Czytaj książkę: «Цена выбора»

Пролог.

Лес в этот час — золотой. Я люблю это время: солнце уже не жжёт, а гладит, тени становятся длинными и мягкими, а лучи света, пробиваясь сквозь кроны, подсвечивают мох и делают стволы многовековых деревьев тёплыми, почти живыми. Где-то на ветвях поёт птица, ей вторит вторая, и их голоса переплетаются с шорохом листвы и журчанием ручья. Я вдыхаю запахи леса: прелые листья, цветущий вереск и совсем чуть-чуть дыма осенних костров.

Я сижу на корнях старого клёна, машинально глажу шершавую кору. Рядом, прислонённые к стволу, стоят мой лук и колчан — в лесу без оружия не ходят, даже когда всё тихо.

Там, в низине, где ручей делает петлю и вода замедляет бег, играют мои дети. Я называю их своими, хотя они мне не родные по крови. Но какая разница? В лесу все дети — общие. Мы их бережём, потому что их мало, потому что каждый ребёнок — чудо, особенно теперь, когда наш народ редеет с каждым годом.

Самый младший, Ллаэн — ему всего двадцать. По нашим меркам, дитя, которое едва научилось ходить. Он стоит по колено в прозрачной воде и пытается поймать серебристых мальков голыми руками. Каждый раз, когда рыбки ускользают из его ладоней, он взвизгивает от восторга и заливается звонким смехом. Двое старших, Нильбрас и Таур, делают вид, что заняты важным делом — строят плотину из камней, — но я вижу, как они то и дело косятся на Ллаэна и прячут улыбки в ладонях, хотя сами то и дело поглядывают на серебристые всплески.

Я смотрю на детей, и сердце моё наполняется чем-то тёплым, тягучим, похожим на медовый настой, который дурманит голову. Лениво жую травинку и думаю о том, что завтра надо будет сходить на опушку за ягодами — черника в этом году уродилась на славу. А то старейшины будут ругаться, если узнают, что мы опять гуляем так далеко от поселения. Но сегодня такой приятный вечер, дети так счастливы, что я не могу заставить себя позвать их обратно. Пусть играют. Лес нас защитит.

Но краем глаза я всё равно скашиваюсь на тропу. Не знаю, почему так тревожно на душе. Просто вечер какой-то другой — слишком спокойный, слишком тихий, будто лес затаил дыхание и ждёт чего-то.

— Тише вы, — говорю я скорее для порядка, чем потому, что они шумят. — Всех зверей распугаете.

— А тут и не было никого! — Таур выпрямляется во весь рост, вода стекает с его длинных волос серебряными нитями, а на лице сияет улыбка. — Тиссея, а почему нам нельзя ходить дальше?

— Потому что там люди.

— А люди — это кто? — Ллаэн неожиданно подаёт голос.

Я замолкаю, подбирая слова. Как объяснить ребёнку — такому чистому, такому доверчивому, — что за холмами живут те, кто убивает не ради выживания, а ради забавы? Те, кто воюют даже между собой, сжигая целые деревни не щадя ни детей, ни стариков. Как сказать малышу, что там, за этими золотыми холмами, живут настоящие монстры из сказок, которыми матери пугают непослушных?

— Люди — это те, кому лучше не попадаться на глаза, — говорю я наконец, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Они не видят жизни вокруг — только вещи, что можно использовать. Они вырубают лес под корень и называют это пользой. Сияние золота затмевает их разум. А нас ненавидят. Потому что мы другие.

В тишине, повисшей над ручьём, мне слышится треск ветки. Где-то там, у тропы. Или ближе. Я вслушиваюсь, но лес молчит. Слишком красноречиво молчит.

— Идите ко мне, — зову я детей, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Уже поздно. Пора домой

Глава 1. Первая ночь.

Нанталь

Тьма опустилась на лес тяжёлым бархатным покрывалом. В ответ костёр разгорался всё ярче, бросая на землю живые, пляшущие тени. Огонь метался, выхватывая из мрака то чьё-то усталое лицо, то шершавые стволы деревьев.

Я сидел на поваленном бревне, машинально водя ножом по точильному бруску, но взгляд мой был прикован к пламени. Наконец-то можно позволить себе расслабиться. Усталость, копившаяся за долгий переход через глухую чащобу, навалилась разом: ноги гудели от беспощадного хода, плечи ныли под лямками котомки, а костёр почти не грел — только подчёркивал, как же я вымотался.

Вокруг царил уже привычный, грубоватый быт: отряд оживился у огня, перебрасываясь шутками. Клаус, хмуря густые брови, уже принялся цедить сквозь зубы привычные колкости про нечисть и свои былые доблести. Рядом Джек с жаром травил байку — он так размашисто жестикулировал, что едва не опрокинул котелок с варевом. Лука, затаив дыхание и раскрыв рот, ловил каждое слово, изредка сдавленно смеясь в кулак. Ганс по своему обыкновению дремал. Огромный, неповоротливый, он сидел на земле, поджав ноги, и тупо смотрел в огонь — ни один мускул на его лице не дрогнул. Поодаль Бернард возился с потрёпанной картой, но и он не упускал ни звука: слушал краем уха, то и дело бросая цепкие взгляды на рассказчика. Я тоже слушал, но мысли мои блуждали далеко.

— …а она ему как залепит! — Джека прорвало хохотом, и он едва не кубарем слетел с бревна. — Он кувыркнулся — ноги кверху, а баба эта…

— Брешишь ты всё, — буркнул Ганс беззлобно, но уверенно.

— Чтоб мне провалиться, ни слова лжи!

— Ты уже раз пять сегодня проваливался, — сухо заметил Бернард, не поднимая головы.

Все расхохотались. Я тоже выдавил усмешку, но мысли упрямо возвращались к тому, что осталось за горизонтом — к дому.

— Бернард, — неожиданно подал голос Лука, смущаясь собственной смелости. — А её кормить будут?

— Кого? — Старший поднял взгляд.

— Ну, эльфийку. Она ж вторые сутки с нами. Может, хоть воды дать?

Клаус презрительно фыркнул:

— Ишь, заботливый какой сыскался. Может, ещё на ручки её возьмёшь?

— Да я ничего такого… — Лука потупился. — Просто если сдохнет по пути, нам же не заплатят.

— Самый умный, значит? — Клаус оскалился. — Не сдохнет. Эти твари живучие, как тараканы.

— Заткнись, — коротко бросил Бернард, пресекая начавшуюся перепалку. — Сейчас разберёмся.

Недолго думая, он окликнул меня:

— Нанталь! Отнеси ей плошку. Малой прав: сутки без еды — товар портится.

Я молча кивнул. Налил в миску дымящейся похлёбки. Ноги слушались неохотно.

Она сидела всё там же — на холодной земле, прислонившись спиной к шершавому, поросшему мхом камню. Спутанные, грязные волосы разметались по плечам; в них застряли сухие листья и мелкий лесной сор. Одежда, некогда добротная, теперь превратилась в жалкие лохмотья, кое-где пропитанные грязью и запёкшейся кровью. Лицо её было бледным до синевы, а глаза — огромные, зелёные, точно молодая листва — смотрели на меня с неприкрытой, дикой ненавистью и страхом, который она из последних сил пыталась схоронить глубоко внутри. Но я видел эту дрожь.

Я поставил миску на землю. Носком сапога пододвинул ближе.

— Жри, — бросил я глухо.

Она даже не шевельнулась — так и замерла изваянием, будто меня здесь и не было. Я постоял с минуту, ощущая, как в груди разрастается глухое, липкое раздражение. Потом нащупал за поясом флягу. Металл обжёг пальцы холодом. Резким, хлёстким движением я швырнул её на землю. Фляга звякнула, глухо ударившись о камень, покатилась с едва слышным скрежетом, приминая сухую траву, и замерла почти у самого её ботинка.

— Вода.

Она не взглянула. Сидела все так же неподвижно, глядя в одну точку под ногами. Я скрипнул зубами, с досадой сплюнул в сторону, развернулся и зашагал прочь. Не моё дело. Главный приказал — я свое дело сделал.

---

Ночь не принесла мне покоя. Я сидел у догорающего костра, неотрывно глядя на тлеющие угли. Они то вспыхивали алым, предсмертным светом, то угасали, покрываясь пепельной коркой. Рядом Лука давно уже свернулся калачиком и мирно посапывал. Ганс спал, развалившись на земле, как огромное бревно. Клаус, привалившись к стволу, время от времени прикладывался к фляге и бормотал что о невнятное. Теперь каждый новый день приближал нас к цели, но сама дорога казалась бесконечной — словно мы топтались на месте.

Взгляд сам собой скользнул к камню. Эльфийка по-прежнему сидела на том же месте — но теперь её била дрожь. Холод пробирал даже меня, укутанного в плащ у живого огня. А на ней — лишь тонкая, разодранная рубаха. «Надо бы дать ей что-то», — мелькнуло. Я поёжился, плотнее запахнулся в грубое сукно. «Товар. Не дай замёрзнуть». Но ноги приросли к земле. Плащ был один. И он был мой.

Я резко отвернулся, распахнувшись, стиснул зубы и рывком стащил с себя старый верхний зипун — бесполезную тонкую тряпку. Не глядя, швырнул в её сторону.

— На, — буркнул я в темноту. — Чтоб не околела.

Не знаю, взяла ли. Я не смотрел — отвернулся сразу, словно боялся увидеть что-то, что перевернуло бы всё во мне. Сел на своё место, чувствуя, как ледяная сырость пробирается к костям. Рядом наконец затих и Клаус: фляга выпала из его руки и глухо стукнулась оземь, проливая содержимое. Я уставился на угли, но не видел их. В груди саднило — остро, болезненно, не от холода.

«Дурак, — с тоской подумал я. — На кого тратишь последнее? На какую-то нечисть».

Глава 2. Люди.

Меня привязали к дереву неподалёку от костра — достаточно близко, чтобы слышать их разговоры, и достаточно свободно, чтобы поворачивать голову. Они даже не додумались завязать мне глаза, чтобы я не запомнила дорогу...

Теперь, когда страх немного отпустил — не ушёл, нет, он всё ещё сидит где-то глубоко в груди, скрученный в тугой колючий комок, но уже не застилает глаза красной пеленой, — я вижу их впервые по-настоящему.

Люди.

Я слышала о них всю свою жизнь. Матери пугали ими непослушных детей: «Не ходи за холмы, там живут монстры — они крадут детей и отрезают уши». Старейшины рассказывали на вечерних собраниях о войнах, которые люди вели против нашего народа, о лесах, которые они выжгли, о древних святилищах, которые разрушили. Но ни одна сказка, ни одно предупреждение, ни одна страшная история не подготовила меня к тому, какие они есть на самом деле.

Их лица — грубые, мясистые, с крупными чертами, будто кто-то лепил их из сырого, непослушного теста, но разочаровавшись в результате, не захотел доделывать. У них нет той лёгкости, той остроты линий, к которым я привыкла с детства. Их челюсти — тяжёлые, квадратные, носы — широкие и часто неровные: сломанные и криво сросшиеся. Уши — маленькие, округлые, прижатые к голове, почти незаметные под шапками спутанных, сальных волос.

Их кожа — не как у нас. Не гладкая, не светящаяся изнутри тем мягким, серебристым светом, который дарит лес своим детям. У этих кожа красноватая, обветренная, в мелких прыщах и веснушках, в старых шрамах и свежих царапинах. Они пахнут — потом, кислым вином, железом и чем-то прогорклым, животным, от чего мне хочется заткнуть нос. Уродливые. Чужие. Неправильные.

Пальцы онемели, запястья горят — верёвка врезается глубже с каждым часом. Губа распухла и саднит. Но боль — это хорошо. Она не даёт забыться.

---

Первый — Главный. Тот, кто командует ими. Он высокий, широкоплечий, и даже в полумраке при свете костра видно, что под одеждой скрываются твёрдые мышцы. Его лицо рассекает пополам старый шрам — неровный, рваный, пересекающий левую бровь, спускающийся через щеку и теряющийся в жёсткой, небритой щетине, и от этого его лицо кажется похожим на расколотую ритуальную маску.

Главный сидит на бревне у костра, греет руки над огнём и редко на кого смотрит. Но когда его взгляд падает на меня — ледяной, оценивающий, — у меня внутри всё обрывается. Я знаю — для него я мешок золота, который нужно доставить в целости.

---

Второй — Лысый. Я ненавижу его с того самого момента, как увидела, что он целится в детей. У него жёлтые, кривые зубы — торчат в разные стороны, и он постоянно скалится. На его левой щеке, прямо под глазом — странное пятно: кожа будто плавилась и застывала заново.

Он всё время трёт руки — потирает ладонь о ладонь, будто смывает что-то невидимое. Глаза у него маленькие, бегающие — скользят по мне, по другим охотникам, по лесу за спиной, будто он ждёт нападения. Я встречаюсь с ним взглядом дольше, чем следовало бы. Он ловит мой взгляд. Скалится. Я спешно отвожу глаза.

---

Третий — Здоровяк. Я сразу выделила его, потому что он не похож на остальных — он самый огромный. Высокий, крупный, с широкими плечами и массивными руками, которые свисают вдоль тела как два тяжёлых бревна. Он неповоротливый, медлительный — каждое движение даётся ему с трудом, будто он пробирается сквозь густую воду. Но от этого он не кажется менее опасным. Наоборот — в его неповоротливости чувствуется животная сила, которая не нуждается в скорости.

Лицо у него простое, почти бездумное: крупные черты, тяжёлая челюсть, маленькие, глубоко посаженные глаза, которые ничего не выражают. Он похож на огромное полено, на кусок дерева, из которого кто-то вырубил подобие человека. Я смотрю на него и понимаю: ему не нужно думать. Ему говорят — он делает. Без сомнений, без размышлений, без жалости.

---

Четвёртый — Весёлый. Он похож на сатира из старинных легенд — таких же лохматых, кривоногих, с вечно улыбающимися лицами. Тёмные, кучерявые волосы падают на лоб и на уши, крупными завитками обрамляют лицо, и он постоянно откидывает их назад.

Голос у него громкий и звонкий — он перекрывает голоса всех остальных, даже когда не кричит. Он постоянно что-то говорит, смеётся, поворачивается то к одному, то к другому, хлопает Здоровяка по плечу, дёргает Щенка за рукав. Он вечно шутит — хотя я не понимаю, что он говорит, но слышу, как другие смеются после его слов.

Он не похож на других охотников. Другие выглядят злыми, испуганными или пустыми. А он — весёлый. Я сначала подумала, что это маска, что под улыбкой скрывается что-то страшное. Но теперь, глядя на него, я не уверена. Может быть, ему и правда нравится то, что он делает.

---

Пятый — Тихий. Я почти не замечала его в лесу — он держался в тени, не кричал, не командовал, просто следовал вместе со всеми. Лицо у него бледное, с резкими тенями под глазами. Он не смотрит на меня так, как другие — не скалится, не щурится, не оценивает. Он просто смотрит. Иногда мне кажется будто его взгляд направлен в пустоту, а мне просто не посчастливилось оказаться на его линии взгляда.

Он сидит чуть поодаль, не участвует в разговорах, не смеётся, не ругается. Я не знаю, чего от него ждать. Может быть, он самый опасный из них. А может быть, самый равнодушный.

---

Шестой — Щенок. Он выглядит нескладным, угловатым — природа торопилась вылепить из него мужчину, но забыла добавить плавности движений.. Он постоянно оглядывается по сторонам, будто видит всё в первый раз, будто не может поверить, что оказался здесь.

Над ним подтрунивают постоянно — я вижу это по тому, как он краснеет, опускает глаза, мнётся на месте, не зная, куда деть руки. Он ещё не научился отвечать, не научился защищаться. Он почти не смотрит на меня. А если и смотрит — быстро отводит глаза. Мне кажется, ему стыдно. Или страшно. Или и то, и другое.

---

Я разглядываю их по очереди, запоминая каждую мелочь: дрожащие руки Главного, бегающие глаза Лысого, грузную поступь Здоровяка. Это мои враги, и каждая деталь может стать ключом для побега.

Лес близко. Если дождаться, пока они уснут..

Глава 3. Стрелок.

Раннее утро окутало землю густой пеленой тумана: он стелился низко, почти сливаясь с изумрудной травой, размывая контуры деревьев, придавая всему вокруг призрачную, зыбкую реальность. Я почти не спала — лишь дремала, чутко вслушиваясь в каждый шорох. Не могу позволить себе роскошь забыться сном рядом с людьми. Боковым зрением замечаю, как Тихий, не проронив ни слова, направляется к опушке леса в сопровождении юного охотника. В руках у него — причудливое оружие.

Они вернулись нескоро — лишь, когда утренний туман начал понемногу рассеиваться, уступая место робким солнечным лучам. Щенок шёл уже не с пустыми руками: через его плечо были перекинуты два зайца, их безжизненные тушки мерно покачивались в такт торопливым шагам. Алая кровь каплями падала на землю, оставляя тёмные пятна на примятой траве. Я пристально посмотрела сначала на зайцев, потом на них. Почему-то у меня не было ни тени сомнения: эту добычу взял не мальчик, а именно Тихий. Но как он это сделал?

С луком — я ещё понимаю. Лук — это продолжение руки: ты чувствуешь каждый изгиб, тетива поёт под пальцами, а стрела, летит точно туда, куда устремлён твой взгляд. Но это Этот неуклюжий обрубок — просто палка с железными скобами да верёвкой, перекинутой через другие палки. Как из такой громоздкой штуки вообще можно стрелять? Как с её помощью можно попасть хоть во что-то? В голове не укладывается: где тут гармония, где связь война и оружия?

Тихий садится на потемневшее от времени бревно и аккуратно кладёт оружие на колени. Начинает чистить: протирает грубой тряпкой железные пластины, внимательно проверяет тетиву, осторожно дует в причудливый механизм, сдувая мельчайшие крупицы пыли. Движения его размеренны и отточены — он делает всё привычно, почти не глядя, словно руки сами помнят каждое действие: каждое нажатие, каждую проверку, каждый едва заметный поворот детали.

Я наблюдаю, не отрываясь, впитывая каждую деталь. всматриваясь в его грубые, мозолистые руки, в моей голове невольно возникает сравнение— такие же были у меня в те дни, когда я тренировалась без устали, от рассвета до заката. Только мои руки знали язык лука, понимали его душу, а его руки освоили эту странную, уродливую палку с её хитрой механикой.

Он замечает мой пристальный взгляд и поднимает голову, смотрит на меня секунду, другую — его взгляд скользит по моему лицу, словно взвешивает, оценивает. Потом, видимо, решив, что я не представляю угрозы, и возвращается к своему занятию. Почему-то он не запрещает мне смотреть. Не отворачивается, не бросает резкого слова. Хотя я уверена: тот, Лысый, уже давно бы рявкнул, чтобы я не глазёла, не мешала. А этот — молчит. Может, и правда не считает меня опасной.

Он встаёт, неторопливо отступает на несколько шагов, словно вымеряя расстояние Я неотрывно слежу за его спиной, за каждым движением. Замечаю, как уверенно он держит оружие: приклад плотно прижат к плечу, голова чуть наклонена, левая рука твёрдо поддерживает древко. . Намечая себе цель — сухой пень на опушке, стоящий особняком: белый от времени, с расщеплённой верхушкой. Он медленно выдыхает — я буквально вижу, как замирает его грудь, как останавливается дыхание на мгновение перед выстрелом.

Потом — резкий щелчок. Тетива слетает с механизма, и стрела молниеносно втыкается в пень. Глубоко, с глухим, плотным стуком. Всё происходит быстро, почти бесшумно — тише, чем при выстреле из лука, — но с куда большей силой.

Стрелок подходит к пню, с усилием выдёргивает стрелу, раскачивая её из стороны в сторону. Осторожно проверяет наконечник, протирает его тряпкой. Затем так же спокойно возвращается на прежнее место, будто ничего особенного не произошло.

Я всё ещё смотрю на него, словно заворожённая. Не могу оторвать взгляда от этого куска дерева и металла — холодного, чуждого, живущего по своим, непонятным мне законам.

У этого оружия нет души! В нём нет магии. Здесь всё иначе — механизмы, расчёты, жёсткая механика. И всё же оно делает своё дело. Быстро. Честно. Без лишнего шума. Более того — оно делает это лучше, чем мой лук. Эта мысль ударяет меня, словно пощёчина. Как так вышло, что бездушная машина превосходит то, что было частью меня столько лет?

Глава 4. Болото

Мы идём уже пятый день по открытой местности, когда впереди показывается тёмная полоса. Она тянется от края до края, насколько хватает глаз, — мрачная, влажная, неприветливая.

Главный резко останавливается, всматривается вдаль. Лицо каменеет — черты заостряются, взгляд становится жёстким. Он коротко бросает распоряжение, рубя воздух рукой. Лысый торопливо отвечает, и в его голосе слышится страх, который он тщетно пытается скрыть за бравадой. Но Главный обрывает его одним резким словом — и Лысый умолкает, невольно втягивая голову в плечи.

Мой взгляд упирается в болото, и в груди разгорается холодная, почти ледяная надежда. В наших краях были свои топи — тёмные, таинственные, полные скрытой угрозы. Старшие учили меня читать их с детства, передавая вековую мудрость: где мох стелется мягким ковром — там топь, лучше обойти стороной; где трава растёт пучками — там можно ступить. Хотя бы здесь я сильнее их. По крайней мере, в этом.

Болото встречает нас тишиной. Не той естественной тишиной, когда звери затаились, а птицы примолкли. Здесь тишина вязкая, плотная — будто мох, забитый в уши. Ни шороха, ни дуновения. Только изредка из тёмной глубины доносится бульканье — и каждый такой всплеск режет слух, кажется вызывающе громким в этой мёртвой неподвижности. Словно сама природа затаила дыхание.

Ноги утопают во мху, хлюпают по невидимой воде, вязнут в чём-то липком — будто болото не хочет отпускать. Воздух тяжёлый, влажный, липнет к коже, лезет в лёгкие, пахнет гнилью и приторной сладостью.

Я иду четвёртой, привязанная верёвкой к поясу Лысого. Чувствую каждый его шаг: когда спотыкается о скрытую кочку, когда шаркает подошвой, когда ускоряется или вдруг замирает. Он то и дело оборачивается, сверлит меня взглядом — проверяет, не задумала ли побег. Бросает короткие фразы — голос злой, предостерегающий. Слов не разобрать, но смысл ясен: «Не рыпайся».

Главный идёт первым, уверенно прокладывая путь. Останавливается, коротко бросает распоряжения, показывает рукой, куда ступать. Остальные слушаются — дисциплина здесь не обсуждается. Даже Лысый, который обычно огрызается, сейчас молча повторяет каждое движение, склонив голову.

Щенок плетётся в хвосте. Я слышу его дыхание — частое, прерывистое, испуганное, будто он вот-вот задохнётся. Он спотыкается, хлюпает водой, проваливается чуть ли не по колено. Кто-то оборачивается и кричит на него — голос злой, нетерпеливый. Щенок что-то бормочет в ответ, оправдываясь.

Мы продвигаемся дальше. Тропа становится всё уже, всё опаснее. Кочки превращаются в узкую полоску земли, едва заметную среди тёмной, маслянистой жижи, которая чавкает и пузырится.

И вдруг — резкий всплеск. Звонкий, противный звук разрывает тишину. За ним — испуганный вздох.

Щенок отстал шагов на десять. Он стоит по колени в тёмной, вязкой жиже, лицо мертвенно-белое, глаза круглые, полные ужаса. Он что-то быстро говорит, сбивчиво, оправдываясь, — голос дрожит, срывается. Показывает на тропу, на свои следы.

Главный рявкает на него — одно слово, короткое, хлёсткое, как удар плети. Я не знаю этого слова, но понимаю его без перевода: «Замри!» Я слышала это слово раньше, за ним обычно следовал удар.

Но Щенок не слушается. Или не понимает. Или страх сильнее разума. Он дёргается, пытается вытащить ногу — и проваливается ещё глубже. Болотное чрево с тихим чавканьем принимает его, тянет вниз.

Он кричит. Я не понимаю слов, но крик этот не нуждается в переводе. Это животный, дикий страх, когда смерть смыкается вокруг. Здоровяк бросается к Щенку — шаг, второй — и сам едва не летит в трясину. Земля под ним оседает, вода выступает на поверхности, будто болото предупреждает: «Дальше нельзя». Кто-то хватает его за шкирку, дёргает назад — Здоровяк едва удерживает равновесие. Главный орёт — я слышу его голос, злой, командный, после чего люди выходят из ступора.

Пока Весёлый лихорадочно шарит в рюкзаке, выкидывает тряпки, склянки, матерится сквозь зубы. Тихий уже сбрасывает пояс, торопливо скручивает ремни в жгут. Пальцы не слушаются, кожаные петли скользят. Он стискивает зубы, пробует снова. Лысый стоит рядом со мной, вытаращившись на тонущего, и не соображает, что делать, — только хлопает ртом.

Щенок уходит в трясину всё глубже — уже по грудь. Его руки судорожно хватаются за воздух, лицо искажено, рот открыт в беззвучном крике.

Я наблюдаю со стороны. Люди суетятся. Орут друг на друга, роются в вещах, теряют время.

Я могла бы просто стоять и смотреть. Пусть тонет. Одним врагом меньше. Он — один из тех, кто пришёл в мой лес. Кто держит меня в верёвках. Если утонет — одним похитителем меньше. Может, будет проще сбежать.

Но он смотрит на меня. Не на Главного, который повел его за собой. Не на Здоровяка, который без усилий мог бы вытянуть его одной рукой . На меня.

Глаза у него белые от ужаса. В них нет ничего, кроме страха и отчаяния. Он не барахтается — уже не может. Он просто смотрит, и в этом взгляде — вся его жизнь, такая короткая, такая глупая, такая ненужная... Внутри меня что-то щёлкает. Ненависть и расчёт сталкиваются с чем-то другим — с тем, что заставляет сердце сжаться.

Мысль врезается в голову — острая, как нож: он ведь совсем ребёнок. Будь он нашим ребенком, он бы только начинал уверенно ходить. Он же даже жить не начал. Не знает, что такое любовь, что такое потеря. Он просто пошёл за старшими. Просто делал, что велели. И теперь тонет в болоте.

Они не успеют. Я вижу это. А я знаю болото. Чувствую его ритм, его дыхание. Знаю, куда можно ступить, а куда — нельзя. Знаю тропы, невидимые для людских глаз.

Взгляд падает на меч в ножнах у Лысого. Он стоит ко мне ближе, чем следовало бы. Я делаю шаг, резко выхватываю клинок — не глядя, просто нашариваю рукоять и дёргаю. Лысый не успевает среагировать. Верёвка натягивается, дрожит — и падает, перерубленная.

Лысый наконец приходит в себя. Хватает обрубок верёвки, орёт что-то — я не понимаю слов, но слышу ярость. Он тянется ко мне, но я уже бегу.

Нет, не бегу — лечу. Ненужная тяжёлая сталь в одно мгновение летит в трясину. Тело само находит путь: чувствую каждую кочку, каждую травинку под подошвой. Огибаю трясину, перепрыгиваю чёрные провалы, обхожу места, где мох прикрывает бездонную глубину. Мальчик уже по шею в жиже. Его лицо — бледная маска среди чёрной воды. Он не кричит, не может — только хватает ртом воздух, глаза расширены от ужаса. Лысый орёт за спиной — голос злой, визгливый, но он тонет в бешеном стуке сердца: тук-тук-тук.

Я нахожу опору — старый, замшелый пень, вросший в кочку так, что его почти не видно. Я знаю такие: они держатся веками, не подведут. Падаю на живот, цепляюсь ногами за мёртвую древесину, вытягиваю руку.

Утопающий уже не кричит. Он просто смотрит на меня — в этом взгляде нет ничего, кроме инстинктов к спасению. Вода доходит ему до подбородка. Он медленно заглатывает чёрную жижу, захлёбывается, пытается что-то сказать, но из горла вырывается только бульканье.

— Руку! — кричу я по-эльфийски. — Дай мне руку

Он не понимает слов, но понимает жест. Его рука взлетает из воды — пальцы скользкие, холодные, как лёд, — и встречается с моей ладонью. Он цепляясь барахтается и тянет меня к себе.

Я напрягаю мышцы, упираюсь ногами в пень. Я держусь изо всех сил — суставы выворачивает, плечо пронзает острая боль. Трясина не отпускает, обволакивает, как живое существо, цепляется за одежду, за ноги. А этот глупый человек тянет меня за собой, и точка опоры подо мной начинает проседать.

Кто-то хватает меня за пояс. Грубо, сильно, перекрывая воздух. Тихий. Как он здесь оказался? Каким чудом нашёл путь через эту трясину? Он вцепился в меня мёртвой хваткой, за ним — Здоровяк. Они тянут нас обоих. Болотное чрево сопротивляется, но не выдерживая нашего напора, решает отступить. С противным чавканьем она отпускает добычу. Юноша вылетает на кочку, как рыба, выброшенная штормом. Он отползает в сторону, падает лицом в жухлую траву, и его выворачивает наизнанку. Чёрная вода, слизь, гниль — всё, что он успел наглотаться, выходит наружу вместе с хриплым, рвущим горло кашлем. Он дрожит всем телом — мелко, часто, не может остановиться.

Я отползаю от края. Сажусь. Рука ноет, плечо стреляет при каждом движении.

Лысый налетает на меня, как ураган. Лицо красное, глаза бешеные, он трясётся от злости. Он орёт — голос срывается на визг. Одно слово я понимаю: «Меч». Тычет пальцем в пустые ножны, потом показывает на болото. Делает шаг ко мне, сжимает кулаки — и я вижу в его глазах настоящую ненависть. Он готов броситься, разорвать меня.

Главный хватает его за плечо, резко дёргает назад. Рявкает что-то — коротко, властно. Лысый пытается вырваться, кричит в ответ, но Главный не отпускает. Хватка железная. Он говорит что-то низким, опасным голосом — я чувствую угрозу в каждом звуке. Он переводит взгляд: сначала на болото, потом на меня, потом на человека, который всё ещё лежит на траве и кашляет чёрной жижей.

Лысый затихает. Не потому что успокоился — потому что ему не позволили сорваться. Он продолжает сверлить меня взглядом, полным такой ненависти, что у меня мороз идёт по коже.

Тихий подходит ко мне — молча, не глядя. В руках верёвка, которую они не нашли в нужный момент. Он грубо берёт мои руки и привязывает так крепко, что не дёрнешься. Узлы затягиваются с холодной расчётливостью.

Я смотрю в болото, из которого мы только что вытащили мальчишку. Чёрная вода уже успокоилась, сомкнулась над тем местом, где он чуть не исчез навсегда. Лысый всё ещё бубнит что-то за спиной — злое, шипящее. Я не понимаю слов, но смысл ясен: он не простил, никогда не простит

А я смотрю на свои руки. На верёвку. На руки по локоть в грязи. Я спасла его — врага, того, кто пришёл в мой лес, того, кто держал меня на верёвке. И в голове крутится один вопрос: зачем?

Верёвка натягивается. Мы идём дальше — в глубь болота, в неизвестность.

Глава 5. Река

Мы выбрались из болот уже к вечеру — грязные, вымотанные до предела. Чёрная липкая грязь въелась в одежду, в волосы, в кожу. Я чувствую её противный вязкий привкус даже во рту.

Главный оглядывает отряд — хмуро, оценивающе. Потом переводит взгляд туда, где в низине блестит река. Короткая команда он указывает на воду, потом на землю, на место для костра.

Жест предельно ясен: значит, будем здесь. У реки. Я смотрю на воду и не верю своим глазам: чистая, прозрачная, почти как дома. От нее пахнет свежестью этот запах такой резкий, что от него будто смывается часть усталости.

Главный говорит что-то Тихому, и верёвка падает с моих запястий. Я тру руки — в них снова течёт кровь. Свобода? На мнгновение хочется верить в это, но нет. Точно нет.

Двое подталкивают меня в сторону реки — туда, где берег изгибается и большие валуны скрывают от основного лагеря. За валунами тихо и укромно, слишком тихо. Весёлый устраивается на камне, закидывает ногу на ногу. Здоровяк садится рядом, достаёт нож, начинает чистить ногти с нарочитой неторопливостью. Оба смотрят — пристально, не отрываясь.

Я чувствую их взгляды на своей спине ещё до того, как начинаю раздеваться. Они не отворачиваются. Не делают вид, что им не интересно. Им очень интересно — в этом взгляде читается что-то хищное, оценивающее.

Меня мутит — не только от запаха, въевшегося в кожу, но и от этой атмосферы, от их взглядов, от холодного блеска ножа в руках Здоровяка. Воздух будто сгущается, становится тяжёлым, давящим.

Я медленно стягиваю грязную рубаху. Ткань прилипла к телу — к запёкшейся крови, к болотной жиже — приходится буквально отдирать её, кусками. Каждое движение отдаётся острой болью в пальцах, в плечах, в рёбрах. Моё правое плечо ноет после сегодняшнего — боль тупая, тянущая, она отзывается при каждом рывке, каждом вздохе.

Весёлый что-то говорит — голос звучит насмешливо, с издёвкой. Здоровяк отвечает ему хриплым смешком. Потом оба замолкают — и тишина становится ещё тяжелее, наполняется их взглядами.

Я знаю, что они смотрят на мои синяки — тёмные, расплывшиеся, на полосы от верёвок, врезавшихся в кожу. Смотрят, как я дрожу — от холода или от страха, хотя это уже не важно. Я опускаю глаза, уставившись в землю.

Стыд жжёт горло сильнее, чем верёвки когда-то жгли запястья. Я — эльфийка. Я не должна раздеваться перед людьми. Перед теми, кто везёт меня на продажу. Но выбора нет. Если я откажусь — они просто не дадут мне помыться. Или ещё хуже... они стащат одежду силой, порвут её, оставят меня голой и униженной.

Я делаю шаг вперёд. Ещё один. И наконец шагаю в воду.

Холод обжигает кожу — резкий, колючий, почти болезненный. И на секунду становится легче: холод сильнее стыда, он отрезвляет, вырывает из омута унижения. Я вхожу глубже — по пояс, по грудь, по плечи. Потом ныряю с головой.

Вода заливается в уши, в нос. Тишина. Под водой никто на меня не смотрит. Здесь нет их насмешливых взглядов, нет их шёпотов. Только я и вода — чистая, спасительная.

Выныриваю. Тру себя руками: живот, бёдра, руки, шею. Сдираю грязь слой за слоем, будто снимаю старую кожу. Волосы распутываю пальцами — больно, вырываю целые пряди, но иначе нельзя. Вода вокруг мутнеет, становится коричневой, как то болото, из которого я выбралась.