Czytaj książkę: «Шойна в 1941 – 1945 годах»

К читателю

Эту книгу посвящаю своим родителям,

своим старшим братьям и сестрам.

Я принадлежу к послевоенному поколению, правда от Победы меня отделяет всего один год. 1946 год, когда я родился – год первый послевоенный. Только что отгремела самая страшная в истории двадцатого столетия мировая война. Солдаты – победители вернулись с фронтов. Страна только начинала жить в мирной обстановке, восстанавливала разрушенное. Тяготы прошедшей войны еще долго сказывались на жизни людей. Как говорится – это были трудные послевоенные годы.

Наша семья мать и пятеро старших братьев и сестер жили в годы войны в деревне Койда, Мезенского района. Самой старшей сестре в 1941 году было 10 лет. Мать работала на почте письмоноской. Отец был на войне, служил связистом при штабе Первой Ударной Армии и прошел путь от Москвы до Балтики.

Думаю, что выражу чувства всех послевоенных детей. Победа и возвращение наших отцов живыми с фронтов Великой Отечественной имеют для нас еще более значимое значение. Мы обязаны этой Победе жизнью.

Своего отца я почти не помню. Он вернулся с войны тяжело больным и почти постоянно находился на лечении в больницах Мезени и Архангельска.

Деревню Койду я тоже не помню. Мать в июне 1948 года, когда мне не было ещё и двух лет, переезжает в становище Шойну на полуостров Канин. Старшая сестра в эти годы уже работала на лесозаготовках в Пинежском районе. Братья в Шойну уехали раньше и уже работали на Канинском рыбозаводе. В Шойне в послевоенные годы размещалась крупная рыбопромышленная база Архангельской области. Люди сюда приезжали отовсюду, находили работу и жилье.

Отец в Шойну приезжал только один раз. В октябре 1949 года в возрасте 44 лет он умер в Мезенской больнице. В 1952 году и старшая сестра также переезжает в Шойну. Шойна стала для нас Малой Родиной. Она спасла нашу семью, оставшуюся в самые трудные послевоенные годы без отца. Здесь была возможность работать и зарабатывать на жизнь, учиться и получать образование. Помогали выжить в этих трудных условиях хорошие люди, возможности выловить рыбу на питание. Присутствие рядом оленеводов позволяло купить оленину. В тундре можно было в летний период собрать грибы и ягоды.

В Шойне я окончил школу, ушел отсюда в армию. Вернувшись, работал на маяке. После окончания института восемь лет работал в Шоинской средней школе директором. Выехал из Шойны только в 1984 году в город Новодвинск, где ещё пятнадцать лет проработал директором школы-интернат для детей-сирот и детей, оставшихся без попечения родителей.

О своём отце я знал только по рассказам матери и старшей сестры. Мысль о том, чтобы больше узнать об отце, его боевом пути не покидала меня никогда. Всегда интересовала и история заполярного поселка Шойна, где я прожил больше тридцати лет. Но не хватало времени, работа занимала всё. И только уже не работая, будучи на пенсии я занялся вплотную этими вопросами.

Живых ветеранов в поселке сегодня уже не осталось. В Шойне есть свой мемориал, куда вписаны имена солдат Второй мировой войны.

Так уж сложилось, что население поселка Шойна формировалось в 30-е годы в основном поморами Мезенского района. Вблизи Шойны кроме Канинских ненцев жили люди в таких рыбацких поселениях как Торна, Горбы, Кия …

Судьбы ветеранов и их семей связаны с проживанием не только в Канино-Тиманском и Мезенском районах, но и многих других районах Архангельской области, различных уголках нашей страны, России.

В течение нескольких лет, используя сайты МО “Подвиг народа”, “Мемориал” и электронных книг Памяти мне удалось собрать довольно большой материал о земляках, жителях Шойны, участниках Великой Отечественной войны. Мне кажется это только малая часть сведений о фронтовиках.

География участия в Великой Отечественной войне воинов из Шойны простирается от Новой Земли до Крыма.

Михаил Гудаев

Шойна в предвоенные годы

В будущем городе Шойне

Какой была Шойна в довоенные и военные годы могу судить только по рассказам земляков и материалам газет тех лет.

Так в Архангельской областной газете за 1935 год есть статья.

«Только два года тому назад становище Шойна на Канинском полуострове было небольшим пунктом, где жили мезенские и нижне-печорские рыбаки. Что представляет собою Шойна сейчас? Здесь вырос консервный завод, выпускающий 2.500.000 банок в год.

При заводе есть поселок и пригородное хозяйство. Более десятка коров, более сотни свиней, до тридцати лошадей имеет хозяйство. Поселок Шойна, который со временем превратится в город, состоит из жилых домов, клуба, бани, столовой, школы, больницы.

Для того, чтобы механизировать богатые рыбные промыслы полуострова, в Шойне открывается моторно-рыболовная станция, так называемая «МРС». На Шойне строительство станции уже идет. Станция поможет рыбакам полуострова осваивать морские богатства.

Интересно отметить, что в Шойне на консервном заводе к станкам пришли впервые рабочие-ненцы.

Среди них есть уже ударники, например т. И. Канюков, премированный за образцовую работу. В 1935 году на Шойне будут работать до 25 рабочих-ненцев».

Автор – С.Мар.

В Шойне надо организовать кирпичное производство

(Статья из окружной газеты «Нярьяна-Вындер», от 11 мая 1939 года.)

“До сегодняшнего дня строительство в Шойне велось из собираемого с берегов аварийного леса (он же служил и топливом). Но держать ставку на него дальше нельзя. Кто же не знает, что моль на Северной Двине запрещена, а значит и прекратится приплав самотеком аварийной древесины. Есть ли другие какие-то виды строительных материалов в Шойне? Есть.

В Шойне есть полная возможность строить более долговечные, чем деревянные огнестойкие как жилые дома, так и производственные предприятия из кирпича. Наличие запасов глины и кирпичного завода позволяют перевести строительство на этот вид строительного материала.

Наличие запасов гравия и камня обеспечивают возможность приготовления бетона. Транспортировка камня и гравия (карьеры камня, гравия и гальки от Шойны в 5-6 километрах) возможна автомашинами и гусеничными тракторами.

Сейчас стоимость одного кубометра деревянного срубленного здания составляет 48 – 50 рублей. Стоимость 1 кбм. кирпичного здания обойдется в 59 рублей. Как видно из сопоставления стоимость удорожается, но зато это более прочное и долговечное здание.

Вполне возможно в Шойне вести строительство и из дикого камня с заполнением стенок обработанным камнем в опалубке на цементном растворе. В условиях Шойны это также не плохой вид стройматериалов. На Терском берегу здания строятся, например, из дикого камня. Один кубометр здания из дикого камня будет стоить 51 руб.

Кирпич, дикий камень – эти виды строительных материалов могут сразу ликвидировать напряженное положение со строительством в Шойне. Добычу этих материалов нужно развернуть как можно скорее. В частности, кирпичный завод надо расширить. Он уже в этом году может дать в результате реконструкции полмиллиона штук кирпича. И это тогда, как для строительства одного восьми квартирного дома потребуется 350 тысяч штук кирпича. В дальнейшем (после реконструкции и расширения) Шоинский кирпичный завод сможет дать кирпича на 4-5 зданий в сезон”. Автор – Прораб строительства Шоинского рыбозавода Н. Я. Богданов.

От редакции: “Мы считаем, что вопрос, поднятый т. Богдановым о стройматериалах для Шойны, в частности о кирпичном заводе, заслуживает самого пристального внимания ввиду крайней целесообразности. Не лишне отметить, что в 1935 году на этом заводе при существующем оборудовании было изготовлено 350 тыс. штук кирпича. Сейчас завод при десяти рабочих может изготовлять ежедневно 5 тыс. штук сырца и обжигать ежедневно 3 тыс. штук”.

На сыпучих сопках

(Материал из окружной газеты «Нярьяна-Вындер», от 3 января 1940 года.)

“10 лет назад на берегу реки Шойны, при впадении ее в море, на сыпучих сопках – дюнах, стояли две рыбацких, покосившихся избушки.

Ветер, волны, пурга. И никого. Изредка бывали здесь заезжие рыбаки, половить осенней наважки, да заглядывали в поисках пушного зверя охотники.

1930 год положил конец вековой тишине, висевшей над полуостровом. И хотя ветер, море, сопки оставались теми же, Шойна перестала быть безнадзорной, стала рыбопромысловой базой.

За 10 лет существования её, здесь выросли – 2 небольшие электростанции, рыбоконсервный завод, цеха первичной обработки рыбы, гиметеостанция, механические мастерские Канинской моторно-рыболовной станции.

Не заезжие рыбаки, а местные, вооруженные усовершенствованными орудиями лова, стали промышлять рыбу на Канине, выезжая в море на огненной лодке “ту нгапо” (моторный бот).

Ожило море, ключом забила жизнь на берегах Шойны. Во стократ увеличилось население по сравнению с 1929 годом.

Появились в Шойне мастера новых профессий: механики, слесаря, ботоводители, мотористы, прокатчики, обрезиновщики, обжарочники, засольщики, шкерщики и другие.

Потребовались специальные знания в рыболовном деле. И рыбак учится, повышая свою квалификацию на курсах и семинарах. Вместо улова в 20 – 30 центнеров наваги за сезон рыбаки – колхозники за один летний сезон дают государству десятки тысяч центнеров – трески, пикши и других пород рыб. Промышляют рыбаки и навагу, но только не десятки, а сотни центнеров добывают они уже ее. Кроме того, поставляют стране рыбаки десятки тонн белужьего жира и мяса акулы.

Шойна сейчас, это несколько десятков жилых домов, электрический свет в квартирах, больница – как средство охраны здоровья людей, советские школы – где право на образование широко использует не только молодое поколение, но и взрослое. Шойна – это клуб, кино, радио, библиотеки.

Изменился за 10 лет и облик тундры. На полуоседлый образ жизни переходит кочевое население. В колхозы объединились ненцы, чтобы жить радостно и зажиточно. Изменился быт. Прочно вошла в жизнь населения культура.

Вышли из лексикона ненецкого народа термины – бедняк, батрак, осталось одно – колхозник, материально обеспеченный, рационально трудящийся, культурно отдыхающий.

Шойна – форпост советской культуры, кузница кадров. Не одну сотню грамотных ненцев выпустила школа в Шойне за эти 10 лет.

Растут кадры рабочих из местного населения. Ненец И.Г. Пичков – работает заместителем директора рыбозавода, Варницына С.В. – стахановка консервного завода – образец дисциплины и социалистического отношения к труду, депутат райсовета.

Многие учащиеся Канинской ненецкой школы продолжают учебу: П.Я. Ванюта, П.С. Вокуева – студенты отличники педучилища. Многие работают. М.Ф. Ханзерова – инструктор окружкома комсомола, Хатанзейская П.В. – депутат и заместитель председателя райсовета, А.П. Сулентьев – зав. Красным чумом, Тальков В.А. и Ардеева Н.Ф. работают счетоводами колхозов и т.д.

С каждым годом все большее значение приобретает поселок, возникший на сыпучих сопках – дюнах. Замечательны перспективы Шойны. В ее окрестностях находят советские геологи слюду, уголь, нефть.

Шойна растет не по годам, а по дням. Бурно расцветает здесь, за полярным кругом, рыбодобывающая и рыбообрабатывающая промышленность. Увеличивается флот моторно-рыболовной станции. Строятся новые школы, жилые дома, здания цехов, мастерские.

Автор – Н.С. Карпов – орденоносец, депутат окружного Совета.

Шойна и Канин в годы войны

Бомбардировка в Шойне в годы войны

Из рассказа бывшего жителя посёлка Коткина Игнатия Павловича.

“В Шойну я с мамой приехал из Мезени в 1943 году. Жили у дяди Коткина Николая Агафоновича. На хуторе батарея располагалась перед нашими окнами. Перевод батареи в Йоканьгу происходил летом 1944 года. Запомнил потому, что были каникулы, и я в это время жил в Торне у бабушки и дяди Якова. Это в двадцати километрах севернее Шойны.

В день отправки батареи, когда были сняты орудия на погрузку, Шойну начал бомбить немецкий самолет, бросал зажигалки, одна из них упала у старого деревянного маяка остальные на кошку.

Это по рассказам жителей Шойны. А мы в Торной в это время слышали стрельбу корабельных орудий, стрелявших видимо по самолету, да так громко, что у нас в рамах звенели стекла.

Мы пацаны лезли на крыши стараясь высмотреть что-нибудь на море, но за двадцать километров что увидишь. Правда, минут через двадцать – тридцать мимо нас со стороны Шойны пролетели в сторону Канина три наших истребителя. Низко летели, хорошо было видно. А вот обратно как летели, не видели, наверно другим маршрутом улетели”.

Назови мне, Канин, имена

(Статья из газеты “Правда Севера” от 6 мая 2015 года. Автор – Виктор Ерюхин, г. Архангельск.)

“Накануне празднования 70-летия Великой Победы память невольно возвращает в прошлое, к событиям, связанным с той страшной войной. Одно из них до сих пор меня волнует до слез и не дает покоя.

В 1977 – 1982 годах я работал начальником крупного геологосъемочного отряда, работавшего на кряже Канин Камень в одном из отдаленных уголков нашей Родины. В 1979 году геолог Евгений Соколов во время маршрута на сопке Горелой обнаружил обломки самолета ПЕ-3 и два ручных пулемета. Об этом он сообщил мне, и я решил после завершения полевого сезона выяснить обстоятельства гибели самолета и имена погибших летчиков.

В 1980 году в газете «Няръяна вындер» в канун Дня Победы была опубликована статья бывшего председателя оленеводческого колхоза Ю.С. Егорова, проживавшего в деревне Несь, о самолете и его геройском экипаже, сложившем головы на Канине 24 ноября 1942 года в районе сопки Горелой. Статья называлась «Назови мне их имена».

В тот роковой день оленеводы видели, как стремительно падал пылающий самолет, слышали мощный взрыв. Когда они добрались на место трагедии, увидели горящие обломки самолета и тела двух летчиков. Их бережно погрузили на нарты, отвезли в Несь, где они и были захоронены.

В деревне Несь живет красивая легенда о бессмертии героев-летчиков, где их сравнивают со звездой в ночном небе, которая предвещала победу России в борьбе с немецкими захватчиками.

Вернувшись с полевых работ в Нарьян-Мар, сразу же взялся за сбор материалов о героях-летчиках. И получил информацию, которой мне так не хватало. Мой друг геолог Володя Щукин во время отпуска был в городе Вольске и привез газету со статьей об экипаже ПЕ-3 95-го истребительного полка – в составе командира, старшего лейтенанта Бориса Михайловича Михина, и штурмана, лейтенанта Николая Михайловича Никульникова, геройски сражавшихся с фашистскими самолетами в небе над Баренцевым морем и погибших на Канине. Сроки их подвига совпали, и у меня уже не было сомнений – это они. Что подтвердил и подполковник А.В. Жатьков, который в тот день летал в паре с самолетом Михина для прикрытия с воздуха транспорта союзников, доставлявших грузы в Архангельск из Англии и США.

В 1980 году накануне праздника Победы я побывал в краеведческом музее Нарьян-Мара, где среди других экспонатов сразу же увидел два искореженных ручных пулемета с самолета ПЕ-3, доставленных с Канина. Я рассказал работникам музея об истории находки, о летчиках Михине и Никульникове и выразил надежду, что отважным летчикам будет поставлен памятник на месте их гибели или в Нарьян-Маре.

В 2007 году я прилетел в Нарьян-Мар по служебным делам и во время прогулки в районе старого аэродрома увидел красивый гранитный памятник, поставленный здесь два года назад к 60-летию Победы в честь летчиков, погибших на территории Ненецкого округа (Канин, Тиман и др.).

В годы войны наши отважные летчики в невероятно трудных условиях Заполярья с огромным риском для жизни сопровождали конвои судов, уничтожали немецкие подводные лодки и самолеты, вели ледовую разведку. Имена погибших летчиков и типы самолетов написаны золотой краской. Венчает памятник летящая чайка – символ полярной авиации. Я нашел имена дорогих моему сердцу вестников Победы – командира Б.М. Михина и штурмана Н.М. Никульникова и низко поклонился им”.

Эхо минувшей войны

(Материал из газеты Нярьяна Вындер. Автор – Ханзерова Ирина.)

"Мы привыкли говорить о том, что многие беды Великой Отечественной все-таки обошли наш округ стороной: на территории НАО не было боев, хотя вражеские самолеты и немецкие подводные лодки постоянно бороздили пространства вдоль побережья Белого и Баренцева морей.

Сохранилось и немало воспоминаний наших земляков, особенно кочевавших в годы войны по тундровым пространствам от Сунгирского до Канина, о встречах и следах пребывания фашистов. Это были не только свежие могилы немецких подводников, появившиеся в районе Варнека в течение одной ночи, или почтовые мешки с письмами немецких солдат. Это были и коробки с печеньем, бочки с лярдом (салом) с разбитых кораблей, и многое другое, что служило для наших земляков свидетельством последствий «близких военных канонад», доносившихся со стороны моря.

Говорят, что прибрежная акватория Белого и Баренцева морей была практически нашпигована минами, поэтому ни одна подводная лодка не могла пройти незаметно, ни один корабль без особого сопровождения не мог миновать водные минные поля Белого моря. И даже сейчас, по прошествии 70 лет со дня начала Великой Отечественной войны, море продолжает выбрасывать на берег тайны Второй мировой.

Во время моей последней поездки в Шойну мне удалось обнаружить немало подтверждений «боевых» будней маленького, занесенного песками, поселка. Здесь из-за частых полетов вражеской эскадрильи и бомбардировки территории местной зенитной части в годы войны прямо в сопке даже было вырыто бомбоубежище, куда по сигналу тревоги собирались ученики местной школы, рабочие рыббазы и все остальное население. Правда, до его постройки при налетах все местное население разбивали «на пятерки» и отправляли прятаться среди песчаных барханов.

Маяк подавал сигнал тревоги, и группы взрослых и детей по пять человек разбегались в разные стороны, чтобы фашистский самолет их не заметил, а если заметил, то не всякий летчик станет тратить бомбы и патроны на маленькую кучку безобидных граждан. Другое дело, военный отряд, который в народе называли батареей из-за нескольких пулеметов, нацеленных в небо, или здание сельсовета и школы. Там, при наличии в зданиях людей, жертв могло быть немало. Но народ разлетался по дюнам, как горошины, и это была спасительная тактика.

Если сегодня прогуляться вдоль морского побережья, заскочить ненадолго на «кошки», обнажающие на время отлива морское дно, то найти там можно многое, что даже «черным копателям» не снилось. Конечно, из-за морской соли, песка былая советская и германская мощь мало чем друг от друга отличаются, но из того, что мне удалось там увидеть и рассмотреть, – прибрежная территория напичкана (наверное, уже обезвреженными) снарядами, авиационными бомбами, немецкими фугасами и противолодочными минами. А в акватории реки Шойны прямо передо мной всплыла бочка из-под горючего с надписью «Вермахт», датированная 1944-м годом.

Те, кто знает немецкий, вполне смогут прочитать текст на крышке объекта времен Великой Отечественной. Видимо, эта цистерна была смыта или выброшена с борта фашистского корабля или подлодки. А может, вражеская субмарина была уничтожена нашими кораблями во время всплытия. Все это сегодня покрыто темными водами Баренцева или Белого морей. Удивительно, но даже сейчас в далекой Шойне, по прошествии 70 лет со дня начала великой войны, мы можем услышать ее эхо, потому что война – это боль, которая нас не отпускает!

Здесь война ощущалась острее

Материалы из газеты Нярьяна Вындер. Автор Ирина Ханзерова.

Воспоминания Валентины Артемьевны Ханзеровой, заслуженного учителя школы РСФСР:

– Когда немцы начали войну, я была ребенком, но помню, что в 1941-м из каждого стойбища на Канине людей начали призывать в армию. Стойбище за стойбищем – и вот в них остались только женщины и дети. Когда наши родные уходили на фронт, в Шойну с Канина их везли жены или родители. Перед моими глазами до сих пор стоит печальная картина: когда в стойбище возвращаются люди, ведущие за собой опустевшие нарты отца, сына или брата. Как помню, моего отца трижды призывали в военкомат, но каждый раз давали бронь. В годы войны именно на таких мужчин ложился весь основной груз ответственности. Помню, когда на фронт были призваны все его младшие братья и дядья, он переживал, но ему сказали, что люди-труженики очень нужны тылу, ведь фронт без помощи тыла – это ничто.

Зря говорят, что война нас здесь не затронула совсем: я помню, как над Шойной и над оленеводческими стойбищами летали бомбардировщики, бросали бомбы и стреляли из пулеметов, как над Баренцевым и Белым морями были видны вспышки от разрывов вражеских снарядов. Да, много жизней унесла эта война. Наши родные погибли, чтобы мы жили на земле, сохранили себя как народ. Сегодня мы заложили прекрасную традицию: на таких встречах говорить друг с другом только по-ненецки, ведь это нам тоже завещали наши предки.

Полина Фёдоровна Бобрикова свой рассказ начала так:

– Мой отец ушел на фронт в конце лета 1942 года. Хорошо помню этот день: жаркий и солнечный. Приехал человек из тунсовета и сообщил, что мужчинам нужно собираться в поселок. Отец мой тоже начал собираться вместе со всеми. Я, к сожалению, плохо помню, как он выглядел, небольшая еще была в те годы. Помню только, что был круглолицый, невысокий, с густыми черными волосами. Еще помню, как все ненцы после того, как чаю попили, собрались уезжать из стойбища. Мы тогда жили на Лабушке в местах наших летних кочевок на берегу большого озера. Сели оленеводы на свои упряжки, мы высыпали из чумов их провожать, я тогда сильно болела, но тоже выползла из чума, чтобы помахать отцу на прощание. Сейчас все еще перед глазами стоит, как быстро уносятся вдаль оленьи упряжки вдоль берега озера, как скрываются за холмами. Тогда мы видели нашего отца последний раз. Уже позднее, когда нас привезли в школу в Шойну, я узнала, что в поселке они были недолго, погрузили их на пароход и увезли в Архангельск. А мы-то, когда собирались в школу, еще надеялись его в Шойне застать: оленя забили, тушу привезли в поселок, чтобы он мог поайбурдать, но, к сожалению, так его и не увидели. Рассказывали, что перед самой отправкой он заходил к нашим дальним родственникам попить чаю и очень переживал, кто поможет его семье, кто защитит его детей, ведь они остались без матери, а теперь еще и без отца. Очень он нас всех любил.

Помню, всегда из любой поездки в деревню нам, трем своим дочерям, привозил подарки. Перед самой войной привез нам музыкальную шкатулку, калейдоскоп и пирамидку, до сих пор помню эти последние отцовские подарки. Наш отец пропал почти сразу после отправки на фронт. Где он воевал и где погиб, мы так и не узнали. «Пропал без вести» – и все. Так в то время многие наши ненцы пропали, до сих пор родственники не знают, где они похоронены. Большинство ведь из них были неграмотными, по-русски говорили плохо, русской одежды не нашивали. А тут сапоги, портянки, шинели, как они, бедные, все это выдерживали? Вот и погибали в первые месяцы войны! Конечно, я не перестаю отца искать. Может, и найду. Если нет, надеюсь, дети мои продолжат. Не случайно же я старшего из сыновей назвала Фёдором, в честь деда.

В тот день своих отцов и дедов вспоминали выходцы с Большой и Малой земли, тиманцы и уроженцы Канинской тундры. Звучали имена солдат Великой Отечественной войны, и, казалось, наши предки незримо присутствовали рядом с нами.

И, что немаловажно, внуки и правнуки бывших фронтовиков, кого уже нет среди нас, носят теперь их имена. Потому-то и мы можем говорить о непрерывной связи поколений наших самодийских родов: Явтысых и Бобриковых, Косковых и Ханзеровых, Латышевых и Ледковых, Вылка, Вонгуевых, Ардеевых, Талеевых и Канюковых – всех, кто пришел в День памяти и скорби в ненецкое стойбище на берегу реки Куи, где в далеком сорок первом шли оленные аргиши и солдатские обозы на страшную кровопролитную войну.

Без малого четыре года гремела грозная война

Материалы из газеты Нярьяна Вындер. Автор Валентина Артемьевна Ханзеровой, заслуженный учитель школы РСФСР:

“Война коснулась всех, кто жил в те годы. Для кого-то – это молодость с оружием в руках, для кого-то – смерть родных, годы потерь, разрушенные города, снесенные дотла тысячи и тысячи сел, деревень, миллионы смертей советских людей, гибель солдат на фронтах, слезы вдов и осиротевших детей и матерей. Война – это героический труд в тылу; под лозунгом «Все для фронта, все для победы!» не покидали ни днем, ни ночью свой трудовой фронт не только взрослые, но и подростки. Война – это страшно, это горькая память тех, кто пережил ее, чье детство пришлось на эти годы. Мое поколение, кому сейчас семьдесят и за семьдесят, помнят годы войны от начала до долгожданной победы.

О том, что началась война, в тундре узнали не сразу: в то время не было раций. Канинские оленеводы, забрав детей из школы, спешили к месту летовок. Бригада моего отца Артемия Федотовича задержалась около Ибэй яхако – Талой речки. Говорят, она никогда не замерзала, даже зимой при любом морозе – возможно, тут какие-то источники, ведь никто не изучал. Вообще, на Канине немало подобных загадочных мест. Итак, конец июня 1941 года. Время горячее для оленеводов. Вынужденная остановка на три дня. Ждали двух пастухов, уехавших в Шойну за продуктами и за почтой. Прошли все сроки, а их все нет и нет. Стали подумывать: а не случилось ли с ними что-нибудь?

Наконец, приехали и ошарашили всех своим сообщением: «Началась война…. На Советский Союз напала Англия, взят Ленинград, к Москве подходят». Как они поняли, так и весть донесли.

Не знаю, как взрослые, но на нас, детей, это слово не произвело особого впечатления. Тогда еще не понимали, какое горе несет война людям.

Уже в июле начали из тундры увозить мужчин вначале в Шойну, затем на пароходе в Архангельск, а там – кого куда. Уезжали на оленьих упряжках наши отцы в сопровождении наших матерей. Лето было жаркое, комары, мошкара, овода. С самого Тонкого Носа до Шойны километров двести нужно проехать. Казалось, жизнь в стойбищах замерла, даже дети как-то попритихли в ожидании родителей из Шойны. Наконец, дней через 10-15 показывалась вереница упряжек. Дети прыгали от радости, бежали навстречу настороженные. Если мама вела упряжку отца и пустые нарты, значит, его (отца) взяли на войну. Были счастливы семьи, жены, матери, когда хозяин по какой-либо причине возвращался обратно. Учитывались при этом возраст, здоровье, а кому-то давали бронь. Казалось, постепенно осиротела тундра. Остались пасти тысячные стада женщины, старики, подростки, и притом не только мальчики, но и девочки. Каждый год во время летних каникул трудились дети вместе с взрослыми: рыбачили, на пару с женщинами ходили на ночное дежурство в стадо.

Весной собирали целыми мешками шерсть с линяющих оленей и отправляли, а куда и для чего, мы тогда не знали.

Доставали личинки оводов со спин оленей. Был план – тысяча личинок. Надо сказать, занятие это не из приятных: во-первых, оленю больно, он брыкается, не дается. Если лежит на земле со связанными ногами, бьется, дышит тяжело, будто стонет, во-вторых, страшно и противно выдавливать из-под шкуры оленя через маленькую дырочку в шкуре живого, шершавого, круглого угря размером с небольшой грецкий орех.

При выполнении и перевыполнении плана колхоз начислял трудодни. Нередко собирали и отправляли посылки на фронт: шили тобаки, шапки, рукавицы и даже малицы. Вероятно, их отправляли на Карельский фронт.

Рядом со взрослыми женщинами занимались шитьем и девочки, они были опорой и главными помощницами матерей. Иногда все хозяйство держалось на подростках: если мама рыбачила, дежурила ночью в стаде, вся работа в чуме ложилась на плечи девочки-подростки: наколоть дров, развести костер, сварить и накормить младших, уложить спать, высушить, отремонтировать одежду, выстирать, наносить воды и т. д.

В тундре не было голода в полном, страшном смысле этого слова. Если человек неленивый, мог обеспечить семью рыбой, мясом, летом – ягодами, грибами. Не хватало хлеба, муки, сахара, чая… Что делать? Война, обходились без них. Правда, очень болезненно воспринималось женщинами-ненками отсутствие заварки – настоящего чая. Но где его взять? Готовили травяные чаи: сушили цветки багульника, красно-коричневые цветки сабельника, а под осень – уже сухие коричневые листья иван-чая, напоминающие по запаху и виду настоящий грузинский чай. Таким образом, находили выход. На зиму заготовлялись целые мешочки трав, ими также и лечились.

В конце августа нас на оленьих упряжках увозили в школу, ехали долго.

Начиналась осень, пора туманов, измороси, ливней. С самого Канина Носа добирались до Шойны за семь – десять дней.

Жизнь и учеба в Канинской школе в 1941-1945 годы.

Война чувствовалась во всем, давала о себе знать везде. Уже осенью 1941 года на пароходе «Канин» увозили на войну мужчин, в том числе и оленеводов. Вся Шойна провожала их, картина бывала удручающей: кто-то, подвыпивши, играл на гармошке прощальную песню на слова Демьяна Бедного «Как родная меня мать провожала…», голосили русские женщины, ненецкие стояли около своих мужей молча, следуя примете – плакать при расставании не к добру.

Зимой уезжали мужчины на войну на лошадях. Кто-то ехал, кто-то шел пешком за обозом. В начале войны проводили на фронт нашего директора Анатолия Петровича Анашкина. Казалось, вся Канинская школа плакала, особенно учительницы и ученицы. Мы любили его, называли его «наш отец» – нисява. Нелегко у ненецких детей завоевать такое признание.

В Шойне был погранпост, пограничники с вышки наблюдали за окружающим, за маяком, судами в море. Затем привезли еще много солдат, которые жили в землянках, вырытых ими же под песчаными сопками. В поселке их называли «батареей». Всегда они ходили строем с песней «Мы на бой поедем на тачанке и пулемет с собой возьмем…» Нам, ученикам, нравилось наблюдать, как красиво и слаженно они маршировали, а мальчишки бегали за ними. Шойна тоже перестраивалась на военный лад. Посреди поселка была установлена сирена, в сопках вырыты бомбоубежища.

Первый раз мы видели, как немецкие самолеты пролетели над Шойной и сбросили много фугасных бомб прямо на сопки, наверное, думали, что это дома, но бомбы не взорвались, а горели на песке, их, я помню, зарывали в песок военные.

Один раз мы только сели обедать, воспитатели раздали по кусочку хлеба, дежурные по столовой начали разносить суп, как, совсем некстати, завыла сирена, все бросились на улицу, едва накинув на себя одежонку, побежали в убежище. Было там полутемно, тесно, поселковые женщины с детьми, с узелками вещей, с подушками, одеялами… Мы не знали, сколько тут будем стоять, прижавшись, друг к другу, как сельди в бочке. Воспитательница сказала: «Выйдем, когда улетят немецкие самолеты».

Впоследствии было немало настоящих и ложных, учебных тревог – мы уже знали, если завыла сирена, надо бежать в убежище. Однажды мы только легли спать, положили пимы сушиться, вдруг тревога, сирена надрывается, быстро оделись сами, одели младших и – бежать в убежище, но… оказывается, была это учебная тревога. Так нас учили к готовности спасаться в любое время суток.

Небольшое отступление – перенесемся на Канинский полуостров.

Немцы летали и над тундрой. Мама рассказывала, как они летом ездили с тетей к морю за дровами. Вдруг видят – летит прямо в их сторону самолет. Хотели они повернуть обратно, но тетя с перепугу дернула вожжу не так, как надо, послушный передовой повел упряжку прямо навстречу снижающемуся самолету, олени бегут что есть силы.

«Немзя» низко-низко пролетел над ними и вскоре скрылся за облаками, оставив в целости двух перепуганных женщин.

А на море, недалеко от полуострова Канин, постоянно слышались какие-то взрывы. Надо сказать, эхо большой войны долетало и до тундры.

Что запомнилось из жизни в интернате в военное время, так это холод зимой, темень и постоянное желание есть. Тогда всем жилось плохо, так, наверное, было во всех интернатах. Печки топили дровами, они были горячими, но все равно в классах и комнатах был виден пар дыхания. Всегда ходили в паницах и малицах, пимах, только в столовую не пускали в одежде. Школу дровами обеспечивали родители, стояли около интерната целые штабеля бревен, распиленных и расколотых дров, сложенных в поленницы. Родители оставляли и мясо на зиму, но мы никогда досыта не ели.

Зимой учились при ламповом свете со стеклами, сделанными из пол-литровых стеклянных банок. А в интернате вечером зажигали лампы – коптилки без стекол, поэтому утром под носами было черно от копоти, как у трубочиста. Смеялись друг над другом и над собой, а назавтра было то же самое.

Если в коридоре и в уборной было темно, ходили с зажженной лучиной. Удивительно, как мы тогда еще пожаров не делали. Спросите, а где же были ваши воспитатели?

Коллектив учителей и воспитателей был чисто женский. После ухода на войну Анатолия Петровича приехала директором молодая женщина Елизавета Петровна Полежаева с двумя маленькими девочками. Конечно, ей трудно было справиться с таким «хозяйством», как школа-интернат для детей оленеводов, где требовался опыт работы в таких учреждениях и особый подход к детям, оторванным от родителей почти на год. Мы были предоставлены сами себе. Если при Анатолии Петровиче были четкий режим и дисциплина, после него все пошло по-другому.

Молодые воспитательницы, учительницы не могли оставаться в стороне от жизни поселка, где так много было военных, пограничников, что, несомненно, лучше, приятнее, чем возиться с интернатскими, порой такими непослушными детьми.

Жизнь в интернате в годы войны была проверкой на выживание.

Полуголодное детство, разные болезни, вплоть до цинги, брюшного тифа, чесотки – постоянного бича в интернате, мы заражались друг от друга. Малицы, паницы, пимы носили, не снимая, ночью укрывались ими. Вроде и печи топили так, что были горячими, техничка трубу закрывала, когда еще угли горели. На наши замечания и просьбы подождать, так как можно угореть, она отвечала: «Да ладно, ничего с вами не случится».

А мы действительно угорали до тошноты, поэтому, как только она закрывала трубы, выходили на улицу, а кто уже угорел, сидел на крыльце интерната.

В годы войны, бывало, и умирали дети, кто по болезни, а кто и по недосмотру воспитателей.

Мальчик Хыйда пришел зимой из бани босиком, не смог найти свои пимы, то ли кто украл, то ли ребята спрятали. Зима тогда была холодной, морозы сильные, а баня – далеко от интерната. Мальчику было лет восемь-девять, он, может, и говорить-то по-русски не умел, не знал, как сказать.

Мы с девочками сидим в комнате и вдруг слышим: кто-то в коридоре беспрерывно кашляет грубым-грубым голосом, будто через железную трубу, плачет, поморозил ноги. Его сразу положили в больницу, откуда он уже не вышел… Воспаление легких!

Что поделать? Война… она все спишет. Это не единственный случай. Кто-то может сказать, что я сгущаю краски, что всем было тогда трудно, да мало ли в войну умирало людей, детей в том числе, что не стоит об этом вспоминать.

Сейчас, по истечении времени, когда начинаю ворошить в памяти те годы, прихожу к мысли: а надо ли было в годы войны собирать детей оленеводов в интернаты?

Пусть бы жили в тундре и помогали своим матерям, тем более отцы у большинства были на фронте. Пасли бы оленей, ловили рыбу, охотились, таким образом, помогали бы фронту не только летом, но и круглый год. В 1944 году я целую зиму работала в охотничьей загонной бригаде, получала пай-трудодни наравне со взрослыми, были и другие подростки. В семье среди родных трудности переносились гораздо легче, нежели в интернате. Но надо было учиться. А как мы завидовали нашим товарищам, кого по болезни отправляли в тундру.

В годы войны в школе не было ни праздников, ни каникул, будто это помогало фронту. Как писал нам с войны наш директор Анатолий Петрович: «…учитесь хорошо, каждая ваша отличная оценка – удар по фашистам…» Конечно, мало кто понимал настоящий смысл этих напутствий, этой философии. Верили-не верили, но самое главное – это слова солдата с войны, значит, правда. Старались учиться в любых условиях, хотя не хватало книг, настоящих тетрадей, зимой замерзали чернила и т.д.

Однажды учитель математики, недавно вернувшийся с фронта, принес к нам в класс настоящие, гладкие /как тогда говорили/ тетради. Мы с подругой на радостях нечаянно поставили кляксы на белом, блестящем листе тетради, испугались и расстроились. Учитель был очень строгим, рассердился и наказал нас, закрыв в классе во время обеда. Это было самое жестокое наказание, потому что в годы войны в интернате всегда хотели есть. Ложились спать, думая о завтраке, затем считали часы до обеда, а после уроков надоедали воспитателям вопросом, скоро ли будет ужин. И так каждый день, пока весной не уезжали в тундру к родителям.

Питались плохо, в одно время давали 300 граммов хлеба на день: на завтрак – сто граммов, чайная ложка сахарного песку и кружка чаю.

В обед и ужин тоже по сто граммов хлеба. Кто постарше, понимали: война – все так живут. Но младшие всегда были голодные, было им трудно привыкнуть к таким условиям после жизни с родителями в тундре. Помню, когда с обеда выходили старшие братья или сестры, у дверей столовой всегда толпились младшие и клянчили: «Дай корочку хлеба…» – выглядели очень жалкими эти маленькие, худенькие, полуголодные ребятишки. Если б они жили в своей семье, мама всегда нашла бы, что дать ребенку, а в интернате – все одинаковые, всем по норме.

Старшие сестры старались найти выход, чем-то помочь полуголодным малышам, милым своим попрошайкам.

В Шойну привозили эвакуированных с мест, занятых фашистами, они нуждались в теплой обуви, просили у ненок и даже у интернатских девочек продать или сшить меховую обувь. Один раз мы с подругой сшили туфли на заказ и обменяли их на полкирпичика хлеба и банку рыбных консервов. Помню, как блестели глаза моего маленького братишки Лади, когда я его кормила.

Был еще такой случай, который я до сих пор помню до мельчайших подробностей, будто было это вчера. Местная русская женщина заказала нам сшить ей липты. Долго ждать ей не пришлось – пошли мы с подругой к ней с готовым заказом.

Подруга осталась ждать на улице, а я по праву старшей зашла в дом и остановилась у порога, будто загипнотизированная, стояла молча, уставившись на ломящийся от разной снеди стол, чего только не было тут: вареная, жареная, печеная еда, хлеб…. У нее были гости: много военных, нарядных женщин. Хозяйка взяла у меня липты, сунула в мешочек несколько кусков хлеба, а я все стояла и смотрела, как шумят и едят ее веселые гости. Тогда она подошла к печке, принесла мне три картофелины в мундире, сунула в мой мешочек с хлебом и тихо прошипела: «Иди, ну иди же…» И почти вытолкнула меня из комнаты.

Было так стыдно и обидно, а подруга никак не могла понять причину моих слез: «Ты чего расстроилась, дала же она немножко хлеба и картошки, пойдем».

Некоторые девочки постарше вязали крючком кружева для подушек, занавесок, целые скатерти по заказам русских женщин за какую-то плату, нянчились в свободное от уроков время. Казалось, у интернатских, кроме уроков, школьных дел, есть еще другая, своя негласная жизнь, свои отношения с поселковыми.

Зимой по воскресеньям ходили на реку Шойну за рыбой. Рыбаки вытряхивали рыбу из рюж и тут же оставляли около Йорданов для заморозки, после этого складывали в мешки и отправляли на фронт. Возили их на лошадях и на оленях. Были няпои оленеводов, которые возили навагу, почту, военных, рыбаков. Тогда ведь самолеты не летали.

Население, кто сам не ловил, в основном, старушки, старички, мы, интернатские, собирали выбракованную мелкую рыбешку: камбалу, сайку, навагу, лом. Приносили все это «богатство» в интернат, варили ее в каких-то кастрюльках, в консервных банках, а кто-то жарил прямо на углях топящейся печки. Ни воспитатели, ни истопница не запрещали нам готовить себе дополнительный обед, относились к этому с пониманием.

Затем ели до тех пор, пока не набивали животы, как барабан. Чтоб как-то облегчить жизнь в интернате, старались сами находить выход. Осенью все вместе собирали ягоды для столовой.