Czytaj książkę: «Поцелованные Одессой»

* Эссе (фр. essai – попытка, проба, очерк) – литературный жанр, прозаическое сочинение различного объёма и свободной композиции.

Эссе выражает индивидуальные впечатления и соображения автора по конкретному поводу или предмету, не претендуя на исчерпывающую или определяющую трактовку темы.

«Существует рассеянное по всему миру сообщество объединенных восхищением городом, который носит имя Одесса. Реальный ли это город или только миф, питающий воображение?..» – таким вопросом задается Сандрина Треине, составитель сборника «Запах Одессы».

© М.Л. Полищук, автор, 2019

© Горшков А.Л., оформление, 2019

© Прогресс-Традиция, 2019

«А знаете ли вы, что такое Одесса?»

«А знаете ли вы, что такое Одесса? Нет, вы не знаете, что такое Одесса! Много есть на свете городов, но такого прекрасного нет. Посмотрите на Одессу с моря. Рай! Посмотрите с берега! То же самое. Да что говорить! Когда одесситы хотят сказать, что кому-то хорошо живется, они говорят: “Он живет, как бог, в Одессе”. А попробуйте сказать в Одессе: “Он живет, как бог, допустим, в Нью-Йорке”. Вас поднимут на смех или отправят в сумасшедший дом.

Вот что такое Одесса!» (Леонид Утёсов. Спасибо, сердце!..)

«Вымышленный Зурбаган…»

«Одесса представляется мне чем-то вроде вымышленного Зурбагана, честь открытия которого принадлежит писателю Александру Грину». (Юрий Олеша)

«Не просто город…»

Одесса – «…не просто город, это ещё мифологический образ. С ним связаны представления и ассоциации, почерпнутые из литературы, кино, оперетты и бесчисленных полублатных песен. Существует, кроме того, распространенное общественное мнение о своеобразном характере Одессы и её особом месте среди других городов, как России, так и Советского Союза» (Из книги голландского автора Яна Паула Хинрика «Миф Одессы»),

«…Наименее известный из наиболее величественных европейских городов…»

Анонсируя книгу об Одессе, написанную профессором Джорджтаунского университета (США) Чарльзом Кингом «Одесса: гений и смерть в городе мечты» (Charles King. Odessa: Genius and Death in City of Dreams), британский журнал «Economist» называет её «достойным вкладом в историю одного из наименее известных из наиболее величественных европейских городов».

«Грандиозный и многообещающий проект…»

«Одесса была… проектом столь же грандиозным и многообещающим, сколь и необычным для своего времени. Можно без преувеличения говорить о том, что за последние столетия на карте Европы не появилось ничего подобного. Фундаторы города и порта отлично видели открывающиеся возможности, почти невероятные перспективы. Подобно покорителям Сибири, преобразователям Дикого Запада или ещё каким-нибудь крестоносцам, они получили широкий простор для маневра и колоссального по масштабам эксперимента. Реализация подобного эксперимента в “казарменной России” была вдвойне, втройне эффективной и создала для её участников иллюзию невероятной свободы» (Евгений Голубовский, Олег Губарь. Из рецензии на книгу Иосифа Де-Рибаса «Старая Одесса. Забытые страницы»).

Вольная гавань…

«История Одессы больше похожа на историю отдельного государства, чем на историю города. Будучи городом Российской империи – феодального государства, Одесса никогда не знала феодального уклада экономики. Таких экономических свобод, как в Одессе, не знал ни один российский город. Даже когда Одесса перестала быть вольной гаванью – она оставалась вольным городом» (Из истории Одессы).

Дитя «фронтира»

«Понять феномен Одессы потому и сложно, что он сформировался в результате пространственно-временного сочетания природных, геополитических, социокультурных и других рубежей многомерного коммуникационного пространства. Созидательная энергия была обусловлена притяжением пассионариев, “европейским либерализмом”, полиэтничностью, традициями экономической свободы и самоуправления, транзитной торговлей» (Вл. Дергачёв. Феномен Одессы).

Специфическое сочетание «природных, геополитических, социокультурных» условий, определивших своеобразие возводимого на брегах Понта Эвксинского города (др.-греч. – Чёрное море), позволяют Одессу отнести к феномену «культуры фронтира», трактовку которого американский историк Фредерик Тёрнер предлагает в сборнике статей «Фронтир в американской истории».

В частности, он демонстрирует этот феномен на примере пограничных культурных анклавов Америки, где под влиянием непосредственных контактов с местными аборигенами (американскими индейцами) «европейский колонист превращается в “янки” – американца».

Концепция фронтира, пограничности (англ. frontier – граница), сегодня играет заметную роль в смыс ловом контексте европейской культуры – особенно в рамках наблюдаемой в последнее время возрастающей волны «великого переселения народов».

Граница, которая изначально мыслилась как некая разделительная полоса между цивилизацией и «варварским миром» (Ф. Тёрнер), и, в частности, для Камю служила всего лишь «грубым миражом истории», сегодня рушится под напором процессов, порождённых глобализацией.

«По сути “фронтир” – это взаимопроникновение и противоречивое сочетание различных культурно-цивилизационных практик в таких формах, как конфликт, симбиоз и предсинтез. Фронтир изначально был наделён огромным ценностно-символическим смыслом Рубикона, который необходимо пройти, или пропасти, в которую можно обрушиться» (И.Я. Левяш. Фронтиры христианской Европы…).

Черты «фронтира» («пограничности»), формирующийся культурный анклав Одесса обретает в условиях тесного взаимодействия различных отличающихся своим укладом и практикой повседневной жизни «инородных» для России этнических и религиозных групп. В результате такого взаимодействия возникает специфическая идентичность её обитателей, чьи ценностные установки не укладываются в господствующие стандарты патриархально-имперского уклада России.

«Там всё Европой дышит, веет…»

 
Я жил тогда в Одессе пыльной…
Там долго ясны небеса,
Там хлопотливо торг обильный
Свои подъемлет паруса;
Там всё Европой дышит, веет,
Всё блещет югом и пестреет
Разнообразностью живой.
Язык Италии златой
Звучит по улице веселой,
Где ходит гордый славянин,
Француз, испанец, армянин,
И грек, и молдаван тяжелый,
И сын египетской земли,
Корсар в отставке, Морали.
 

(А. Пушкин. Евгений Онегин)

«Там всё Европой дышит, веет…» – вот первый набросок образа Одессы, оказавшийся, по уверению пушкинистов, «патентом» на бессмертие города.

Пушкин открывает для себя Одессу в 1823–1824 годах, когда город отмечает всего лишь тридцатилетие своего существования.

Восторг Пушкина «европейскостью» Одессы поражает своим контрастом недавнему прозвучавшему из его уст нелицеприятному восклицанию в адрес отечества:

 
Увы! куда ни брошу взор —
Везде бичи, везде железы,
Законов гибельный позор,
Неволи немощные слезы;
Везде неправедная Власть
В сгущенной мгле предрассуждений
Воссела – Рабства грозный Гений
И Славы роковая страсть…
 

(А. Пушкин. Ода «Вольность», 1817)

Свой переезд в Одессу из Кишинёва, где ссыльный поэт находился под опекой наместника Бессарабии Инзова, он воспринимает как знаковое событие жизни, о котором он не без воодушевления делится с братом Львом:

«Мне хочется, душа моя, написать тебе целый роман – три последние месяца моей жизни. Вот в чём дело: здоровье моё давно требовало морских ванн, я насилу уломал Инзова, чтоб он отправил меня в Одессу – я оставил Молдавию и явился в Европу – ресторация и итальянская опера напомнили мне старину и ей-богу обновили мне душу. Между тем приезжает Воронцов, принимает меня очень ласково, объявляет мне, что я перехожу под его начальство, что остаюсь в Одессе»¹.

К моменту прибытия поэта в Одессу город из недавнего захудалого турецкого поселения Хаджибей превратился в процветающую торговую гавань, чему в немалой степени способствовал дарованный ему режим порто-франко.

«В силу портофранко², привозимые в Одессу из-за границы товары и продукты могли свободно продаваться в ней… без предварительной оплаты их пошлиной. Иностранные коммерческие корабли стали стекаться в Одесский порт со всех концов света, и пассажиры их и матросы создавали на улицах и в кофейнях пёстрое разноплемённое и разноязычное оживление. Рабочие и портовые грузчики стали зарабатывать большие деньги. Иностранные золотые монеты звенели на всех меняльных столиках. Дамы одевались по последней заграничной моде. Дома украшались европейскими и восточными новинками. [Горожане] интересовались политикой – узнавали важнейшие новости от постоянно сменяющихся групп приезжих моряков» (Александр Дерибас).

Царящая вокруг атмосфера, питающая европейский образ жизни обитателей Одессы, на какой-то момент ошеломляет поэта.

В письме, адресованном брату от 25 августа 1823 года, он сообщает: «Я вновь в Одессе, но всё ещё не могу приспособиться к европейскому образу жизни».

Вскоре опера, рестораны, море, окружающий европейский образ жизни, ласковый прием Воронцова сделали своё благое дело, и Пушкин спешит уведомить брата, что все это, «ей-богу, обновило мне душу».

«Обновив душу», Пушкин справляется с трудностями адаптации к новому месту и не без удовольствия погружается в водоворот упоительного времяпрепровождения:

 
Бывало, пушка зоревая
Лишь только грянет с корабля,
С крутого берега сбегая,
Уж к морю отправляюсь я.
 

Отправляясь «к морю», поэт направлялся к популярному месту в Одессе – к «Пунте» (итал. Punta), к конечной точке на Платоновском молу, где находилась кофейня, содержащаяся греком Костаки. Отсюда открывался великолепный вид на рейд и на весь Хаджибеевский залив. Помимо деловых встреч и бесед о торговых делах и заключения сделок посетители кофейни играют в домино, шахматы, в шумный триктрак. При этом многие раскуривают кальян или, в длинных чубуках, стамбульский табак и пьют ароматный турецкий кофе, который, по-видимому, приходится по вкусу и нашему поэту:

 
…За трубкой раскаленной,
Волной соленой оживленный,
Как мусульман в своем раю,
С восточной гущей кофе пью.
 

Подзаправившись кофейком, поближе к ланчу (полдню), Пушкин меняет дислокацию – отправляется в Casino.

 
Иду гулять. Уж благосклонный
Открыт Casino; чашек звон
Там раздается; на балкон
Маркёр выходит полусонный
С метлой в руках, и у крыльца
Уже сошлися два купца.
 

Расположенное в усадьбе Ивана Рено, французского консула в Одессе, Casino, со временем переименованное в «Redoute on salle de danse», превращается в увеселительный комплекс, где местная аристократия проводила свой досуг за бильярдным столом либо увлекалась чтением в специально отведённой комнате.

Здесь же устраиваются танцы и музыкальные концерты. Особой популярностью у публики пользуются проводимые собрания – «Cover sazione». на которых «на итальянском и французском языках гости соперничали друг с другом в остроумии и острословии, придумывая шарады, писали экспромты и пр.» (Александр Дерибас).

В разгар театральных сезонов в Casino собирается публика для обсуждения просмотренных спектаклей. Возникающие споры между любителями искусства зачастую перерастают в серьёзные словесные баталии.

Casino – это также место, где встречаются (тусуются) представители разных сословий – от титулованных особ из аристократических кругов до торговцев, клерков различного калибра, иностранных моряков и сомнительных персонажей неопределённых занятий.

В атмосфере общего оживления и непрекращающегося галдежа собравшиеся непринуждённо общались, «пили кофе, ели шербеты и лимоны, не употребляя спиртных напитков…» (там же).

Заметим, никакого сухого закона в городе не существовало – просто «сила темперамента и страстность натуры завсегдатаев казино были таковы, что они не нуждались в особых возбудителях». При этом «беседы и споры о политике принимали иногда горячий оборот, что приводило к бурным столкновениям» (там же).

У каждого свои заботы. Одни из завсегдатаев Casino заключают сделки, не покидая столиков заведения, другие устремляются куда-то по своим служебным и рабочим местам, а кто-то – просто продолжает предаваться упоительному чревоугодию:

 
…Мы, ребята без печали,
Среди заботливых купцов,
Мы только устриц ожидали
От цареградских берегов.
Что устрицы? пришли! О радость!
Летит обжорливая младость
Глотать из раковин морских
Затворниц жирных и живых,
Слегка обрызгнутых лимоном.
Шум, споры – легкое вино
Из погребов принесено
На стол услужливым Отоном;
Часы летят, а грозный счет
Меж тем невидимо растет.
 

Неприятное ощущение от невидимо возрастающего «грозного счёта» растворяется в сумерках наступающего вечера:

 
Но уж темнеет вечер синий,
Пора нам в оперу скорей;
Там упоительный Россини,
Европы баловень – Орфей.
 

«…Пушкин был захвачен удовольствиями жизни в большом городе с ресторанами, театром, итальянской оперой, блестящим и разнообразным обществом… Светскими знакомствами и театром Одесса напоминала Петербург… а морем, французской и итальянской речью на улицах, бесцензурным пропуском французских газет и беспошлинным привозом вин – Европу…» (Ю.М. Лотман. Александр Сергеевич Пушкин).

Ощущение Европы в Одессе, разумеется, возникает не только от посещения злачных мест, от прогулок по её улицам с их необычно звучащими для слуха русского названиями, запечатлёнными на русском и итальянском языках, от этнического разнообразия населения, но и от царящей вокруг атмосферы, проникнутой отзвуками вольности и жизнерадостности.

«Дух вольнолюбия был присущ тогда Одессе. Татарский Хаджибей освободился от ига туретчины. Первые украинцы были беженцами из Запорожской сечи, из тех, которые, объявив, что не хотят идти “ни под бабу (Екатерина), ни под басурмана”, скрывались в окрестностях Хаджибея, не принадлежа ни к какому государству. В первые мещане записывались, скрыв своё происхождение, беглые от своих помещиков крестьяне. Пришли раскольники, не желавшие подчиняться православной церкви. Потом приглашены были семейства из вольнолюбивых греков, которые, в надежде на своё освобождение от турок, оказывали всяческую военную помощь русским. Да и все переселявшиеся в Одессу колонисты из Бессарабии, а потом из Германии, Швейцарии, Франции были из тех, которые по разным экономическим и политическим причинам чувствовали себя угнетёнными на своей первоначальной родине и искали своего освобождения в новозарождающемся крае» (А. Дерибас).

Поцелованный духом Одессы поэт расстаётся с ней под всплеск охвативших его свободолюбивых эмоций:

 
Прощай, свободная стихия!
В последний раз передо мной
Ты катишь волны голубые
И блещешь гордою красой…
 

P.S. Восхищение Пушкина европейскостью Одессы, южными воротами Империи, в значительной мере объясняется тем, что «сам он есть первый европеец из русских, отдалённое детище начатых Петром I преобразований, которые повернули Россию на европейский путь развития» (Д.П. Урсу Одесса в европейском научном и культурном пространстве XIX и XX веков).

В своей лекции, прочитанной в публичном собрании Императорского Новороссийского университета (Одесса) по случаю пятидесятилетия со дня смерти поэта профессор А.И. Кирпичников, в частности, подчеркивает:

«Пушкин – европейский поэт не только потому, что воспитал свой высокий талант на европейской поэзии, и, оставаясь поэтом национальным по преимуществу, в совершенстве усвоил её идеи и формы, не только потому, что он шёл в хвосте, а потому, что шествовал в передовом полку европейской мысли и прогресса…»

И именно «Пушкин, – продолжает он, – первый дал нам право смело глядеть в глаза Европы, полагаясь не только на силу штыков наших».

Европейскость Одессы, явившая себя прежде всего в её космополитической открытости миру, совпала в унисон с умонастроением поэта – с его состоянием, которое характерно для незаурядного творца и мыслителя, прозревающего высоты общечеловеческих начал универсума, где нет ни эллина, ни иудея, где Гомер – нечто большее, чем просто феномен эллинизма, где Шекспир больше не укладывается в прокрустово ложе английскости, Гёте выходит за границы немецкости, Пушкин преступает порог русскости, Бродский перестаёт быть русским советским поэтом, где «посвящённые» постигают нечто непреходящее, выражаемое на разных языках.

«Европейскость» Пушкина – прежде всего свидетельство постижения им ассоциируемой с Европой высшей ценности гуманизма – ценности свободолюбия, восславляя которую в свой «жестокий век», полагал поэт, он надолго останется «любезным» в памяти своего народа.

«В России нет другого места, где бы мы нашли подобное зрелище!..»

Необычность от встречи с Одессой на российских просторах испытывает не только любимец муз, владеющий даром романтического восприятия действительности и магией слова, но и, возможно, лишённый поэтического воображения гардемарин Николай Чижов, посетивший город во времена пребывания в нём Пушкина:

«В России нет другого места, где бы мы нашли подобное зрелище!..»

Необычность от встречи с новым городом, расцветшим на месте Хаджибея, испытывает не только любимец муз, владеющий даром высокой магии слова, но и морской офицер Николай Чижов, вступивший на его берег во время плавания по маршруту Николаев-Очаков-Одесса:

«…Мы входим в сад, и волшебное зрелище поражает наши взоры; воображаешь, что все народы собрались здесь наслаждаться прохладою вечернею и ароматическим запахом цветов. Рослый Турок с фарфоровым кувшином шербета предлагает вам вкусный напиток азийский, между тем как миловидная итальянка, сидящая под густою тению вяза, пере несенного с берегов Волги, подает вам мороженое в граненом стакане: множество разносчиков разных стран, в различных одеждах толпятся по дорожкам, и на разных языках предлагают вам свежие плоды.

Толпы гуляющих беспрестанно встречаются с вами. Единоземец великого Вашингтона идет подле брадатых жителей Каира и Александретты, древний потомок Норманнов с утесистых скал Норвегии, роскошный Испанец с берегов Гвадалквивира, обитатели Альбиона, Прованса и Сицилии собрались, кажется, чтобы представить здесь сокращение вселенной. Сядем на этой дерновой скамейке. Народ волнуется перед нами, как море. Какая живость! Какое разнообразие! Можно сказать, в России нет другого места, где бы мы нашли подобное зрелище!..» («Сын отечества», 1823 год)

«Одесса чудесный город…»

«Иностранность» нарождающейся черноморской жемчужины, отличность её от других городов и весей Российской империи не только не настораживает, но скорее вызывает восхищение у многих несомненных патриотов отечества.

«Отвечаю на письмо ваше, любезная и почтенная тётушка, из Одессы, где я очутился после утомительной дороги: дожди её совершенно разорили от Москвы до самого Кременчуга. Здесь же встретила нас жара и прелестная погода… От дороги я устал и всё ещё слаб. Здесь нашёл я графа Сен-При и живу в гостеприимном его доме. Он ко мне ласков по старому и всё делает, чтобы развеселить меня: возит по городу, в итальянский театр, который мне очень нравится, к иностранцам, за город на дачи. Одесса чудесный город, составленный из всех наций в мире, и наводнён итальянцами. Итальянцы пилят камни и мостят улицы: так их много!» (Из письма поэта К.Н. Батюшкова Е. Муравьёвой 12 июля 1818 года. Одесса. За пять лет до посещения города Пушкиным).

С затаённой грустью вспоминает об Одессе Николай Васильевич Гоголь, посетивший город в 1850 году:

«Временами солнце глянет так радостно, так по-южному! Так вдруг и напомнится кусочек Ниццы!» (Гоголь. Из письма матери).

Своим европейским обличьем Одесса впечатляет не только приезжающих россиян, но и тех, кто знаком с Европой не понаслышке:

«Европа ещё раз предстала перед нашими глазами, – восклицает французский визитёр, посетивший город в 1838 году, – после первого же взгляда, брошенного на Одессу, с борта судна, пришедшего из Константинополя. – И продолжает: – Внешний вид прямых ровных линий улиц, широкие фасады домов и спокойные тона строений пробуждали много дорогих воспоминаний… Именно европейский город… полный изобилия, движенья и веселья» (H. Hommaire de Hell. Travels in Steppes of the Caspian Sea, the Crimea, the Caucasus… – London, 1847).

P.S. На формирование европейского аромата Одессы, несомненно, повлияло то, что изначально большинство её граждан были выходцами из Греции, Италии, Германии, Франции и даже из Швеции и Дании.

«В первые десятилетия становления города иностранцы составляли преобладающую часть его населения – в 1819 году лишь примерно каждый четвёртый из одесситов был русским либо украинцем…» (Стивен Ципперштейн. Евреи Одессы. История и культура).

И не только Европа…

Особенность Одессы, на фоне культурно-исторических реалий России, – не только в её европейской ауре, под обаянием которой оказываются её гости. Какие-то черты Одессы позволяют жителю США Сэмюелю Ленгхорну Клеменсу (позже прославившемуся как писатель Марк Твен), обнаружить в ней удивительное сходство с обликом и духом городов Америки.

По прибытии на родину, после посещения Одессы в 1867 году в качестве журналиста газет «Альта Калифорния» и «Нью-Йорк трибюн», он публикует книгу путевых заметок «Простаки за границей», где, в частности, делится следующими впечатлениями от встречи с городом:

«По виду Одесса точь-в-точь американский город: красивые широкие улицы, да к тому же прямые; невысокие дома (в два-три этажа) – просторные, опрятные, без всяких причудливых украшений; вдоль тротуаров наша белая акация; деловая суета на улицах и в лавках; торопливые пешеходы; дома и все вокруг новенькое с иголочки, что так привычно нашему глазу… Так что мы едва не пролили благодарную слезу, едва удержались от крепкого словца, как то освящено добрым американским обычаем. Куда ни погляди, вправо, влево, – везде перед нами Америка!»

О схожести исторического облика Одессы XIX века с городами Америки рассуждает профессор Стэнфордского университета (США) Стивен Ципперштейн в своей книге «Евреи Одессы. История культуры 1794–1881 гг.», опубликованной в 1985 году:

«Если Вильна похожа на Минск, Могилёв на Витебск, а Екатеринослав напоминал Елизаветград, то Одесса сохраняла свой неповторимый облик и колорит. Если уж приводить здесь какие-либо аналогии, то Одесса, скорее всего, была чем-то схожа с американскими портовыми городами, но только с теми из них, что расположились на границе, как, например, Чикаго или Сан-Франциско, где сочетание духа предпринимательства, вольности и целеустремлённости создали мир, свободный от самодовлеющего прошлого».

Плавильный котёл

Неповторимый колорит Одессы, отличавший её от городов и традиционных весей России, не только и не столько во внешнем облике, впечатлявшем её посетителей, сколько в чём-то более глубинном, существенном – в том, что она являлась «плавильным котлом» (melting pot), в котором многочисленные этнические группы населения «переплавлялись» в специфическую общность, идентифицирующую себя с «гением места» (Genius loci), запечатлённом в слове «одессит».

Рождённый в Одессе грек, болгарин, еврей, русский, украинец, итальянец, француз и т. д. мог произнести с таким же чувством достоинства: «Я одессит!». как рождённый в Америке немец, англичанин, итальянец, ирландец и т. п. с гордостью произносит «Я американец!»…

Одесситы, чьи сердца бьются в унисон с сердцами Франции и Германии…

В этот день или, возможно, вечер, в зале пивной Гамбринуса, удостоившегося со временем чести быть запечатлённым в романтической повести Куприна, всё те же завсегдатаи – «немцы, мастеровые, моряки, портовые рабочие. Из “интеллигенции” два-три пьяненьких журналиста, артисты, не получившие жалованья, и суфлёры, потерявшие голос» (А. Дерибас). На сей раз шуму и громких разговоров было гораздо больше. Играли в домино и шашки. Вместо денег играют на «самолюбие». Но самолюбие задевалось сильно, и горе было победителю. Пахло пивом и табаком… Неожиданно по залу проносится взбудоражившая присутствовавших весть – Франция объявила войну Германии.

Хозяин заведения немец Николаи приказывает по этому поводу прикатить свежий бочонок пива – и сам разливает его по кружкам и разносит его посетителям без всякой оплаты. Находящиеся в зале немцы вскакивают и дружно хором запевают «Die Wacht am Khein».

Среди публики затесался француз-сапожник Сирьяк, предпочитавший пить вино в погребе Коре, а пиво – именно у Николаи. По убеждению – он истый якобинец, который ненавидит Наполеона III, не стыдясь его ругать как в присутствии французов, так и немцев. Но услыхав, как после пропетого гимна Германии немцы провозглашают тост во здравие кайзера «Hoch» Вильгельму, он тут же почувствовал себя французом и в патриотическом угаре возглашает «Vive Г Empereur!»

«И французы, и немцы, живя в Одессе далеко от своей родины и потеряв с ней всякую деловую связь, сохранили в себе беззаветную любовь к ней. И в пивной Николаи, и в павильоне Годфруа бились их сердца и волновались их груди в унисон с грудью и сердцем Франции и Германии» (Александр Дерибас. Старая Одесса…).

Удивительная вещь – в плавильном котле Одессы, превращаясь в одессита, ты не теряешь лояльности к своей исторической родине, к культуре своих предков:

• грек продолжает чувствовать себя греком, активно интересуясь жизнью на исторической родине, принимая активное участие в греческой «Филики́ этери́я» – (греч. Φιλική Εταιρεία) – тайном «Обществе друзей» Греции;

• болгарин остаётся болгарином, разделяя чувства патриотизма к своей исторической родине с проживавшим в Одессе Христо Ботевым, болгарским национальным героем, революционером, поэтом и публицистом;

• поляк продолжает испытывать национальную гордость, встречая на улицах города находящегося здесь в ссылке своего земляка – поэта Адама Мицкевича.

Заметим – и это никого не смущало. Никому не приходило в голову ставить под сомнение их лояльность и патриотизм, который они испытывали к своей малой родине под названием Одесса.

Патриотизм этот, случалось, приходилось доказывать кулаками и не только:

«Однажды в казино встретились два итальянских матроса – один проживавший постоянно в Одессе, другой – только что прибывший из Италии. Одессит стал восхвалять “своё море”, назвав его прекрасным (Bello). На что приезжий итальянец позволил себе шутку – “Оно чёрное” (Nero)» (А. Дерибас).

Завязавшаяся перепалка закончилась тем, что оба итальянца в патриотическом раже, вынув ножи, вступили в драку и искровавили один другого.

«Одесса – это Я!..»

Принадлежность к нарождающемуся «племени одесситов» предполагает наличие определённых качеств, приобретаемых ими «от самой Одессы, которая в исключительно благоприятных условиях, как царица Чёрного моря, открывает у себя широко гостеприимный доступ людям всех стран, всех национальностей и всех родов деятельности – торговой и духовной – и, сближая этих разных людей между собою, обвивает их воздухом общечеловечности» (Александр Дерибас. Старая Одесса. Первое издание – 1913 год).

В культурном «геноме» одессита нет места имперской заносчивости обывателя, коренящейся зачастую в отсутствии у него чувства самодостаточности, которое он стремится компенсировать ощущением причастности к чему-то его превосходящему и олицетворяющему незримую мощь – к безликой массе, принадлежность к которой наполняет смыслом и гордостью его существование.

Для одессита скорее характерно ощущение самодостаточности – важная черта человека-гражданина, которая позволяет ему объявлять «с апломбом Людовика XIV: Одесса – это я!» (А. Дерибас. Там же).

Это ренессансное по своей природе чувство индивидуальности и сопутствующий ему пафос гражданственности, характерные для атмосферы молодого го рода, ограждают Одессу от общего диагноза, который ставит стране Лермонтов, отправляясь в кавказскую ссылку: «…Страна рабов, страна господ» – страна, где основной тонус задают «мундиры голубые и ты, им преданный народ…» (Михаил Лермонтов).

К слову, диагноз этот поставлен поэтом крепостнической России в сороковые годы XIX столетия (в 1841 г.) – в момент, когда Одесса переживает поразительный по тем временам культурный и экономический взлёт.

Толерантность

Чувству гражданственности, характерному для генома обитателя города, сопутствует развитое чувство толерантности, когда «другой» – это вовсе не чужак, неведомо откуда явившийся пришелец, не твой конкурент либо соперник, не тот, кто несёт угрозу твоему существованию и благополучию, но, скорее, твой вероятный сосед, с которым по жизни придётся многое делить.

«Между всеми народами, населявшими [на ранних этапах] Одессу царила такая искренняя веротерпимость и такое человеческое понимание друг друга, что все чувствовали себя в новом городе, как у себя дома» (А. Дерибас).

Симптоматично – в одесском жаргоне нет специфических обидных словечек, преисполненных презрения, злобы и неприязни в адрес другого – «чужака», нет ничего похожего на «жид», «басурман», «хохол», «москаль», «чурка», «черножопый», «узкоглазый» и прочих уничижительных кликух, характеризующих нетерпимость к инаковости, атмосферу ксенофобии, царящую в обществе, – нет этих многочисленных маркёров культивируемой враждебности к другому, свидетельствующих, что в «Королевстве Датском» что-то неблагополучно…

Герои одесского фольклора – это прежде всего одесситы, чьи религиозные, этнические и прочие замешанные на крови и расовых предрассудках различия для их характеристики представляются чем-то вторичным.

Вряд ли для любого вменяемого читателя, тем более для одессита, важна этническая принадлежность либо религиозные предпочтения Бени Крика, он же «Остап-Сулейман-Берта-Мария Бендер», и ему подобных литературных героев, прообразами которых служили реальные одесситы, прочно вписавшиеся в городской фольклор и далеко шагнувшие за пределы породившего их города.

Строящаяся Одесса раскрывает свои объятия каждому энтузиасту, желающему пополнить ряды её народонаселения и найти своё место под сводами её светящегося голубизной большую часть года неба. Город принимает любого претендента независимо от его социального положения, религиозных, национальных и культурных различий – даже тех, чья личная история (профайл) не вызывает особого энтузиазма.

Будущим членам братства одесситов город говорит: «Вот вам земля, вот вам камень, стройтесь и живите» (А. Дерибас. Старая Одесса).

При этом «у них не было паспортов, но никто не спрашивал паспортов. Создатели Одессы были рады всем, и даже преступникам – лишь бы то были человеками и оставались здесь навсегда» (там же).

В отличие от многих своих городов-собратьев, возводимых руками рабов либо насильственно согнанных крепостных, – Одесса возводилась «вольными каменщиками», среди которых, полагаем, было немало романтиков и благородных авантюристов.

Администрация Одессы заботилась о предоставлении ее жителям всяческих льгот, прилагая особые усилия для освобождения их от налогов.

Особого упоминания заслуживает тот факт, что беглый крестьянин, какое-то время проживший в городе, в соответствии с духом средневековой европейской традиции, нашедшей выражение в пословице «Городской воздух делает свободным» (нем. Stadtluft macht frei), фактически обретал здесь свободу:

«…C особой снисходительностью относилась к крестьянам и не придиралась к вопросу их вольности или закрепощённости, снабжала их паспортами и предоставляла селиться где кому было удобнее» (А. Дерибас).

Легкость бытия

«Одесса – город, в котором легко, в котором ясно жить…» (И. Бабель).

«Лёгкость бытия» в этом городе задолго до Бабеля открывает для себя Пушкин, назвавший Одессу «благословенным краем».

Эта лёгкость бытия превращает одессита в своеобразного философа, который призывает каждого – «Можешь жить – живи со смаком, не можешь – относись к происходящему по-философски», то бишь, вместо того чтобы искать на стороне виновников твоей несостоятельности, «париться» по каждому пустяку, следуй замечательной формуле, выраженной на удивительном языке одессизмов: «Дайте покой вашим мозгам!» (ударение на первом слоге) либо «Не бывает невыносимых людей – бывают узкие двери».

В этой атмосфере раскрепощённости духа даже апокалипсис принимает облик карнавала:

«Может быть, вправду смешной был город; может быть, оттого смешной, что сам так охотно смеялся. Десять племён рядом, и все какие, на подбор живописные племена, одно курьёзнее другого: начали с того, что смеялись друг над другом, а потом научились смеяться над собою, и надо всем на свете, даже над тем, что болит, и даже над тем, что любимо. Постепенно стерли друг о дружку свои обычаи, отучились принимать чересчур всерьёз свои собственные алтари, постепенно вникли в одну важную тайну сего мира – что твоя святыня у соседа чепуха, а ведь сосед не вор и не бродяга: может быть, он прав, а может быть, и нет… Убиваться по этому поводу не стоит» (В. Жаботинский. Пятеро).

Сегодня эта лёгкость бытия присутствует в основном в мифах, из которых буквально соткан образ города: «Анекдоты, майсы и хохмы вплетаются в действительность, и подчас вымысел неотличим от правды. Одесситы не очень-то и стараются отделить плоды своих фантазий от суровых реалий жизни, да ещё намеренно всё путают: то устанавливают памятники… “Двенадцатому стулу”, “Джинсовому Дюку”, “Сашке-музыканту”, “Рабиновичу” – герою анекдотов”, то вешают мемориальные доски: например, на доме, где “с 31 марта по 1 апреля 1932 года работал управдомом Остап-Сулейман-Берта-Мария Бендербей”» (И. Карпенко. Одесса. Относительная лёгкость бытия).

Рождение легенды

«Этот город в Европе – легенда, модель, прежде всего, космополитизма, модель смешения разных культур и гражданственности. В силу этого Одесса – великий, истинно европейский город» (Бернар-Анри Леви, французский философ, писатель, журналист).

Уступая по возрасту многим городам, существование которых исчисляется десятками столетий и более, Одесса, тем не менее, может соперничать со многими из них ореолом легенд, которые сопровождают её становление и существование…

Сам факт появления названия города, поскольку до сих пор не найден указ о переименовании Хаджибея в Одессу, окружён легендами, одна из которых гласит:

На придворном балу кто-то из знатных вельмож поделился с императрицей Екатериной II идеей о том, что новая гавань, сооружаемая на берегу Чёрного моря, со временем должна обрести такое же значение, как Петербург для Балтийского моря.

При этом ей сообщили сведения о древнейших исторических поселениях, находящихся на этой местности, в частности о том, что в Античности где-то на этих землях располагалась древнегреческая колония «Одессос», а посему вполне уместно, чтобы новый город сохранил это древнее название.

Высказанное мнение, как утверждают, поддержали граф Зубов и Иосиф де-Рибас. Екатерина, интересовавшаяся античной мифологией, соглашается с прозвучавшими доводами и, улыбнувшись, изрекает исторический вердикт: «Пусть же Гаджибей носит древнеэллинское название, но в женском роде – короче и яснее: город следует именовать – Одесса».

Рескрипт

«Уважая выгодное положение Гаджибея (бывшая турецкая крепость, на территории которой возводился город) при Черном море и сопряжённые с оным пользы, признали Мы нужным устроить тамо военную гавань, купно с купеческою пристанью… Мы надеемся, что вы не токмо приведёте в исполнение сие благое предположение наше, но что ведая, колико процветающая торговля споспешествует благоденствию народному и обогащению государства, потщитеся, дабы созидаемый вами город представлял торгующим не токмо безопасное от непогод пристанище, но защиту, ободрение, покровительство и, словом, все зависящие от вас в делах их пособия: чрез что, без сомнения, как торговля наша в тех местах процветает, так и город сей наполнится жителями в скором времени.

Пребываем к вам впрочем Императорскою Нашею милостью всегда благосклонны ЕКАТЕРИНА.

Дан в Царском Селе Мая 27-го дня 1794 года» (из «Рескрипта Екатерины II об основании Одессы», адресованного графу де Рибасу).

В Рескрипте чётко прописаны финансовая сторона и логистика, связанная со строительством возводимого града:

«На первый раз употребите на сие 26 000 рублей, которые по донесению вашему от 1-го мая сохранили вы по ненужности… присовокупляя к ним и те, кои впредь вам сберечь можно будет. А дабы ещё облегчить вас в сем деле по возможности, позволили Мы заимствовать для насыпи на гавани материалы, назначенные по генеральному плану о укреплениях тамошних предложению, ради сооружения в будущем 1795 году в Очакове блокфорта, с тем чтобы таковые же материалы были к вышеозначенному времени заготовлены вновь. Для перевозки оных в Гаджибей можете брать суда из гребного флота, из которого и служителей к производству проведённых работ употребляйте, без изнурения их, однако же, излишними трудами, производя по вашему рассмотрению плату заработанных денег» (там же).

Детализируя финансовые и материальные ресурсы, задействованные в построении города, Рескрипт вместе с тем – что выглядит на первый взгляд весьма странно – ничего не сообщает о культурной составляющей будущей Одессы.

Здесь нет речи о «титульной нации», которая должна определить лицо города, ничего не говорится об источниках, из которых следует черпать человеческие ресурсы, коими городу предстоит наполниться «в скором времени» и которым предстоит поспособствовать «благоденствию народному и обогащению государства» прежде всего за счёт торговли и коммерции.

Упомянутые «упущения», по всей видимости, объясняются спецификой задуманного Проекта – возведения на брегах Понта Эвксинского российского варианта современного по тем временам европейского города, подходящий состав населения которого предстояло ещё «изыскать».

В условиях господства феодально-традиционных реалий России возвести и «наполнить» город не просто «жителями», но теми, кто будет проникнут духом коммерции и обладать прочими необходимыми в этом контексте качествами, – задача не из простых.

По сути речь шла об имплантации на феодально-крепостническую почву России, пропитанную духом неприятия и враждебности к предпринимательству и коммерции, города, ориентированного на ценности западной обуржуазенной культуры.

Не рассчитывая на возможности реализации предполагаемого проекта за счёт коренных жителей империи, власти связывают его решение с массовой иммиграцией. К строительству возводимого града приглашаются представители – выходцы преимущественно из народов стран Средиземноморья. При этом на первом этапе известное предпочтение отдаётся грекам, к которым, как утверждается, императрица питала особые чувства.

На их нужды, в качестве новых поселенцев, выделяется 15 тысяч десятин земли. Им также обещано по 10 тысяч рублей на строительство домов и иных строений.

Существенные льготы власти предлагают также и для других поселенцев, которые освобождаются на десять лет от всех налогов, казённых повинностей, военной службы и постоя войск. При этом всем гарантируется свобода вероисповедания и предоставляются льготные займы на строительство домов и религиозных храмов (А. Скальковский. Первое тридцатилетие истории города Одессы. 1837).

Значительные полномочия (карт-бланш) по формированию национальной палитры и облика будуще го города предоставляются, по-видимому, не случайно отцам-основателям Одессы, первыми из которых являются не традиционные российские чиновники – выходцы из российских поместий и родовитых отечественных сословий, но «варяги» – «пришельцы» из стран Западной Европы, которые, по счастливому совпадению обстоятельств, отнеслись к возведению нового града как к делу своей жизни.

«Южная Пальмира» версус «Северной»

Обретение Одессой в какой-то момент статуса «Южной Пальмиры» на первый взгляд выглядит абсурдом, поскольку реальная Пальмира (греч. город пальм) расположена на территории нынешней Сирии, значительно южнее её черноморского двойника.

Разгадка возникшей несуразицы в том, что в этом образе город позиционирует себя по отношению к Северной Пальмире – к Санкт-Петербургу. При этом, как показал ход последующих событий, подобное позиционирование представляло собой нечто большее, чем просто противопоставление в рамках географических полюсов. Представленные в этой связке города, несмотря на презентацию в качестве новых центров международной торговли России, по сути олицетворяли различные социальные проекты.

В своей торговой ипостаси Петербург – важный торгово-экономический центр, «хаб» России на берегах Балтики – её северные торговые ворота.

В этой ипостаси Южная Пальмира – Одесса олицетворяет южные торговые ворота империи.

Важно при этом отметить не только сам факт открытия новых «торговых площадок», но и то, что с их появлением Россия получила непосредственный доступ к водным просторам, на берегах которых сформировались истоки западной цивилизации.

Статус, обретённый возведёнными по европейским лекалам городов, должен был свидетельствовать, что речь отныне идёт не просто о приращении империей новых территорий – очередных форпостов России, но о появлении особых культурных анклавов, ориентирующихся на Европу, – анклавов, где страна открывает себя не только для традиционных коммерческих сделок, но и для «импорта» западной «мягкой силы»: идей, ценностей и прочих достижений культуры, которым предстояло сыграть важную роль в её исторических подвижках и модернизации.

Самим наименованием появившихся на географической карте городов – Санкт-Петербург и Одесса, звучание которых скорее привычно для европейского, чем для русского, уха, в которых нет ничего от традиционных топонимов, характерных для пограничных анклавов империи – типа Владивосток (Владей Востоком) либо Владикавказ (Владей Кавказом), Россия как бы обращается своим обновлённым ликом к Западу, демонстрируя открытость к грядущим переменам.

«Отсель грозить мы будем шведу…»

Со временем метафору ворот, призванную характеризовать степень открытости Санкт-Петербурга миру, поэт, как ему кажется, заменяет более адекватным символом – «окном»:

 
Природой здесь нам суждено
В Европу прорубить окно,
Ногою твердой стать при море…
 

(А. Пушкин. Медный всадник)

В смене метафоры – глубокий смысл. Окно – вовсе не ворота. Даже если оно и распахнуто – это не знак приглашения в гости. Окно – всего лишь прозрачная часть стены, призванная пропускать свет внутрь помещения. Временами его распахивают для проветривания, временами наглухо заколачивают.

Вместе с тем склонным впадать в излишнюю эйфорию от декларируемой открытости России город на Неве, как бы невзначай, напоминает о более серьёзной миссии, связанной с его появлением, которая вовсе не ограничивается тем, чтобы служить площадкой для коммерции и обмена прочими благами, доступными к извлечению из прохладных глубин Балтийского моря:

 
Отсель грозить мы будем шведу,
Здесь будет город заложен
Назло надменному соседу.
 

(там же)

Зрительной демонстрацией этой ипостаси города, выражающей устрашающий для врага посыл его существования, должен служить Медный всадник – памятник Петру I:

 
Ужасен он в окрестной мгле!
Какая дума на челе!
Какая сила в нем сокрыта!
А в сем коне какой огонь!
Куда ты скачешь, гордый конь,
И где опустишь ты копыта?
 

(Там же)

Надпись на постаменте гласит: «ПЕТРУ перьвому ЕКАТЕРИНА вторая лгѣта 1782» с одной стороны, и «PETRO primo CATHARINA secunda MDCCLXXXII».

Державной рукой император указывает в сторону Швеции, где в центре Стокгольма водружён похожий памятник Карлу XII, главному противнику Петра в Северной войне, взор которого обращён к России.

Через распахнувшееся в прибалтийскую Европу санкт-петербургское окно в Россию с наибольшим успехом вторгается немецкий дух: «Немцы правили Россией; они были частью её военного и коммерческого сословия; они управляли наукой и университетами; они воспитывали царских детей; они были колонизаторами неосвоенных земель. В царской России немцы порой составляли до половины губернаторов и командного состава армии. Как говорят, когда царь Николай I, желая вознаградить покорителя Кавказа генерала Ермолова, спросил его, чего он хочет, генерал ответил: “Государь, сделайте меня немцем”» (Л. Шевцова. Российско-германский роман).

Вместе с тем, как свидетельствуют факты, ни немцы, ни другие иностранцы, находящиеся на службе империи, активно участвуя в её модернизации, не меняли характера политического режима России, феодально-крепостнической сущности общества, но лишь придавали ему европейский антураж.

Санкт-Петербург оставался имперским проектом – символом традиционной России, облачённой в европейские одеяния.

«Все флаги в гости будут к нам…»

В отличие от Северной Пальмиры, Санкт-Петербурга – самим своим именем как бы воплощающего мужскую ипостась с её воинственностью и демонстрацией устрашающей мощи, Одесса, Южная Пальмира, олицетворяет умиротворяющее расслабляющее женское начало, символизирующее жизнь (имя праматери человечества Ева, на иврите Хава, переводится как жизнь).

Связываемый с женской ипостасью града культ жизни предполагает такие традиционно женственные черты, как приверженность семейному очагу, повышенная эмоциональность, любопытство, не останавливающееся перед запретом вкусить от запрещённого плода или открытия ящика Пандоры – перед готовностью «приоткрыть дверь», куда наряду с «гордым славянином» устремились бы «француз, испанец, армянин, и грек, и молдаван тяжёлый, и сын египетской земли, корсар в отставке Морали» и прочие незарифмованные народы, пассионарные представители которых питают созидательную энергетику города.

Экономические плоды этой энергетики не долго заставили себя ждать: уже в 1815 году (городу всего около двадцати лет) на Одессу приходилось свыше половины грузооборота всех черноморских и азовских портов, а в 1877 году по объёмам торговли одесский порт превзошёл петербургский.

К 1914 году по численности населения Одесса – четвёртый город Российской империи, после Петербурга, Москвы и Варшавы.

Бурному развитию Одессы в немалой степени способствовал изначально культивируемый пафос либерализма и свободного предпринимательства, под влиянием которых у её обитателей складывается мировосприятие, проникнутое духом гражданства, серьёзно контрастирующее с духом верноподданничества, господствующего в империи.

Открытость Одессы для всего, что способствует её процветанию, запечатлена в памятнике одному из её выдающихся основателей – Дюку – герцогу Эмманюэлю де Ришелье, ставшему олицетворением духа города, его символом и визитной карточкой.

Запечатлённый в бронзе облаченный в римскую тогу памятник Дюку лишён какой-либо устрашающей атрибутики – под ним нет вздыбленного куда-то рвущегося коня, готового кого-то раздавить копытами. Голова его увенчана античной атрибутикой – лавровым венком, уходящим к античным временам символом успеха и мира. Лицо его, вместо грозного лика, демонстрирует подобающие в подобных случаях спокойствие и величие.

Герцог обращён к морю с распахнутыми руками, гостеприимно встречая восходящих к городу по впечатляющей лестнице гостей. Монумент украшен тремя латунными барельефами, которые символизируют вклад Ришелье в становление и развитие Одессы – «торговлю», «правосудие» и «земледелие».

Характерная деталь – памятник сооружён не по указанию свыше, не на средства власть предержащих, но по воле благодарных граждан и их пожертвования.

На фасадной стороне монумента – латунная золочёная плита с надписью:

ГЕРЦОГУ ЕММАНУИЛУ ДЕ РИШЕЛЬЕ ПРАВЛЯВШЕМУ СЪ 1803 ПО 1814 ГОДЪ НОВОРОССIЙСКИМ КРАЕМЪ И ПОЛОЖИВШЕМУ ОСНОВАНIЕ БЛАГОСОСТОЯНИЮ ОДЕССЫ БЛАГОДАРНЫЕ КЪ НЕЗАБВЕННЫМЪ ЕГО ТРУДАМЪ ЖИТЕЛИ ВСЕХЪ СОСЛОВIЙ СЕГО ГОРОДА И ГУБЕРНИЙ ЕКАТЕРИНОСЛАВСКОЙ ХЕРСОНСКОЙ И ТАВРИЧЕСКОЙ ВОЗДВИГЛИ ПАМЯТНИКЪ СЕЙ ВЪ 1826 ГОДѣ ПРИ НОВОРОССIЙСКОМ ГЕНЕРАЛЪ ГУБЕРНАТОРѣ – ГРАФѣ ВОРОНЦОВѣ

P.S. Изначальная утопичность успешной реализации «одесского проекта» состояла в том, что он ориентировался на внедрение в жизнь духа коммерции и свободного предпринимательства, носителями которого выступает так называемое «третье сословие» (класс предпринимателей) в обществе, где преобладал феодально-патриархальный уклад, опирающийся преимущественно на «традиционные» ценности, носителями которых выступали строящее своё благополучие за счёт рабского труда крепостного крестьянства дворянство и пропитанное духом милитаризма сословие военных.

Отцы-основатели

Многие летописцы города полагают, что разгадка успешности проекта «Одесса» – прежде всего «в прозорливости первых её градостроителей и градоначальников. Именно они определили доброжелательное участие во всём, что происходило с нашими предками, происходит с нами, будет происходить с нашими потомками» (Андрей Добролюбский. У колыбели Одессы…).

Их деятельность заложила основы градообразующих принципов Одессы, определивших формирование её культурных и прочих скреп.

Отличаясь удивительной биографией и незаурядным видением мира, каждый из них принёс заряд культурного наследия своих отечеств, запечатлённого в их сознании, на берега залива, где располагалось ничем не примечательное турецкое поселение, которому, после «крещения» в пене морской, суждено было превратиться в Одессу.

Хосе (Жузеп) Паскуаль Доминго де Рибас-и-Бойонс (попросту – Иосиф де Рибас) – представитель старинного испанского дворянского рода, уроженец Неаполя.

Герцог Эмманюэль де Ришелье – последний представитель рода дю Плесси, 5-й герцог (дюк) де Ришелье (duc de Richelieu), праправнучатый племянник кардинала Ришелье.

Граф Ланжерон – потомок аристократического французского рода Андро (Andrault), известного с начала XIV века. До эмиграции из Франции носил титулы графа де Ланжерон, маркиза де ла Косс, барона де Куньи, де ла Ферте и де Сасси. Достойно реализовал наиболее важные начинания, направленные на развитие и процветание города его предшественниками де Рибасом и герцогом Ришелье.

Уроженец Неаполя

Хосе (Жузеп) Паскуаль Доминго де Рибас-и-Бойонс (попросту – Иосиф Михайлович де Рибас) привлечён на русскую военную службу графом Алексеем Орловым, отбившим у турок поселение Хаджибей, вскоре превращённое в Одессу. По указу императора Александра I назначается первым градоначальником будущего города. Свой вклад в строительство Одессы де Рибас выделяет как одно из наиболее важных свершений в своей жизни:

«Из содеянного мною в этой жизни и иных деяний почитаю важным основание порта и города, которому волею мудрой государыни дано чудное имя Одесса – торговый путь, соединяющий народы обменом произведений рук их и разумом».

Дерибас верил в морское будущее нового города и рьяно взялся за дело. Чтобы поскорее заселить Одессу, было объявлено, что тот, кто здесь поселится, будет освобожден на десять лет от уплаты налогов и получит ссуды от казны («подъёмные»).

С разных мест в Одессу потянулись поселенцы. Для желающих поселиться в окрестностях города на морском побережье выделяется около 15 тысяч десятин земли, годной для хлебопашества. В порядке поощрения массовой иммиграции прибывающих иностранцев до момента обретения ими собственных домов размещают во временные жилища и освобождают от уплаты налогов сроком на 10 лет.

Под покровительством Иосифа Дерибаса в Одессе развиваются ремесла, торговля, мореплавание. По его инициативе в 1795 году учреждается городской магистрат, затем открывается городская дума, в том же году – одесская биржа, ставшая центром торговых операций.

В 1795 году в Одессе была проведена первая перепись населения. Оказалось, что в городе проживает 2349 человек, что не так уж и плохо, учитывая, что ещё недавно здесь простирались необжитые бескрайние степи…

Де Рибас утверждает «Энциклопедию строительства города» и начинает выдавать «открытые листы» на пожизненное владение земельными участками. С тем чтобы продемонстрировать личный пример, он берёт себе два участка в Военном «форштадте» в районе улицы Польской и начинает их застройку.

С подачи де Рибаса в Одессу привлекаются греки и албанцы, принимавшие участие в последней войне с турками на стороне русских войск, из которых к 1795 году он формирует дивизион в составе трёхсот солдат.

Солидный вклад в развитие города вносит его верный помощник и соратник, автор выдающегося плана строительства порта и города уроженец Антверпена инженер-полковник Франц де Воллан, занимающий достойное место среди строителей Одессы.

P.S. Имя славного неаполитанца де Рибаса запечатлено в названии центральной улицы города – Дерибасовской, которая изначально именовалась Гимназской (Гимназической), поскольку здесь размещалась с 1804 года основанная – через десять лет после основания города – гимназия Вольсея. В 1811 году она становится де Рибасовской, со временем превратившись в Дерибасовскую.

Попытки стереть это имя из памяти города путём многократного переименования улицы предпринимаются с новым отсчётом истории, летоисчисление которой начинается с легендарного выстрела «Авроры».

Тем не менее одесситы с удивительным упорством игнорируют таблички с переименованными улицами, продолжая жить не на улице Воровского, а на Малой Арнаутской, не на Ленина, а на Ришельевской, не на Красной Армии, а на Преображенской, не на Карла Маркса, а на Екатерининской, не на Кирова, а на Базарной и т. п.

Вместе с названием улицы Дерибас запечатлел память о себе в камне, ставшем одним из исторических артефактов в строительстве города.

«На улицах моего детства… плиты из вулканической лавы Везувия по-старому несут службу… Плиты эти спасительны в дождь. Они чуть приподняты над землёй, потоками воды на них не наносится грязь. И они красивы в дождь. Асфальт оскорбительно сер и тосклив. Он неровной коростой покрывает сплошным панцирем тело земли. Земле трудно дышится под давящей корой асфальта. А плиты блестят под дождём, и это живой блеск. Солнечным утром или в вечерних сумерках они отливают синевой, а в дожде – серебром и свинцом. И земля жадно дышит мокрым воздухом через щели плиточного тротуара» (Из воспоминаний Александра Дорошенко).

Живой блеск камня, рождённого из вулканической лавы Везувия, которому сегодня приходится пробиваться из-под серой толщи безликого асфальта, – своеобразное надгробье тому, кто, возможно, в силу сентиментальных чувств, охвативших уроженца Неаполя, либо исходя из прагматических соображений, организовал завоз в утопающий в грязи возводимый им град Одессу спасительного «неаполитанского сувенира», – Иосифу Дерибасу.

Уже в 1801 году Одесскую гавань, город, не достигший ещё своего десятилетия, регулярно посещают суда со всего Средиземноморья и придунайских городов – Марселя и Галаца, Неаполя и Стамбула, Пирея и Генуи, наполняя местный базар экзотическими фруктами, кофе, табаком, халвой, увозя домой пшеницу, рыбу, мясо, шерсть, чугун и пряжу («Славные страницы истории Одессы»).

Потомок французского кардинала

Эмманюэль де Ришелье – добрый гений одесситов, которого благодарные горожане запанибрата величают просто Дюком (фр. duc – герцог).

Ришелье был глубоко убеждён – возводимый им град явится «лучшей жемчужиной в русской короне».

При покровительстве Александра I герцог Ришелье в звании генерал-лейтенанта 9 марта 1803 года прибывает на службу в находящийся всё ещё на ранней стадии своего возведения город со звучным названием Одесса.

Иосиф де Рибас приложил грандиозные усилия для закладки фундамента города. Возможность возводить его фасад и стены, социализировать его первых поселенцев он оставил своим преемникам.

Из описания облика города 1803 года – к моменту прибытия Ришелье:

«Повсюду в округе нет ни одного клочка обработанной земли. Почти полное отсутствие деревьев либо какой-либо зелени. Домики в городе имеют необычайно жалкий вид. Дома, которые простояли несколько лет, частично разрушены и утопают в грязи. А городские доходы никак не соответствуют расходам. Одесса более напоминает пиратскую колонию, нежели город, в котором проживало около восьми тысяч жителей».

Расположился герцог в небольшом неказистом домике из пяти комнат, который служил ему одновременно и жильём, и «офисом».

Вид города, который ему «более напоминает пиратскую колонию» (вероятно, нечто подобное можно было наблюдать при зарождении будущей Австралии), не смущает герцога, но скорее рождает в нём смутное чувство надежды.

Чуждый аристократического снобизма и высокомерия, которым зачастую отличаются чиновники высокого и не очень высокого ранга, он внимательно знакомится с теми, кто оказался под его властью, кого он воспринимает как своих сограждан, с кем предстоит превратить «пиратски» обжитое побережье в современный город.

Возможно, в этот момент таинственный внутренний голос прозрения подсказывает ему: «Hic Rhodus hic salta» (лат. Здесь Родос – здесь и прыгай), смысл чего сводится к следующему – «Здесь твоё место, твоё будущее детище, которое прославит тебя надолго, здесь и следует тебе начинать».

27 сентября 1814 года по истечении одиннадцати лет пребывания на службе градоначальника одесситы прощаются со своим Дюком. Со слезами на глазах и возгласами отчаяния его провожают около десяти тысяч – примерно треть населения Одессы – благодарных граждан.

Уезжал человек, заложивший основы процветания города, уезжал начальник, распоряжавшийся значительными средствами и обладавший большой властью, уезжал не уличённый ни в воровстве, ни во взятках, ни в незаконном приобретении каких-либо благ, уезжал без бриллиантов, не имея денежных счётов в каких-либо банках, уезжал, не скрывая баснословные богатства в «офшорах» либо в их подобии, уезжал, не попав в категорию тех, о ком Салтыков-Щедрин с горечью восклицал: «У нас в России воруют все». уезжал, увозя с собой небольшой чемоданчик, куда умещались его парадный мундир и два костюма, уезжал, оставляя своё сердце любимому детищу.

Итоги своей деятельности в удивительно скромной форме он излагает в докладе, адресованном императору:

«В настоящий момент её [Одессы] население доходит до 35 000 человек. В течение 10 лет оно увеличилось в 5 раз. Число домов в городе доходит теперь до 2600. Постоянно воздвигаются новые постройки, соперничающие между собой в прочности и красоте.

Около 25 млн [из общей суммы 45 млн рублей торгового оборота всех портов Черноморского и Азовского морей] приходятся на долю Одессы. Таможенные сборы, приносившие лет пятнадцать тому назад несколько тысяч рублей, дают теперь ежегодно казне 2 млн рублей.

Количество возделываемой земли, масса капиталов и доходов возрастает ежегодно в громадной пропорции. И всё это чудесное возрождение совершается само собой, не причиняя никаких издержек казне.

Когда я приехал в Одессу в 1803 году, я должен был употребить шесть недель, чтобы добыть себе дюжину простых стульев – и, в заключение, я вынужден был выписать их из Херсона. А в 1813 году из Одессы вывезено было в Константинополь мебели на 60 тысяч рублей, сделанной не хуже, чем в Москве и Петербурге…»

В Вене, куда герцог отправился из Одессы, его тепло встречает король Франции Людовик XVIII, который предлагает ему пост министра иностранных дел в формируемом правительстве во главе с Шарлем Морисом Талейраном.

В должности министра иностранных дел, а затем премьер-министра Франции герцог не забывает о главном детище свой жизни – городе, в котором он воплотил дух овладевшей им мечты.

Со слезами радости на глазах, в ранге премьер-министра Франции, он встречает известие об открытии в Одессе некогда замышленного им лицея. И тут же вместе с благодарственным письмом, адресованным жителям города, передаёт в дар открывшемуся лицею 13 тысяч франков.

В ответ на сообщение о том, что российский император пожелал все доходы, получаемые Дюком в России, сохранить за ним до конца жизни, Ришелье значительную долю из причитающейся суммы передаёт в дар теперь уже далёкой Одессе.

Через четыре года, прошедших после отъезда Ришелье во Францию, император Александр I посещает детище герцога и делится следующими впечатлениями:

«Мы были наслышаны об успехах нашего друга. Но то, что предстало перед Нашим взором, повергает в неописуемый восторг. Пусть же герцог там, в Париже, ощутит Нашу искреннюю благодарность за труды свои».

Вскоре Дюк получает из рук российского посланника высокую награду России – орден Андрея Первозванного.

В глубокой ностальгии, испытываемой по Одессе, в которую герцог мечтает обязательно вернуться, он признается своему другу-одесситу – негоцианту Шарлю Сикару:

«Ни время, ни бурные события не в силах были заставить меня даже на день забыть Одессу. Сей волшебный город манит меня постоянно, и я не могу уже более противиться этому чувству Да и зачем?»

Увы! осуществить мечту о возвращении помешала смерть. Герцог Арман-Эмманюэль дю Плесси де Ришелье и де Фронсак скоропостижно скончался в ночь на 3 мая 1822 года в возрасте 56 лет.

Похоронен он в Париже, в родовой усыпальнице на территории университета Сорбонны.

«Я оплакиваю своего герцога Ришелье как единственного друга, говорившего мне правду». – отреагировал Александр I, получив известие о кончине герцога.

«Цветущий в акациях город…»

Среди наследия, оставленного в дар городу Ришелье, нельзя не упомянуть об акации – дереве, ставшем символом города. Утверждают, что этим выбором дерево обязано своим ароматом, впечатлившим будущего градостроителя Одессы при посещении Италии и, по-видимому, не только…

Серьёзное влияние на состоявшийся выбор, возможно, в немалой степени оказало и знакомство герцога с таинственной аурой, которой это дерево окружено.

Акация – древнейший символ, наделённый многочисленными таинственными свойствами, одно из которых – магическая способность этого дерева притягивать деньги – не могло не привлечь внимание одного из отцов-основателей будущего успешного торгово-коммерческого центра на юге России.

Со временем акация превращается в визитную карточку Одессы с её специфическим укладом жизни и воистину заслуживает права красоваться на гербе города.

P.S. «Однажды утром неопытный северянин идёт по дорожке Ковалевского парка и вдруг останавливается, изумлённый диковинным, незнакомым, никогда доселе не слыханным ароматом. Какая-то щекочущая радость заключается в этом пряном благоухании, заставляющем ноздри широко раздуваться и губы невольно улыбаться. Так пахнет акация» (А.И. Куприн).

Запах акации, как кто-то заметил, – «подлинный запах» Одессы. Знаменитый парфюмер Брокар, сделавший брендом своей фирмы запах сирени, заглянул в Одессу и понял, как легкомысленно поступил в оценке престижных запахов. В результате он приходит к решению – запустить новую серию парфюма под названием «Белая акация».

Граф Ланжерон

После Ришелье должность генерал-губернатора Новороссии и Бессарабии наследует другой французский аристократ, покинувший свою страну из-за событий Французской революции, – граф Луи-Александр-Андро Ланжерон, потомок аристократического французского рода, известного с начала XIV века.

Луи родился в Париже. Юношей, в девятнадцатилетнем возрасте, он поступает во французский экспедиционный корпус, в составе которого отправляется в США борцом за независимость против Англии.

В 1799 году получает российское гражданство и титул графа. В звании генерал-лейтенанта участвует на стороне российских войск в военных действиях против турок в Бессарабии и на Балканах. В войне 1812 года проявляет себя опытным и мужественным военачальником. В 1816 году становится генерал-губернатором Новороссийского края и градоначальником Одессы.

Вверенный его руководству город находился в стадии бурного развития – и «графу Ланжерону, сменившему Ришелье, оставалось только во всём следовать своему предшественнику, что он и делал» (Доротея Атлас. Старая Одесса).

Луи (Людовик) де Ланжерон воплощает в жизнь ряд важных начинаний, замышленных его предшественником Ришелье, среди которых – открытие в го роде Ришельевского лицея, образованного согласно уставу, высочайше утверждённому 2 мая 1817 года, который стал вторым по времени создания лицеем в Российской империи после Царскосельского.

В 1820 году в жизни города происходит важное культурное событие – выходит первая газета «Messager de la Russie Meridionalle» (на французском языке), основателем которой стал француз Иван Деваллон. А через два года в Одессе издаётся первый номер журнала «Troubadour d’Odessa».

Продолжая настойчиво «пробивать» в верхах идеи Ришелье, Ланжерон добивается получения для Одессы режима порто-франко.

Существование в течение сорока лет «свободной экономической зоны» (порто-франко) сыграло важную роль в истории развития города:

«Огромное значение отпускной торговли в деле поднятия производительных сил края вряд ли нуждается в доказательстве, если вспомнить, что в счастливые годы из Одессы вывозилось хлебных продуктов больше, чем со всех портов США» (Д. Атлас. Старая Одесса, её друзья и недруги).

Параллельно со стремительным развитием экономической составляющей города меняется и его внешний облик. Динамику этого изменения можно продемонстрировать, в частности, на впечатлениях английской путешественницы Мэри Холдернесс, посетившей город дважды – в 1816 и 1820 годах:

«Город Одесса – морской порт процветает, и место по-настоящему впечатляюще, если вспомнить, что около 20 лет назад всё его население помещалось в нескольких рыбацких хижинах и что в 1812 году треть населения города забрала чума. Вновь посетив Одессу, – продолжает свои воспоминания англичанка, – я увидела, что прогресс просто ошеломляет…»

В 1831 году в Одессу из Санкт-Петербурга пришла скорбная весть – там в возрасте 68 лет от холеры скончался граф Александр Ланжерон. Согласно его завещанию и во исполнение воли родственников тело графа с почестью было перевезено в Одессу и похоронено в римско-католической церкви Успения Богоматери на улице Екатерининской.

P.S. Усилия герцога Ришелье и графа Ланжерона, направленные на превращение строящегося города не только в крупнейший порт и торгово-экономический центр империи, но и в привлекательное место для аристократии, оказались не напрасными.

Элегантные магазины Одессы, Итальянская опера и восхитительные места для гуляний и развлечений поражали гостей. Об Одессе стали говорить как о «русской Флоренции», либо как о «Петербурге в миниатюре», либо как о «Париже»:

«Свободный дух этого портового города привлекает к нему русских и польских дам. Одесса для них – Париж, который они все стремятся посетить, по крайней мере один раз в жизни» (H. Hommaire de Hell. Travels in Steppes of the Caspian Sea, the Crimea, the Caucasus… London, 1847).

Редактор первого тома «Одесского альманаха» (1831 год) начинает свою статью с риторического вопроса: «Приятно ли жить в Одессе?»

И тут же отвечает: «Без всякого сомнения: здесь представляется всё, что может занимать деятельного, образованного человека. Хотите ли с пользою употребить время и капиталы в Одессе – пред Вами открыто обширное поприще для разного рода предприятий. Любите ли чтение – вашу страсть к книгам и журналам вполне удовлетворят Одесская библиотека и здешние книгопродавцы. Приходят ли часы досуга – Вас призывают приятные балы зимою, гулянье по морю летом и, наконец, Итальянская опера…»

В ожидании «русской узды»

По мере того как город строится, хорошеет, богатеет, обретает популярность в стране и Европе, растёт число его недоброжелателей, выражающих «свою ненависть основателю Одессы и основанному им городу» (Доротея Атлас. Старая Одесса, её друзья и недруги).

В ответ на дифирамбы восхищённого хора доброжелателей Южной Пальмиры, впечатлённых её успехами, недруги Одессы настаивают том, что «невероятные плоды» её достижений – результат незаслуженно предоставленных ей «оранжерейных условий». А посему их «нельзя сравнивать с теми, что растут на чистом воздухе», то бишь с теми, которые выращиваются на исконной почве прочих российских городов, затерянных на бескрайних просторах отечества» (из письма, опубликованного в «Санкт-Петербургских коммерческих ведомостях» в 1804 году). Более зловещим выглядит обвинение: «Одесса – город, пропитанный “иностранщиной”, на который следует накинуть “русскую узду”» .

Необходимость в «русской узде» для Одессы не в последнюю очередь мотивировалась в высказывании графа Ростопчина, который в одном из своих писем выражает опасение, как бы «примесь французской крови не породила в Одессе местного либерализма».

Русский государственный деятель, генерал от инфантерии, фаворит императора Павла, публицист патриотического толка Фёдор Васильевич Ростопчин, уйдя в отставку, уехал жить в Париж.

«Не уважая и не любя французов, известный их враг в 1812 г., жил безопасно между ними, забавлялся их легкомыслием, прислушивался к народным толкам, все замечал, все записывал и со стороны собирал сведения. Жаль только, что, совершенно отказавшись от честолюбия, он предавался забавам, неприличным его летам и высокому званию…» (Ф. Вигель. Записки).

Чрезмерная «примесь» в Одессе французской и прочих «нерусских кровей» настораживает не только графа – «франкофоба», но и его критика – мемуариста Филиппа Филипповича Вигеля, иронизирующего над судьбой беглого патриота.

Филипп Вигель, автор популярных «Записок» – неуклонный защитник «консервативных ценностей и традиций» отечества. В активе деятельности Ф. Вигеля на «патриотическом» поприще – донос митрополиту Серафиму на «Философическое письмо» Чаадаева, опубликованное в «Телескопе» в 1836 году. Вигель ополчился на его «богомерзкую статью» как на «ужаснейшую клевету на Россию».

Вигель также не приемлет «Ревизора» Гоголя, обозвав его пасквилем на Россию – «клеветой в пяти действиях». При этом он утверждал, что те, кто критически относятся к его «Запискам», – не патриоты, поскольку демонстрируют нелюбовь к своей родине.

Блюститель неизменности отечественных традиций появляется в Одессе вскоре после вступления на должность её правителя графа Михаила Воронцова.

«Насилу в десять часов вечера 26 июля приехал я в Одессу. Среди ночной темноты всё показалось мне громадно. Я остановился в известнейшем отеле “Рено”, близ театра, перед которым горела блестящая иллюминация. Она была по случаю приезда графа Воронцова и должна была продолжаться три дня… Рядом со мной, об стену, жил Пушкин, изгнанник-поэт».

Пока «изгнанник-поэт» упивается атмосферой города, где «всё Европой дышит, веет…», наш гость начинает знакомство с Одессой, настороженно приглядываясь к местной элите.

Первое впечатление: «Исключая двух столиц, нет ни одного города в России, где бы находилось столько материала для составления многочисленного и даже блестящего общества, как в Одессе».

Однако, по мере погружения в «дух Европы», которым дышит город, Филипп Вигель приходит в негодование.

Там, где романтик Пушкин встречает «гордого славянина», он видит униженного представителя титульной нации, о которой слышит нелестные высказывания: «Больно мне было слышать ругательство против русского народа». Хотя в чём-то он считает это ругательство «оправданным».

Там, где Пушкин восхищается многообразием национальной палитры города, Вигель с негодованием замечает:

«Если послушать иностранцев, каждая нация приписывала себе её основание: во-первых, французы, которые столь много лет при Ришелье и Ланжероне приписывали себе её основание; потом итальянский сброд, гораздо прежде Рибасом привлечённый, в этом деле требовал старшинства. Жиды, которые с самого начала овладели всей мелкой торговлей, не без основания почитали себя основателями. Немцы, которых земляки в Люстдорфе и Либентале были единственными скотоводами, хлебопашцами, садовниками и огородниками в окрестностях и одни снабжали население съестными припасами, имели равное на то с ними право. Наконец, поляки, которые привозили свою пшеницу, родившуюся на русской земле, обработанной русскими руками, и поддерживали там хлебную торговлю, видели в Одессе польский город».

Особую неприязнь к Одессе Филипп Вигель демонстрирует в «Записках», посвящённых Керчи и опубликованных в 1827 году, где он с издёвкой пишет об основателе города графе де Рибасе:

«Пронырливый итальянец де Рибас имел один-единственный успех – взял турецкую “фортечку” Хаджибей, на месте которой начал строить новый город в противовес уже построенным… городам Николаеву и Херсону – и только затем, чтобы досадить истинно российскому графу Мордвинову, настоящему основателю Николаева».

Одесса – продолжает свои инвективы в адрес ненавидимого им города мемуарист – по сути украла у других городов право «первородства» – право претендовать на титул столицы российского Причерноморья. Она – продолжает он свои рассуждения – «несправедливо получила льготы, те необходимые средства за счёт “обиженных” Очакова и Керчи, на которых природа сама указывала тогда».

«Расправившись» с адмиралом де Рибасом, Вигель берётся за Ришелье. Будучи не в состоянии игнорировать заслуг герцога в становлении города, он, тем не менее, ставит ему в вину французское происхождение, которое обусловливало, по его мнению, предпочтительное отношении градоначальника к пришельцам с его родины:

«Свой своему поневоле друг, – говорит Вигель, – и французы в Одессе пользовались особым покровительством и чрезвычайно поддерживались».

Самым серьёзным обвинением в адрес Одессы является утверждение автора «Записок», что «город превратился в буржуазную республику, решительно нетерпимую, серьёзную и эгоцентричную» (Ф. Вигель. Воспоминания. Т. 2, с. 107).

Заметьте – «буржуазная республика» Одесса возникает на территории империи, на которой ещё значительное время будет сохраняться средневековый институт крепостного рабства.

«Золотой век» Одессы

В мае 1823 года император Александр I вызывает к себе графа Воронцова и высказывает ему свою волю: «Быть тебе, граф Михайло, вместо уходящего в отставку генерала Ланжерона, Новороссийским генерал-губернатором и полномочным наместником моим в Бессарабской губернии. С Богом, граф, управляй во славу державы и во благоденство народа российского».

Первые комментарии, последовавшие вслед за назначением графа, в частности, акцентировались на следующей идее:

«Захотели, наконец, чтобы Новороссия обрусела – прислали управлять ею русского барина и русского воина».

Более чем тридцатилетнее пребывание графа на посту главы города называют «золотым веком» Одессы.

При нём Одесса стала третьим городом империи по количеству жителей – после Москвы и Петербурга, а по царившей в ней атмосфере созидательности, наличию учреждений культуры и удобству жизни, как свидетельствуют очевидцы, была под стать не только обеим столицам России, но и многим городам Европы.

Под стать обеим столицам и многим городам Европы был и внешний облик города, который она обретала:

«Бульвар здешний по местоположению своему может называться одним из прекраснейших в Европе. Он расположен на возвышенном берегу моря, которое представляется отсюда во всей красе своей с обеими гаванями и карантином, усеянными кораблями. С другой стороны он обращён к целому ряду прелестнейших домов, кои сделали бы украшения и самой столице Севера, каковы: генерала Орлова, графа Болеслава Потоцкого, князя Лопухина и других…» (Галина Семыкина. Одесские очерки П.П. Свиньина. Взгляд на Одессу: Из живописного путешествия по России. «Отечественные записки», 1825 год).

Принял ли во внимание новый хозяин Одессы нелицеприятную критику в адрес города, строительству которого посвятил многие годы своей жизни? Внёс ли он, с учётом распространённой критики в «нерусскости» города, серьёзные коррективы в стратегию его будущего развития? Вряд ли…

Впрочем, с уверенностью можно утверждать: надежды радетелей идеи о том, что «русский барин и русский воин» наденет на город «русскую узду», не оправдались.

Кое-что на этот счёт нам может сказать оценка деятельности графа, прозвучавшая во время его похорон в надгробном слове архиепископа Херсонского и Таврического Иннокентия в Одесском кафедральном Преображенском соборе 10 ноября 1856 года:

«Для многих новых предприятий недостаёт туземных деятелей – почивший не медлит призвать их отовсюду, употребляя для сего даже собственные средства; а в числе призванных на время, многие, буду чи обласканы, успокоены и привязаны к новой стране самыми успехами своими остаются у нас навсегда».

Воронцов по определению не мог стать той «русской уздой» на европейскости Одессы, на которую рассчитывали её недоброжелатели.

Вопреки издевательской эпиграмме Пушкина («Полумилорд, полукупец, / Полумудрец, полуневежда, / Полуподлец, но есть надежда, / Что будет полным наконец») светлейший князь Михаил Воронцов был одним из наиболее образованных людей своего времени.

«Сын русского посла [в Великобритании], будучи, по описанию Льва Толстого, среди русских высших чиновников человеком редкого в то время европейского образования», Воронцов возвращается в Россию после учёбы в Англии с университетским дипломом.

Ещё до переезда в Одессу он демонстрирует присущий ему дух либерализма, который выражается, в частности, в глубокой неприязни к любому виду рабства, в том числе и к крепостному укладу жизни в России. По прибытии на родину он подаёт Александру I проект уничтожения крепостной зависимости в стране в десятилетний срок.

О просвещённости графа, о его незаурядной эрудиции может также свидетельствовать уникальное собрание книг в его фамильной библиотеке – предмет зависти многих солидных книгохранилищ.

Переданное в дар вместе с архивом европейской и отечественной истории ХVIII-ХIХ веков. Одесскому университету собрание книг и документов графа становится доступным для общественного пользования, внося тем самым существенный вклад в повышение уровня интеллектуальной жизни города. Об этом, в частности, могут свидетельствовать издания Одесского императорского общества истории и древностей, первым почётным президентом которого с 1839 года стал М.С. Воронцов.

Воронцов высоко оценивает вклад Ришелье в становление и развитие города. В память о заслугах герцога 22 апреля 1828 года состоялось открытие памятника. После торжественной литургии, совершённой в Преображенском соборе, по случаю установления монумента присутствовавшие на церемонии граф Воронцов, военные и гражданские чины проследовали на Приморский бульвар, где собрались горожане. Протоиерей Куницкий произнес речь, в которой рассказал о заслугах Дюка перед Одессой.

Разделяя многие из идей своих предшественников на посту градоначальников Одессы, граф прилагает серьёзные усилия для поддержания экономической и культурной составляющих в развитии города, стремясь вместе с тем придать городу впечатляющий облик, соответствующий его претензии на статус неофициальной столицы Юга.

Европейски образованный чиновник Воронцов с должным пиететом относится к населяющим город иноверцам и к представителям различных этнических групп, отдавая дань их заслугам в развитии и процветании города.

Следует отметить нехарактерную для того времени политику графа в отношении еврейской общины города, направленную на поощрение её активного участия в экономической, культурной и общественной жизни города.

Впечатляющим на этом фоне выглядит его поступок – выступление против высочайше одобренного указа правительства, согласно которому те из евреев, которые, в соответствии с предложенной классификацией, не попадают под категорию полезных, подлежат, как «бесполезные», репрессиям и выселению.

Воронцов обращается с письмом к Николаю I, в котором отмечает: название «бесполезных» для нескольких сотен тысяч людей, по воле Всевышнего издревле живущих в империи, несправедливо. Он подчёркивает ту пользу, которую приносят краю подлежащие выселению определённые группы евреев, указывая на неуместность называть их «бесполезными».

В своём Представлении, адресованном императору Николаю I, знатный вельможа просит самодержца отнестись к судьбе евреев более благосклонно.

«Ваше Императорское Величество!

Зная, сколь Вы, Государь, изволите интересоваться мнением управляющих отдельными частями империи относительно дел государственных, осмелюсь и считаю долгом определиться в намерениях правительства изменить судьбу еврейского народа… Будучи верными подданными, евреи заслужили полное от правительства доверие. Благоразумие и человеколюбие призывают отказаться от жестокой меры, ибо плач и стенание несчастных будет порицанием правительству и у нас, и за пределами России…

Зная, сколь Ваше Императорское Величество благоволите мне, недостойному высокой милости, припадаю к стопам Вашим, Государь, о смягчении судьбы несчастного народа».

В начале 1845 года Воронцов уезжает в Санкт-Петербург за новым назначением. На обеде, на ко тором присутствует граф, император сообщает ему: «Удовлетворил Я твоё представление, граф, касательно евреев».

В марте 1845 года покидающего Одессу – с тем, чтобы вступить в новую должность, – графа Воронцова провожают около ста тысяч благодарных граждан города.

P.S. Что-то есть в этом городе – какая-то таинственная сила, которая присутствует в каждом из однажды поцелованных им, которая зовёт их и манит – и со временем пробуждает в них острую потребность, где бы они ни находились, вновь, хотя бы мысленно, прикоснуться к ней, как к истоку своей жизни.

Не лишены воздействия этой силы и отцы-основатели города. Во власти её оказывается герцог Ришелье, который на склоне лет мечтает вернуться к своему детищу. Реализации этой мечты помешала внезапная смерть. Прах умершего в Санкт-Петербурге графа Ланжерона, согласно его завещанию, был отправлен на вечный покой в Одессу. Последние дни своей жизни Воронцов проводит в любимой им Одессе, куда он вернулся в начале октября 1856 года, а 6 ноября на 75-м году жизни его не стало.

«Одесса шумит – я сделаю из неё Саратов…»

Эту угрозу в адрес одесситов приписывают одному из очередных после Воронцова малоприметных генерал-губернаторов Новороссийского края, которая прозвучала в связи с «неподобающей» реакцией граждан города на поражение России в Крымской войне 1853–1856 годов.

Борьба с Одессой постепенно принимает национал-патриотический оттенок и разгорается под девизом защиты интересов «коренного населения», которое подавляется «пришлыми иностранцами».

«Евреи, греки, итальянцы, армяне, караимы, французы, немцы, англичане, испанцы, поляки, молдаване, сербы, болгары – буквально вопиет подполковник Российского генерального штаба, составитель сборника «Материалов для географии и статистики России» (1863) Александр Оттович Шмидт, – гораздо рельефнее русских выдвигаются из общей массы одесского населения. И если бы пришлось Одессе выставить флаг соответственно преобладающей в ней национальности, то, вероятно, он оказался бы еврейским или греко-еврейским».

Подполковник Российского генерального штаба прогуливается по улицам города – и душа его наполняется гневом:

«Взгляните на надписи у ворот лучших домов в Одессе – почти везде вы встретите фамилии на -афи, -аки, -пудо, -пуло, несколько немецких, французских или итальянских, очень немного русских, гораздо более польских, а ещё, и без всякого сравнения, более мнимо немецких и мнимо польских, в которых каждый опытный глаз одесского жителя может открыть (О, ужас!) чисто еврейские прозвища…»

В тон Александру Оттовичу Шмидту своё недовольство Одессой высказывает некто Иван Аксаков – казначей и квартирмейстер, которому, как он утверждает, приходилось иметь дело с прибывающими с севера по различным делам офицерами, интендантами либо чиновниками других мест – с истыми великороссами. Подшофе либо в редкие минуты протрезвления они зачастую повергали его в смятение своими откровениями:

«Ах, как тяжело жить в России – в этой вонючей среде грязи, пошлости, лжи, обманов, злоупотреблений, добрых малых мерзавцев, хлебосолов-взяточников, гостеприимных плутов-отцов и благодетелей-взяточников».

Нелицеприятные отзывы о родине приезжающих из глубинки гостей, тем не менее, никак не влияют на его резко негативное отношение к пропитанной «иностранщиной» Одессе, где даже «истые великороссы» проявляют неприязнь к своему отечеству:

«Русские здесь – поколение беглых, враждебное России. Недавно я говорил с одним бородачом-извозчиком. Увидев его бороду, я обратился к нему с радостью, как к земляку… На приветствие он отвечал сухо и объяснил, что “Чёрт ли ему в России! Там мы жили под панами, а здесь мы вольные. Молдаване и евреи народ добрый – с ними жить можно”. Подобные же речи слышал я от многих русских… Россия является для них страшилищем, страной холода, неволи, солдатства, полицейщины, казёнщины – и крепостное право, расстилающееся над Россией свинцовой тучей, пугает их невыразимо».

После этих встреч казначей и квартирмейстер Иван Аксаков считает нужным особо подчеркнуть:

«Здешнее население состоит из испорченных Малороссов и испорченных Великороссов – испорченных благодаря подражательности Западу, под влиянием которого они считают образцом “чисто русского быта” то, что мы считаем его искажением» (Доротея Атлас. Старая Одесса, её друзья и недруги).

Магия места

К градообразующим факторам Одессы наряду с отцами-основателями следует, несомненно, отнести и «гений местности» – особенность побережья, которое ещё во времена оные чем-то приглянулось неутомимым мореплавателям Древней Эллады.

Бороздящие воды Чёрного моря греки изначально именуют его Понтом Аксинским (греч. Πόντος Αξενος – «Негостеприимное море») – вероятно из-за трудностей с навигацией, а также из-за варварских враждебных племён, населявших его берега. Позднее, после удачного освоения его берегов греческими колонистами, оно стало называться Понтом Эвксинским (греч. Πόντος Εΰξενος – «Гостеприимное море»).

Предположение, что именно на этом месте некогда находилась древнегреческая колония Одессос, оказалось ошибочным. Тем не менее дух античности некогда почил на этом месте.

Во II веке нашей эры Арриан, каппадокийский правитель, по велению римского императора Адриана осматривавший берега Чёрного моря, нашёл тут поселение и корабельное пристанище истрийских мореплавателей – ΙΣΤΡΙΑΝΩΝ ΛΙΜΗΝ – дословный перевод Гавань Истриан, которая находилась на территории современной центральной части Одессы около двух с половиной тысячелетий тому назад.

Сохранившиеся артефакты этого присутствия – остатки древнего поселения, обнаруженные под Приморским бульваром на глубине всего полутора метров. Гавань Истриан – древнейшее и самое большое, но далеко не единственное из античных поселений, некогда находившихся на территории Одессы.

Магия места, запечатлённая в самом греческом названии города – Одесса (Одессос), каким-то образом уловлена первым архитектором возводимого града уроженцем Антверпена брабантским дворянином Францем де Волланом.

Военный инженер, строитель порта и города Франц де Воллан – автор генерального плана города. Предложенная им сетка улиц, удачно вписывающаяся в очертание дуги Одесского залива и напоминающая масонский треугольник, наметила основные градообразующие узлы будущего города, в том числе Приморский бульвар и Екатерининскую площадь.

Строящийся практически на голом месте город, по замыслу его первых строителей, должен был заявить о себе как о крупном начинании, приобрести имидж очередного «чуда света», ошеломить размахом строительства и овладеть сердцами и умами дальновидных коммерсантов, банкиров, ремесленников, представителей интеллектуальной элиты.

Своим генеральным планом строительства города де Воллан запустил механизм цепной реакции воображения последующих строителей Одессы, которая с энтузиазмом была поддержана зодчими Фраполли и Торичелли. В предложенных ими архитектурных ансамблях уроженцы Средиземноморья имитировали образцы античной эпохи, наследницей которой считала себя Одесса.

P.S. За заслуги перед городом Франц де Воллан – наряду с такими знаковыми фигурами российского истеблишмента, как Григорий Потёмкин, Платон Зубов – удостаивается чести быть запечатлённым на монументе Екатерины II, возведённом на Екатерининской площади в Одессе.