Czytaj książkę: «Идеальная посадка»

Глава 1

(Оливия)

Дождь яростно барабанил по огромным витринам салона тканей на Патриарших. Часы над кассой показывали без пяти минут девять. Я работала в одном из лучших салонов тканей в городе. Так мне, по крайней мере, сказала управляющая Лидия Михайловна, когда я устраивалась на работу два года назад.

Я устало выдохнула, сдувая со лба прилипшую прядь, и потерла ноющую поясницу. Смена длилась уже двенадцать часов. Утром я едва успела проводить сестру в школу, а потом весь день простояла на ногах, таская тяжеленные рулоны бархата и шелка для капризных клиенток. Сейчас мне хотелось только одного: заварить крепкого чая и упасть лицом в подушку.

Телефон в кармане фартука коротко завибрировал. Соня.

«Лив, на экскурсию в Суздаль надо сдать 4800 до пятницы. Если нет, я не поеду, ничего страшного!!!»

Три восклицательных знака. Значит, страшно. Значит, едет весь класс, а она уже заранее придумывает, что ответит, когда ее спросят, почему она осталась дома. Я открыла банковское приложение, посмотрела на остаток до зарплаты и быстро закрыла его, будто от этого цифры могли подрасти.

«Поедешь. Не выдумывай», — написала я и добавила сердечко, чтобы она не прочитала между строк, как сильно я устала.

Я как раз потянулась к ключам, чтобы закрыть кассу, когда дверной колокольчик звякнул так резко, словно умолял о пощаде.

Вместе с порывом холодного московского ветра в салон шагнул мужчина. И пространство вокруг него будто мгновенно сжалось.

Он не просто вошел — он вторгся. Высокий, пугающе широкоплечий, в идеально скроенном черном пальто, которое просто кричало о своей баснословной стоимости. А уж в этом-то я разбираюсь прекрасно. Капли дождя блестели на его густых темно-каштановых, почти черных волосах. Но больше всего меня поразило его лицо. Жесткие, хищные черты, чуть смуглая кожа и глаза — невероятного, пронзительного темно-синего цвета, как штормовое море. Красивый. До неприличия, до дрожи красивый. И абсолютно, первобытно взбешенный. Ну супер.

— Где управляющий? — Его голос оказался низким, с легкой хрипотцой. Он звучал так, словно этот человек привык отдавать приказы целым армиям, и никто никогда не смел ему перечить.

— Добрый вечер. Салон закрывается, управляющего уже нет, — стараясь звучать вежливо, ответила я и вышла из-за прилавка. На фоне этого гиганта я со своими метр шестьдесят пять вдруг почувствовала себя совсем крошечной.

— Мне плевать, закрываетесь вы или нет, — отрезал он, делая шаг ко мне. От него пахло дождем, дорогим кожаным салоном автомобиля и чем-то терпким, похожим на кедр и корицу. — Моя компания бронировала шесть рулонов эксклюзивного миланского шелка. Поставка должна была быть утром. Где они?

Его властный тон заставил меня непроизвольно выпрямить спину. Вся накопившаяся за день усталость вдруг вспыхнула жгучим раздражением. Каким бы дорогим ни было его пальто, это не дает ему права так со мной разговаривать.

— Послушайте, — я вздернула подбородок, смело встречая его ледяной взгляд. — Я не знаю, кто вы такой и что вы там бронировали. Но вы не имеете права врываться сюда и общаться со мной в таком тоне.

Синие глаза сузились. Кажется, он на секунду опешил. Наверное, в его идеальном мире никто не осмеливался смотреть ему прямо в глаза и отвечать без дрожи в коленках. Мои, конечно, дрожали, но он, к счастью, этого не заметил.

— Девушка, вы хоть понимаете, сколько стоит минута моего времени? — обманчиво тихим голосом произнес он. — Откройте склад. Сейчас же.

— А вы понимаете, что такое базовое воспитание? — парировала я, делая шаг вперед, прямо на него. Инстинкт самосохранения явно отключился от недосыпа. — Приходите завтра с девяти утра. Дверь вон там. — И я указала пальцем на выход.

Он напрягся. Я видела, как заиграли желваки на его скулах. Мужчина шагнул ко мне вплотную, возвышаясь надо мной темной скалой, и в раздражении резко взмахнул рукой, указывая на подсобку.

Его рукав зацепил тяжелую, плохо закрепленную металлическую стойку с рулонами плотной парчи. Стойка угрожающе скрипнула и начала заваливаться прямо на меня.

Я даже не успела испугаться.

Мужчина среагировал с нечеловеческой скоростью. Он рванулся вперед, его сильные руки железной хваткой сомкнулись на моей талии, рывком притягивая меня к себе. Сзади с грохотом рухнула стойка, рассыпая тяжелые ткани по паркету, но я этого почти не слышала.

В ушах стучало только собственное обезумевшее сердце.

Я оказалась намертво впечатанной в его твердую, как камень, грудь. Одна его рука крепко обнимала меня за спину, другая лежала на затылке, защищая голову. Я судорожно выдохнула, мои ладони рефлекторно уперлись в лацканы его пальто. Под тканью бешено, но ровно билось его сердце.

Он медленно опустил голову. Наши лица оказались так близко, что я почувствовала тепло его дыхания на своих губах. Вблизи его глаза казались еще темнее, почти иссиня-черными. Его взгляд медленно, почти осязаемо скользнул по моему лицу, спустился к чуть приоткрытым губам и задержался там на секунду дольше, чем позволяли любые рамки приличия. Я заметила едва виднеющуюся татуировку за воротом его черной рубашки, но узор разобрать не смогла.

Воздух между нами затрещал от напряжения. Я почувствовала, как по позвоночнику пробежала горячая, незнакомая волна.

— Вы не ушиблись? — Его голос стал тише, глубже, и куда-то исчез весь металл.

— Пустите меня, — шепотом выдохнула я, не в силах отвести взгляд.

Он тут же разжал руки, и я повалилась назад, больно ударившись бедром об угол прилавка.

— Сами сказали отпустить. — Он ухмыльнулся. Вот говнюк!

Незнакомец шагнул назад, поправляя пальто и возвращая на лицо маску холодного, непробиваемого сноба. Но я успела заметить, как тяжело дернулся его кадык.

Он молча достал из внутреннего кармана толстую пачку купюр и бросил ее на прилавок.

— За бардак, — сухо бросил он. — А шелк я заберу сам. Завтра утром.

Развернувшись, он вышел в дождь, так же стремительно, как и появился. А я осталась стоять посреди разгромленного зала с горящими щеками, пытаясь понять, почему мне вдруг стало так холодно без его обжигающего прикосновения.

Колокольчик над дверью звякнул еще раз — уже тише, жалобно, будто извиняясь за этого человека.

Я простояла так, наверное, целую минуту. Потом бедро напомнило о себе тупой, наливающейся болью, и реальность вернулась вместе с ней.

Разгром был эпичный. Стойка лежала на боку, как подстреленный зверь, а вокруг нее волнами растеклись рулоны парчи, тафты и бархата. Один, винного цвета, докатился до самой витрины. Если Лидия Михайловна увидит это завтра утром, меня уволят без выходного пособия. И без права на последнее слово. Блядь! Ну что за мудак!

Я опустилась на колени и принялась за дело.

Сначала пришлось поднять стойку. Я уперлась в нее плечом, зашипела от боли в бедре и кое-как поставила на место, а затем начала по одному таскать рулоны. Парча весила как бетонная плита. Где-то на пятом рулоне я поймала себя на том, что прокручиваю в голове его голос. «Вы не ушиблись?» Тихо, совсем не так, как все, что он говорил до этого. Будто на секунду с него сползла дорогая броня, а под ней оказался кто-то живой.

А потом он меня уронил. Специально.

— Говнюк, — сообщила я винному бархату, и мне сразу стало легче.

Закончив, я вернулась к прилавку. Пачка купюр лежала там, куда он ее бросил, перехваченная банковской лентой. Пятитысячные. Я пересчитала дважды, потому что в первый раз сбилась. Сто пятьдесят тысяч. Почти три моих зарплаты. Просто так. «За бардак».

Я долго смотрела на эти деньги. Можно было бы закрыть долг за коммуналку. Купить Соне зимние ботинки, а не ждать распродажи, и оплатить ее несчастный Суздаль. Отвести бабушку к нормальному кардиологу, а не в районную поликлинику, где запись на месяц вперед.

Я убрала пачку в сейф и положила сверху записку для Лидии Михайловны: «150 000 р. Оставил мужчина (высокий, черное пальто, очень злой) за поваленную стойку. Сказал, что миланский шелк, который бронировала его компания, заберет сам завтра утром. О. В.».

Подумав, я зачеркнула «очень злой». Потом подумала еще немного и вписала обратно. Пусть Лидия Михайловна морально подготовится.

Перед тем как выключить свет, я все-таки заглянула в журнал поставок. Утром, когда приходил товар, я до обеда разбирала подвальный склад, и поставку Лидия Михайловна принимала сама. Никакого миланского шелка на складе не значилось. Только сегодняшняя строчка, вписанная размашистым почерком управляющей: «Шелк, Италия, 6 рул. — самовывоз. Оплачено». И чья-то подпись, похожая на перечеркнутую букву «В». Я нахмурилась, но тут же махнула рукой. Если шелк забрали, пусть утром Лидия Михайловна сама объясняется с мужчиной в черном пальто. Мне за такое не доплачивают.

Я погасила свет, заперла дверь и шагнула под дождь.

До «Маяковской» я добежала, промокнув до нитки. Зонт, конечно, остался дома — утром светило солнце, а московская погода любит такие шутки. В вагоне было почти пусто. Я опустилась на сиденье, прислонилась затылком к стеклу и закрыла глаза. Четыре остановки до «Сокола». Можно позволить себе ни о чем не думать.

Но не думать не получалось. Стоило закрыть глаза, и я снова чувствовала его ладонь у себя на затылке. Он прикрыл мою голову рукой не раздумывая, будто делал это сотни раз. Это никак не вязалось с человеком, который через минуту ухмылялся, глядя, как я падаю.

Я опустила лицо и уловила едва заметный запах кедра на воротнике собственной блузки. Его запах.

Прекрасно. Теперь от меня пахнет незнакомым хамом.

Наш дом стоял в глубине двора за старыми тополями — обычная панельная девятиэтажка, в которой я прожила всю жизнь. Лифт, разумеется, не работал. Я поднималась на шестой этаж, держась за перила и прихрамывая, и на нашей площадке чуть не врезалась в широкую спину в форменной куртке: кто-то возился с замком соседней двери.

— Опа, — Никита обернулся, и его лицо расплылось в улыбке. — Воронцова. Ты чего так поздно?

Никита жил в квартире напротив нашей, сколько я себя помнила. В детстве он отбирал у меня лопатку в песочнице, в школе бил морды всем, кто дергал меня за косички, а после похорон родителей неделю спал у нас на раскладушке в коридоре, потому что бабушка боялась оставаться по ночам одна. Теперь он работал в пожарной части и был размером со шкаф, и я до сих пор не могла привыкнуть, что этот шкаф когда-то ревел из-за отобранной машинки.

— Смена, — коротко ответила я.

Он прищурился, оглядывая меня с ног до головы. Пожарных, видимо, учат замечать все и сразу.

— А хромаешь почему?

— На меня упала стойка с парчой.

— Сама упала или помогли?

Я на секунду замялась. Никита тут же нахмурился, и в его голосе прорезалось что-то очень знакомое, старшебратское:

— Кто?

— Никто, Ник. Просто клиент психанул. Все нормально, правда.

— Адрес клиента, — невозмутимо сказал он.

— Спокойной ночи, Никита, — я рассмеялась и полезла в сумку за ключами. За спиной раздалось ворчание, а потом:

— Лив! Мама пирожков бабе Нине напекла, я завтра занесу. И дверь починю, если опять до обеда никто не приедет.

— Ты лучший.

— Знаю, — донеслось уже из-за его двери.

В квартире было тихо и тепло, пахло яблоками и еще чем-то вкусным. Бабушка уснула в кресле перед телевизором, где беззвучно шел какой-то сериал. На журнальном столике рядом с ее очками стояла таблетница, разложенная по дням недели. Я осторожно укрыла бабушку пледом, выключила телевизор и заглянула в нашу с Соней комнату.

Сестра спала, уронив голову на альбом. Карандаш выпал из пальцев и закатился под стол, на щеке остался серый след грифеля. Я тихонько вытянула из-под нее альбом. Платье. Длинное, с открытыми плечами и пышной юбкой, нарисованное старательно, по-детски неровно, но с таким чувством линии, что у меня защемило сердце.

Мама рисовала так же.

Она была художником по костюмам в театре и назвала меня в честь Оливии Хасси — той самой Джульетты из старого фильма Дзеффирелли, который пересматривала, наверное, сотню раз. В детстве я засыпала под стрекот ее швейной машинки, а на дни рождения получала платья, каких не было ни у кого в классе. Шесть лет назад мамы и папы не стало. Мокрая трасса, грузовик, который не успел затормозить. Мне было девятнадцать, Соне — восемь. А два года назад, тихо, во сне, ушел дедушка, и мы остались втроем.

Я положила альбом на стол, укрыла Соню одеялом и пошла на кухню.

На холодильнике под магнитом в виде Эйфелевой башни висела стопка конвертов. Квитанции. Одна — с красным штампом «Задолженность». Рядом — фотография, на которой мама смеется, обнимая папу. А на полке над столом до сих пор лежали дедушкины очки для чтения. Бабушка не разрешала их убирать.

Я поставила чайник и только тогда заметила, что волосы рассыпались по плечам. Машинально потянулась к затылку. Заколки не было.

Маминой заколки. Старой, перламутровой, в виде бабочки с отколотым краешком крыла. Я носила ее каждый день последние шесть лет.

Сердце ухнуло вниз. Я вывернула карманы пальто, перетряхнула сумку, проверила прихожую. Ничего. Наверное, она слетела, когда я падала, и теперь лежит где-нибудь под стойкой среди обрывков ниток. Завтра найду. Обязательно найду.

Телефон зазвонил, когда я сидела над остывшим чаем. На экране высветилось: «Лиля». Почти полночь. Нормальные люди в это время спят, но моя лучшая подруга никогда не относилась к нормальным людям.

— Ты сидишь? — выпалила она вместо приветствия.

— Лежу. Морально.

— Вставай. Морально. — Лиля работала рекрутером в кадровом агентстве и обладала энергией маленькой атомной станции. — Значит, слушай. К нам сегодня упала закрытая вакансия. Модный дом «Аверин». Личный ассистент генерального директора. Ты знаешь, кто такой Аверин?

Знала, конечно. Кто в мире тканей не знал «Аверин»? Их платья мелькали на обложках и красных дорожках, на их показы невозможно было попасть, а о самом Аверине ходили легенды — одна страшнее другой.

— Лиль, это тот, который за месяц уволил трех ассистенток?

— Ты слишком много читаешь телеграм-каналы. Я уже отправила им твое резюме.

— Ты что сделала?!

— Собеседование завтра в десять. Не благодари.

Дальше Лиля говорила еще минут десять — про зарплату, про шанс, про то, что я «закопала свой талант в рулонах чужого бархата», — а я слушала, глядя в темное окно, где отражались моя кухня, моя чашка и мое уставшее лицо. Потом я сказала «хорошо». Просто потому, что спорить с Лилей в полночь было еще бесполезнее, чем днем.

Ночью я долго не могла уснуть. Лежала рядом с сопящей Соней, трогала саднящий синяк на бедре и думала о синих глазах. О руке на затылке. О том, как он сказал «Вы не ушиблись?» — так, будто ему действительно было не все равно.

Ерунда. Это была случайность. Москва — огромный город, а такие, как он, не ходят по одним улицам с такими, как я.

Глава 2

(Дмитрий)

Я сел в машину и с силой захлопнул дверь. Дождь стекал по лобовому стеклу сплошной пеленой, дворники не справлялись.

— Домой, Дмитрий Александрович? — Павел посмотрел на меня в зеркало заднего вида, и в его взгляде мелькнуло осторожное любопытство. — А шелк?

— Завтра.

— Понял.

Павел работал со мной тринадцать лет — с того самого дня, когда вся моя компания помещалась в съемной однушке на Бауманской, — и понимал меня лучше, чем некоторые члены совета директоров. Он молча вырулил на Малую Бронную, а я откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.

Отвратительный понедельник. Начался он с того, что совет директоров два часа обсуждал бюджет весеннего показа, продолжился тем, что Валерия трижды за день нашла повод заглянуть ко мне в кабинет, а закончился… этим.

Я открыл глаза и посмотрел на свои руки.

Двадцать минут назад я держал в них незнакомую девушку. Маленькую, легкую, пахнущую чем-то простым — то ли карамелью, то ли пылью тканей. Она уперлась ладонями мне в грудь, а я стоял и не мог заставить себя ее отпустить. Ее сердце колотилось так, что я чувствовал его сквозь пальто.

Глаза у нее были янтарные. Не карие, не медовые — именно янтарные, как смола на солнце. И веснушки на переносице, бледные, едва заметные, которые я разглядел, только оказавшись к ней вплотную. Губы чуть приоткрыты. И этот взгляд — испуганный и злой одновременно.

«А вы понимаете, что такое базовое воспитание?»

Я хмыкнул. Так со мной не разговаривал никто уже лет десять. Подчиненные бледнели, когда я входил в лифт. Поставщики соглашались на любые сроки. Даже Валерия со всем своим арсеналом декольте и придыханий ни разу не рискнула мне возразить. А эта девочка — метр шестьдесят с кепкой, в фартуке с логотипом салона, со смешной прядью, прилипшей ко лбу, — стояла передо мной и указывала мне на дверь.

И ведь она была права. Я сам задел эту чертову стойку. Сам вломился в закрывающийся магазин и сорвал злость на продавщице, которая работала, наверное, двенадцатый час подряд. Это было видно по ее лицу. По тому, как она держалась за край прилавка.

А потом я ее отпустил. Просто разжал руки, и она упала.

Я поморщился. Это было низко. Но если бы я продержал ее еще хоть секунду, то поцеловал бы. Посреди чужого магазина. Незнакомую девушку, которая только что назвала меня невоспитанным. И, судя по тому, как дрогнули ее ресницы, когда я посмотрел на ее губы, она бы мне это позволила. А потом, скорее всего, влепила бы пощечину.

Я не мог позволить себе ни того, ни другого. Поэтому выбрал роль мерзавца. Она мне всегда удавалась лучше всего.

— Дмитрий Александрович, — подал голос Павел, — у вас там на пальто… зацепилось что-то.

Я опустил взгляд. На второй пуговице, запутавшись в нитке, висела заколка. Маленькая, перламутровая, в виде бабочки. Одно крыло было чуть отколото по краю, перламутр потускнел от времени. Явно не новая. Явно не из тех, что продают пачками в переходах. Такие вещи носят годами, потому что они что-то значат.

Я аккуратно отцепил ее и покрутил в пальцах. Застежка держалась на честном слове.

Логичнее всего было отдать ее Павлу, чтобы тот завтра вернул ее в салон, когда поедет за шелком. Вместо этого я убрал заколку во внутренний карман. Туда, где лежала ручка, которой я подписывал контракты на миллионы.

Павел в зеркале ничего не сказал. Только морщинки в уголках его глаз подозрительно собрались.

— Следите за дорогой, — буркнул я.

— Слежу, Дмитрий Александрович.

Телефон в кармане завибрировал. Егор. Мой лучший друг со школы, финансовый директор моей компании и главная заноза в моей жизни.

— Ты где? — без предисловий спросил он. Судя по гулкому эху, он уже был в зале. — Девять тридцать, Аверин. Ты обещал. Я снял площадку, взял мяч и даже не позвал девушек, чтобы ты не страдал.

Баскетбол по понедельникам был нашей традицией с девятого класса. Тогда мы играли во дворе на кривом кольце без сетки, теперь — в зале спортивного клуба на Фрунзенской. Суть не изменилась: Егор болтал, я забивал.

— Буду через двадцать минут, — сказал я и бросил водителю: — На Фрунзенскую.

* * *

Мяч с глухим стуком ударился о щит и провалился в корзину.

— Ну и что это было? — Егор, мокрый насквозь, уперся руками в колени и тяжело дышал. — Ты играешь так, будто хочешь кого-то убить. Восемнадцать — шесть. Я, между прочим, твой друг, а не боксерская груша.

— Ты сам позвал.

— Я позвал тебя поиграть, а не устроить мне публичную казнь. — Он выпрямился и прищурился. Карие глаза хитро блеснули. — Так. Стоп. Я знаю это лицо. Это лицо «я встретил женщину, и она меня бесит». И у тебя его не было… дай-ка подумать… никогда.

— Шелк не привезли, — сказал я и запустил в него мячом.

Егор поймал его у самого носа.

— Это который миланский? Через тот салон на Патриарших?

Я кивнул. Миланская фабрика три года поставляла мне ткани напрямую, но этой весной ее владельцы подписали эксклюзивный договор на дистрибуцию в России, и теперь каждый метр их шелка шел через один-единственный салон. Тот самый, на Патриарших. Шесть рулонов под весеннюю коллекцию. Оплачены месяц назад. Должны были прийти сегодня утром.

— А там что?

— А там девушка-продавец, которая ничего не знает и предлагает мне прийти завтра с девяти.

— И ты, конечно, вежливо согласился, — ухмыльнулся Егор.

Я промолчал. Егор присвистнул.

— Ага-а. Значит, девушка-продавец. Красивая?

— Играем, — я отобрал у него мяч.

— Аверин, тебе тридцать два года, а краснеешь ты как в седьмом классе, когда Ленка Смирнова…

Мяч прилетел ему в живот. Егор согнулся пополам и захохотал.

— Красивая, — сипло констатировал он. — Ясно. Слушай, а шелк… Ты не думал, что это может быть Ветров?

Я замер.

Марк Ветров. Бренд VETROV, четыре года на рынке. Грант от модного фонда, о котором в свое время писали все глянцевые журналы: «молодой гений, вчерашний студент». Его первая коллекция действительно была хороша. Слишком хороша для того, что он делал потом. С тех пор Ветров специализировался на одном — появляться там, где я уже побывал. Он переманивал моих поставщиков. Моих портних. Однажды он выпустил капсулу на месяц раньше моей, и силуэты в ней были подозрительно похожи на мои. Доказать я ничего не смог.

— Если это он, — тихо сказал я, — я его закопаю.

— Вот это я понимаю, боевой настрой для понедельника, — Егор хлопнул меня по плечу. — Пошли в душ, маньяк. Завтра разберемся.

* * *

Пентхаус встретил меня темнотой и тишиной.

Я не стал включать верхний свет. Бросил пальто на спинку дивана, плеснул себе виски на два пальца и встал у панорамного окна. Внизу, под дождем, расплывалась огнями Москва. Река казалась черной.

Я любил эту квартиру за то, что в ней не было ничего лишнего. Ничего, что отвлекало бы. Ничего, что напоминало бы.

Сегодня она почему-то казалась пустой.

Я сел за стол, включил лампу и придвинул к себе альбом. Так я делал всегда, когда не мог уснуть: рисовал, пока голова не становилась легкой и звонкой. Мама говорила, что хорошее платье начинается не с рисунка, а с выкройки. С точных линий на бумаге, которые потом становятся тканью. Я машинально провел пальцами по правому предплечью, по черным линиям, уходящим под рукав, и взялся за карандаш.

Сначала линия плеча. Потом спина, открытая почти до поясницы. Асимметричный вырез, тонкая бретель. Ткань, которая должна стекать по фигуре, как вода, и мягко драпироваться на талии.

Я рисовал минут сорок, не отрываясь. А когда наконец откинулся на спинку стула и посмотрел на лист, выругался вслух.

Это была она.

Не лицо — лиц я никогда не рисую. Но пропорции. Узкие плечи. Тонкая талия, которую я держал в руках. Длинные ноги — даже в тех бесформенных брюках было видно, какие они длинные и стройные. Как у олененка, который только учится стоять. Бэмби.

Я смотрел на эскиз и понимал, что это лучшее, что я нарисовал за последние полгода.

— Твою мать, — сказал я пустой квартире.

Телефон звякнул в половине двенадцатого. Лука, менеджер миланской фабрики, писал по-английски, щедро расставляя смайлики:

«Дмитрий, добрый вечер! Ваш груз доставлен сегодня в 10:12, получатель — салон на Патриарших, подпись — Л. М. Гордеева. Надеюсь, шелк вам понравится!»

Я перечитал сообщение трижды.

Шелк был в салоне. С утра.

Значит, девушка мне солгала? Я вспомнил ее лицо — злое, усталое, честное. «Я не знаю, кто вы такой и что вы там бронировали». Нет. Она не врала. Такие, как она, вообще не умеют врать: у них все написано в глазах. Она просто ничего не знала.

А вот ее управляющая знала.

* * *

В семь утра я уже был одет, а в семь ноль пять набирал номер Лидии Михайловны Гордеевой.

Она ответила на шестом гудке, сонным и недовольным голосом, который мгновенно изменился, стоило мне представиться.

— Дмитрий Александрович! Какая честь… Да-да, я как раз хотела вам позвонить, тут, понимаете, такая накладка вышла…

— Где мой шелк, Лидия Михайловна?

Пауза. Я слышал, как она сглотнула.

— Понимаете… вчера утром пришел клиент. Очень… уважаемый клиент. Он предложил за всю партию втрое больше, наличными, и сказал, что фабрика допоставит вам новую через пару недель, а я подумала…

— Кто.

Это даже не прозвучало как вопрос.

— Господин Ветров. Лично, — пролепетала она. — Но вы же понимаете, бизнес есть бизнес, я бы вас ни за что не подвела, если бы…

Я стиснул телефон так, что хрустнул чехол.

Ветров. Конечно, Ветров. Он знал, под что я заказывал эту ткань. Знал, что фабрика отшивает ее малыми партиями и следующая будет не раньше чем через полтора месяца. Знал, что без этого шелка мне придется переделывать половину весенней коллекции.

— Вы продали оплаченный товар, Лидия Михайловна, — сказал я ровно. Очень ровно. Люди, которые меня знают, начинают бояться именно этого тона. — Мои юристы свяжутся с вами сегодня. Фабрика — тоже. Думаю, ваш эксклюзивный договор закончится раньше, чем вы успеете пересчитать наличные Ветрова.

— Дмитрий Александрович, подождите! Я все верну! И ваши деньги, которые вы вчера оставили, — Оливия убрала их в сейф, там и записка ее, все до копейки…

Я замолчал.

Оливия.

Ее зовут Оливия.

Сто пятьдесят тысяч наличными лежали у кассы пустого магазина, и девочка, которой, судя по ее стоптанным туфлям, эти деньги были нужнее, чем кому-либо в этом городе, убрала их в сейф. С запиской. Все до копейки.

— Девушка здесь ни при чем, — сказал я. — И если я узнаю, что вы свалили это на нее…

— Нет-нет, что вы!

Я сбросил вызов.

* * *

К девяти утра весь сорок пятый этаж уже знал, что у Аверина плохое настроение. Новости в моей компании распространялись быстрее, чем по оптоволокну.

Я провел планерку за пятнадцать минут вместо часа. Отправил на доработку смету отдела маркетинга. Велел юристам готовить претензию салону, а закупщикам — искать замену миланскому шелку где только возможно. Валерия дважды попыталась войти в кабинет и дважды вышла, так и не дойдя до моего стола.

В половине десятого в дверь робко постучала Анна.

— Дмитрий Александрович, по поводу ассистента…

Я поднял голову. Анна прижала планшет к груди, как щит.

— Кадровое агентство прислало кандидатку. Девушка придет в десять. Я понимаю, вы сказали, что больше не хотите тратить время на собеседования, но без ассистента ваш график… — она запнулась под моим взглядом, — ваш график немного… разваливается.

Немного. За последнюю неделю я пропустил две встречи и один раз приехал к партнерам в Петербург не в тот день.

— Резюме? — без интереса спросил я.

— Я вам отправила, — Анна торопливо ткнула в планшет. — Опыта на такой позиции нет, но…

— Неважно. — Я отвернулся к эскизам. — Три минуты, Анна. Не справится — пусть уходит.

Резюме я так и не открыл. Вместо этого снова достал вчерашний ночной эскиз и долго смотрел на линию открытой спины, а потом зачем-то вытащил из кармана перламутровую бабочку и положил рядом.

Сегодня вечером я заеду в салон. Скажу, что шелк меня больше не интересует. Верну заколку. Извинюсь за то, что уронил ее. Может быть.

А потом просто уйду и забуду ее лицо, ноги… и все остальное.

Ровно в десять на селекторе загорелась лампочка.

— Дмитрий Александрович, — голос Анны в динамике звучал так, будто она шла на эшафот. — Новая кандидатка.

Я поднял голову.

По ту сторону стеклянной стены, вздернув подбородок, стояла девушка с янтарными глазами.

Глава 3

(Оливия)

Проснулась я в половине седьмого — без будильника, по привычке, которую за два года в салоне выдрессировала в себе до автоматизма. Соня сопела, раскинув руки поперек кровати, а с кухни уже тянуло ванилью и чуть подгоревшим маслом.

Бабушка стояла у плиты в своем вечном цветастом халате и переворачивала сырники.

— Садись, — не оборачиваясь, велела она. — Лиля мне вчера звонила. В одиннадцать вечера, между прочим. Сказала, что у тебя сегодня судьба решается, а ты будешь отпираться.

— Ба, это просто собеседование. Меня все равно не возьмут.

— Значит, позавтракаешь и пойдешь, чтобы не взяли, — невозмутимо отозвалась она и поставила передо мной тарелку. — Блузку твою белую я погладила. И юбку. Юбка, правда, старовата…

— Нормальная юбка.

— Я ее тебе на выпускной покупала.

— Вот и говорю: проверенная.

Бабушка хмыкнула, но спорить не стала. Только погладила меня по голове сухой теплой ладонью — так, как гладила, когда мне было пять, — и отвернулась к плите. Я заметила, что таблетница снова стоит на столе, а не в ящике. Значит, ночью опять прихватывало сердце, а мне она ничего не сказала.

Соня влетела на кухню через десять минут — лохматая, в пижаме с единорогами, из которой давно выросла.

— Ты идешь к Аверину?! — с порога завопила она. — Мне Лиля написала! Лив, это же «Аверин»! Их платья были на Каннском фестивале! А если тебя возьмут, ты увидишь, как он рисует? А правда, что он красивый? В интернете есть фотки, но он на них такой злой…

— Не знаю, Сонь. Не смотрела.

И смотреть не собиралась. Хватит с меня мужчин с плохим характером: вчерашнего хватит на год вперед.

— Если возьмут, оплатишь мне Суздаль? — Соня хитро прищурилась.

— Суздаль я тебе оплачу в любом случае. Ешь давай.

В восемь я вышла на лестничную клетку и набрала Лидию Михайловну. Нужно было отпроситься до обеда, и я заранее приготовилась к долгой лекции об ответственности.

Но управляющая ответила странно. Не своим обычным начальственным тоном, а каким-то надтреснутым голосом, будто не спала всю ночь.

— Да, Воронцова. Что тебе?

— Лидия Михайловна, мне нужно утром по семейным делам. Я приду к часу и отработаю вечером, обещаю. И еще… вчера был мужчина, насчет шелка. Я оставила записку в сейфе, там деньги…

— Знаю я про твоего мужчину, — оборвала она так резко, что я вздрогнула. — Приходи когда хочешь. И про шелк этот — ни слова. Никому. Поняла?

И бросила трубку.

Я растерянно посмотрела на экран. За два года Лидия Михайловна ни разу не отпустила меня без скандала. А тут — «приходи когда хочешь».

Дверь напротив открылась, и на площадку вышел Никита — свежий, после душа, с пакетом в руках.

— Пирожки бабе Нине, — сообщил он и окинул меня взглядом. — Ого. Блузка, юбка. Ты куда такая серьезная?

— На собеседование.

— Удачи, мелкая. — Он щелкнул меня по носу, как в десять лет. — Если там будут обижать — адрес мне.

— У тебя на все один ответ.

— Зато работает, — подмигнул он и позвонил в нашу дверь.

Здание корпорации в Москва-Сити подавляло своим величием. Небоскреб из стекла и бетона уходил острым шпилем прямо в серые облака, словно разрезая их на части. Я поправила воротник своей скромной белой блузки, одернула юбку-карандаш, купленную, черт, кажется, еще на выпускные экзамены, и шагнула в сверкающий холл.

Лилия, моя неугомонная подруга, нашла эту вакансию вчера вечером. «Оливия, это твой шанс! Зарплата такая, что закроешь все долги по коммуналке, оплатишь репетиторов для сестры, да еще и на новые туфли останется!» — верещала она в трубку.

Я до последнего сомневалась. Модный дом такого уровня — это совершенно другой мир. Мир идеальных пропорций, больших денег и беспощадной конкуренции. А я — недоучившаяся студентка-дизайнер, которая последние два года перебирает ткани в магазинчике на Патриарших. Но деньги были нужны отчаянно. Бабушка занималась домом и моей младшей сестренкой Соней, а тянуть всё на одной моей зарплате продавца-консультанта становилось невыносимо.

Помещение было таким светлым и… чистым, что я невольно зажмурилась. Поздоровавшись с милым охранником Костей, который любезно строил мне глазки, я взяла пропуск и поднялась на лифте на самый верх, на сорок пятый этаж.

Окна всего этажа офиса были прямо в пол, везде дорогой паркет светлого цвета, светлые диваны, зеленые растения в горшках на полу и куча столов, за которыми сидели и пыхтели люди.

HR-менеджер, женщина с идеально уложенным каре и нервно дергающимся глазом, встретила меня у стойки администратора.

— Вы Оливия? — Она окинула меня быстрым, оценивающим взглядом. — Идемте. У вас ровно три минуты.

— Три минуты на собеседование? — удивилась я, едва поспевая за ее быстрым шагом по длинному коридору, устланному мягким графитовым ковром.

— Три минуты, чтобы он решил, выгонять вас или нет, — пробормотала она, нервно теребя планшет. — Слушайте внимательно. Говорите только по делу. Не спорьте. Если он молчит — молчите тоже. За этот месяц он уволил уже трех ассистенток. У него сегодня отвратительное настроение, так что просто… постарайтесь выжить.

Мы подошли к массивным дверям из темного дерева. Менеджер приложила карточку, и мы оказались в просторной приемной. Но это была не обычная приемная.

Передо мной находился двойной кабинет. Помещение было разделено надвое сплошной звуконепроницаемой стеклянной стеной. В первой, меньшей части, где мы сейчас стояли, располагалось рабочее место ассистента: белоснежный стол, современный компьютер, стопки папок. А за стеклом…

За стеклом начиналась территория власти. Огромный кабинет, минималистичный, в темных тонах. Дорогая кожа, хром, панорамные окна с видом на всю Москву.

И за массивным столом сидел он.

Мое сердце пропустило удар, а затем сорвалось в бешеный галоп.

Тот самый мужчина из магазина тканей. Владелец идеального черного пальто и невыносимого характера. Сейчас он был в белоснежной рубашке с расстегнутым воротом и закатанными до локтей рукавами. На правом предплечье темнела сложная, графичная татуировка, линии которой исчезали под тканью и чуть поднимались к шее. Та, которую я пыталась рассмотреть вчера. Он сидел, склонившись над какими-то листами, и быстро, хищно чиркал по ним карандашом.

— Дмитрий Александрович, — робко произнесла HR-менеджер в микрофон на столе ассистента. — Новая кандидатка.

Он замер. Карандаш в его длинных пальцах остановился. Мужчина медленно поднял голову.

Даже через толстое бронированное стекло я почувствовала силу этого взгляда. Его темно-синие глаза встретились с моими. В кабинете повисла звенящая, тяжелая тишина.

Я видела, как изменилось его лицо. Сначала легкое недоумение, затем мгновенное узнавание. Взгляд метнулся к моим губам — так же бесстыдно, как вчера вечером в магазине, — а затем снова поднялся к глазам. На его лице не дрогнул ни один мускул, но в синей глубине вспыхнуло что-то темное и опасное.

— Зайдите, — его голос, искаженный динамиком, прозвучал властно и коротко.

Менеджер побледнела, открыла смежную стеклянную дверь и легонько подтолкнула меня в спину.

— Доброе утро, — я заставила себя сделать шаг внутрь. Мои колени предательски дрожали, но я вздернула подбородок, не позволяя себе отвести взгляд.

Дмитрий откинулся в своем огромном кожаном кресле. Он сложил руки на груди, заставляя ткань рубашки натянуться на широких плечах, и начал рассматривать меня с откровенным, нескрываемым интересом. От моих простых черных туфель до светлых волос, собранных в высокий хвост.

— Надо же, — наконец произнес он, и уголок его губ дрогнул в едва заметной, хищной полуулыбке. — Девушка, которая знает толк в воспитании.

HR-менеджер позади меня издала странный сдавленный звук, будто подавилась воздухом.

— Я не знала, кто вы, — ровно ответила я, хотя внутри всё сжималось. — Иначе…

— Иначе что? — перебил он, его голос стал ниже. — Отдали бы мне шелк без пререканий? Или, может, извинились бы за то, что чуть не рухнули вместе со стеллажом? — Он прищурился и пристально посмотрел мне в глаза.

— Вы сами его задели, — не удержалась я, чувствуя, как вчерашнее раздражение снова поднимает голову.

— Анна, — не глядя на менеджера, бросил Дмитрий.

— Да, Дмитрий Александрович? — пискнула женщина.

— Оформляйте.

— Ч-что? Но вы даже не посмотрели ее резюме… У нее нет опыта работы на подобной должности…

— Я сказал, оформляйте, — его тон мгновенно стал ледяным, заставив воздух в кабинете похолодеть на несколько градусов. — С завтрашнего дня она приступает к обязанностям моего личного ассистента.

Анна попятилась к выходу, кивая, как китайский болванчик, и скрылась за дверью, оставив нас одних.

Я стояла посреди его огромного кабинета, не понимая, что только что произошло. Меня не выгнали с позором. Меня наняли. На должность, за которую другие готовы были бы перегрызть друг другу глотки. С такой-то зарплатой и в таком-то месте.

Дмитрий подался вперед, опираясь локтями о стол.

— Завтра в семь ноль-ноль вы должны быть в моем пентхаусе, — будничным тоном произнес он. — Адрес вам скинет Анна. Приготовите мне двойной эспрессо, заберете костюм из химчистки и привезете на подпись контракты.

— Почему? — вырвалось у меня.

— Почему вы должны забирать мой костюм? Потому что это ваши обязанности, Оливия.

Он знал мое имя.

— Почему вы меня наняли? — Я сделала шаг к его столу. — Вы же понимаете, что я могу вам не подойти. Я не профессиональный ассистент. Учитывая нашу первую встречу, вы должны были выставить меня за дверь.

Дмитрий смотрел на меня долгие несколько секунд. В его взгляде было что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание. Он встал. Обошел стол с грацией крупного, опасного хищника и остановился в полуметре от меня. Запах кедра окутал меня, заставляя вспомнить, какими твердыми были его руки вчера вечером.

Он наклонился чуть ближе.

— В этом здании, — тихо произнес он, глядя мне прямо в глаза, — меня боятся все. Снизу доверху. Вы — первая, кто посмел указывать мне на дверь. Я просто хочу посмотреть, насколько вас хватит, прежде чем вы сломаетесь, Бэмби.

Я сглотнула, но не отступила ни на миллиметр.

— Не дождетесь, — прошептала я.

Он усмехнулся. И эта усмешка обещала мне очень, очень много проблем.

* * *

Из башни в Москва-Сити я вышла в половине одиннадцатого с ощущением, что меня переехал каток, а потом вежливо подал руку и предложил работу.

Лиле я написала одно слово: «Взяли». В ответ телефон взорвался таким количеством восклицательных знаков, голосовых и стикеров с танцующими котами, что пришлось выключить звук.

Оставалось самое неприятное — салон.

Лидия Михайловна сидела в своей каморке за кассой и выглядела так, будто постарела лет на пять. Под глазами залегли тени, на столе стояла чашка с давно остывшим чаем, а рядом лежала моя вчерашняя записка — та самая, с зачеркнутым и вписанным обратно «очень злой».

— Явилась, — сказала она вместо приветствия. — Ну, что там у тебя за семейные дела?

Я глубоко вдохнула.

— Я увольняюсь, Лидия Михайловна.

Она медленно подняла на меня глаза.

— Вот, значит, как. Нашла местечко потеплее? И куда же, позволь спросить?

Врать не было смысла.

— В модный дом «Аверин». Личным ассистентом.

Я ожидала чего угодно, но не этого. Лидия Михайловна побелела — по-настоящему, до серых губ. А потом рассмеялась, коротко, зло и некрасиво.

— Аверин, — повторила она. — Ну конечно. А ты хоть знаешь, деточка, кому вчера дверь показывала?

— Знаю, — сказала я. — Сегодня узнала.

— И он тебя взял? После вчерашнего? — Она покачала головой, словно не верила собственным ушам. — А мне он сегодня в семь утра позвонил и сообщил, что фабрика расторгает со мной договор. Эксклюзивный договор, Воронцова. Пять лет я его выбивала. Пять лет! — Голос ее сорвался. — И все из-за какого-то шелка.

— Из-за шелка, который вы продали кому-то другому, — тихо сказала я.

Она осеклась.

— Я видела журнал поставок, — продолжила я, хотя сердце колотилось где-то в горле. — «Самовывоз. Оплачено». Шелк забрали утром, пока я разбирала склад. А мне вы ничего не сказали, и вечером я выглядела перед ним полной дурой.

Мы долго смотрели друг на друга. Потом Лидия Михайловна отвернулась к окну и устало махнула рукой.

— Пиши заявление. Без отработки. И расчет получишь сегодня же. Только… — она замялась, и в ее голосе впервые за два года прозвучало что-то похожее на просьбу, — не рассказывай там никому про журнал. Мне и так хватит.

Я молча написала заявление. Лидия Михайловна так же молча его подписала.

Перед уходом я еще раз обошла зал. Опустилась на колени у злополучной стойки, заглянула под нее, провела ладонью по пыльному паркету, перебрала обрезки у стены. Проверила под прилавком, за дверью, в корзине для мусора.

Заколки нигде не было.

— Ты что-то потеряла? — спросила Лидия Михайловна, наблюдая за мной из своей каморки.

— Заколку. Перламутровую, в виде бабочки. Вчера.

— Не видела. Утром уборщица мыла пол, может, выкинула.

Я кивнула и поднялась, отряхивая колени. В горле стоял ком. Глупо. Взрослая девушка, только что получившая работу мечты, чуть не плачет из-за копеечной заколки.

Только она была не копеечная. Мама носила ее, когда была моложе меня. Она прикалывала ее мне перед каждым школьным праздником, чтобы, как она говорила, «у моей бабочки были крылья». А теперь ее нет. Как и мамы.

Колокольчик над дверью звякнул мне вслед в последний раз.

* * *

Вечером, когда я все рассказала бабушке, она долго молчала, а потом достала из серванта бутылку вишневой наливки, которую берегла «на особый случай», и налила нам обеим по чуть-чуть.

— За твою новую работу, — сказала она. — И чтобы этот твой начальник оказался не таким страшным, как пишут.

— Он хуже, ба, — честно сказала я.

Бабушка прищурилась, разглядывая меня поверх очков. Провести ее не удавалось еще никому.

— Хуже — это как? Злой?

Я подумала о его руке на моем затылке. О том, как он сказал «Бэмби», будто попробовал это слово на вкус.

— Невыносимый.

— А-а, — понимающе протянула бабушка и почему-то улыбнулась в рюмку. — Ну, это лечится.

В одиннадцать вечера пришло сообщение с незнакомого номера:

«Оливия, добрый вечер. Это Анна, отдел кадров. Адрес Дмитрия Александровича: ЖК в Хамовниках, корпус 3, последний этаж. Код от двери — в следующем сообщении. Не опаздывайте. Пожалуйста».

Последнее «пожалуйста» было, кажется, криком души.

Я поставила будильник на половину шестого, легла и уставилась в потолок.

Завтра в семь утра я буду варить кофе в квартире мужчины, которого вчера назвала невоспитанным.

Что ж. По крайней мере, скучно не будет.

Глава 4

(Оливия)

В шесть сорок пять утра элитный жилой комплекс в Хамовниках казался вымершим. Закрытая территория, тихие аллеи, идеальные газоны и невысокие клубные дома из темного камня и стекла. Охрана на въезде проверила мои документы так тщательно, будто я пробиралась на секретный военный объект, а не приехала варить кофе.

Дмитрий Александрович Аверин. Вчера вечером я все-таки загуглила своего нового босса, на всякий случай. Интернет радостно вывалил на меня сотни статей. Гениальный дизайнер, владелец девяноста процентов акций модного дома, завидный холостяк с состоянием, от которого кружилась голова. На фотографиях с показов он выглядел безупречно, холодно и пугающе. И я шла сейчас к нему домой. Добровольно.

Блять. А если он маньяк?

Это романтично только в книжках, которые я иногда почитывала. Одну такую книжку, кстати, я и сейчас таскала в сумке. Правда, не про маньяков, а про драконов, их всадников и одного очень мрачного командира, от которого у меня каждый раз подкашивались колени. Любовное фэнтези — моя маленькая слабость, о которой знала только Лиля.

Бесшумный лифт поднял меня на последний этаж. Я ввела длиннющий код, который прислала Анна, и тяжелая дверь с тихим щелчком поддалась.

Квартира Аверина оказалась огромной, высокотехнологичной и невыносимо холодной. Черный мрамор, матовое стекло, графитовые панели и панорамные окна во всю стену, за которыми стелился утренний туман над Москвой-рекой. Ни одной лишней детали. Никаких уютных пледов, дурацких магнитиков на холодильнике или фотографий. Это место походило на элитную операционную, а не на дом, где живет живой человек.

Я сняла свое серое пальто, стараясь ступать как можно тише, и нашла кухню — остров из темного камня и стали. Кофемашина выглядела как пульт управления адронным коллайдером, но, хвала небесам, я работала баристой на первом курсе, так что быстро разобралась. Зерна были перемолоты, и по кухне поплыл густой, терпкий аромат дорогого кофе.

Я как раз наливала двойной эспрессо в черную матовую чашку, когда за спиной раздались тихие шаги.

— Вы пришли на десять минут раньше.

Я вздрогнула и резко обернулась, едва не расплескав кипяток.

Аверин стоял в дверном проеме. И если вчера в строгом костюме он казался мне пугающим, то сейчас… сейчас у меня просто пропали все слова.

Он был только что из душа. Мокрые темные волосы в беспорядке падали на лоб. Из одежды на нем были лишь низко сидящие серые спортивные штаны. Капля воды медленно скатилась по его идеальному, рельефному прессу и скрылась под тканью. Но мой взгляд приковало другое.

Его правую руку от предплечья до плеча покрывала татуировка. Та самая, которую я не смогла рассмотреть в магазине. Сложный, завораживающий узор из острых геометрических линий, который переплетался, играя на литых мышцах, и немного поднимался по шее, скрываясь за линией челюсти. В сочетании с его синими глазами и чуть смуглой кожей это выглядело настолько дико и притягательно, что я забыла, как дышать. Черт. Почему он должен быть таким красивым? Это же незаконно.

— Доброе утро, — мой голос предательски дрогнул, но я быстро взяла себя в руки. Я поспешно протянула ему чашку, чтобы хоть куда-то деть руки и спрятать смущение. — Ваш кофе, Дмитрий Александрович.

Он подошел ближе. Босой, он двигался совершенно бесшумно, как крупный хищник. Аверин забрал у меня чашку, и наши пальцы на секунду соприкоснулись. Его кожа была обжигающе горячей.

Он сделал глоток, не сводя с меня своего темного, пронзительного взгляда. В повисшей тишине было слышно только, как за окнами гудит ветер.

— Идеально, — наконец произнес он. То ли о кофе, то ли о том, что я не стала с ним пререкаться с самого утра. — Костюм в гостиной. Водитель ждет вас на подземной парковке, минус второй этаж. Этот костюм сдадите в химчистку, а оттуда заберете готовый, темно-синий, и привезете в офис. Документы на подпись заберете у юристов на сороковом этаже. В девять я жду вас… на… за вашим столом.

— Поняла, — я кивнула, стараясь смотреть исключительно ему в переносицу.

Я почти бегом бросилась в гостиную, схватила тяжелый чехол с костюмом и свою сумку. В прихожей, пока я пыталась одной рукой удержать чехол, а другой влезть в пальто, сумка, конечно же, раскрылась, и все ее содержимое вывалилось на гладкий паркет: ключи, помада, пропуск, кошелек, запутанные наушники. Я присела и принялась в спешке запихивать все обратно, не глядя, лишь бы поскорее отсюда исчезнуть. Я выскочила из пентхауса, чувствуя, как горят щеки. Этот мужчина был опасен для моей нервной системы. Клянусь, мне показалось, что он смеется. Проверять не было ни моральных сил, ни времени.

На минус втором этаже парковки меня уже ждал роскошный черный автомобиль. Возле открытой задней двери стоял мужчина лет пятидесяти, в строгом сером костюме. У него было доброе, круглое лицо и лучистые морщинки вокруг глаз.

— Доброе утро! — Он приветливо улыбнулся и забрал у меня чехол. — Вы, должно быть, Оливия? А я Павел. Можно просто дядя Паша.

— Очень приятно, — я с облегчением выдохнула и искренне улыбнулась в ответ, устраиваясь на мягком кожаном сиденье. Хоть один нормальный человек в этой корпорации монстров.

Дядя Паша сел за руль, и машина плавно, почти беззвучно тронулась с места.

— Ну, как вам первое утро? — весело спросил он, поглядывая на меня в зеркало заднего вида. — Знаете, я работаю с Дмитрием Александровичем с самого основания компании. И вы первая, кто продержался дольше двух минут в его личном пространстве и не выбежал оттуда пулей.

Я нервно усмехнулась, вспоминая мокрые волосы и татуировку своего босса.

— Он всегда такой… робот? — осторожно спросила я.

Дядя Паша мягко рассмеялся, выруливая на утренние московские улицы.

— О, вы еще не видели его в гневе на показах, когда портнихи косячат со швами! Но знаете, Оливия… не судите по обложке. Дмитрий Александрович — человек жесткий, да. В этом бизнесе иначе сожрут с потрохами. Но справедливый. Он уважает тех, кто работает, будь то топ-менеджер или уборщица.

Я отвернулась к окну, глядя на проносящиеся мимо витрины. В груди все еще трепетало странное волнение. Моя жизнь перевернулась с ног на голову за какие-то пару дней. И почему-то мне казалось, что это только затишье перед настоящей бурей.

* * *

К девяти утра дядя Паша привез меня к башне корпорации в Москва-Сити. Я сидела за своим идеальным белым столом в первой половине огромного кабинета. Стеклянная стена, разделяющая наши рабочие зоны, оказалась одновременно гениальным и пыточным изобретением.

Дмитрий Александрович уже был на месте. Он переоделся в тот самый темно-синий костюм, который я привезла из химчистки, и теперь сидел за своим массивным столом, уткнувшись в ноутбук. Благодаря хорошей звукоизоляции я не слышала ни звука, но могла наблюдать за каждым его движением. За тем, как он хмурится, читая отчеты, как задумчиво крутит в длинных пальцах стилус. Это отвлекало невероятно.

Я как раз пыталась разобраться в его сложном, расписанном по минутам графике, когда входная дверь распахнулась.

В приемную уверенным шагом вошел молодой мужчина. Русые волосы слегка растрепаны, расстегнутый пиджак, в карих глазах пляшут смешинки. Полная противоположность моему суровому боссу.

— Ого! — Он присвистнул, останавливаясь у моего стола и опираясь на него обеими руками. — Анна не соврала. У нас действительно новый ангел в темнице. Привет, я Егор. Финансовый директор сего модного царства. А тебя как зовут, чудо?

— Оливия, — я улыбнулась, его легкая энергетика располагала к себе мгновенно. — Личный ассистент Дмитрия Александровича.

— Оливия, — Егор словно попробовал имя на вкус и обворожительно улыбнулся. — Красиво. У тебя в семье были греки? И как тебе наш Великий и Ужасный? Еще не кусался? Если будет обижать, сразу жалуйся мне. Мы со школы знакомы, я знаю все его больные места. — Он весело поиграл бровями и рассмеялся.

Он уже открыл рот, чтобы сказать что-то еще, но вдруг замер. Я проследила за его взглядом.

За стеклянной стеной Аверин оторвался от экрана. Его синие глаза сквозь стекло буравили Егора с таким холодным раздражением, что мне стало не по себе. На моем столе коротко пискнул селектор.

— Егор. В кабинет. Быстро, — раздался из динамика стальной голос босса. И затем, чуть мягче: — Оливия, приготовьте два кофе.

Егор театрально вздохнул, подмигнул мне и скрылся за стеклянной дверью.

Пока я воевала с офисной кофемашиной (которая, к счастью, оказалась проще той, что у него дома), дверь в приемную открылась снова. На этот раз это был не дружелюбный финдиректор. В кабинет вплыла эффектная девушка с идеальной, шикарной, как я это называю, «выпуклой» фигурой, затянутой в облегающее бордовое платье. Яркий макияж, хищный прищур темных глаз и шлейф тяжелого, приторно-сладкого парфюма.

— Ты новенькая? — Она смерила меня презрительным взглядом с ног до головы, брезгливо задержавшись на моей юбке с выпускного. — Я Валерия, руководитель отдела маркетинга. Сделай мне зеленый чай, пока я у Аверина. И постарайся задержаться на этой должности, мне надоело запоминать ваши имена.

Не дожидаясь ответа, она распахнула стеклянную дверь и, покачивая бедрами, шагнула в кабинет. Я, скрипнув зубами, зашла следом, неся поднос с кофе. Чай я ей делать принципиально не собиралась.

— Димочка, — проворковала Валерия, склоняясь над столом босса так, чтобы выгодно продемонстрировать глубокое декольте. — Я принесла смету на осенний показ. И хотела обсудить концепцию.

Егор, сидевший в кресле напротив, едва заметно закатил глаза. Аверин даже не посмотрел на вырез Валерии. Его лицо оставалось абсолютно бесстрастным, а голос прозвучал так сухо, что впору было замерзнуть.

— Положите на стол, Валерия. И в рабочее время я для вас — Дмитрий Александрович. Мы это уже обсуждали.

Валерия вспыхнула, поджала накрашенные губы, но спорить не посмела.

Я аккуратно поставила чашки перед мужчинами. Когда я ставила эспрессо перед Авериным, он вдруг поднял на меня взгляд. В его синих глазах на секунду мелькнуло что-то теплое, предназначавшееся только мне, словно молчаливое одобрение того, что я не принесла стерве ее чай. Или мне показалось.

— Оливия, — произнес он, и от того, как глубоко и властно прозвучало мое имя, у Валерии гневно раздулись ноздри. — Отмените мою встречу на одиннадцать. И закажите обед в офис на двоих, на 13:00. Мы с вами будем разбирать архивные эскизы.

Егор удивленно поднял брови, Валерия побелела от злости и пулей вылетела из кабинета, а я просто кивнула, стараясь не выдать того, как сильно заколотилось мое сердце.

Глава 5

(Дмитрий)

Будильник я не ставил уже лет десять. Организм просыпался сам — в пять тридцать, минута в минуту, хоть после перелета, хоть после ночи над эскизами.

В это утро я проснулся в пять.

Полежал, глядя в потолок. Потом встал, натянул спортивные штаны и пошел в зал, который занимал половину нижнего уровня пентхауса. Груша встретила меня привычным глухим скрипом цепи. Я замотал руки бинтами и бил, пока плечи не загорелись, а в голове не осталось ничего, кроме счета ударов.

Почти ничего.

Где-то между третьим и четвертым раундом я поймал себя на том, что смотрю на часы. Шесть двадцать. Через сорок минут в мою квартиру войдет девушка, которую я вчера нанял, потому что она указала мне на дверь. Блестящее кадровое решение, Аверин. Совет директоров аплодировал бы стоя.

Я ударил грушу так, что цепь лязгнула о крюк.

Вчера после собеседования Анна смотрела на меня как на сумасшедшего. Егор, которому она, разумеется, все рассказала в первые же пять минут, прислал сообщение из одного слова: «ЧТО?!» с семью вопросительными знаками. Я не ответил. Я и сам не мог объяснить, зачем это сделал.

Нет. Мог. Просто не хотел.

Когда она вошла в мой кабинет — в белой блузке, застегнутой до самого горла, в юбке, которая видела лучшие времена, с этим ее вздернутым подбородком, — я понял две вещи. Первая: она меня узнала, и ей страшно. Вторая: она ни за что мне этого не покажет.

За тринадцать лет в бизнесе я видел сотни людей, которые хотели мне понравиться. Они улыбались, соглашались, ловили каждое мое слово. Я не помнил ни одного лица.

А ее лицо я не мог выкинуть из головы вторые сутки.

Я посмотрел на часы еще раз. Шесть тридцать пять. Достаточно, чтобы спокойно принять душ и одеться до ее прихода. Я размотал бинты и пошел наверх.

* * *

Я понял, что она уже здесь, когда выключил воду.

С кухни доносилось низкое гудение кофемашины. А следом поплыл запах — густой, терпкий, правильный. Кто-то, кто знал, что делает, перемолол зерна именно так, как нужно.

Я вытер голову полотенцем, натянул штаны и только взявшись за дверную ручку подумал, что неплохо бы надеть футболку.

Подумал и не надел.

Не знаю, на что я рассчитывал. Наверное, хотел проверить, так ли она невозмутима утром, как вчера в кабинете. Детская, глупая проверка. Я вышел на кухню босиком.

Она стояла у кофемашины спиной ко мне — тонкая, прямая, светлые волосы собраны в хвост. Без заколки. Я отметил это машинально, и что-то неприятно кольнуло под ребрами.

— Вы пришли на десять минут раньше.

Она вздрогнула и обернулась так резко, что чуть не расплескала кофе.

А потом посмотрела на меня.

Я видел, как она краснеет. Медленно, начиная от шеи, поднимаясь к скулам и к самым кончикам ушей. Видел, как ее взгляд скользнул по моей груди, споткнулся о татуировку и застыл на ней — не на прессе, не на плечах, а именно на линиях, которые я никому никогда не объяснял. Она смотрела на них так, будто пыталась прочитать.

Это сбило меня с толку сильнее, чем я ожидал.

— Доброе утро, — сказала она, и голос ее дрогнул только на первом слове. — Ваш кофе, Дмитрий Александрович.

Протянула мне чашку, глядя куда-то мне в переносицу. Я забрал ее, и наши пальцы соприкоснулись. У нее были холодные руки. Я почему-то подумал, что она добиралась сюда на метро, по утреннему холоду, в своем тонком сером пальто.

Я сделал глоток.

Двойной эспрессо был идеальным. Плотным, без горечи, с той самой ореховой нотой, которую моя кофемашина выдавала, только если с ней обращаться правильно. Ни одна из трех предыдущих ассистенток так и не научилась. Одна, кажется, плакала над ней.

— Идеально, — сказал я.

И сам не знал, что имею в виду: кофе или то, как она стояла передо мной, пунцовая до корней волос, но не опуская подбородка.

Я выдал ей указания на день. Костюм, водитель, химчистка, юристы. Голос звучал ровно. Все шло по плану ровно до последней фразы.

— В девять я жду вас… — начал я и запнулся, потому что в этот момент она облизнула пересохшие губы, а следующим словом у меня на языке было «у себя». — На… за вашим столом.

Твою мать. Тридцать два года. Владелец компании. Человек, который ведет переговоры с итальянцами на их языке. Заикаюсь перед ассистенткой, как школьник.

— Поняла, — кивнула она и почти бегом бросилась в гостиную.

Я остался стоять у кухонного острова с чашкой в руке и смотрел, как она хватает чехол с костюмом, как воюет с рукавом пальто в прихожей, как ее сумка, словно сговорившись со мной, распахивается и выплевывает на паркет все свое содержимое.

Ключи. Помада. Пропуск. Кошелек. Наушники, спутанные в тугой клубок. Какая-то книжка в мягкой обложке, которая, звонко шлепнувшись на пол, проехала по гладкому паркету и скрылась под банкеткой у стены.

Она этого не заметила. Она сгребала вещи обеими руками, не глядя, шепотом ругаясь себе под нос. Я услышал что-то похожее на «да чтоб тебя» и «ну конечно, именно сейчас».

Я поставил чашку на стол и отвернулся к окну, потому что не мог больше сдерживать смех. Беззвучный, глупый, совершенно неуместный. Не помню, когда в последний раз смеялся вот так — до слез в уголках глаз, в семь утра, в собственной кухне.

Дверь хлопнула.

Тишина.

Я постоял еще минуту, потом подошел к банкетке, присел на корточки и вытащил из-под нее книгу.

На обложке был дракон. Черный, огромный, с распахнутыми крыльями, и рядом с ним — тонкая женская фигура с кинжалом в руке. Название было выбито золотыми буквами, а на задней обложке обещали военную академию, где выживает лишь каждый второй, драконов, которые сами выбирают своих всадников, и «самую опасную любовь в ее жизни».

Я хмыкнул.

Книжка была зачитана почти до дыр: корешок в белых трещинах, уголки страниц загнуты, а из середины торчала закладка — сложенный вчетверо чек из «Пятерочки». Я машинально раскрыл ее на заложенной странице.

Карандашом, легкой, почти невесомой линией, там была подчеркнута фраза. Мрачный командир, от которого героиня бежала три сотни страниц, прижимал ее к стене тренировочного зала и говорил ей, что она может ненавидеть его сколько угодно, но никогда не сможет ему лгать.

Я перечитал строчку дважды. Потом закрыл книгу.

Значит, вот что вы читаете в метро, Оливия Викторовна. Драконов. И мрачных командиров, которые прижимают героинь к стенам.

Нужно было положить книгу в пакет и завтра вернуть ей. Или передать через водителя. Или хотя бы оставить на банкетке, чтобы она нашла ее сама.

Вместо этого я отнес книгу в спальню и положил на тумбочку рядом с кроватью.

Туда, где у меня никогда ничего не лежало.

* * *

В офис я приехал в восемь сорок, сам, за рулем. В джинсах и черном свитере — костюм должна была привезти она.

Сорок пятый этаж встретил меня привычной тишиной: при моем появлении разговоры смолкали, а спины выпрямлялись. Я давно перестал это замечать. Это было удобно. Страх экономил время.

Ровно в девять она вошла в приемную — запыхавшаяся, с чехлом на сгибе локтя и стопкой папок от юристов, прижатой к груди. Повесила костюм на вешалку у моей двери, положила документы мне на стол, не поднимая глаз, и вернулась за свое стекло.

Я переоделся, сел за ноутбук и попытался работать.

Попытался.

Стеклянная стена между нашими кабинетами появилась восемь лет назад, когда я переехал в эту башню. Дизайнер интерьера уверял, что прозрачность — это тренд, открытость и честность перед командой. Мне просто нравилось видеть, что происходит в приемной, не выходя из-за стола. Звукоизоляция была идеальной: я не слышал ни звука, и меня не слышал никто.

За восемь лет я ни разу не задумывался, что эта стена работает в обе стороны.

Теперь я смотрел, как она морщит нос, разбираясь в моем графике. Как прикусывает кончик ручки. Как заправляет за ухо прядь, которая все время выбивается из хвоста — именно в том месте, где раньше, наверное, была заколка.

Заколка лежала в верхнем ящике моего стола.

Я собирался вернуть ее еще вчера. Достать из кармана в конце собеседования и сказать: «Кажется, это ваше». Но тогда пришлось бы объяснять, почему я не сделал этого сразу. Почему носил ее весь вечер во внутреннем кармане. Почему положил рядом с эскизом.

Объяснений у меня не было. Поэтому заколка лежала в ящике.

В девять двадцать дверь в приемную распахнулась, и вошел Егор.

Я увидел его раньше, чем он увидел меня, и по выражению его лица сразу понял, зачем он пришел. Он даже не посмотрел в мою сторону — прошел прямо к ее столу, оперся на него обеими руками и наклонился так, как наклонялся к каждой симпатичной девушке в радиусе километра.

Я не слышал, что он говорит. Но я видел.

Видел, как он улыбается своей фирменной улыбкой, на которую с девятого класса велась половина Москвы. Видел, как она поднимает на него глаза, удивленно, а потом — я сжал стилус так, что тот жалобно скрипнул, — улыбается в ответ. Легко. Открыто. По-настоящему.

Мне она так не улыбалась. Мне она говорила «не дождетесь» и смотрела в переносицу.

Егор что-то сказал, она рассмеялась. Он картинно приложил руку к сердцу. Она покачала головой, и хвост светлых волос скользнул по плечу.

Я нажал кнопку селектора.

— Егор. В кабинет. Быстро.

Он вздрогнул, обернулся и, встретив мой взгляд через стекло, расплылся в такой понимающей ухмылке, что мне захотелось швырнуть в него ноутбук.

— Оливия, приготовьте два кофе, — добавил я уже спокойнее.

Егор вошел, закрыл за собой стеклянную дверь и рухнул в кресло напротив, закинув ногу на ногу.

— Это она, — сказал он. Не спросил. Констатировал.

— Кто?

— Не начинай, Аверин. Девушка-продавец. Красивая, злая, из салона на Патриарших. Та, из-за которой ты вчера чуть не размазал меня по баскетбольной площадке. — Он наклонился вперед, и в его карих глазах плясали черти. — Ты нанял ее. Личной ассистенткой. Человека без единого дня опыта. Ты в своем уме?

— Она разбирается в тканях.

— О да, — протянул Егор. — Это, конечно, первое, что я заметил. Ее стройные, длинные познания в тканях.

— Егор.

— Что? Я просто говорю, что у тебя хороший вкус. — Он оглянулся через плечо на приемную, где она воевала с кофемашиной. — Кстати, раз она не в твоем вкусе, а ты наверняка будешь утверждать, что она не в твоем вкусе, я, пожалуй, приглашу ее на кофе. Чисто по-дружески. Показать компанию, рассказать, какой ты на самом деле зайка… — Он так улыбнулся, что мне захотелось оторвать ему башку.

— Только попробуй, — сказал я.

Тихо. Без интонации.

Егор замер на полуслове. Посмотрел на меня долгим внимательным взглядом. Потом медленно, очень медленно расплылся в улыбке еще раз.

— Ох, Дима, брат, — с наслаждением сказал он. — Ох, как же ты попал.

Ответить я не успел, потому что дверь в приемную открылась снова, и в нее вплыла Валерия.

* * *

Валерия Соколовская была хорошим маркетологом. Это я признавал всегда. Она приводила в компанию правильных блогеров, выбивала лучшие обложки и умела продать коллекцию так, что ее раскупали еще до показа.

А еще Валерия третий год вела со мной тихую, методичную осаду.

Сначала были случайные касания на совещаниях. Потом — «Дмитрий Александрович, давайте обсудим за ужином, у меня столько идей». Потом — «Дима». Я пресекал. Вежливо, потом жестко, потом еще жестче. Валерия отступала на шаг, выжидала и начинала заново. Уволить ее я не мог без причины: она была слишком ценна. Поэтому я просто перестал замечать ее декольте, как перестают замечать шум кондиционера.

Сейчас я видел через стекло, как она остановилась у стола Оливии. Как окинула ее взглядом — сверху вниз, медленно, с той брезгливостью, с какой рассматривают пятно на дорогом ковре. Как что-то сказала, небрежно махнув рукой в сторону кофемашины.

Я не слышал слов. Но по тому, как застыла спина моей ассистентки, понял, что ничего приятного там не было.

Валерия вошла в мой кабинет, обдав меня волной тяжелых сладких духов, и наклонилась над столом.

— Димочка, я принесла смету на осенний показ…

Я ответил ей так же, как отвечал всегда. Сухо. Коротко. Без эмоций. Краем глаза я следил за стеклянной дверью.

Она вошла следом с подносом. Две чашки. Кофе для меня, кофе для Егора.

Чая для Валерии не было. Интересно.

Я поднял глаза и встретил ее взгляд. В нем было упрямство и чуточку вызова: «Ну давайте, отчитайте меня за то, что я не стала прислуживать вашей сотруднице». Она ждала выговора, и я это видел.

А мне хотелось рассмеяться второй раз за утро.

Валерия, судя по тому, как раздулись ее ноздри, тоже прекрасно поняла, что произошло. И, судя по тому, как сверкнули ее глаза, ничего не забудет.

Я знал этот взгляд. Знал, что нужно оградить от него свою новую ассистентку, иначе через неделю она сбежит отсюда, как сбежали три предыдущие. Только уже не от меня. А мне бы этого не очень хотелось.

И знал, что Егор, сидящий в двух метрах от меня, в обеденный перерыв обязательно потащит ее «показать кафешку на первом этаже».

Решение пришло мгновенно. Не самое благородное, но очень эффективное.

— Оливия, — сказал я, и все в кабинете посмотрели на меня. — Отмените мою встречу на одиннадцать. И закажите обед в офис на двоих, на тринадцать ноль-ноль. Мы с вами будем разбирать архивные эскизы.

Егор поперхнулся кофе. Валерия побелела и вылетела из кабинета, едва не сбив с ног курьера. А Оливия просто кивнула и вышла, и только по тому, как дрогнули ее пальцы на подносе, я понял, что сердце у нее колотится.

— Архивные эскизы, — повторил Егор, откашлявшись. — Те самые, которые восемь лет пылятся в коробках в углу и которые ты сам называешь «музеем моих ошибок»?

— Их давно пора разобрать.

— Конечно. Именно сегодня. Именно в обед. Именно с ней.

— У тебя все? — холодно спросил я.

Егор поднялся, застегнул пиджак и уже у самой двери обернулся.

— Знаешь, что самое смешное, Аверин? Ты сейчас уверен, что делаешь это, чтобы она не болтала со мной. — Он подмигнул. — А на самом деле ты просто хочешь, чтобы она сидела рядом.

Дверь за ним закрылась.

Я посмотрел на три пыльные коробки в углу кабинета. Потом — на стеклянную стену, за которой она, склонившись над телефоном, заказывала нам обед.

Егор был идиотом.

И, к несчастью, чаще всего оказывался прав.

* * *

В час дня она расставила контейнеры на столе для переговоров, а я молча указал ей на коробки.

Я видел, как вытянулось ее лицо. Видел, как она бросила тоскливый взгляд на еду. Видел и все равно сказал: «Ошибетесь хоть в одной дате — начнете заново».

Пусть злится. Злость ей шла. Злость я понимал. С ее злостью я мог справиться, а вот с той легкой улыбкой, которую она подарила Егору, — нет.

Она села на пол у коробок, скрестив свои бесконечные ноги, и открыла первую папку. Я открыл свой контейнер.

Минут через десять, когда она в третий раз незаметно сглотнула, глядя на стол, я встал, взял второй контейнер, поставил его на стол напротив себя и положил сверху вилку.

— Ешьте, — сказал я, не глядя на нее. — Голодный ассистент путает даты.

Она подняла на меня глаза, и в них мелькнуло что-то, чего я не смог прочитать.

— Спасибо, — тихо сказала она и села за стол.

* * *

Домой я вернулся в одиннадцать вечера. Принял душ, выключил свет и лег.

Сон не шел.

Через полчаса я включил ночник, протянул руку к тумбочке и взял книгу с черным драконом на обложке.

Только посмотреть, сказал я себе. Понять, что у нее в голове.

Я прочитал первую главу. Потом вторую. Потом поймал себя на том, что всерьез переживаю, выживет ли главная героиня на мосту над пропастью, и выругался в голос.

В два часа ночи я закрыл книгу на той самой странице с подчеркнутой карандашом фразой и уставился в темноту.

Мрачный командир, значит.

Ну что ж, Оливия Викторовна. Посмотрим.

Глава 6

(Оливия)

Если я хоть на секунду размечталась, что «разбирать эскизы» с гениальным Авериным означает какое-то творческое взаимодействие, то реальность быстро ударила меня по голове.

Когда курьер доставил обед из дорогого ресторана, я аккуратно расставила контейнеры на его стеклянном столе для переговоров. Дмитрий Александрович даже не взглянул на еду. Он молча указал на три огромные, пыльные картонные коробки в углу кабинета.

— Это архивы коллекций с двенадцатого по восемнадцатый год. Их нужно отсортировать по сезонам, тканям и линейкам. Внести в таблицу. Ошибетесь хоть в одной дате — начнете заново.

Я моргнула, глядя на гору бумаги, которая, казалось, могла похоронить меня заживо.

— Вы хотите, чтобы я сделала это прямо сейчас? — уточнила я, чувствуя, как сводит желудок от голода.

— Я хочу, чтобы это было сделано до конца недели, — ровно ответил он, наконец-то открывая свой контейнер с салатом и стейком. — Можете начинать.

Я опустилась на пол возле коробок, подоткнув под себя юбку, и открыла первую папку. Желудок жалобно заурчал. Я сделала вид, что это не я.

Минут через десять этот изверг поставил второй контейнер на стол и положил сверху вилку.

— Ешьте, — сказал Аверин, не глядя на меня. — Голодный ассистент путает даты.

Стейк был еще теплым. Я ела, сидя за другой половиной стола его кабинета среди пыльных эскизов, и никак не могла понять, кто этот человек. Тиран, который заставляет меня работать в обеденный перерыв? Или тот, кто заметил, что я голодна?

Похоже, и то и другое одновременно. И это пугало больше всего.

Вот так и началась моя персональная стажировка в аду. Следующие несколько дней слились в бесконечный, изматывающий марафон.

Мой будильник звонил в 5:30. В 6:45 я уже вводила код от квартиры в Хамовниках. Каждое утро Аверин встречал меня в новом виде, и каждый раз это было испытанием для моей психики: то он выходил на кухню в боксерских бинтах на руках, тяжело дыша после тренировки, то появлялся в одних костюмных брюках, на ходу застегивая рубашку. Я старалась смотреть исключительно на кофемашину, но предательское боковое зрение упрямо фиксировало каждую линию его плеч и ту самую татуировку.

Затем была поездка с дядей Пашей, который стал моим главным психотерапевтом и поставщиком утренних булочек, а потом — офис.

Стеклянная стена стала моим личным телевизором, по которому транслировали только один канал — «Настроение босса». К концу первой недели я научилась читать его по жестам. Если он массирует переносицу — значит, финансовый отчет никуда не годится, и мне лучше заранее сварить двойной эспрессо. Если крутит в пальцах телефон — звонок от инвесторов. Если откидывается в кресле и смотрит в окно — он придумывает новую модель, и входить к нему категорически запрещено. Даже если здание будет гореть.

* * *

В четверг утром я обнаружила пропажу.

Книжки в сумке не было. Я перетряхнула сумку дважды, проверила все карманы пальто, перевернула нашу с Соней комнату. Ничего. Скорее всего, выронила в метро, когда в давке доставала карту. Было обидно почти до слез: оставалось меньше ста страниц до конца, а мрачный командир как раз наконец-то перестал быть мрачным.

В шесть пятьдесят Аверин вошел на кухню — уже в брюках и рубашке, на ходу застегивая манжеты. Смерил меня внимательным взглядом.

— Вы сегодня какая-то воинственная, Воронцова, — заметил он, забирая чашку. — Всю ночь сражались с драконами?

Я чуть не выронила молочник, который как раз мыла.

— Простите?

— У вас вид человека, который не выспался, — невозмутимо пояснил он и сделал глоток. — Говорят, это бывает от чтения перед сном.

И вышел.

А я осталась стоять посреди его кухни с мокрым молочником в руках и колотящимся сердцем. Совпадение. Конечно, совпадение. Просто такое выражение. Откуда ему знать, что я читаю?

Ниоткуда.

Правда ведь?

* * *

В обед Аверин уехал на встречу с инвесторами, и впервые за эти дни у меня появилось целых сорок минут свободы. Я взяла свой контейнер с гречкой, который собрала мне бабушка, и отправилась на офисную кухню.

Там было шумно, пахло кофе и чьим-то разогретым пловом. За длинным столом у окна сидели человек пять. При моем появлении разговор оборвался, и на меня уставились так, будто в кухню забрела живая Мэрилин Монро.

— О! — первым опомнился худой парень с серьгой в одном ухе и карандашом за другим. — Это же она! Садись к нам, не бойся, мы не кусаемся. В отличие от некоторых.

Его звали Тимур, и он оказался младшим дизайнером, который третий год мечтал, что Аверин хоть раз похвалит его эскиз. Рядом с ним сидела Зоя Павловна, главная швея экспериментального цеха — полная, румяная, с сантиметровой лентой на шее, которую, кажется, никогда не снимала. Еще была Катя из отдела продаж, болтушка с розовыми волосами, и двое ребят из IT, которые только кивнули мне и снова уткнулись в телефоны.

— Ты знаешь, что ты легенда? — с порога заявила Катя, подвигаясь, чтобы я могла сесть. — Весь этаж уже в курсе, что ты не принесла Соколовской чай. На глазах у шефа!

— Я просто… — растерялась я.

— Ты просто героиня, — перебил Тимур. — Валерия у нас тут два года всех строит, а ты взяла и не принесла. Мы тебе памятник поставим. Из ткани и булавок. — Парень рассмеялся.

— А кофе он твой пьет? — с интересом спросила Зоя Павловна. — Прошлая девочка ему трижды переделывала, а он все равно выливал в раковину. Плакала потом у меня в цеху.

— Пьет, — осторожно сказала я.

Зоя Павловна переглянулась с Тимуром так многозначительно, что мне стало не по себе.

— Кстати, — Тимур наклонился ко мне через стол, понизив голос, — у тебя уже прозвище есть. Ты в курсе?

— Какое еще прозвище?

— Бэмби.

Я поперхнулась гречкой. Катя заботливо постучала меня по спине.

— П-почему Бэмби? — выдавила я, откашлявшись.

— Ну смотри, — Тимур начал загибать пальцы. — Ноги от ушей — раз. Глаза на пол-лица — два. И когда шеф нажимает селектор, ты вздрагиваешь, как олененок, который услышал выстрел, — три. Чистый Бэмби.

— Это не мы придумали, — честно добавила Катя. — Это Егор Андреевич в курилке ляпнул. Сказал: «Как там наш Бэмби, еще жив?» А он-то с шефом со школы дружит.

Он что, придумал мне прозвище?!

Я уставилась в свой контейнер, чувствуя, как горят уши.

Значит, он так называет меня не только в лицо. Значит, он говорит обо мне с Егором. Значит…

Ничего это не значит, строго сказала я себе. Он просто издевается. Это его способ напомнить мне, где мое место.

Но почему-то, возвращаясь за свой стол, я поймала себя на том, что улыбаюсь. И эта улыбка мне не нравилась. Совсем.

* * *

Вечером того же дня я разбирала третью коробку и наткнулась на папку, которая не была похожа на остальные.

Старая, картонная, с размахрившимися углами и перевязанная бечевкой. Ни года, ни названия коллекции, ни подписи. Внутри прощупывалось что-то плотное — не кальки, а сложенная в несколько раз толстая бумага. Как будто выкройка.

Я потянула за конец бечевки. Узел легко поддался.

И в ту же секунду сверху на папку легла широкая смуглая ладонь.

Я даже не слышала, как он подошел. Аверин стоял надо мной, и лицо у него было такое, какого я не видела ни разу за эти дни. Не злое. Не холодное. Закрытое — как дверь, которую захлопнули у меня перед носом.

— Это не архив, — сказал он тихо. — Это не трогать.

Он забрал папку, туго затянул бечевку и унес к себе. Я видела через стекло, как он убрал ее в нижний ящик стола и запер на ключ.

Ни объяснений. Ни упреков.

Только весь остаток вечера он ни разу не посмотрел в мою сторону.

* * *

В пятницу утром, когда я уже почти погребла себя под архивными эскизами, пытаясь отличить весеннюю коллекцию четырнадцатого года от круизной пятнадцатого, к моему столу подошла Анна. HR-менеджер выглядела менее дерганой, чем в день моего собеседования.

Она положила передо мной увесистую папку.

— Оливия, это ваш окончательный трудовой договор и соглашение о неразглашении. Всё стандартно, но штрафы за слив коммерческой информации астрономические. Ознакомьтесь и подпишите.

Я пробежалась глазами по первым строчкам. «Работодатель: ООО Аверин Фэшн Групп. Работник: Воронцова Оливия Викторовна…»

Моя фамилия на бланке такой огромной корпорации смотрелась дико. Оливия Воронцова. Еще неделю назад я резала подкладочную ткань для ворчливых портних, а теперь подписываю бумагу, по которой обязуюсь не разглашать секреты бренда с мировым именем.

Я быстро поставила подпись на всех страницах и вернула папку Анне.

— Как ты справляешься? — вдруг шепотом спросила она, покосившись на стеклянную стену.

Дмитрий Александрович стоял спиной к нам, разговаривая по телефону. Его левая рука лежала в кармане брюк, пиджак идеально облегал широкую спину.

— Нормально, — я пожала плечами, поправляя стопку эскизов. — Жива, как видите.

— Ты первая за полгода, кто продержался целую неделю и ни разу не выбежал оттуда в слезах, — с уважением произнесла Анна. — Валерия, правда, рвет и мечет. Она привыкла, что прошлые ассистентки бегали ей за кофе и выполняли её мелкие поручения.

Анна впервые за неделю искренне улыбнулась. Надо же, а я и не знала, что она умеет.

— Я работаю на Дмитрия Александровича, а не на отдел маркетинга, — спокойно ответила я. — Если ей нужен кофе, на этаже есть отличный автомат.

Я не заметила, как Аверин закончил разговор. Он обернулся ровно в тот момент, когда я произнесла эту фразу. Наши взгляды встретились сквозь стекло. Он ничего не сказал, его лицо осталось непроницаемым, но я могла поклясться, что уголок его губ едва заметно дернулся вверх.

Анна поспешно ретировалась, а я потянулась к телефону. Во время обеденного перерыва мне нужно было обязательно позвонить Лилии и перевести бабушке деньги — мне как раз упал щедрый аванс, которого хватило бы, чтобы закрыть все долги за квартиру и купить Соне новый рюкзак.

Жизнь определенно налаживалась. По крайней мере, я так думала, пока на моем столе не замигал селектор, и голос Аверина не разрушил мою короткую передышку:

— Воронцова. В кабинет. И захватите те образцы шелка, что прислали из Милана.

Я глубоко вдохнула, взяла тяжелые каталоги тканей и толкнула стеклянную дверь, готовясь к новому раунду.

Глава 7

(Оливия)

Тяжелые каталоги с образцами итальянского шелка оттягивали руки. Я толкнула стеклянную дверь бедром и вошла в святая святых.

Кабинет Аверина сейчас меньше всего напоминал офис строгого генерального директора. Огромный стол для переговоров был полностью завален эскизами, обрывками кальки и карандашами. Сам Дмитрий Александрович стоял над всем этим хаосом, опершись костяшками пальцев о столешницу. Рукава рубашки снова были закатаны, галстук ослаблен, а между бровей залегла глубокая, напряженная складка.

— Положите сюда, — он не глядя указал на единственный свободный край стола.

Я с глухим стуком опустила каталоги.

— Откройте миланскую фабрику. Темно-синий и изумрудный, — бросил он, продолжая вглядываться в свой рисунок.

Я послушно раскрыла тяжелую кожаную папку, находя нужные страницы с закрепленными лоскутами ткани. Мой взгляд невольно упал на эскиз перед ним. Это было вечернее платье. Асимметричный крой, открытая спина и сложная драпировка на талии, которая должна была струиться вниз, создавая эффект жидкого металла. Рисунок был потрясающим. Дерзким, чувственным, но при этом невероятно элегантным. Я засмотрелась, на секунду забыв, где нахожусь.

Странно, но фигура на эскизе показалась мне смутно знакомой. Обычно дизайнеры рисуют безликий манекен — длинный, условный, одинаковый. А здесь были узкие плечи, тонкая талия, длинные, чуть угловатые ноги. Так рисуют не манекен. Так рисуют конкретную женщину.

Интересно, кого. Я тут же одернула себя: не мое дело.

Аверин тем временем протянул руку и потер между пальцами образец темно-синего шелка из каталога. Складка между его бровей стала еще глубже.

— Дрянь, — тихо выругался он. — Слишком жесткий. Он встанет колом на складках. Фабрика уверяла, что это стопроцентный шелк, но плетение слишком плотное. — Он отшвырнул каталог и криво усмехнулся. — Шесть рулонов этой дряни сейчас лежат у Ветрова. Пусть подавится.

Я замерла.

Ветров.

Фамилия ударила под дых, как мяч на школьной физкультуре, — резко, неожиданно, так, что на секунду стало нечем дышать. В Москве наверняка тысячи Ветровых. Сотни. Но в мире моды — только один.

— Воронцова?

Я заставила себя моргнуть. Аверин смотрел на меня поверх эскиза.

— Вы что-то хотели сказать?

Хотела. Хотела спросить, какое отношение Марк имеет к шелку, который так и не дошел до Аверина. Хотела спросить, не подпись ли Марка была в журнале поставок — та, похожая на перечеркнутую букву «В». Хотела, в конце концов, просто выйти отсюда, запереться в туалете и подышать.

Вместо этого я посмотрела на лоскут, который он только что сжимал, потом снова на эскиз. Профессиональный инстинкт, выработанный за два года в магазине на Патриарших и годы учебы в художке, сработал быстрее инстинкта самосохранения. И я была ему за это благодарна: говорить о ткани было проще, чем думать о Марке.

— Это креп-де-шин, Дмитрий Александрович, — спокойно произнесла я. — Он действительно на сто процентов шелковый, но из-за сильной крутки нитей в утке ткань получается шероховатой и упругой. Она отлично держит форму, но для вашего платья не подойдет. Думаю, вы правы.

В кабинете повисла звенящая тишина.

Аверин медленно, очень медленно выпрямился во весь свой пугающий рост и перевел взгляд с каталога на меня. Его синие глаза сузились, изучая мое лицо так, будто видели впервые.

— Продолжайте, Оливия Викторовна, — обманчиво мягким тоном произнес он.

Мое сердце привычно ускорило ритм, но отступать было поздно. Я подошла на полшага ближе к столу и, осмелев, коснулась пальцем его эскиза.

— Судя по рисунку, вы хотите, чтобы ткань мягко облегала бедра и стекала вниз, как вода. Креп-де-шин даст заломы, — я перелистнула пару страниц в каталоге. — Вам нужен шелковый шармез. У шармеза лицевая сторона глянцевая, а изнанка матовая, он тяжелее, поэтому драпировка под собственной тяжестью ляжет идеально, прямо по косой. А изумрудный цвет в таком плетении будет играть на свету.

Я подняла голову. Аверин стоял так близко, что я снова уловила этот будоражащий запах кедра. Он смотрел не на каталог. Он смотрел прямо на мои губы, а затем медленно поднял взгляд к глазам. В его зрачках плескалось нечто похожее на искреннее удивление, смешанное с темным, тяжелым интересом.

— Вы разбираетесь в плотности нитей утка и крое по косой? — Его голос стал на полтона ниже. — Откуда познания, Воронцова? Вы же пришли ко мне устраиваться обычным ассистентом.

— Вы, кажется, забыли, при каких обстоятельствах мы познакомились, — я слегка вскинула подбородок, не позволяя ему задавить меня своей энергетикой. — Я два года проработала в одном из лучших салонов тканей в Москве. И я… интересовалась темой.

Я не стала говорить про художественную школу и брошенный университет. Это было слишком личным. Слишком болезненным. И слишком близко подходило к тому, о чем я не собиралась рассказывать никому.

— Интересовались темой, — медленно повторил он, будто понимал, что я вру. — А Ветровым вы тоже интересовались?

Внутри у меня все оборвалось.

— Простите?

— Вы побледнели, когда я назвал его фамилию. — Он не спрашивал. Он констатировал, спокойно и внимательно, как врач, который ставит диагноз. — Только что. Вот здесь, — он едва заметно кивнул на мое лицо, — все краски ушли.

Я заставила себя улыбнуться. Получилось, наверное, жалко.

— Его все знают, Дмитрий Александрович. «Молодой гений», грант, обложки. О нем пару лет назад писал каждый журнал. Просто… неожиданно было услышать, что он увел у вас ткань.

Это была правда. Не вся, но правда.

Аверин смотрел на меня долгих несколько секунд. Я чувствовала этот взгляд всей кожей, как рентген. Мне казалось, он видит меня насквозь: первый курс, общежитие, альбом с эскизами, который я когда-то по глупости дала подержать человеку, которому верила.

— Держитесь от таких людей подальше, Воронцова, — наконец сказал он тише. — Ветров ворует все, до чего может дотянуться. Ткани. Людей. Идеи.

Я сглотнула. Если бы он только знал, насколько прав.

Тишина между нами снова стала густой, почти осязаемой. Я чувствовала, как горят щеки под его пристальным взглядом.

Вдруг он поднял руку. Мое дыхание замерло, когда его длинные пальцы оказались в миллиметре от моего лица. Но он лишь аккуратно заправил выбившуюся светлую прядь мне за ухо. Прикосновение было мимолетным, но кожу в этом месте словно обожгло током. Дьявол.

— Шармез, значит, — тихо, почти бархатно повторил он, не отрывая взгляда от моих глаз.

— Да, — выдохнула я, чувствуя, что начинаю терять связь с реальностью.

— Хорошо. — Аверин резко отстранился, мгновенно возвращая себе маску непробиваемого руководителя, хотя его глаза все еще опасно блестели. — Свяжитесь с Миланом. Теперь мы снова работаем с фабрикой напрямую, без посредников. Пусть немедленно вышлют образцы шармеза во всех глубоких оттенках синего и зеленого. И, Воронцова…

Я уже развернулась к двери, но остановилась, крепко прижимая к груди папку с бумагами, словно щит.

— Да, Дмитрий Александрович?

— Выходит, Ветров забрал у меня шесть рулонов ткани, которая мне не подходила, — он хмыкнул, и на его лице мелькнуло что-то похожее на мрачное удовольствие. — Надо будет при случае его поблагодарить. — И, уже возвращаясь к эскизам, безапелляционно добавил: — С этого дня вы присутствуете на всех обсуждениях новых коллекций. Можете идти.

Я вышла из кабинета, аккуратно прикрыв за собой стеклянную дверь, и буквально рухнула в свое кресло. Ноги дрожали. Я прижала ладони к пылающим щекам.

Кажется, моя работа личного ассистента только что стала намного сложнее. И намного, намного опаснее.

* * *

В туалете на сорок пятом этаже было тихо и пахло дорогим мылом с бергамотом. Я закрылась в дальней кабинке, села на крышку унитаза прямо в своей юбке с выпускного и уткнулась лбом в колени.

Марк.

Я не думала о нем, наверное, год. Научилась не думать. Научилась перелистывать журналы, если на развороте мелькало его лицо, переключать канал, если в новостях говорили о «новой звезде российской моды», и не заходить в телеграм-каналы, где обсуждали его показы.

А сегодня его фамилию произнес мужчина, на которого я работаю. Так буднично, между делом, будто речь шла о погоде.

Мы познакомились на первом курсе. Мне было восемнадцать, и я поступила на бюджет — сама, без репетиторов, с папкой рисунков, над которыми просидела все лето после одиннадцатого класса. Марк учился на моем потоке. Красивый, легкий, с ленивой улыбкой и привычкой называть преподавателей по имени. Он умел говорить так, что хотелось слушать. Умел смотреть так, что хотелось верить.

Я поверила.

Полгода он носил мне кофе к первой паре, провожал до метро и говорил, что у меня «самая чистая линия на курсе». А потом попросил мой альбом. Тот, где были лучшие мои эскизы — целая капсула, над которой я сидела ночами. Он сказал, что хочет показать его знакомому куратору из модного фонда. Что такой талант нельзя прятать. Что он мне поможет.

Я отдала.

Альбом я так и не получила обратно. Через неделю я пришла к Марку в общежитие без предупреждения — с пирожками, которые испекла бабушка, — и застала у него в комнате девушку со старшего курса. В его рубашке. И больше ни в чем.

Я ушла молча. Он даже не побежал за мной.

А через месяц разбились мама и папа, и мир, в котором были Марк, альбомы и измены, просто перестал существовать. Я забрала документы из университета, потому что Соне было восемь и кто-то должен был зарабатывать. Мне было не до альбома. Мне было не до чего.

Полтора года спустя я стояла в очереди в «Пятерочке» и увидела журнал на стойке у кассы. На обложке был Марк — уже не мальчик с ленивой улыбкой, а «победитель национального гранта для молодых дизайнеров». А на развороте внутри — его дебютная капсула.

Моя капсула.

Мои линии. Мои рукава с асимметричным разрезом, которые я придумала, глядя на мамины театральные эскизы. Мое платье-рубашка с поясом-бантом. Он даже не потрудился изменить цвета.

Я тогда купила этот журнал. Принесла домой, долго сидела над ним на кухне, а потом позвонила Лиле, и до четырех утра мы резали его на мелкие клочки и выбрасывали в мусоропровод. Больше я не сказала никому. Да и кому? Кто поверил бы девчонке без диплома, которая работает в ателье, против «молодого гения» с грантом и папой-банкиром? Доказательств у меня не было. Альбом остался у него.

Я поклялась себе, что больше никогда не позволю никому взять мои рисунки. И больше никогда не буду рисовать для кого-то.

И почти пять лет держала слово.

Я подняла голову и посмотрела на свои руки. Пальцы до сих пор помнили прохладный, скользкий шармез из каталога. И то, как Аверин смотрел на меня, когда я объясняла про крой по косой. Не как на ассистентку. Как на равную.

Это было опасно. Опаснее, чем его руки и его взгляд на мои губы. Потому что где-то глубоко внутри, там, где я пять лет назад все закрыла и заколотила досками, что-то шевельнулось и подняло голову.

Нет. Я здесь ради зарплаты. Ради Сони, ради бабушкиного кардиолога и ради квитанций с красным штампом. Не ради того, чтобы снова поверить, что мои рисунки чего-то стоят.

И Аверину знать о Марке совершенно незачем.

Я умылась холодной водой, поправила хвост и вернулась за свой стол.

* * *

Новости в «Аверине» распространялись с неимоверной скоростью. К пяти часам о том, что шеф позвал новую ассистентку на обсуждения коллекций, знал весь этаж. Катя прислала мне в мессенджер три восклицательных знака и смайлик с короной. Тимур — фотографию своей отвисшей челюсти. Зоя Павловна, проходя мимо, молча положила мне на стол шоколадку.

А в шесть, когда я ждала лифт с папкой документов для юристов, рядом со мной остановилась Валерия.

Она не посмотрела на меня. Просто встала рядом, глядя на светящиеся цифры над дверями, и я почувствовала тяжелый сладкий шлейф ее духов.

— Обсуждения коллекций, — наконец проговорила она, растягивая слова. — Надо же. Быстро ты.

— Я просто делаю свою работу, — ровно ответила я.

— Конечно. — Валерия наконец повернула голову. Улыбка у нее была идеальная, как на рекламе отбеливающей пасты, и совершенно ледяная. — Только вот что я тебе скажу, девочка, по-дружески. Ты у него не первая. Он любит новые игрушки. Поиграет пару месяцев, наиграется — и выкинет. Я здесь три года, я видела.

— Спасибо за заботу, — сказала я. — Но я здесь не для того, чтобы со мной играли.

Двери лифта открылись. Валерия вошла первой, развернулась ко мне лицом и, пока створки съезжались, задумчиво произнесла:

— Воронцова… Странно. Где-то я уже слышала эту фамилию.

Двери закрылись.

Я осталась стоять в пустом холле, прижимая к груди папку, и почему-то никак не могла заставить себя нажать кнопку вызова еще раз.

Глава 8

(Оливия)

К вечеру пятницы я чувствовала себя выжатым лимоном. Когда я наконец выключила компьютер и начала собирать вещи, дверь из кабинета босса приоткрылась. Аверин уже надел свое идеальное черное пальто.

— Идемте, Воронцова. Павел ждет внизу.

— Мне на метро быстрее, Дмитрий Александрович, — устало отозвалась я, накидывая пальто и путаясь в рукавах.

— Это не обсуждается. В машину, — бросил он, не оборачиваясь.

Спорить с ним было себе дороже. В салоне роскошного автомобиля пахло дорогой кожей и тем самым кедровым парфюмом. Я назвала дяде Паше свой адрес, и он подмигнул мне в зеркало заднего вида, будто мы с ним были сообщниками.

Всю дорогу мы ехали в тишине. Аверин читал что-то в планшете, а я смотрела в окно на мокрые огни Ленинградки и затылком чувствовала его присутствие. Он сидел совсем рядом — если бы машину качнуло на повороте, мое плечо коснулось бы его плеча. Машину не качнуло ни разу. Дядя Паша водил безупречно. Я поймала себя на том, что почти жалею об этом, и разозлилась на себя так, что до самого дома не шевелилась.

Когда машина остановилась у моего старенького панельного дома, контраст между моей жизнью и его миром стал почти болезненно осязаемым. Облупленная дверь подъезда. Кривая лавочка, на которой баба Зина с первого этажа кормила кошек. Ржавые качели во дворе. И посреди всего этого — черный автомобиль, который стоил больше, чем весь наш дом.

— Спасибо, — тихо сказала я, открывая дверь.

— Завтра в десять Павел будет ждать вас здесь же, — не поднимая взгляда от экрана, произнес Аверин.

— Завтра суббота, у нормальных людей выходной, — ляпнула я, не подумав.

— Я в курсе. Вы лицо компании, Оливия Викторовна. Ваша юбка — это очень мило, но мой ассистент не может выглядеть как студентка на подработке. Завтра мы это исправим. До свидания.

Возражения застряли в горле. Я выбралась из машины и с силой захлопнула дверь. Я уже говорила, что он редкостный говнюк?

— Мелка-а-ая!

Я не успела даже обернуться. Из подъезда вылетел Никита — в растянутой футболке и тапочках на босу ногу, — сгреб меня в охапку, оторвал от земли и закружил так, что сумка слетела с плеча, а мир превратился в карусель из фонарей, тополей и облупленных балконов.

— Ник! Пусти, ненормальный! — завизжала я, смеясь и колотя его по плечам.

— Не пущу! — Он закружил меня еще раз. — Мне Сонька сказала, что ты бабе Нине кардиолога оплатила! Платного! И за свет заплатила, и Суздаль! Воронцова, ты теперь богачка, что ли? Женись на мне!

— Выходи, а не женись! Поставь меня немедленно, у тебя тапок слетел! Дурак!

Он наконец поставил меня на землю, но руку с моей талии не убрал — придерживал, чтобы я не упала, потому что голова у меня кружилась от смеха и от карусели. Я уткнулась лбом ему в плечо, пытаясь отдышаться. От Никиты, как всегда, пахло дымом и стиральным порошком его мамы, и это был самый родной запах на свете после бабушкиных сырников.

И только тогда я поняла, что не слышу шума отъезжающей машины.

Я обернулась.

Черный автомобиль все еще стоял посреди двора. Двигатель работал, фары горели, но машина не трогалась с места. Стекла были тонированными, и я не видела, что происходит внутри. Но почему-то была абсолютно уверена: на меня смотрят.

Секунда. Другая.

А потом машина резко сорвалась с места — так резко, что взвизгнули шины, — и вылетела со двора, едва не задев бампером мусорный бак.

— Это кто? — Никита проводил ее взглядом и присвистнул. — Ничего себе тачка. Твой новый начальник?

— Мой новый начальник, — растерянно подтвердила я, глядя на пустой поворот.

Дядя Паша никогда так не водил. Никогда. Значит, кто-то ему велел.

— Злой он у тебя какой-то, — задумчиво сказал Никита и подобрал с асфальта мою сумку. — Адрес дашь?

— Ник!

— Шучу. — Он снова подхватил меня под локоть. — Пойдем, мама котлет нажарила. На тебя тоже.

* * *

В субботу ровно в десять я сидела на заднем сиденье. К моему ужасу, Аверин был в машине. На нем была простая черная водолазка, которая обтягивала широкие плечи так, что у меня пересохло во рту, и темные джинсы.

— Доброе утро, — сказала я.

— Доброе, — ответил он, не отрываясь от телефона.

И все. Ни взгляда, ни едкого замечания про мои кеды. Всю дорогу до центра он молчал так холодно и сосредоточенно, что даже дядя Паша не решился включить радио. Только когда мы свернули на Петровку, Аверин наконец убрал телефон и, глядя прямо перед собой, произнес:

— Ваш молодой человек не будет против, что вы проводите субботу со мной?

Я моргнула.

— Какой молодой человек?

— Тот, который носит вас на руках у подъезда.

Секунду я непонимающе смотрела на его профиль. А потом до меня дошло, и я расхохоталась — так громко и неприлично, что дядя Паша на переднем сиденье закашлялся, явно пряча улыбку.

— Никита? — выдавила я сквозь смех. — Дмитрий Александрович, Никита, тот парень, что вчера выбежал из подъезда, — мой сосед. Мы с ним в одной песочнице выросли. Он мне как брат.

Аверин медленно повернул голову. Синие глаза смотрели на меня без тени улыбки.

— Братья так не обнимают, — сказал он.

— Вы просто не знаете Никиту. Он так обнимает всех. Даже соседку бабу Зину с первого этажа.

— Охотно верю, — сухо ответил он. И отвернулся к окну.

Но я заметила. Заметила, как едва уловимо расслабилась линия его плеч. И как дядя Паша в зеркале заднего вида поймал мой взгляд и — клянусь — подмигнул.

* * *

Мы приехали в закрытый бутик в центре, где не было ценников, а консультанты смотрели на Дмитрия как на божество. Следующие два часа превратились в пытку роскошью.

Аверин сидел в кресле у примерочных, вытянув ноги и попивая кофе, и короткими кивками одобрял или браковал вещи, которые на меня надевали. Строгие брючные костюмы. Шелковые блузки цвета слоновой кости, сливок, жемчуга. Юбки-карандаш, которые сидели как вторая кожа. Бежевый тренч. Тонкий кашемировый свитер, в котором я казалась себе хрупкой, как фарфоровая статуэтка.

Он почти не говорил. Только иногда — «нет», «плечи», «короче на два сантиметра». Консультантка, высокая девушка с идеальным пучком, понимала его с полуслова и уносила вещи, прежде чем я успевала понять, что с ними не так.

С туфлями было сложнее всего. Шпилька. Десять сантиметров. Я стояла в них, как олененок на льду, держась за стену, и Аверин смотрел на меня с таким выражением, будто изо всех сил старается не рассмеяться.

— Пройдитесь, — велел он.

— Я в них убьюсь.

— Не убьетесь. Плечи назад. Подбородок вверх. Шаг от бедра. Вы же умеете поднимать подбородок, Воронцова, я видел.

Я прошлась. Сначала неуклюже. Потом — увереннее. На пятом шаге поймала свое отражение в зеркале и не сразу себя узнала. Это было невыносимо неудобно. Красиво, бесспорно, но жутко неудобно.

Я чувствовала себя куклой. Но, глядя в зеркало, не могла отрицать: он сделал из меня идеальную картинку.

— И последнее, — сказал Аверин, когда я уже думала, что пытка закончилась. Он кивнул консультантке, и та вынесла из глубины зала платье на плечиках.

Я забыла, как дышать.

Платье было темно-синим, почти черным, как ночное небо, — того самого оттенка, что и его глаза. Шелковым, длинным, с открытой спиной и мягкой драпировкой на талии, и в свете ламп ткань переливалась, как вода в глубоком озере.

— Это не для офиса, — сказала я.

— Для мероприятий. Показы, презентации, ужины с партнерами. Вы будете сопровождать меня. Примерьте.

Я примерила.

Платье село так, будто его шили на меня. Ткань скользнула по телу прохладной волной и легла по фигуре, повторяя каждый изгиб, но не облепляя. Только молния на спине — длинная, потайная, до самой поясницы — застряла на середине, и, сколько я ни выворачивала руки, дотянуться не могла.

— Секунду! — крикнула я из-за шторки. — Здесь молния…

Я ждала, что придет консультантка. Шторка отодвинулась, и в зеркале за моей спиной появился Аверин.

Я замерла.

Он молча шагнул в тесную примерочную, и сразу стало нечем дышать: он заполнил собой все пространство, как тогда, в салоне. Его глаза встретились с моими в зеркале — темные, почти черные в приглушенном свете.

А потом он опустил взгляд на мою спину.

Я почувствовала его пальцы на пояснице. Теплые. Чуть шершавые — от карандашей, наверное. Он осторожно освободил ткань, застрявшую в зубцах, и медленно повел молнию вверх.

Очень медленно. Задевая пальцами кожу спины. О боже.

Каждый сантиметр. Каждый позвонок. Костяшки его пальцев едва касались моей кожи, и там, где они касались, по телу разбегались мурашки — горячие и холодные одновременно. Я смотрела в зеркало и не могла отвести взгляд от его лица: сосредоточенного, жесткого, с резко очерченными скулами. И от того, как напряглась его челюсть, когда молния дошла до лопаток.

Он застегнул ее до конца. Но руку не убрал. Его ладонь осталась лежать у меня между лопаток — горячая, тяжелая, — и я чувствовала, как под ней бешено колотится мое собственное сердце.

— Идеальная посадка, — сказал он тихо. Так тихо, что я скорее почувствовала эти слова кожей, чем услышала.

— Это… профессиональная оценка? — прошептала я.

Его взгляд в зеркале снова поднялся к моим глазам.

— Нет, — просто ответил он.

И вышел, задернув за собой шторку.

Я простояла в примерочной еще минуты три, прижав ладони к горящим щекам и пытаясь вспомнить, как правильно дышать. Когда я наконец вышла, Аверин уже стоял у кассы с совершенно невозмутимым видом, будто ничего не произошло.

Когда мы расплачивались — точнее, когда он протянул свою черную карту, проигнорировав мои слабые протесты про вычет из зарплаты, — Аверин вдруг повернулся ко мне.

— Дайте ваш телефон.

Я растерянно моргнула, но достала из сумочки свой телефон. Он взял его, и его большие пальцы быстро пробежались по экрану. Секунду спустя в кармане его джинсов зажужжал мобильный. Он сбросил вызов и вернул мне мой телефон.

На экране светился новый сохраненный контакт: «Дмитрий Аверин».

— Мой личный номер, — его голос звучал низко и спокойно, но в глазах был жесткий приказ. — Вы должны быть на связи. Всегда.

— Всегда?

— Да, а вас что-то смущает? Вы же читали договор, верно?

Он секунду помолчал и добавил:

— И, Оливия, на работе только каблуки. Это дресс-код, привыкайте.

* * *

Пакеты дядя Паша заносил на шестой этаж в три захода — лифт, конечно, опять не работал. Соня визжала так, что прибежала мама Никиты проверить, не случилось ли чего. Бабушка молча перебирала шелковые блузки, щупала швы, выворачивала изнанку и в конце концов вынесла вердикт:

— Хорошо сшито. Добротно. Не то что нынешнее. — Она подняла на меня глаза поверх очков. — А за просто так, Лив, такие вещи не дарят.

— Это униформа, ба. Дресс-код. — Я пожала плечами.

— Угу, — сказала бабушка. И больше ничего не сказала, но так выразительно, что лучше бы сказала.

Синее платье я повесила в шкаф отдельно, в самый дальний угол, и закрыла дверцу. Не хотелось на него смотреть. Каждый раз, когда я на него смотрела, я снова чувствовала пальцы на своей спине.

Ночью, когда я уже лежала в кровати, телефон коротко вздрогнул.

«Дмитрий Аверин: Образцы шармеза из Милана будут в понедельник к девяти. Не опаздывайте».

Я смотрела на сообщение, наверное, минуту. Напечатала: «Спокойной ночи». Стерла. Напечатала: «Хорошо, Дмитрий Александрович». Отправила.

Телефон вздрогнул снова почти сразу.

«Дмитрий Аверин: Спокойной ночи, Воронцова».

Я положила телефон экраном вниз, натянула одеяло до самого носа и долго лежала, глядя в темноту и улыбаясь как дура.

Глава 9

(Оливия)

Воскресенье я твердо решила посвятить себе и отдыху. Мы встретились с Лилей в небольшой кофейне на Арбате — той самой, с кривыми деревянными столиками и лучшими в Москве круассанами с миндалем, куда мы бегали еще со школы. Едва я успела сесть за столик, как Лиля вцепилась взглядом в мой новый бежевый тренч, который Аверин вчера безапелляционно добавил к гардеробу.

— Оливия Воронцова! — Лиля округлила глаза. — Либо ты ограбила банк, либо твой суровый босс оказался не таким уж и монстром. Это же последняя коллекция!

— Это дресс-код, — вздохнула я, отпивая капучино. — Он сказал, что я порчу имидж компании своими вещами.

Лиля хитро прищурилась, подперев подбородок рукой. Сегодня ее черные кудри были собраны в небрежный пучок, из которого торчал карандаш, а несколько непослушных прядей падали на смуглые скулы. Лиля была из тех красавиц, на которых оборачиваются на улице: тонкая, гибкая, с бархатными карими глазами и улыбкой, от которой мужчины теряли дар речи. Сама она, впрочем, считала, что у нее слишком большой нос, и регулярно грозилась его переделать.

— Ага. Дресс-код. Знаешь, по-моему, кто-то просто захотел одеть тебя по своему вкусу. — Она отломила кусок круассана. — Ну, рассказывай. Все. С самого начала. И не смей ничего пропускать, я знаю это твое лицо.

Я рассказала.

Про кухню в шесть пятьдесят и мокрые волосы. Про стеклянную стену. Про обед на полу его кабинета и контейнер, который он поставил рядом со мной. Про драконов, о которых он не мог знать. Про Егора и прозвище «Бэмби».

Лиля слушала, все шире раскрывая глаза и забыв про круассан.

Про примерочную я рассказала в последнюю очередь. Очень коротко. Глядя в чашку.

— Он. Сам. Застегнул тебе молнию, — раздельно повторила Лиля.

— Она застряла.

— И сказал «идеальная посадка».

— Это профессиональный термин, Лиль. Так говорят про одежду.

— А потом ты спросила, профессиональная ли это оценка, а он сказал «нет».

Я промолчала. Лиля откинулась на спинку стула и посмотрела на меня так, как смотрит врач на пациента, который упорно отрицает очевидный диагноз.

— Лив. Солнышко. Он в тебя влип.

— Не говори глупостей. Он мой начальник. Он владелец модного дома. Он со мной разговаривает так, будто я стажер, который разлил кофе на его эскизы. А вчера, когда увидел, как Никита меня обнимает, вообще разговаривать перестал.

Лиля поперхнулась капучино.

— Подожди-подожди. Он видел Никиту? И перестал разговаривать?

— Ну… да. И спросил, не против ли мой молодой человек, что я провожу с ним субботу.

— О господи, — простонала Лиля и уронила голову на руки. — Он ревнует. Он тебя ревнует к Никите. К Никите, Лив! К человеку, который до двенадцати лет боялся темноты и до сих пор спит с плюшевым медведем!

— Не до сих пор.

— До сих пор! Его мама мне рассказывала!

Я рассмеялась, но смех вышел каким-то неуверенным. Лиля это заметила. Она всегда все замечала. Перестала улыбаться и накрыла мою руку своей.

— Что еще? Ты что-то не договариваешь.

Я долго молчала, крутя в пальцах ложечку. Потом сказала:

— Он назвал фамилию Ветров.

Лиля замерла.

Из всех людей на свете только она знала про Марка все. Это Лиля почти пять лет назад, в ту ночь, когда я принесла домой журнал, сидела со мной на нашей кухне до четырех утра и помогала резать глянцевые страницы на мелкие клочки. Это Лиля потом полгода проклинала Марка последними словами каждый раз, когда видела его лицо на рекламном щите. И это Лиля до сих пор не простила мне, что я тогда никуда не пошла и ничего не стала доказывать.

— И что? — тихо спросила она.

— Ничего. Оказалось, что они конкуренты. Марк увел у него шелк, тот самый, из-за которого все и началось. — Я вздохнула. — А потом Аверин заметил, как я побледнела, и спросил, знаю ли я Ветрова.

— А ты?

— А я соврала.

Лиля помолчала, глядя на меня своими темными, вдруг ставшими очень серьезными глазами.

— Знаешь, Лив, — наконец сказала она, — может, стоило бы ему рассказать? Если они враги, Аверин мог бы…

— Нет, — отрезала я. — Ни за что. Это мое прошлое, Лиль. И мой позор. Я не хочу, чтобы он смотрел на меня как на глупую девочку, которая отдала свои рисунки первому смазливому мальчику, сказавшему, что она талантлива.

— Ты не была глупой. Ты была влюбленной.

— Это одно и то же.

Лиля открыла рот, явно собираясь поспорить, но передумала. Она слишком хорошо меня знала. Вместо этого она решительно отодвинула пустую тарелку и стукнула ладонью по столу.

— Все. Хватит. Тебе нужно срочно снять напряжение. Ты уже неделю живешь в режиме терминатора, а теперь еще и Марк этот, чтоб ему колготками подавиться. Сегодня вечером мы идем в клуб.

— Лиль, нет. У меня завтра в семь утра кофе, химчистка и злой Аверин. Какой клуб?

— Возражения не принимаются! — Она снова стукнула по столу, и пара за соседним столиком испуганно на нас обернулась. — Бабушка с Соней справятся, а ты молодая красивая девушка, а не робот-ассистент! К тому же мне тоже надо выдохнуть. У меня на этой неделе было три свидания, и все три — катастрофа.

— Три?!

— Три, — мрачно подтвердила Лиля. — Первый весь вечер рассказывал про свою бывшую. Второй — про свою криптовалюту. А третий, представляешь, был финансист. Красивый, в дорогом пиджаке, с улыбочкой этой самодовольной. Весь вечер смотрел на официанток, а под конец предложил разделить счет. — Она с отвращением передернула плечами. — Все, с меня хватит. Больше никаких красавчиков в пиджаках. Никаких финансистов. Никаких самовлюбленных бабников с ямочками на щеках. Клянусь.

Я рассмеялась уже по-настоящему.

Спорить с Лилей, когда она что-то вбила себе в голову, было бесполезно. Вечером я сдалась.

* * *

Собирались мы у Лили — в ее крошечной студии на Динамо, заваленной одеждой, косметикой и книгами по психологии, которые она покупала пачками и ни одну не дочитывала. Лиля надела экстремально короткое золотое платье с открытой спиной, взбила черные кудри и накрасила губы алым. На ее смуглой коже золото смотрелось так, что я на секунду пожалела всех мужчин, которые встретятся ей сегодня. Мне она пыталась всучить что-то похожее, только серебряное, но я отбилась.

— Ты как монашка, — вздохнула она, оглядев мои облегающие джинсы и простой черный топ на тонких бретельках.

— Я как человек, которому завтра в пять тридцать вставать.

— Ну хоть волосы распусти. Ради меня.

Я распустила. Без маминой заколки они все равно не держались.

Клуб «Неон», куда мы приехали ближе к полуночи, встретил нас грохотом басов, вспышками стробоскопов и запахом дорогого алкоголя. Это было одно из тех мест, куда не попадают с улицы: Лилю здесь знал охранник, и нас пропустили мимо длинной очереди, вызвав завистливый гул за спиной.

Внутри было темно, жарко и тесно. Огромный танцпол внизу, бар во всю стену, подсвеченный неоновыми трубками, и второй ярус над головой — темный, с отдельными столиками за полупрозрачными стеклянными перегородками. Там, судя по всему, сидели те, кто пришел не танцевать, а смотреть.

Лиля сразу потащила меня к бару. Я чувствовала себя неуютно — среди всех этих блестящих платьев, голых спин и каблуков мои джинсы смотрелись как деловой костюм на пляже.

— Два «Космополитена»! — прокричала Лиля бармену и сунула мне в руку бокал, не дожидаясь возражений. — За тебя! За твою новую жизнь! И за то, чтобы твой Аверин наконец перестал быть идиотом!

— Он не мой.

— Пей.

Я выпила.

Коктейль оказался сладким, холодным и подозрительно крепким. За первым последовал второй. Музыка начала понемногу расслаблять мои натянутые нервы, а плечи впервые за неделю опустились. К нам подходили — сначала к Лиле, потом и ко мне. Какой-то парень в розовой рубашке. Какой-то мужчина в возрасте с золотыми часами. Я улыбалась и качала головой, Лиля отшивала их со своей фирменной беспощадностью.

— Все, — объявила она, допивая второй коктейль. — Танцевать!

Лиля утянула меня на танцпол.

Сначала я стеснялась. Потом выпитое и бас, бьющий прямо в грудную клетку, сделали свое дело. Я закрыла глаза, отдаваясь ритму и пытаясь выкинуть из головы бесконечные эскизы, таблицы, Марка и пронзительные синие глаза босса.

И вдруг по спине пробежал холодок.

Знакомое, почти физическое ощущение — будто кто-то смотрит на меня. Не скользит взглядом, как десятки людей вокруг, а смотрит. Пристально. Тяжело.

Я открыла глаза и обернулась. Вспышки стробоскопов, чужие лица, поднятые руки, темный второй ярус, где за стеклом ничего невозможно разглядеть.

Никого.

Паранойя, Воронцова. Неделя с Авериным — и тебе уже мерещится его взгляд даже в ночном клубе.

Я тряхнула головой, рассмеялась над собой и снова закрыла глаза.

Глава 10

(Дмитрий)

Я не собирался смотреть ей вслед.

Я собирался дочитать отчет Егора о расходах на весенний показ, кивнуть Павлу и уехать домой, где меня ждали пустая квартира, тишина и книга с черным драконом на тумбочке. Я даже не поднял головы, когда она выбралась из машины и захлопнула дверь — с такой силой, что стало ясно: про «студентку на подработке» я перегнул.

А потом кто-то крикнул «Мелка-а-ая!», и я поднял голову.

Из подъезда вылетел парень. Здоровый, как шкаф, в растянутой футболке и тапочках. Он сгреб ее в охапку, оторвал от земли и закружил, а она — я видел это совершенно отчетливо в свете фонаря — смеялась. Запрокинув голову, зажмурившись, колотя его кулачками по плечам. Смеялась так, как ни разу не смеялась при мне. Как не смеялась даже с Егором.

Потом он поставил ее на землю, но не отпустил. Ладонь осталась у нее на талии. А она уткнулась лбом ему в плечо.

Я смотрел на эту ладонь и чувствовал, как внутри поднимается что-то темное, тяжелое и совершенно незнакомое. Не злость. Злость я знал хорошо, умел с ней работать, умел превращать ее в эскизы, удары по груше, жесткие переговоры. Это было другое. Это было похоже на то, как если бы кто-то взял мой лучший эскиз и при мне, не спрашивая, перечеркнул его чужим карандашом.

Она не моя. Она моя ассистентка. Неделя знакомства. У нее своя жизнь, свой двор, свои парни в тапочках.

Я все это понимал. И все равно не мог отвести взгляд.

— Дмитрий Александрович? — осторожно позвал Павел с переднего сиденья. Мы стояли уже секунд двадцать. Двигатель работал.

Она обернулась. Посмотрела прямо на машину — будто могла увидеть меня сквозь тонировку.

— Гони, — сказал я.

Павел посмотрел на меня в зеркало. Потом молча вдавил газ в пол. Шины взвизгнули, машину занесло на мокром асфальте, и мы вылетели со двора, едва не задев мусорные баки.

За тринадцать лет Павел ни разу не водил так.

За тринадцать лет я ни разу его об этом не просил.

— Прошу прощения, Дмитрий Александрович, — ровно сказал он на светофоре. — Баки я, кажется, не задел.

— Кажется, — повторил я и отвернулся к окну.

Дома я бил грушу до часу ночи. Не помогло.

* * *

В субботу утром я сидел в машине у ее подъезда без четверти десять и злился на себя за то, что приехал. Мог бы отправить Павла одного. Мог бы скинуть ей адрес бутика и номер консультантки. Мог бы вообще не затевать эту историю с гардеробом.

Но тогда я бы не увидел, как она выходит из подъезда — в старых кедах и сером пальто, с хвостом на макушке — и как замирает, заметив меня на заднем сиденье.

Я хотел спросить сразу. Держался до самой Петровки.

— Ваш молодой человек не будет против, что вы проводите субботу со мной?

Она рассмеялась.

Не вежливо, не смущенно — расхохоталась так, что Павел на переднем сиденье закашлялся. А потом сказала, что Никита — ее сосед. Что они выросли в одной песочнице. Что он ей как брат.

— Братья так не обнимают, — сказал я.

— Вы просто не знаете Никиту. Он так обнимает всех. Даже соседку бабу Зину с первого этажа.

Понятия не имею, кто такая баба Зина. Но в эту секунду я был готов отправить ей корзину цветов с личной благодарностью.

Я отвернулся к окну, чтобы Воронцова не увидела моего лица. А в зеркале заднего вида поймал взгляд Павла. Он мне подмигнул.

Мне. Подмигнул.

Определенно пора было повышать ему зарплату. Или увольнять. Я еще не решил.

* * *

Следующие два часа я сидел в кресле у примерочных и делал вид, что пью кофе.

Я одевал женщин тринадцать лет. Моделей, актрис, жен олигархов, певиц, которые просыпаются на обложках. Я видел тысячи тел — и каждое оценивал как дизайнер: пропорции, баланс, линия плеча, где ляжет вытачка, где натянется ткань. Это была работа. Я делал ее с закрытыми глазами.

А теперь сидел в кресле, смотрел, как Оливия выходит из примерочной в шелковой блузке цвета сливок, и забывал, что нужно говорить «да» или «нет».

Она не умела ходить на каблуках. Она стеснялась своих плеч и все время пыталась поддернуть вырез повыше. Она закусывала губу, глядя в зеркало, и не верила тому, что видит.

А я видел все. О боги, я видел слишком много.

Когда консультантка вынесла синее платье, я знал, что это ошибка. Знал, когда сам выбирал его по каталогу из своих же платьев три дня назад — еще до того, как понял, что это за цвет и почему он так меня зацепил. Знал, когда велел ей примерить.

Когда она позвала из-за шторки, что заела молния, консультантка двинулась было к примерочной. Я встал раньше.

Не знаю, о чем я думал. Наверное, ни о чем. Наверное, впервые за много лет я просто сделал то, что хотел, не прикинув заранее последствия.

Она стояла ко мне спиной, и платье было расстегнуто почти до поясницы. Я увидел ее спину — узкую, тонкую, светлую, с острыми лопатками и четкой линией позвоночника. И россыпь бледных веснушек на левом плече. Таких же, как на носу. Я не знал, что они есть и там.

Теперь знал. И знал, что уже не смогу забыть. Черт.

Я освободил ткань, застрявшую в зубцах, и повел молнию вверх. Медленно, потому что быстрее не мог: руки не слушались. Каждый позвонок. Каждый сантиметр кожи, который исчезал под темным шелком. Она дышала часто и неглубоко, я видел это по тому, как вздымаются ее плечи. А в зеркале на меня смотрели ее глаза — огромные, янтарные, потемневшие.

Застегнув молнию до конца, я так и не смог убрать руку. Ладонь легла ей между лопаток, и я чувствовал, как под ней колотится ее сердце.

— Идеальная посадка, — сказал я.

Как дизайнер я был прав: платье действительно сидело так, будто его шили на нее.

Но сказал я это совсем не как дизайнер.

— Это… профессиональная оценка? — прошептала она.

Можно было соврать. Сказать «конечно» и выйти. Я врал партнерам, конкурентам, журналистам — легко и без угрызений совести.

Ей соврать я не смог.

— Нет.

И вышел, пока не наделал глупостей.

Ночью я пять раз набирал ей сообщение и пять раз стирал. В итоге отправил что-то про образцы шармеза — сухое, рабочее, безопасное. Она ответила через минуту: «Хорошо, Дмитрий Александрович».

«Спокойной ночи, Воронцова», — напечатал я. И отправил, прежде чем успел передумать.

* * *

В воскресенье у Егора был день рождения.

Тридцать три года, и отмечать их он, разумеется, решил в «Неоне» — клубе, которым владел его приятель Арсен — бородатый байкер в косухе, с ручищами в татуировках, который почему-то держал самый пафосный клуб в Москве, — на втором ярусе, в самой большой вип-ложе, с двумя моделями по обе стороны и шампанским в ведерке со льдом. Я ненавидел клубы. Ненавидел шум, толпу, потные тела на танцполе и необходимость кричать, чтобы тебя услышали. Но Егор пришел на каждый мой показ за тринадцать лет, даже на самый первый, где в зале сидели шесть человек и двое из них были моими однокурсниками. Так что раз в год я надевал черную рубашку и шел в клуб. Ради друга.

— Аверин, улыбнись, — Егор пихнул меня локтем, одновременно подливая шампанское блондинке слева. — У тебя лицо как на похоронах. Я, между прочим, не умер. Я стал на год мудрее.

— Сомневаюсь.

— Злюка. — Он откинулся на диване и окинул взглядом танцпол. — Смотри, какие люди сегодня. Какие женщины. Ты только посмотри вон на ту брюнетку в золотом…

Я посмотрел.

И увидел не брюнетку.

Рядом с брюнеткой, в самом центре танцпола, в облегающих джинсах и черном топе на тонких бретельках, танцевала Оливия.

Волосы распущены. Без заколки. Светлые пряди, тяжелые и блестящие, взлетали и падали ей на плечи при каждом движении. Глаза закрыты. Руки над головой. Она двигалась так, будто вокруг никого не было — без кокетства, без расчета, просто растворяясь в музыке. Будто впервые за неделю позволила себе выдохнуть.

Я забыл, где нахожусь.

— Дим? — Егор проследил за моим взглядом и присвистнул. — Ох. Ох-хо-хо. Это же… Это что, наша Бэмби? То есть твоя.

— Она не моя Бэмби.

— Конечно-конечно. — Егор расплылся в улыбке. — Слушай, а брюнетка с ней? Ты ее знаешь?

— Нет.

— Узнаю, — пообещал Егор и подался вперед, как охотничья собака, почуявшая дичь.

Я не ответил. Я смотрел.

Минут десять я сидел и смотрел, как она танцует. Видел, как к ней подходил парень в розовой рубашке — и как она с улыбкой качала головой. Видел мужчину с золотыми часами, который положил руку ей на плечо, и как она аккуратно отступила в сторону. Каждый раз внутри у меня что-то сжималось, а потом медленно отпускало.

Это было ненормально. Я понимал это. Сидеть в темноте на втором ярусе и следить за своей ассистенткой, как маньяк из дешевого триллера.

Вдруг она замерла посреди танца и открыла глаза. Обернулась. Скользнула взглядом по толпе, по барной стойке, а потом подняла голову к ярусу. Прямо к нашей ложе.

Я подвинулся и спрятался в тени.

Стекло было полупрозрачным, а свет за ним — приглушенным. Она не могла меня видеть. Но несколько бесконечных секунд она смотрела прямо туда, где я стоял, чуть нахмурившись. А потом тряхнула головой, рассмеялась чему-то своему и снова закрыла глаза.

Почувствовала, понял я. Не увидела — почувствовала.

И от этого стало еще хуже.

Ровно через две минуты к ней сзади подошел мужчина.

Я заметил его сразу: крупный, красный, с расстегнутым воротом и мутными глазами. Он уже минут пять крутился рядом, то подходя ближе, то отступая к бару. А теперь подошел вплотную и положил руку ей на талию.

Она вздрогнула и попыталась отстраниться. Он не пустил. Пальцы сжались сильнее. Он наклонился к ее уху и что-то сказал, а когда она снова дернулась, перехватил ее запястье.

Я уже шел к лестнице.

Не помню, как спустился. Помню только, что люди на ступеньках расступались передо мной, будто чувствовали что-то, а музыка вдруг стала глухой и далекой, как сквозь толщу воды. Я видел только ее лицо — испуганное, бледное — и чужую руку на ее запястье.

Тип уже тянул ее к выходу из зала, в сторону коридора с туалетами. Она упиралась, что-то кричала, но в грохоте басов этого не было слышно. Брюнетки рядом не было: ее, видимо, оттеснила толпа.

Я перехватил его на краю танцпола.

Просто взял за запястье — то самое, которым он держал ее, — и сжал. Не сильно. Ровно настолько, чтобы его пальцы сами разжались.

— Убери руку, — сказал я.

Тихо. Он не мог меня услышать в этом грохоте. Но услышал.

Он обернулся, и в мутных глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. А потом пьяная бравада взяла свое.

— Ты кто такой, мужик? Иди куда шел, это моя…

Договорить он не успел.

Я развернул его — коротко, жестко, одним движением, которое знает каждый, кто годами работает с грушей, — и впечатал грудью в барную стойку, заломив руку за спину. Стаканы зазвенели. Бармен отпрыгнул. Кто-то рядом взвизгнул.

— Она не твоя, — сказал я ему прямо в ухо. — И никогда не будет. Ты меня понял?

Он что-то просипел. Я принял это за «да».

Через секунду рядом выросли двое охранников Арсена — огромных, бритых, в черных футболках. Один узнал меня, кивнул и аккуратно, как мешок с картошкой, забрал у меня пьяного.

— Все нормально, Дмитрий Александрович. Мы разберемся.

Я разжал руки. Отступил. Развернулся.

Оливия стояла в двух шагах от меня, прижимая к груди запястье, и смотрела на меня так, будто увидела привидение.

— Вы?! — выдохнула она. — Вы… вы что, следите за мной?!

* * *

Я не ответил. Взял ее за руку — за ту, которую не трогал тот урод, — и повел прочь от бара, сквозь толпу, в служебный коридор за баром, где было тихо, пахло хлоркой и мигала зеленым табличка «Выход».

Только там я остановился и развернул ее к себе.

— Покажите руку.

— Что?

— Руку, Воронцова.

Она протянула запястье. Кожа была красной, на ней уже проступали следы чужих пальцев. Завтра будут синяки. Я осторожно провел большим пальцем по красной полосе, и она вздрогнула.

— Больно?

— Нет, — соврала она. Потом вскинула на меня глаза, и испуг в них сменился злостью. Я почти обрадовался: злость была лучше. — Вы не ответили. Вы следите за мной?

— У моего друга день рождения. Мы сидели наверху. У Егора Андреевича, вы же его знаете.

— И вы просто случайно…

— Я просто случайно увидел, как пьяный кретин тащит мою ассистентку в туалет. — Голос у меня сорвался, и я сам этого испугался. — А вы что здесь делаете, Воронцова? В час ночи? Одна? Когда в семь утра вам варить мне кофе?

— Я не одна, я с Лилей! И я взрослая женщина! — Она шагнула ко мне, задрав подбородок, как тогда, в салоне. От нее пахло сладким коктейлем, карамелью и разгоряченной кожей. — И то, что я делаю в воскресенье ночью, вас совершенно не касается! Вы мне не отец! И не… не мой парень!

— Нет, — сказал я. — Не парень.

Я не помню, когда сделал этот шаг. Просто в какой-то момент она оказалась прижата спиной к стене, а мои ладони — по обе стороны от ее головы. Между нами не осталось воздуха. Только ее частое дыхание и мое — тяжелое, хриплое.

Она замолчала.

Злость исчезла из ее глаз так же быстро, как появилась. Осталось что-то другое. Темное, горячее, растерянное. Она смотрела на меня снизу вверх — огромными глазами, в которых плясали отблески зеленой таблички, — и ее губы чуть приоткрылись.

Я наклонился.

Медленно. Давая ей время оттолкнуть меня, дать пощечину, сказать «нет». Она не сделала ни того, ни другого, ни третьего. Только ресницы дрогнули и опустились. Только пальцы сжали ткань моей рубашки — не отталкивая. Притягивая.

Между нашими губами остался миллиметр. Я чувствовал на своих губах ее дыхание — сладкое, с привкусом клюквы и водки.

И в этот момент я с какой-то холодной ясностью вдруг понял, что делаю.

Прижимаю ее к стене. В темном коридоре. Как мрачный командир из ее книжки, которую я читал вчера до трех ночи.

Только она не героиня романа. Она живая девушка, которая выпила два коктейля и которую пять минут назад чуть не утащил пьяный урод. Она напугана. Она моя подчиненная. И если я поцелую ее сейчас — здесь, вот так, — утром она будет думать, что это из-за коктейлей. А я буду знать, что воспользовался моментом.

Я не хотел, чтобы это было так.

Я отстранился. На сантиметр. Потом еще на один. Она открыла глаза.

— Вы пьяны, Воронцова, — сказал я хрипло. — А я не целую пьяных женщин.

Ее щеки вспыхнули.

— Я не пьяна.

— Тогда тем более.

Секунду она смотрела на меня — растерянно, обиженно, непонимающе. А потом в ее глазах снова вспыхнула злость, и она уперлась ладонями мне в грудь и оттолкнула меня. Сильно, насколько хватило сил.

Я позволил ей себя оттолкнуть.

— Вы… — начала она дрожащим голосом. — Вы самый невыносимый…

— Лив! Лив, ты где?!

В коридор влетела брюнетка в золотом — встрепанная, с горящими глазами, с туфлями в руке. А следом за ней, разумеется, Егор.

— Девушка, подождите! Вы туфлю… То есть вы туфли… Вы куда так бежите?

— Отстаньте от меня! — Брюнетка обернулась и смерила его таким взглядом, что даже Егор на секунду притормозил. Потом она увидела Оливию — и меня рядом с ней — и застыла. — Лив? Ты в порядке? Мне сказали, тут драка была, какого-то мужика охрана вывела… Это кто?

— Мой начальник, — глухо сказала Оливия, не глядя на меня.

Брюнетка медленно перевела на меня взгляд. Внимательный, оценивающий, с головы до ног — так смотрят на подозреваемого на опознании.

— Ах вот как. Тот самый.

— Тот самый, — подтвердил Егор, вклиниваясь между нами со своей лучшей улыбкой. — А я его лучший друг и, между прочим, именинник. Егор. Финансовый директор. А вы…

— Финансовый директор, — повторила брюнетка таким тоном, будто он признался в серийных убийствах. Посмотрела на его пиджак. На его улыбку. На ямочки на его щеках. — Ну конечно. Кто же еще.

— Простите?

— Не прощу, — отрезала она, схватила Оливию за руку и потянула к выходу. — Пошли, Лив. Нам пора.

— Павел отвезет вас домой, — сказал я. — Обеих.

— Мы сами доберемся, — огрызнулась Оливия.

— Это не обсуждается, Воронцова. — Я уже набирал номер Павла. — Машина будет у входа через пять минут. Вы сядете в нее. Иначе завтра можете не приходить.

Она посмотрела на меня так, что я понял: еще одно слово — и она пошлет меня и работу куда подальше.

Но промолчала. Развернулась и пошла к выходу.

Брюнетка задержалась на секунду. Окинула меня еще одним долгим взглядом, а потом коротко и неожиданно кивнула. Будто что-то для себя решила.

— Спасибо, что вытащили ее, — сказала она. И ушла следом за подругой.

Мы с Егором остались вдвоем в коридоре, пропахшем хлоркой.

— Как ее зовут? — спросил Егор, глядя им вслед со странным выражением лица. Я никогда не видел у него такого лица. Будто его ударили чем-то тяжелым по голове, и ему понравилось.

— Лилия, кажется. Ее подруга.

— Лилия, — повторил Егор. — Она назвала меня финансовым директором, как будто это ругательство.

— Даже не думай, — сказал я.

— Поздно, — ответил Егор и мечтательно улыбнулся. — Слушай, а у Бэмби есть ее телефон?

* * *

Домой я вернулся в половине третьего.

Не стал включать свет. Сел на край кровати и долго смотрел на свои руки. На ладони, которыми упирался в стену по обе стороны от ее лица. На пальцы, которые помнили бешеный пульс на ее запястье.

Еще миллиметр — и я бы ее поцеловал.

Я до сих пор не понимал, как смог остановиться.

Телефон лежал рядом. Я взял его и напечатал:

«Вы дома?»

Ответ пришел через несколько минут. Я все это время смотрел на экран, как идиот.

«Дома. Спасибо, что отправили Павла».

Сухо. Вежливо. Холодно. Я ее заслужил, эту холодность. Я смотрел на сообщение и чувствовал, как внутри что-то неприятно ноет.

А потом пришло второе:

«И спасибо, что вытащили меня».

Я перечитал его дважды. Потом напечатал:

«Приложите лед к запястью. В семь. Двойной эспрессо. Не опаздывайте, Бэмби».

Три точки появились, исчезли, снова появились.

«Не дождетесь».

Я рассмеялся в пустой темной спальне. Потом лег, взял с тумбочки книгу с черным драконом и открыл на заложенной странице.

Мрачный командир, значит.

Ну что ж. По крайней мере, одно я теперь знал точно: когда я ее поцелую — а я ее поцелую, — она будет абсолютно трезвой.

И будет помнить каждую секунду.