетел во тьму. Сердце у Андрея забарабанило чаще бластбитов у грайндкор-банды.

Баба повернула к нему харю. Знакомая сладковатая вонь ворвалась в ноздри.

– Не-не-не! – Андрей чуть не захныкал. – Уйди, скотина, пошла отсюда!

Он брыкнул ногой, но тварь ловко отступила. А потом неспешно, плавно опустилась перед ним на колени, впившись ногтями в запястья. Андрей увидел покрытую мерзкими пятнами и слизью кожу – наверное, так выглядел бы сильно несвежий труп.

Баба подползла поближе, пошмыгала носом, на мгновение словно задумавшись. Занесла руку – Андрей заранее почувствовал, как длинные поломанные ногти врезаются ему в щеку, и крепко зажмурился. Но бить его не стали. Огромная лапа прикоснулась к скуле и нежно погладила, оставляя за собой мокрый зловонный след.

Андрей открыл глаза. Тварь придвинулась совсем вплотную и хрипела прямо ему в морду. Он со всей силой вжался в кресло, но сам понимал, что это бесполезно.

– Уйди! Уй…

Лапа резко накрыла его рот. Спутанные волосы защекотали нос – в грязной башке Андрей с отвращением рассмотрел мельтешащих крылатых жучков. Некоторые из них, шустро перебирая лапками, успели на него десантироваться.

Желудок свело спазмом. От смрада и вида этого кошмарища все внутри переворачивалось. Андрей отчаянно пинался, но тварь его слабых тычков даже не замечала. Убрав руку с его лица, она откинула назад свои пакли, показав полностью белесые, без зрачков, глаза. Из уголков век зеленоватой мутью тянулись комочки гноя.

Длинный язык цвета протухшего мяса шлепал по покрытым корками губам. Носа у твари почти не было – так, бугорок и две дырки в черепе. Зато слюна лилась рекой. Баба громко заклокотала горлом и часто задышала.

– Су-у-ука… – протянул Андрей, вздохнул и заорал во всю голосину: – Витька! Помоги! Спасай! Быстрее, бл…

Кулак ткнулся под ребра, дыхалка сбилась, Андрей кхекнул и замолчал. Тварь вытянула язык и смачно облизала ему лицо – медленно и с расстановкой. Андрея едва не стошнило.

Склизкие пальцы сжали щеки, упорно раскрывая ему челюсти. Андрей сопротивлялся, но против такого тарана переть не мог. Ублюдская морда придвинулась еще, бугристый от желтоватых струпьев язык влез ему в рот, от души вталкивая в глотку густую слюну.

Андрей понял, что задыхается. Бутеры, съеденные по дороге в Шустово, настойчиво полезли обратно. Он застонал, ощущая, как чужой язык шевелится внутри, лезет в горло. Попробовал сжать зубы – вышло не очень, но тварь заметила. Язык мигом втянулся обратно, а Андрея тут же вырвало ему же на грудь. Тварь зло закаркала, будто обиделась, и огрела его лапищей по харе – с оттягом, так, что голова мотнулась вбок.

Череп гудел, как телеграфный столб, все ныло и болело, желудок трясся от спазмов, желчь обжигала пищевод. Андрей уже не чуял запахов, хотя вонь наверняка стояла страшная. Баба опять схватила его за челюсти, размазывая рвоту. Ее правая рука потянулась куда-то вниз, и Андрей скоро понял, куда конкретно.

Холодные пальцы упорно пробивались к нему в штаны.

– Витя!!!

С воплем ушли последние силы. Баба сняла с головы жучка и, лыбясь беззубой пастью, пихнула ему в рот.

Наверное, где-то здесь Андрей отключился. А может и нет. Он туго соображал и не особо понимал, сколько прошло времени и что вообще происходит. Тело молило о пощаде, разум забился в самый отдаленный уголок мозга и старался не отсвечивать.

Кажется, он еще раз или два орал и звал Витьку, но в ответ получал лишь новую порцию слюны и жуков. Баба залезла на него полностью, тяжелая туша плитой придавила его к креслу. И когда огонек сознания совсем грозился его покинуть, увесистая ноша вдруг исчезла. По ушам ударил громкий визг, сменившийся странными хлюпающими звуками.

Когда все наконец стихло, кто-то вытер ему лицо и потряс за плечи:

– Дюха! Дю-ю-юх! Ты живой?!

Красноватая пелена мешала видеть, но Витькину нескладную харю Андрей все же признал. Никогда еще он так не радовался своему водиле.

– Я ща, я тут нашел… Погоди.

Витька чем-то забряцал, а через секунду-другую чертова проволока перестала резать руки. Андрей согнулся пополам и выдал остатки желчи на пол.

– Ты как?

– А чё, так не заметно? Цветочки нюхаю. Вишь, наслаждаюсь?

– Какие цветочки? – не понял Витя.

– Ой, Вить, иди ты… Паршиво мне!

Пока Андрей отплевывался и оттирался невесть откуда взявшейся тряпкой, Витька суетился вокруг, топтался и шумел. Доски скрипели под его шагами и действовали на нервы. Но это ладно, лишь бы не…

Стоп. А где эта сволочь?

Кряхтя, как старый Порошин, Андрей по стеночке поднялся на ноги. В комнате явно стало светлее – видимо, Витька нашел окно и раскрыл шторы. В этом неровном свете неподалеку от ненавистного кресла ясно угадывалась крупная туша – под ней растекалось большое маслянистое пятно. Рядом на полу валялся некий предмет, похожий на набитый сеном мешок.

– Это… она?

Витька подошел поближе, кивнул:

– Она.

– Чем это ты ее?

Витька виновато потупил взор и коротко пожал плечами. Фонарик он, как специально, отвел от туши в сторонку, чтобы видно было хуже.

– Да так… Неважно.

Андрей забрал у него телефон и сам осветил поле боя. Баба растянулась на спине, раскинув руки, вместо рожи – кровавое месиво из плоти и мелких костей. От этого зрелища Андрея опять замутило, но вместе с тем оно еще и вызвало злорадную такую радость. Поделом тварюге! А вот мешок оказался совсем и не мешком.

В луже крови отмокал, игриво поблескивая мехом, солидных размеров бобр. Отломанная с мясом деревянная подставка лежала у него под боком. Морду бедной животины залило красным, ошметки мозга прилипли к шерсти.

Судя по всему, бобр успел повидать многое.

– Это что? А?

Витька вздохнул:

– Ну… Это бобер.

– Я сам вижу, что не выхухоль. Откуда он тут?

Витька попинал стенку носком ботинка, махнул рукой за спину:

– Так они тут везде стоят. Я искал-искал, чем бы ее… Ну и вот.

– Что «вот» – это понятно. Но, Витя, почему бобер?!

Водила явно возмутился – сжал губы, глаза превратились в щелочки.

– Да почему-почему, тебе-то какая разница?! – Витька в сердцах аж голос повысил. – У меня что, времени вагон был на подумать? А?! Темно, не видно ничего, ты там орешь, еще эта скотина мне влепила… Я тут все перерыл, а потом ты опять закричал – слышу, что всё, хана, добивают тебя. Ну и схватил, чего попалось.

Андрей опасливо подобрался к мертвой твари, на ходу сражаясь с головокружением. Мышцы работали плоховато, все затекло, от слабости буквально тряслись колени.

– И как хоть ты умудрился ее так, бобром-то… Это ж с какой силой надо.

– А мне некогда разбираться было. Лупил как лупится.

Андрей не знал, смеяться ему или плакать. Все это виделось ему сущим бредом: долбанутый Порошин, жуткая бабка, бобр этот… Такое только в треш-ужастиках восьмидесятых показывали – он любил в свое время вечерком такие посматривать, еще когда в универе учился. Все эти «Зловещие покойники», «Грозные мертвецы» или как их там. Не страшно ни капли, кетчуп вместо крови, пластилиновые зомби, актеры переигрывают, а уж сюжеты! Но лампово как-то, что ли. Уютно даже. Но чтоб в жизни…

Еще и Витек – ну остолоп! Хотя, с другой стороны, – помог ведь. Что уж теперь. Не ругаться же.

– Ну… Молодец. Спасибо, Вить. Я уже думал, что так в кресле и откинусь. Но пора-ка нам валить.

Он подошел к окну и выглянул наружу. Третий этаж. Высоковато. Еще до всей этой истории он бы, может, и рискнул сигануть, но сейчас – точно нет. Как упадет, так там и останется. Придется пробираться через дом.

«Ну, Порошин, попадись ты мне…»

В зубах что-то застряло. Андрей поковырялся языком, сплюнул на пол. От вида полупережеванного жучины нутро опять скрутило.

Вляпались.

– Дюх, пойдем, а?

Напарник так и стоял у кресла, теребя в руках куски проволоки. Витька странный тип все-таки, подумалось, поди пойми, как себя поведет. То его кондрашка хватает, то он страшную тварь дохлым бобром в пудинг взбивает. Чего от него еще ожидать?

«Но как же хорошо, что он здесь! Иначе я бы уже точно крышей поехал».

– Пойдем. Прихватить бы чего потяжелее заодно.

– А, – просиял Витька, – это не вопрос! Я тут фомку в углу видел. Подожди.

Водила нырнул в темноту и через минуту выполз с увесистым ломиком на плече. Протянул, как самурайский меч – сэнсэю. Андрей взвесил в руке – тяжеловат, мышцы и так будто желе. Вернул обратно:

– Бери ты. Мне бы чё поменьше. Все тело ломит. – И тут его осенило. – Так, Вить. А ты чем это проволоку порезал?

– А вот.

Витька нагнулся у кресла и подобрал с пола рыжеватый от ржавчины, но еще пригодный тесачок с самодельной ручкой. Подкинул на ладони и ловко поймал, красуясь.

– В шкафу торчал. Режет хреновато, но сойдет.

Андрей прикрыл глаза, глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Та-а-а-к. Так.

– То есть у тебя были тесак и фомка. Да?

– Ага!

– Но ты, Витя, выбрал бобра.

Напарник помрачнел. Мельком покосился на мертвую бабу и свое шерстистое оружие. Но ничего не ответил.

Андрей примирительно хлопнул его по плечу и взял-таки тесачок.

– Удивительный ты человек, Витя. Исключительный. Но за то и уважаю. Пошли.

Выдвинулись к выходу: Витька впереди, подсвечивая дорогу фонариком и с ломиком наперевес, Андрей плелся за ним, стараясь не грохнуться и с трудом передвигая заплетающиеся ноги. Его до сих пор тошнило, но чуть меньше, уже успел немного свыкнуться. Боль в башке на фоне всего остального тоже померкла и теперь не сильно доставала. Но в целом Андрей описал бы свое состояние так: упасть и больше не вставать. Никогда.

Однако с «упасть» лучше подождать, это он понимал. До тех пор, пока не доберутся до более подходящей локации.

В коридоре третьего этажа мрак навалился чернильной тучей. Если бы не фонарик – пошли бы на ощупь. Андрей покрепче сжал в кулаке рукоятку тесачка, хотя сильно сомневался, что в таком неважном здравии сумел бы побороть и ребенка. Но вооруженным – как-то веселее. Спокойнее.

Когда добрались до лестницы, притормозили и прислушались. Андрею в уши долбился пульс, так что он смутно воспринимал звуки, но Витька уверенно заявил, что в доме тишина.

Андрей в ответ фыркнул:

– Спрятался, что ли, старый? В засаду ушел? Или таки из дома свалил?

– Да пусть прячется. Нам бы до машины доползти.

– У тебя же лом в руках, тебе чего бояться? А он ветхий, как мумия.

– Да кто его знает. И видеть его не хочу.

Они спустились этажом ниже, осторожно выглядывая из-за углов и осматривая каждый особо темный закоулочек. Мусора здесь не наблюдалось – похоже, старый Порошин заваливал своим творчеством только нижнюю часть дома. Комнаты проверять не стали – что бы там ни пряталось, дела им до того не было.

Выход на первый этаж плотно перегородили туго набитые старые мешки, от которых несло соломой и пылью. Андрей вспомнил: он видел их, когда искали Порошина, но даже не подумал, что за ними скрывается лестница. Просто не стал лезть, и все, – явно же не дед там забаррикадировался.

Теперь вдвоем с Витькой они быстро развалили мешки (больше трудился водила, аккуратно приставив ломик к стенке, а Андрей чаще охал и приседал на ступеньки).

Когда проход наконец расчистили, наверху что-то глухо бахнуло. Витька с резвостью ниндзя схватился за фомку:

– Это еще чё?!

– Чучело слона упало. Давай двигай, ждать не будем, что бы там ни прыгало.

Теперь уж на мусор наплевали и перли напролом. Андрея подмывало заглянуть на кухню, проверить, не там ли окопался дед, но передумал – ну их всех к чертовой бабушке. Руки, понятно, чешутся хорошенько так огреть старого ломиком по макушке, да возиться неохота. И потом – а вдруг у него там еще одна такая «жинка» в запасе?

В мозгу всплыли картинки недавно пережитого – кожа пошла пупырышками, живот сжало холодом. Нет уж. Дудки. Второго такого раза он не перенесет.

Входную дверь либо никто не открывал, либо дед ушел и запер ее за собой. Витька церемониться не стал и вынес старый косяк ломом – громко, грубо, зато быстро и эффективно.

На улице уже темнело, солнце уползало за горизонт, раскрашивая пространство золотисто-розовым. Прямо-таки романтическая атмосфера, но Шустову этакая красота не шла. В закатном свете заросший двор и крыши соседних лачуг выглядели, скорее, зловеще.

– Елки-палки…

Витька спустился с крыльца и теперь застыл у собачьей будки, задумчиво почесывая в затылке. Андрей доковылял до него и присвистнул:

– А собачка-то погулять вышла…

Кто бы ни таился в этой будке, сейчас дома явно никого не было. Потому что одну из стенок начисто разнесли в щепки – обломки валялись на траве неподалеку. Внутри угадывались силуэт задрипанной лежанки, скрученной из остатков старого полосатого матраса, и здоровый чан с мясными ошметками.

Из будки воняло чуть ли не хлеще, чем от уродливой «бабы».

Андрей толкнул напарника в бок:

– Пойдем, а? Меня нервирует, что эта собачка где-то рядом бегает. А встречаться с ней я не хочу.

Витька вроде и собирался ответить, да быстро захлопнул рот, потому что как раз в тот миг позади с отчетливым звоном из рамы вылетело оконное стекло.

Сердце у Андрея ушло в пятки. Если не глубже.

Он не хотел оборачиваться, но шея развернулась сама. Из окна третьего этажа, высовываясь между острых осколков, на него глядела мерзкая безносая морда.

– Бежим!

Это орал Витек, но уже не к месту, потому что Андрей и так вовсю бежал. Он не понимал как, не понимал куда, но несся со скоростью топового ямайского спринтера, перепрыгивая через покрышки, мусор и всяческие кочки. Еще с минуту назад он думал, что помрет, если пройдет лишние метров сто, но мотивация – штука все-таки серьезная.

Калитку он даже не заметил – просто вмазался в нее на бегу и пулей вылетел на дорогу. Споткнулся, кубарем полетел в подсохшую на солнышке грязь.

За спиной бряцнуло, послышались тяжелые шаги и пыхтение. Андрей на автомате сжался в комочек, но тут его мощно дернули за воротник свитера, поднимая на ноги:

– Давай, Дюх, у-ф-ф-ф! Лезь в машину!

Витька. Как хорошо, что это Витька.

Андрей обернулся к машине и остолбенел. Их колымага стояла там же, где они ее и оставили, но вот лезть в нее уже не было никакого смысла.

«Газелька» отдыхала на одних ободах вместо колес, грустно подмигивая провалами разбитых окошек. Даже кирпичей не подложили.

– Вот твари! – рявкнул Витька и от души отвесил пенделя комку грязи. – Да когда ж успели?

– Да они тут быстрые. Ладно, хоть пугало за руль не посадили.

Андрей шутил на автопилоте, хотя смеяться не тянуло. Он покосился обратно во двор – за ними никто не гнался, харя в окне третьего этажа пропала. А вот вырезанный под козырьком крыши чертила как будто стал больше.

– Чё делать-то будем?

– Глянь, связи так и нет? – Андрей устало прибился к передку изуродованной «газели». Витька цокнул языком, покачал головой. – Ну, тогда двигаем к шоссе, чего еще-то. Не тут же ночевать.

Напарник недоверчиво на него покосился:

– А сдюжишь? Выглядишь не очень.

– А есть альтернатива? Ничего, я так-то крепкий. Когда надо. А сейчас нам очень надо, Вить!

На самом деле он смутно представлял, каким макаром дотопает до шоссе. Сколько тут – десять километров? Он утром на машине-то задолбался трястись, а тут пешком да еще в таком потрепанном виде. Мелькнула мысль: завалиться в любой брошенный дом подальше от Порошина и прокуковать до утра. Но стремно, да и есть ли резон? Отдохнуть все одно не отдохнешь, а время протянешь. Нет, надо валить.

Распихав по карманам всякие мелочи из машины, они двинулись в дорогу. Витька постоянно оглядывался, Андрей же крейсером пер вперед, потому как понимал, что, если остановится или собьется, – далеко точно не уйдет.

Дышалось тяжело. Плевать, что рядом лес – воздух в Шустово ощущался неживым, словно высосали из него все соки, ничего не оставили. К тому же холодало – ночь приближалась, а свитер от мороза почти не спасал. Андрей озяб, его потряхивало, зубы стучали, а в голове метались невеселые раздумья. Витька порывался подхватить его под руку, помочь, но он отмахнулся. Легче все равно не станет.

Шустовская тишина давила на перепонки. Они проходили мимо глухих заборов и угрюмых хижин, но, как и утром, никого не встречали. Никто не рубил дрова, не включал радио, не балаболил на лавочке у дома. Даже птицы и те не галдели.

– Вымершее село какое-то, – заметил Витька. – Или тут все как…

– Не вы-вымершее. Он-но, м-мертвое, Вить. Мертвое.

Впереди показался заколоченный колодец. Но это утром он был заколоченным, а сейчас крышку кто-то вытащил и бросил к соседнему забору. Из деревянного сруба доносилось слабое шипение. Андрей прошел мимо, а вот Витька заглянул внутрь и вернулся озадаченным.

– Ну как, есть там в-вода?

– Да вода-то есть. Но бурлит и пенится.

– По-понятно. Д-другого и не ждал.

Свернули на узкую улочку. Ржавая «девятка» с водителем-пугалом никуда не делась, хотя Андрей не удивился бы, если б та преспокойно уехала. В Шустово все не слава богу.

За свитер дернуло. За доску зацепился, что ли?

Андрей раздраженно обернулся. Но вместо сучка на доске или торчащей из-за забора ветки увидел тощую волосатую лапу, пальцы которой крепко вцепились ему в бочину.

– Вить!!!

Он рванулся – без толку, лапа держала уверенно. С той стороны забора ехидно засмеялись. Андрей попробовал рубануть тесачком, но выронил его совершенно глупым образом. Лапа потянула наверх – Андрей почувствовал, что теряет контакт с землей.

– Витя!

Водила вырос рядом неожиданно и заколошматил по лапе фомкой. Тугая плоть проминалась под ударами, но тварь за забором, похоже, боли не чувствовала и продолжала тянуть трепыхающуюся жертву. Витька засек упавший тесак, подхватил его и исступленно принялся рубить, точно лианы в джунглях.

Кожа лопнула, обнажив сначала коричневато-красное мясо, а потом и кость. Кровь полетела гроздьями, фонтаном пуляя Витьке в харю, но он не останавливался.

Треснула кость, мясо и порезанные мышцы расползлись. Хватка ослабла, так что Андрей снова встал на ноги и, сжав покрепче зубы, прыгнул вперед. Хрустнуло, за забором захрипели.

Кулем свалившись на дорожку, Андрей быстренько отполз подальше и развернулся. Полуоторванная лапа, истекая кровищей, неспешно втягивалась сквозь дырку в заборе. Оттуда протяжно и печально завыли.

Витька появился рядом: вид страшный, вся рожа в кровище, в одной руке фомка, в другой – тесак. Прямо коммандос из треш-фильма, который только что завалил очередную иноземную тварь и пошел за следующей.

Андрей ярко представил себе постер.

Водила помог ему подняться и чуть ли не силком потащил дальше.

– Что-то фомка не взяла, – отметил мимоходом.

Андрей пожал плечами:

– Ну правильно – это ж не бобром…

Напарник взглянул на него с какой-то грустью:

– Все шутишь? Тут такое, а ты… Эх.

Андрей чуть не оступился. Таких глаз у простодушного Витька он еще не видел. Водила, бывало, дулся на бестолковые шутки, но как-то быстро отходил. Да и недовольную мину делал скорее для виду. А тут будто и вправду проняло.

«И зачем я несу эту бредятину? Кто за язык тянет?»

Вот всю жизнь так. А почему? Вот в такой-то жопе реально – куда? Не до смеха, сам едва не помер минут двадцать назад. А все туда же.

Или в том и смысл? Это, как ее, защитная реакция такая? Так у него с детства эта реакция тогда.

Хотя… В том-то вся и штука.

Андрей даже дрожать перестал, его кинуло в жар.

– Забей, Витька. Дураком родился, дураком и помру. Жизнь такая, что… По-другому не могу. Иначе совсем кукухой поеду. Вот чего я полезного сделал? Сорокет уже, а у меня что? Ипотека и работа на таких, как сука Пахноцкий? Будешь тут отшучиваться.

Витька подумал немного, покусал губу, а потом выдал:

– Да я не в обиде. Нормально все. Свалить бы отсюда, и все путем будет.

Андрей покачал головой. Чувствовал он себя до жути паршиво.

До ворот добрались без приключений. Витька кое-как вытер морду рукавом и больше не смахивал на маньяка-безумца. Но с ломом и тесаком все равно не расставался, точно приклеился.

У ворот Андрей не выдержал – его вырвало одной пеной. Тело заколотило в ознобе, он уже не понимал, холодно ему или жарко. Витька скинул куртку и заставил надеть – Андрей особо не противился, сил возникать так и так не осталось.

Шагалось тяжело. Очень тяжело – если раньше ему казалось, что ноги набили ватой, то теперь вату заменили как минимум на свинец. Он брел черепашьим темпом, шаркая подошвами по дороге, как старый дед.

Хотя деды дедам рознь. Вон Порошин как скакал недавно, а ему за триста небось перевалило… Нажрался своей гадости и устроил танцы. Может, стоило эту хрень самому попробовать? Сразу бы лучше стало?

Вспомнил он это зря – рвота опять подступила к глотке.

С горем пополам они доплелись до поворота – Андрей потопал бы и дальше, но Витька его остановил. Зашипел по-змеиному прямо в ухо:

– Назад давай!

И шустро скользнул в кусты на обочине. Андрей со вздохом полез за ним.

Скрываясь за ветками, Витька указал на дорогу.

– Вишь? Стоят, тварюки.

И правда – метрах в ста от поворота сновали люди. Странноватые: уж больно высокие, тощие и не весьма одетые, подозрительно напоминавшие жинку Порошина.

Из легких вырвался стон:

– Да что б их…

Шустовцы будто специально перегородили дорогу, неспешно прогуливаясь поперек грунтовки. Один из них плюхнулся на корточки и приложился харей к земле, словно вынюхивая или выслушивая.

«Как собака. Да кто ж они такие?»

– Думаешь, нас ждут? – шепотом спросил Витька.

– А то. Мы тут одни залетные, кто еще в эту срань сунется.

– И куда нам?

Андрей задумался. Хотя чего там думать – вариантов с гулькин нос. Либо назад (но это глупо), либо прямо к этим (но это еще глупее), либо…

– Через лес пойдем. Терять нечего. Далеко не полезем – пробнем обойти.

Легко сказать, но сделать трудновато. Андрей и по дороге-то еле шлепал, а сквозь ветки пробираться – двойное удовольствие. И шумно очень. Но они рискнули. Шли медленно, пригнувшись, стараясь наступать туда, где всякой лесной трухи поменьше. На удачу задул ветерок, перебирая листьями, – хоть какое-то, но прикрытие. В полной тишине любое шуршание выдаст.

Андрей переваливался с боку на бок с грацией беременной утки – обнимался с деревьями и дышал сквозь стиснутые зубы. Витька все время на него оглядывался, проверял, не упал ли в ближайшую канавку. Отчалив немного от дороги в глубь леса, они свернули и двинулись параллельно грунтовке.

Лесной переход почудился вечностью. От дороги до них доносились приглушенные гортанные голоса и непонятные всхрюкивания – так хоть можно было прикинуть, далеко ли до шустовцев. Когда голоса почти полностью стихли, напарники повернули обратно к грунтовке.

Но чутка не дошли.

Говорят, что все самое хреновое случается, когда его меньше всего ждешь. Только Андрей успел порадоваться, что их маневр сложился удачно, как они вырулили прямехонько на высокую полуголую тварь.

Шустовец в одних драных подштанниках поджидал у обочины. Свесив острый язык до груди и широко раззявив клыкастую пасть, он издал радостный клич и широкими прыжками поскакал к Андрею.

Витька сработал грамотно. Бросив тесак на землю и широко размахнувшись, встретил урода ударом лома в череп. Фомка с веселым хрустом вошла в морду и тут же с громким чмоком выскочила прочь. Шустовец качнулся назад, но устоял. Ломик красиво вогнул ему рожу внутрь, превратил язык и губы в кашу. Гнилые зубы посыпались, как опавшие иголки лиственницы. Витька замахнулся снова, однако тварь ловко перехватила металлический прут и мощно саданула парня свободной лапой – его отбросило к ближайшей елке.

Андрей ползал по пожелтевшей хвое и выискивал упавший тесачок. Краем глаза он видел, что урод нагнулся над Витькой, обдавая напарника потоками кровавых слюней. В лапе шустовец так и сжимал фомку.

Где же эта штуковина… Вот!

Рукоятка удобно легла в ладонь. Сил бы хватило…

Подняться Андрей не смог. А потому прямо на коленях подполз к уроду и, перехватив тесак двумя руками, вогнал лезвие под колено твари.

Шустовец присел, но даже не пикнул. Ошметки языка болтались из разбитой челюсти, один белесый глаз лопнул и вытекал сопливой струйкой. Андрей рванул тесак обратно, но клинок прочно засел в зловонной плоти.

Костлявые пальцы сомкнулись на горле. Дыхание перехватило, Андрей захрипел. Тварь склонила голову набок, словно присматриваясь. Похоже, она никуда не спешила, и откровенно зря.

Витька ухитрился вернуть себе ломик и вмазал снова. Полетело мокрое, зачавкало. Хватка исчезла – Андрей с шумом вдохнул полной грудью.

– Вить, не надо. Вить, хватит, да сдох он уже!

Водила остервенело лупил фомкой по трупу. Долговязое тело содрогалось в конвульсиях в такт ударам, от башки осталась только неровная мясная лепешка.

– Витя, стоять!

Зря так рявкнул. Услышат же. Впрочем…

Где-то в лесу ломались ветки, грубые голоса выкрикивали непонятное.

«Они и так услышали».

Витька успокоился, посмотрел растерянно. А Андрей торопливо заговорил:

– Так, Витя, слушай сюда. Беги к шоссе. Понял меня? Беги со всей дури. Найди Пахноцкого и урой скотину. Давай, пошел! Ну, пошел!

– Но ты ведь…

– Ты всегда меня слушал, послушай и сейчас. Мне не уйти. Хоть ты вали!

– Я так не могу.

– Беги, чтоб тебя черти драли! – Андрей уже не говорил, он орал во всю глотку, брызгая слюной. – Быстрее!

Витька поколебался, но все-таки кивнул. И припустил к грунтовке, ломая по пути кусты. Андрей облегченно выдохнул. Ему вдруг все стало все равно. Вся его жизнь напоминала то, чем он всегда и занимался. Плохую шутку. И проклятое всеми богами Шустово, похоже, идеально ложилось в этот сценарий.

Он уселся поудобнее и подтащил к себе верный ломик. Вряд ли пригодится, но безоружным его уже не возьмут.

Шустовцы появились через минуту. Андрей встретил их отборным громким матом, привлекая внимание и молясь, чтобы не кинулись догонять Витьку. Вроде получилось.

Коренастая лысая образина остановилась перед ним, нахрюкивая себе под нос. Одного уха у уродца недоставало.

Андрей ему подмигнул:

– А ты красавчик, как я погляжу. В маму, наверное.

Шустовец шутке про маму, видимо, не обрадовался. Потому что мигом влепил Андрею кулаком в челюсть.

Лес пропал.

Очухавшись, он не сразу понял, куда его приволокли. Солнце окончательно зашло, темень опустилась на Шустово и окрестности, но склонившуюся над собой довольную рожу Андрей видел вполне отчетливо.

Одноухий почесал языком переносицу и окатил нерадивого доставщика тухлой пенистой водой. Андрей закашлялся, отплевываясь. Водица воняла рыбой.

Его схватили за ворот и поставили на колени. Холода Андрей не чувствовал, наоборот, откуда-то неплохо так обдавало жаром. Он поднял голову и зажмурился от яркого света – перед ним горел огромный костер, потрескивая ветками.

Вокруг колыхались верхушками махины деревьев – домов не видно, а это значит, что они все еще в лесу. Но на обширной такой полянке.

Вокруг костра столпились шустовцы. Косые, кривые, в одежде и без. Они пристально смотрели на него, как будто даже с интересом. Словно чего-то ждали.

Этот карнавал уродов Андрей раньше мог бы представить только во время «белочки», но страха почему-то не было. Тошнота, боль, ломота – это да, но не страх.

К костру вышел Порошин. Он тоже точно прибавил в росте, стал худее, но рот сохранил нормальный. Разве что беззубый.

– Ну дарова, родной. Ужо набегался или как?

Андрей подумывал плюнуть ему в харю, но решил, что не достанет.

– Еще бы побегал, да твои молодчики весь кайф обломали.

Порошин закивал, заулыбался. В свете костра его морда выглядела еще неприятнее, чем раньше.

Андрей улыбнулся в ответ:

– За жинку извини. Мы ее малясь помяли.

Порошин махнул рукой:

– Та ей давно пора. Стара жисть, чё ж. Такмо в природе положено. Стара уходит, нова приходит. – Он шагнул поближе и ласково потрепал Андрея по щеке. – Вот и щас. День рождения у нас! Нову жисть встречать бум.

Андрея снова затошнило – внутри разливался огонь. Да что ж такое?!

– Да ты не суетись. То ж благо. Ново завсегда лучше стара.

– А мы-то здесь при чем?!

– А вы… – протянул старый, ковыряясь ногтем в остатках зубов. – Вы-то главная доставочка и есть. Зевка – малаца! Эк с чаем придумал!

Дед засмеялся – уроды в толпе загыгыкали на фоне.

«С чаем?.. Пахноцкий, вот тварина, чем он нас опоил?! Что подсунул?»

В животе забурлило. Андрей завалился на бок, на лбу выступил пот. Вся кожа зудела и чесалась, в кишках будто петарду взорвали.

– Ты не думай, – продолжил Порошин. – Дружок твой убег, но семя посажено. Сам придет. Без торжества, но то уж…

Семя? Значит, в чае…

Андрей вспомнил и заржал как безумный, чем явно огорошил деда и остальную братию. Болело все жутко, но остановиться он не мог.

Он вспомнил, как в день встречи с Пахноцким Витька траванулся чем-то и выблевал весь чаек, стоило им уйти от заказчика. И как Андрей потом подтрунивал над ним полдороги до Шустово.

Кто бы мог подумать.

«Исключительный ты тип, Витька. Во всем».

Порошин удивлялся недолго. Присел рядом с Андреем и, положив руку ему на плечо, сказал вкрадчиво, елейно:

– С днем рождения, сынок.

Андрей понял, что терпеть больше не может. Он закричал от адской боли – что-то выворачивало его наизнанку, ломало кости, вскрывало плоть, раздирало кожу. Разум распадался на куски, перемалываясь чужеродным сознанием.

А вокруг радостно улюлюкали шустовцы, встречая новую жизнь.

Владимир Сулимов
Барахло

На сорок шестом году жизни Саша Кедрин впервые столкнулся со сверхъестественным.

Был августовский вечер, душный, как запахнутый махровый халат, под который сунули включенный фен. Насупившееся к концу дня небо не уронило и слезинки на город, запекшийся в асфальтовой корке. Воздух загустел и горячим киселем стекал, минуя легкие, в желудок. Саша возвращался с цемзавода пешком, не желая задыхаться в старых, как музейные экспонаты, и набитых до отказа пазиках. Унылая промзона с припорошенными пылью исковерканными деревьями и ломкой белесой травой незаметно перетекала в чуть менее удручающую улицу Ленина – главную улицу Ильинска. В тот день о стыке двух топонимов возвещала, словно верстовой столб, паскудная композиция: дохлая ворона, примотанная проволокой к фонарному столбу. Крылья птицы были распялены, перья встопорщены, голова свесилась набок, острый язык вывалился, будто в издевке. На застывшем смоляной каплей глазу потирала лапки брюхатая муха. Морщась, Саша отвернулся. Первая неделя его командировки подходила к концу. Он страстно желал, чтобы оставшееся время пролетело как можно скорее.

В одиночестве Саша прошагал улицу Ленина и свернул на Советскую с одноименной гостиницей. Здесь он и стал свидетелем необъяснимого.

Сперва из-за трехэтажки на другом конце улицы вырулила машина. Янтарный свет фар, широко расставленных и похожих на глаза филина, осветил изъязвленную латками дорогу. Высокий лоб кабины грозил боднуть протянутые между домами гирлянды, оставшиеся с зимы – не факт, что с последней. Машина – грузовая – неспешно катила навстречу под полной луной, студенистым бельмом проступающей сквозь облака. Саша осознал, что он здесь совершенно один. Присутствие грузовика только подчеркивало одиночество.

Затем ноздрей коснулся гнилостно-едкий запах, клейкий, как гриппозный пот. Воображение, обычно дремлющее на чердаке Сашиного сознания, пробудилось, кубарем скатилось по лестнице и накидало образов. Перепрелый лук. Стухшие потроха. Стариковские подгузники. Машина оказалась мусоровозом.

Еще воображение дорисовало картину: в кабину набилась четверка мультяшек из группы Gorillaz, а за рулем – самый жуткий из них, острозубый тип с зеленоватой кожей. Саша почти услышал «I ain't happy, I feeling glad…» и, несмотря на духоту, почувствовал себя как под кондиционером заводского офиса – старым, дребезжащим, дышащим пластмассой.

Мусоровоз подползал. Миновал гостиницу, игнорировав переполненный мусорный бак в проулке. Расстояние между машиной и Сашей уменьшалось: двести метров, сто пятьдесят… Саша подумал, не надо ли ему срочно купить чего-нибудь в аптеке по соседству. «Пенталгина», аскорбинок, свечей от геморроя – чего угодно. В этот момент мусоровоз остановился подле пятиэтажки, покрытой, точно коростой, водянисто-розовой шелушащейся штукатуркой. В летней духоте рокотал двигатель. Вонь стала крепче.

Мусоровоз коротко и требовательно бибикнул. «Бяп!»

Саша замер.

Бýхнула железная дверь пятиэтажки. Жилец юркой тенью подбежал к кабине, прижимая к груди нечто, напоминающее клетку, в какой перевозят домашних питомцев, и скрылся за бортом мусоровоза. Во тьме за лобовым стеклом мелькнуло белое, тощее, мосластое. Саша невольно представил гигантского богомола после линьки – воображение сегодня разыгралось не на шутку. Дверь мусоровоза лязгнула. Секундой позже над бортом возникла долговязая, точно пугало, фигура, и клетка с грохотом полетела в кузов. Послышалось мяуканье. Саша предпочел не поверить ушам.

По-обезьяньи перебирая лапами, мусорщик вполз в кабину. Жилец потоптался и поспешил к дому, пригнув голову и рассматривая что-то в своих ладонях.

Мусоровоз возобновил движение – вкрадчивое, неумолимое. Словно гигантская жужелица волокла по опавшей листве бронированное тулово. Шины с хрустом пережевывали крошащийся асфальт. Саша почувствовал, как немеют ноги. Его воображение оказалось бессильно предсказать, что случится, когда мусоровоз приблизится. Да Саша и знать не хотел.

Но ничего не случилось. Многотонная громадина проползла мимо него, обдав зловонием. За лобовым стеклом смутно угадывались трое – хоть не квартет Gorillaz, и то хорошо. Вдоль борта цвета плесени змеилась аэрография, которая изображала недужно-желтую извивающуюся кишку с множеством скрюченных человеческих пальцев на конце. Кроме этого горячечного рисунка, ничего пугающего в автомобиле не было. Мусоровоз как мусоровоз – с боковой ручной загрузкой и заниженным задним бортом. И почему же Саше так жутко?

Он продолжил путь, желая быстрее оставить смрадное чудище позади, и, лишь разминувшись, заметил, что давно сдерживает дыхание. Отпыхтевшись, заторопился к гостинице.

Тут за спиной Саши заскрипели тормоза, и знакомое «Бяп!» всколыхнуло сливовые сумерки. Он оглянулся. По его вискам и шее стекал пот.

Из ущелья между домами к мусоровозу торопился упитанный мальчик лет тринадцати – ровесник Альки, машинально отметил Саша. Мальчишка тянул за поводок хаски. Пес упирался, цеплялся в подскоке передними лапами за поводок и крутил мордой, словно отрицая предстоящее. На тротуаре хаски встал на дыбы и взвизгнул. Мальчишка отвернулся. На его постной физиономии читалось: «Нам было здорово, но все проходит, и это пройдет, поэтому давай закончим поскорее».

Дверь со стороны водителя распахнулась. Суровое «Эй!» замерло у Саши в горле. Из мусоровоза выпрыгнул амбал в комбинезонных штанах с подтяжками и желтых резиновых сапогах. Другой одежды на нем не было. Он казался почти квадратным. Щетинистая головенка торчала из расщелины между выпуклыми, как валуны, плечищами. В напоминающих экскаваторные ковши лапах Амбал сжимал палку с петлей на конце. Хаски оскалился, поджав хвост. Под задними лапами собаки растекалась лужа.

Отработанным движением Амбал накинул петлю на собачью шею. С видимым облегчением мальчишка отпустил поводок и отскочил в сторону. Саша наконец обрел голос:

– Вы что творите?!

Крик вышел слабым и жалким. Происходило что-то чертовски неправильное. Даже если здешние мусорщики занимаются отловом животных – разве так можно? разве нормально?.. Саша заставил себя двинуться к машине. Шел он медленно. Он не знал, что станет делать, когда дойдет.

Ни мальчиш-плохиш, ни Амбал не обратили на него внимания. Пока Саша боролся с непослушными ногами, мусорщик легко, как закидывающий удочку рыбак, взмахнул своим живодерским жезлом. Хаски, хрипя, взмыл в воздух и, точно висельник в петле, завис над кузовом. Амбал тряхнул палкой, ловко освобождая петлю, и несчастный пес кулем свалился за борт.

– Стойте! – воскликнул Саша окрепшим голосом. – Я заберу его!

Из кузова раздался визг… и что-то еще. Точно выдохнула и заворочалась разом вся огромная и смердящая лавина мусора. Саша припустил, но трусливые ноги подкосились, и он со всей дури сверзился на колени. Прострелившая до затылка боль заставила вспомнить детство, когда он падал, расшибался, набивал ссадины и шишки. Запотевшие очки съехали на кончик носа.

Визг оборвался. Амбал извлек из глубокого кармана на пузе хрустящий кулек и протянул мальчишке, словно плату за предательство. Мальчиш-плохиш вырвал кулек, разорвал и выгреб сдобной лапкой горсть разноцветного драже. Пытающийся вернуть равновесие Саша изумленно наблюдал, как мелкий засранец сует за щеку горсть конфет, мычит в блаженстве, а потом вприпрыжку чешет обратно во двор. Амбал же швырнул палку в кабину и втиснулся за ней следом. Дверь хлопнула. Мусоровоз отчалил. Поднявшийся наконец Саша вспомнил про смартфон.

– Я сообщу в полицию! – пригрозил он, ныряя в наплечную сумку.

Гаджет выскальзывал из потной ладони, точно речная рыба. Еле поймав строптивца, Саша нацелился на удаляющийся мусоровоз и включил запись видео. Мобильник отрубился через пару секунд. Саша, который зарядил его полностью перед уходом с завода, ошарашенно уставился в мертвенную черноту экрана.

А мусоровоз затормозил в конце улицы, где Советская встречала Ленина, и гуднул в третий раз.

Из дома на углу вышли двое. Впереди шел старик в растянутой безрукавке и вельветовых портках, сутулый, усатый и вислоносый. Сзади шествовал мужик средних лет, осанистый, безусый и тоже вислоносый. Он мог приходиться – скорее всего, и приходился – старику сыном. Оба зашаркали к мусоровозу. Старик плаксиво бубнил. Из-за шума двигателя и расстояния Саша не был уверен, что расслышал правильно: слишком абсурдными казались слова старика. Даже после случившегося с хаски.

– Да, я понимаю, я старый, я старый, но Фима, разве это обязательно, я еще сгожусь, с Юляшкой сидеть, еще в лес хочу, в поле хочу, надышаться, эхе-хе, обуза я, обуза, жил-поживал, а ныне барахло…

На этот раз кабина распахнулась с обеих сторон. Уже знакомые Пугало и Амбал выпрыгнули шустро, словно клоуны из циркового автомобиля. Вислоносый Фима подтолкнул старика к кузову и поспешил посторониться. Саша почувствовал, как давление раздувает голову – еще немного, и та лопнет, разбрызгивая кровь и вcкипевшие мозги. Разбитые колени превратились в осиные гнезда, но он едва замечал боль. Он не мог ни бежать, ни пошевелиться, ни, кажется, дышать.

Мусорщики подхватили продолжавшего причитать старика за руки, за ноги. Короткая раскачка – и старик, взмыв на высоту человеческого роста, завершил короткий полет в кузове. Тут Саше примерещилось – потому что это не могло быть правдой, – что над бортом взвилась и сжала вокруг старика пальцы огромная, как дерево, и гибкая, точно бескостная, ручища. Она исчезла вместе с добычей так же стремительно, как и появилась, – обман зрения, фокусы шокированного разума. Причитания старика растворились в тяжком мусорном вздохе, который опять прокатился над дорогой.

Оставшийся в кабине член экипажа выпростал из окна руку, чтобы вручить Фиме подарок. Какой именно, Саша не разобрал. Коробку зефира? Стеклянный шар с предсказаниями? Игральные кости, всегда падающие шестерками вверх? Прижимая награду к груди, Фима потопал домой. Пугало и Амбал вскарабкались в салон. Мусоровоз фыркнул, пришел в движение и скрылся за углом. Тянущееся за ним зловоние забивало каждую пору кожи. Скисшее пиво. Чесночная отрыжка. Кишечные газы. Прощальный бздёх закрутил над тротуаром водоворот листовок, похожих на оборванные крылья гигантской моли.

– Полиция! – пискнул опустевшей улице Саша. – Помогите!

– Похищение? – переспросил администратор гостиницы, вытерпев Сашин сумбурный рассказ. – Вы не путаете?

– Да! – Саша уперся руками в стойку. Руки тряслись. – Да-да-да! То есть нет. Не путаю, в смысле. Позвоните копам! У меня телефон разряжен!

Администратор, парень с наливными щечками и опилочными кудряшками, недоверчиво склонил голову к плечу:

– Вам не привиделось? Жара и все такое?..

– Вот! – Саша выхватил из сумки пачку листовок и припечатал их к крышке стойки ладонью. Листовки были жирными и чуть клейкими на ощупь, будто просроченные липучки для мух. – Улики! Эти раскидали! И наружные камеры тоже могли что-то заснять!

– О как. – Не меняя наклона головы, администратор с ленивым любопытством покосился на листовки. – Улики. Вы уверены?

– Уверен, не уверен – какая разница?! – Саша окончательно вышел из себя, что случалось с ним нечасто. Краем глаза он заметил, как напрягся топтавшийся поодаль охранник. Но Сашу было не удержать. – Вызовите полицию, а остальное вас касаться не должно!

– Ну, откровенно говоря, касается, – возразил администратор. На его бейджике значилось имя: «Андрей». «Андрей – хер забей!» – в сердцах подумал Саша. – Нам за ложный вызов отвечать.

– Да какой ложный?! Я буду отвечать! Я!

Охранник подшагнул ближе и многозначительно кашлянул. Четверо китайцев, кучкующихся у кофейного автомата, с интересом наблюдали за развитием скандала.

– История-то сомнительная.

– Не вызовете?

Администратор пустился в разглагольствования о каких-то проблемах, с которыми гостиница уже сталкивалась из-за ложных вызовов. Саша затолкал листовки в сумку и, не дожидаясь лифта, рванул к лестнице.

– Впустую вы это все… – то ли укорил, то ли предостерег администратор.

Отдуваясь и отирая пот со лба, Саша ввалился в свой номер на пятом, самом верхнем этаже. Не разуваясь, воткнул зарядку смартфона в сеть и заметался от окна к двери в ожидании, когда оживший гаджет тренькнет. Дождавшись, вызвал полицию.

Она ехала бесконечно долго – мобильник успел зарядиться до половины. За это время измаявшийся Саша прочел-таки одну из листовок.

Текст гласил:

ВСЕМ! ВСЕМ! ВСЕМ!

ВНИМАНИЕ! ATTENTION! AUFMERKSAMKEIT!

ВАШИ СТАЛИ В ТЯГОСТЬ? ХОТИТЕ ИЗБАВИТЬСЯ?

ХОТИТЕ ПОЛУЧИТЬ ВЗАМЕН УНИКАЛЬНЫЕ ПОДАРКИ???

ЗВОНИТЕ! ЗВОНИТЕ!! ЗВОНИТЕ!!!

НЕ МЕДЛИТЕ!

ОПЫТНАЯ БРИГАДА СПЕЦИАЛИСТОВ ЗАБЕРЕТ ВАШЕ БАРАХЛО!!!

ТЕПЕРЬ И В ВАШЕМ ГОРОДЕ!

ЖЕРТВУЙТЕ БЕЗЫМЯННОМУ ЮБУ! КОРМИТЕ ДНО!

КАХ! МА-ЛАХ!

Ниже был указан телефон. Тринадцатизначный.

Саша сфоткал листовку, чтобы при случае показать Лоре. Давняя зрительница РЕН ТВ (хотя она не выносила, если ей об этом напоминали), жена разбиралась во всяких мистических штуках так же хорошо, как Саша – в устройстве дробилок или системах аспирации. Не в силах выносить ожидание, он вернулся в холл, где ничего не изменилось, разве что ушли китайцы. Завидев Сашу, администратор спрятался за монитором. Саша хотел отпустить какую-нибудь колкость, но за стеклом дверей завозилось грузное и свинцовое, повернулась ручка, и в вестибюль вперлись копы.

Саша поведал им свой рассказ – нет, дал показания, рассказы превращаются в показания, когда имеешь дело с полицией. Насупленный сероликий опер, шмыгая носом, записал – отразил в заявлении. Саша расписался. Насупленный сероликий опер забрал – приобщил к материалам – листовки. Саша расписался снова, сильно не вчитываясь, и посоветовал загрузить видео с уличных камер. Насупленный сероликий опер, в свою очередь, посоветовал ему не вмешиваться в процессуальные действия. Саша, стремительно подхвативший казенный язык, выразил готовность предоставить запись со смартфона. Насупленный сероликий опер пообещал, что с заявителем свяжутся по месту жительства и истребуют все необходимое. После этого Саша прекратил несанкционированные советы – в переводе на человеческий язык, заткнулся.

Прием заявления, как показалось, отнял меньше времени, чем ожидание наряда. Расставшись с насупленным сероликим опером и его командой, Саша вернулся в номер. Облегчение от чувства выполненного гражданского долга не наступило. Беспокойство угнетало, как повисший на шее карлик.

Тревогу не уняли ни душ, ни картонно-жесткие простыни. Крутясь в кроватной вмятине, Саша снова и снова прокручивал в голове видение многопалой лапы, утаскивающей за борт мусоровоза несчастного старика. Воспоминание невольно наслаивалось на другое: как Ярик, их сын, отстраненно запускает пятерню в тарелку с манной кашей и возюкает, пока кто-то из родителей не одернет.

Саша осадил себя. Думать одновременно о сыне и произошедшей чертовщине казалось кощунством. Словно это могло навлечь беду и на Ярика, и на всю семью. Саша потянулся было к прикроватной тумбочке, даже успел включить мобильник, но с содроганием отбросил его обратно. Телефон застыл в пятачке уранового света, сильнее сгущая мрак за его пределами. Тени на потолке бескостно корчились – точь-в-точь как чудовищная длань над бортом мусоровоза. Саша не мог оторвать взор от их пульсирующего танца.

Экран мобильника потух. Под надтреснутый гул кондиционера четверг передавал эстафету пятнице. На смыке дат Саша провалился в сон и увидел ворону, распятую на столбе. Птица дергала головой и щелкала клювом, точно ржавыми ножницами. Над ней кружила вспугнутая тучная муха.

Пятница пролетела без происшествий. На выходные Саша вернулся в Студеновск. Историю о не поддающемся пониманию событии, свидетелем которого он стал, приберег до дома.

Из полиции Саше так и не позвонили.

По дороге с автовокзала он купил букет, который с порога вручил Лоре. Жена отложила благоухающие тюльпаны на стойку для обуви, едва удостоив взглядом. Двадцать лет служения Мельпомене в Студеновском драмтеатре сделали Лору привычной к красоте любых цветов, на которые не скупились ее поклонники. Саша прикинулся, что не заметил равнодушия:

– Как вы тут справляетесь, мои хорошие?

Он потянулся приобнять жену.

– Спасибо, что спросил. – Лора отстранилась. Выходит, дело табак. – Как, Шурик, по-твоему? Кручусь, как кобель в мешке. Одна с двумя детьми, машину никак не починят, хоть дед Ярика к логопеду свозил – аж два раза, и на том спасибо. А дочь твоя…

Лора многозначительно повела смуглым плечом, всколыхнув сбегающий к пояснице шелк каштановых волос. Ее по-азиатски раскосые глаза смотрели мимо Саши на входную дверь. В свои тридцать девять супруга не утратила пронзительной красоты, и Саша некстати ощутил укол ревности ко всем, кто дарил Лоре цветы.

– Твоя дочь! – повторила Лора.

«Наша», – мог бы поправить он, но смолчал – привык. Стоило Альке войти в «трудный возраст» и начать выкидывать фокусы, она сама собой из «нашей» превратилась в «твою». Будто дочь – мячик, который один родитель перебрасывает другому.

– Что стряслось? – нахмурился Саша.

Прежде чем Лора ответила, в глубине квартиры раздался топот маленьких ножек. Ярик влетел в прихожую и, уткнувшись лбом в бедро Саши, обхватил отца за ноги.

– А вот и наш кэп! – Саша нагнулся и чмокнул сына в макушку. – Ты оставался за старшего, поэтому докладывай: как тут без меня?

– Делали. С. Бабушкой. Леной. Гренки, – промычал Ярик в Сашины джинсы. – Играл. С. Лешей. И. Потерял. Зверобота. Алька. Обозвала. Я. Дебил.

Саша ошеломленно взглянул на Лору. Та скривилась, будто пропустила удар под дых.

– Чего же ты мне не сказала?

Она закатила глаза:

– Ты разве спрашивал?

– Ну я же звонил.

– У тебя свои дела, Шурик. Работа, агрегат, – сказала она, а Саша мысленно добавил: «Похитители стариков». – Что еще в командировках делают? Ходят в баню?

– Из бани не вылезал, – отшутился он, ероша темные, как у мамы, волосы Ярика.

В три года у сына заподозрили легкую степень умственной отсталости. К счастью, страхи не подтвердились, но – и это уже к несчастью – ай-кью Ярика оказался близок к черте, отделяющей обычных людей от людей особенных. Людей, которых такие, как Алька, именуют грубо и жестоко.

– Сказала. Меня. Надо. Сдать. В. Интернат… – вздохнул, а может, всхлипнул Ярик.

Дыхание сына обжигало сквозь деним.

– Вот ведь жопа! – вырвалось у Саши.

– Выдала, такая, мол, мы это всё, – Лора красноречиво указала на сына, – ради материнского капитала! Как с цепи сорвалась в последнее время!

Саша понадеялся, что Ярик не понял хотя бы про маткапитал.

– А чего она?

– Спроси! С Лизой таких проблем не было. Золото, а не ребенок.

Их старшая, золото-а-не-ребенок Лиза, поступила в Питере на дизайнера. Лето было в разгаре, но приехать погостить в родные стены она не рвалась. Саша догадывался почему.

– Я. Хотел. Поглядеть. На. Гвен. – Ярик наконец оторвался от Сашиных ног и поднял глаза. – А. Алька. Сказала. Я. Тебе. Не. Сын.

Брови Саши поползли вверх. На Лору он смотреть не решался. Что, если его взгляд отскочит от ее непроницаемого лица, как воланчик – от бетонной стены?

– Вот вруха! Вот ведь!.. – Он прижал сына крепче. – Где она? У себя? Всыплю ей – сидеть не сможет!

Ярик, захихикав, вывернулся из объятий. Лора хмыкнула: слова, слова!

– Приехал… – бормотал Саша, переобуваясь в тапочки и направляясь к комнате дочери. – Прям с дороги… Тепло родного дома, блин!..

Он бесцеремонно распахнул дверь, на которой красовался лист бумаги с надписью: «БЕЗ СТУКА НЕ ВХОДИТЬ».

Алька, поджав ноги, сидела на кровати в окружении звезд кей-попа, сверкающих с постеров модельными улыбками. На тумбочке в плексигласовом террариуме пряталась под корягой Гвен, яблоко раздора, – если уместно назвать яблоком самку паука-птицееда. Саша вошел и осторожно закрыл за собой дверь. На чужой территории подросткового ангста его решимость подулетучилась.

– Потревожу ваш микроклимат, – неуклюже сострил он.

Алька вынула из уха эйрпод. Сейчас она один в один напоминала мать, разве что волосы коротко острижены и выкрашены в розовый. Учителя в сентябре будут недовольны.

– Выкладывай, что хотел, и покончим с этим скорей! – заявила дочь.

Саша отбросил вступление:

– Ты повела себя жестоко с Яриком. Бездушно. Я хочу понять. Ты росла отзывчивым ребенком. Добрым. Откуда в тебе взялось… это?!

Глаза дочери сузились и превратились в щелочки. Из выражения «выкладывай и катись» на ее лице осталось одно «катись». Однако Саша продолжил:

– У Ярика брадилалия¹. Так сложилось. Особенный или нет, он все равно твой младший брат. И ему нужна поддержка старшей сестры. Старшей и вроде как умной. Как до тебя достучаться? У тебя совсем нет сочувствия? Аля?

Ее губы дрогнули.

– Я тебя пальцем не трогал, но если ты и дальше будешь говорить брату то, что говорила, бог свидетель… – Он осекся, понимая, что разговор завело не в ту степь. Вырулил: – Ты сейчас пойдешь и извинишься перед Яриком. Я требую.

Дочь разомкнула побелевшие губы и выпалила:

– Хрена с два я буду извиняться!

И что прикажете с этим делать? Бить девочек нельзя, это Саша впитал с молоком матери. Оставалось скрипеть зубами.

– Будешь.

– А то что? Выгонишь меня? Дашь ремня?!

– А поможет?

Он считал, что нет. Его родители не били. Бить непедагогично. У Кедрина-старшего был другой способ воспитания: долго и нудно втолковывать провинившемуся сыну, что он никто и звать его никак.

– Ты делаешь больно мне и маме, – произнес Саша устало. – Подобные вещи не проходят без следа, дочь. Однажды о них придется пожалеть.

– Маме! – фыркнула Алька, пряча глаза. Улыбки настенных красавчиков сделались издевательскими. – Вот уж кто спец делать больно!

– К чему это ты?

Он присел на краешек стула подальше от террариума. Рядом со здоровущим птицеедом Саше становилось неуютно, пусть их и разделял плексигласовый барьер. Дочь пропустила вопрос мимо ушей.

– Ярик влез без меня, – звенящим голосом завела она, – к Гвен. Хотел ее достать, а она хрупкая, она пугливая и может тяпнуть. И она моя!

– Паук тебе дороже родного брата?

– При чем тут?.. Гвен моя! Может здесь быть хоть что-то мое?!

– Ты сказала… – через силу начал Саша. Внутренний голос запоздало предостерег: «Не надо!». – Ты сказала, Ярик не мой сын. Какое ты имела право?

Подбородок Альки задрожал, но глаза остались сухими и злыми.

– Маму нашу спроси! Мамочку! Нашу гранд-кокет! «Я на репетицию, я на спектакль!» Вся в искусстве! «Красота актрисы так обманчива…»

– Что это значит?

Тяжелый жар разгорался у Саши в желудке. Голова, казалось, наполнилась гелием. Неожиданно на затуманившемся экране его сознания всплыли строки из листовки: «ВАШИ СТАЛИ В ТЯГОСТЬ? ХОТИТЕ ИЗБАВИТЬСЯ?» Он был бессилен заставить слова исчезнуть, как бессилен был достучаться до дочери. Казалось, они вплавились в память, как тавро в бычью шкуру. Въелись, как кислота.

– Песня такая, старая, – ответила Алька.

– Я не про песню. Что за мерзость ты мелешь про мать?!

Алька скрестила руки на груди и зыркнула исподлобья. «Я и так сболтнула слишком много».

– Иди извиняйся, – сдался Саша.

Алька набычилась сильнее. Из отложенного наушника жужжала бодренькая песенка. У южных корейцев все было ништяк.

– Ты хорошо подумала?

Молчание.

– Ты бы предпочла, чтобы брата не было?

Молчание.

– Ладно. – Саша тяжело поднялся. Его редеющие волосы слиплись от пота. Из и без того душной комнаты, казалось, выкачали весь воздух. Пахло носками. – Как ты относишься к людям, так и они относятся к тебе, запомни. И я запомню. Я учту.

Алька заткнула ухо эйрподом. Саша досадливо подумал, что не сможет даже лишить ее карманных денег – дочь наловчилась подрабатывать, решая задачи троечникам.

– Поразмысли над своими словами, – сказал он и вышел, спугнув ошивавшегося под дверью Ярика.

– Вот! – выкрикнула Алька в спину отцу. – Этот опять лезет подслушивать! Отвратительно!

«ВАШИ СТАЛИ В ТЯГОСТЬ?..»

«Заткнись!» – подумал Саша, но по тому, как Ярик на него вытаращился, понял, что произнес это вслух.

Поужинав в неполном составе и дождавшись, когда Ярик выйдет, Саша наконец выложил Лоре приключившуюся с ним жуткую историю. Слова подкрепил листовкой, которую распечатал с мобильника еще в Ильинске.

Лора пробежала глазами по крикливым, как конферансье, строкам. На ее лице отразилась легкая брезгливость – и только. Она отложила распечатку на подоконник и как ни в чем не бывало продолжила пить мате.

– Ну, – спросил Саша осторожно, – есть соображения?

– Розыгрыш, – ответила Лора. Профессионально поставленный голос срезонировал в поднесенной к губам чашке.

– Никакой не розыгрыш. Я думал, ты мне объяснишь как-то, раз любишь подобные штуки.

– Какие? Из жизни мусорщиков?

– Мистические.

– Да нет тут ничего мистического. – Лора отставила чашку, сцепила пальцы и взглянула на Сашу нарочито сдержанно. Так Алька смотрела на брата, когда тот, как она говорила, «тупил». – Это не НЛО, не снежный человек, не полтергейст. Если это не розыгрыш, то преступление. Заявил – молодец, ну и забудь. Пусть разбираются копы. Их работа.

«Как пробить эту стену?!» – в отчаянии подумал Саша. С рождения Ярика стена становилась толще и толще, выше и выше. Непрошеные, возникли в памяти слова Альки: «Красота актрисы так обманчива». На них наложилось Яриково: «Сказала. Я. Тебе. Не. Сын».

Стоило подумать – а вот и он, Ярик, мнется в дверях кухни. Саша похлопал по колену, и сын послушно подбежал к папке.

– Кто там топчется? – Саша щелкнул Ярика по кончику носа. – Кто ухи греет? А?

Ярик засмеялся. В отличие от речи, его смех был нормальным – обычный смех обычного ребенка, лучший звук на свете.

«Хоть ты мне рад…» – вздохнул Саша про себя.

– Рванем завтра в Липецк, кэп? В зоопарк, а? Поедем вместе, и мама, и Алька, если извиниться соизволит.

Ярик закивал – усерднее, чем обычный ребенок, но Саша не прерывал. Все как надо. Все хорошо.

– Я пас. – Лора вытерла рот салфеткой. – Завтра репетируем.

– В воскресенье?

Она выдержала его взгляд:

– Открытие сезона на носу. Я и так всю неделю дома безвылазно.

– А? Там? Что? – спросил Ярик из-под отцовой подмышки, указывая на подоконник.

Саша притянул сына к себе, инстинктивно заслоняя от подоконника и лежащей на нем распечатки.

– Так, ерунда… Барахло. На выброс.

Но листовку он не выбросил и вообще умудрился забыть о ней. В воскресенье они с Яриком поехали на машине тестя в соседний Липецк, где в зоопарке кормили верблюдов и тайком от мамы объелись мороженым. Ярик накричался до хрипоты – от усердия или от пломбира. Паузы между его словами стали почти незаметны. Потом были хлопотные сборы в командировку, вечерний автобус… О листовке Саша вспомнил только ранним утром, когда его, не выспавшегося, высадили на пустой платформе Ильинского автовокзала. Ветер с запахом пыли, беляшного жира и окурков раскачивал дребезжащую урну, трепал надорванную вывеску парикмахерской поодаль. Солнце здесь как будто не заходило, воздух был уже лихорадочно горяч, от нагретого асфальта поднималось марево. Проходя мимо потрепанного каштана, Саша заметил в его дупле комок выцветшей шерсти. Гнилостный запах царапнул пересохшие ноздри. Всмотревшись, Саша узнал в комке шерсти трупик белки. Бок зверька вздувался и опадал, точно мертвое дыхание, – под облезлой шубкой копошились паразиты. Саша прибавил ходу. Ему предстояло оттрубить вторую и, к счастью, последнюю неделю в этом забытом богом и чертом, затерявшемся во времени, слепооком, рыхлоликом захолустье.

День прошел в работе. Вечер – в томлении.

Ночью, липкой, точно ушная сера, Саша не выдержал и набрал прицепившийся, как все запретное, тринадцатизначный номер.

В Студеновске загадочное происшествие казалось мороком, наваждением. В Ильинске воспоминания оживали и обретали плоть. Оставался лишь один способ убедиться в реальности случившегося. Выстукивая на мобильнике цифры, Саша чувствовал себя игроком в русскую рулетку, который подносит к виску револьвер. Когда палец ткнул в последнюю цифру, кирпичного цвета шторы колыхнулись, хотя за окном царило затхлое безветрие, – словно с улицы дыхнул великан. Саша ожидал услышать: «Набранный вами номер не существует». Ожидал услышать рев адского пламени, вопли грешников и хохот бесов. Но ему ответил самый обычный женский голос самым обычным тоном, отчего Саша едва не сбросил связь.

– Добрый вечер, вывоз барахла, – прощебетала девица. – Меня зовут Камилла, готова вам помочь. Как могу к вам обращаться?

– А… – Саша подавился словами, а его мозг – мыслями. Он не знал, чем ему может помочь Камилла или служба, которую она представляет. – Вы вывозите мусор?

– Да, мы вывозим барахло! – Для Камиллы, похоже, не существовало глупых вопросов. – Откуда вы? Территориально мы ограничены, но сферу деятельности постоянно расширяем.

– Я бы хотел… – Саша почувствовал себя как в детстве, когда они с друзьями, обмирая от страха и гнусненькой дерзости, звонили на незнакомые номера, вываливали на слушателя гадости и швыряли трубку. Не та страница биографии, которой он гордился, но никуда от нее не денешься. Всем известно, какими засранцами бывают дети. – Хотел бы узнать подробнее о вашей деятельности.

Камилла отчеканила без запинки:

– Вы оставляете заявку – мы выезжаем по мере их накопления. Обычно это раз в пару недель. Работаем в вечернее время. Забираем барахло, вывозим, все быстро. Клиенты получают на память ценные подарки, а самое главное – огромное облегчение. Когда избавляешься от ненужного, это всегда огромное облегчение. Это как три дня не ходить по-большому, а затем хорошенечко просраться. Чтоб аж жопа затрещала. Сами знаете.

Вот и сфальшивила, вот и прокол! Вот здесь и попрано вульгарщиной правдоподобие. Саша открыл рот, чтобы уличить Камиллу, но та упредила:

– Это не пранк, если вам показалось. У нас служба солидная, с репутацией, можно сказать, древняя. Желаете убедиться?

– Как вы это провернули? Я видел… Собака, старик… Как?

Камилла поняла вопрос по-своему:

– Не волнуйтесь, с законом проблем нет и не было. Все урегулировано. И к лицензии не подкопаешься.

У ее речи, походя отметил Саша, имелся изъян: легкая шепелявость, на которую он прежде, нервничая, не обратил внимания.

– Но вы же похищаете людей!

Несмотря на бредовость беседы, она казалась естественной. Словно Саша болтал с Чеширским Котом: в Стране чудес ненормальным быть нормально.

Камилла искренне удивилась: