Czytaj książkę: ««Камерная» музыка»

© Мейлах М., текст, 2025

© Иртеньев И., предисловие, 2025

© «Геликон Плюс», оформление, 2025.

Предисловие

Говорить о поэтике – не дело поэта, особенно в присутствии Михаила Мейлаха, историка, структуралиста и первого публикатора многих обэриутских текстов. Но есть определённая справедливость в том, чтобы о стихах самого Мейлаха высказался автор, причисляемый к поздним обэриутам: меня даже называли обэриутёнком. Он так долго, убедительно и даже с риском для жизни говорил о поэтах, что заслужил эту симметрию, чтобы не сказать взаимность.

Я был бы очень рад рекомендовать эту книгу широкому кругу читателей, но, увы, она предназначена для узкого. Мейлах – для знатока, для уважительного ценителя литературной игры, для отгадчика цитат, без контекста которых многое в его лирике останется нерасшифрованным. Но ценность этой поэзии – не в её культурности, как и ценность, например, Введенского или Хармса – не в их философской подкованности. Их стихи мгновенно запоминаются, что для русской литературной традиции полезно – рукопись могут отобрать, уничтожить, запретить. Мейлах тоже запоминается отлично, а звучит иногда очень просто, почти по-детски. В его поэзии начисто отсутствует тяжеловесность (как и в его филологических писаниях – солидность). Он и читает так же – не декламируя, а словно выдыхая. Эта иллюзорная обэриутская простоописанной обстановки. Автор уже как бы улетел. та обеспечивается главной вообще чертой Хармса, Введенского, Заболоцкого, Друскина, отчасти и Шварца: это всё написано в соседстве смерти. Она постоянно ходила рядом. Большая часть опубликованных здесь стихов – лагерные, некоторые явились Мейлаху буквально в тот момент, когда он умирал от перитонита. В такие минуты человека вообще ничто уже не заботит, он в пограничном состоянии, нигде, – и отсюда лёгкий холод небытия, который уже повевает в лучших стихах этой книги. Лучшие тексты обэриутов набормотаны в этом состоянии, отсюда их гармоническая стройность – при абсолютной дисгармоничности

Ни в какой степени не желая обесценить научные заслуги этого автора, я назвал бы всё же его главным литературным достижением именно эти лёгкие стройные короткие стихи, украденные им из тех состояний и пространств, куда нормальных людей не пускают. И, разумеется, в них присутствует та же чёрная петербургская ирония, которая вообще очень характерна для нашего самого умозрительного города с его чёрными речками, чёрными периодами, чёрными днями – и зато сверкающими белыми ночами. Стихи Мейлаха больше всего похожи именно на белую ночь, то есть на то, чего не должно и не может быть. И всё-таки оно есть, и от него очень хорошо. Если поэзия оставляет читателя с таким чувством, больше от неё ничего не требуется.

Игорь Иртеньев

I
Ars Poetica

Ex vinculis¹

«Тюрьма. Рассвет. Явленье музы…»

Как над стихами силы средней

эпиграф из Шенье…

Набоков

 
Тюрьма. Рассвет. Явленье музы.
       Шильон… Шенье… Вийон…
(Читатель ждёт уж рифмы «узы»).
       Сomme un dernier rayon…²
 
 
Не «подвиг силы беспримерной»,
       не «часа смерти жду»,
не «звёздный ужас», не inferno³,
       а так – игра в аду.
 
 
Явленье музы запоздалой
       спустя пятнадцать лет.
– Фамилия! Инициалы!
       Который тут поэт?
 

1983

«Петербургской поэтики пленник…»

 
Петербургской поэтики пленник
и Парнаса российского гость,
с молчаливою Музой, изменник,
месяцами немотствуя врозь;
 
 
петербургской поэтики данник —
лёгкий пепел по ветру развей
над зырянской тайгою, изгнанник,
оглянись – пред тобою Рифей⁴:
 
 
не твоей ли он стражник неволи,
евразийский стоглавый дракон,
о котором в тридцатые, что ли,
не смолчал старина Арагон,
 
 
что «ура, мол, Урал», стерегущий
пуще тайны смарагдовых гор,
сердоликов и яхонтов пуще
входы-выходы каторжных нор.
 
 
Но когда отступает всё это,
пред тобою является вдруг
незабытый, воспетый, всепетый
из лазоревой мглы Петербург.
 
 
Трижды умерший и не воскресший,
трижды вдовый, он всё-таки жив,
но я вижу яснее и резче,
чем имперское чудо, – залив,
 
 
низкий берег закраины дальней,
до которой как будто – рукой…
И столичности провинциальной
безмятежно-трезвящий покой;
 
 
вавилонского ив многострочья
в мёртвых водах плакучую ложь;
тёмной зелени белою ночью
словно вдруг подконвойную дрожь.
 
 
И над островом, городом, садом,
в лёгкий купол столкнув облака,
пьёт незримого света громада
от воздушной свободы стиха.
 
 
…Пленник, данник, изгнанник, изменник,
в нутр рифейский сходящий Орфей!
Хлеб горчит, крутоваты ступени,
Выпит мёд, воздух пуст… соловей
 
 
не поёт… Что ж, простимся…
                                               Минута,
и раздвинут во времени щель
трубадуры и обэриуты,
Хармс, Введенский, Арна́ут Даниэль⁵.
 

1985

De la musique avant toute chose⁶

 
Ни песни, ни слова, no nothing⁷.
Ни скрипок, ни музыки сфер.
И в молкнущем хаосе внятен
единственный этот размер.
 
 
И что в нём – надмирные хоры
иль вестник с трубой громовой?
– Не ветер бушует над бором…
– Ночь смерти и город ночной…
 
 
Та-та́-та, та-та́-та, та-та́-та…
я, кажется, где-то слыхал…
Токката… стаккато… рубато…
последнее скерцо… финал.
 

1986, март

Еt cetera⁸

Проблема полёта

 
Тяжелее дремота,
знает маятник сна,
что проблема полёта
летуном решена.
 
 
Тяготенья земного,
распознав этот дар,
разрешает оковы
земнородный Икар.
 
 
Круче стихотворенья
на двунадесять строк
направляет паренье
восходящий поток
 
 
мимо синего бора
на зелёном холме,
в ту лазурь, до которой
досягал Малларме,
 
 
где ресничного взмаха
невесомей размах
рукокрылого праха
сквозь заоблачный прах.
 
 
Здесь стиху не помеха
ястребиная синь.
Удивлённое эхо
отвечает: аминь.
 

1987

«Невозможность поэзии…»

 
Невозможность поэзии.
Обоснование чужой одушевлённости.
 
 
Невозможность поэзии. Обоснование
чужой одушевлённости.
 
 
Невозможность поэзии.
Обоснование
 
 
чужой одушевлённости.
Невозможность
 
 
поэзии. Обоснование чужой
одушевлённости. Невозможность
 
 
поэзии. Обоснование
чужой
 
 
одушевлённости.
Невозможность
 
 
поэзии.
Обоснование чужой
 
 
одушевлённости, чужой
поэзии. Невозможность
 
 
обоснования
чужой
 
 
поэзии. Не —
возможность обоснования
 
 
поэзии
чужой одушевлённости.
 
 
Невозможность
обоснования чужой одушевлённости.
 
 
Невозможность обоснования
(во) одушевлённости
 
 
чужой поэзии.
Невозможность
 
 
поэзии. Невозможность
одушевлённости
 
 
обоснования
чужой одушевлённости.
 
 
Невозможность
обоснования
 
 
невозможности
поэзии.
 

Символист против (пост)модерниста

Постмодернизм, хоть имя дико…

 
– Поэзия завтра заменяется прозой,
ямб и анапест – азбукой Морзе,
роза – мимозой и угрозой,
что лучше всех – кто лучше сморозит;
 
 
Муcагета лира, свирель Пана —
флейтой Марсия, грядущего хама;
по бутылкам разлит ключ Ипокрены;
кастальская влага – пивною пеной.
 
 
С корабля современности —
                                          рифму-подругу!
Да и Пегаса, подтянув подпругу,
в птицу-тройку запрячь пора бы,
кабы российские да не ухабы.
 
 
Вот итог поэзии русской:
«Музка, слёзы утри блузкой!»
Мёд поэзии на пиру Валгаллы:
по усам текло, в рот не попало.
 
 
Не пииты и не пророки —
никовоки и ничевоки,
да и тем недолго осталось.
Возвращайся, слово, в родимый хаос.
 

(Пост)модернист против cимволиста

 
– Эй, Муза,
где анакруза?
 

2008

«Музы капризной благоволенье…»

 
Музы капризной благоволенье,
флейты фригийской хриплое пенье,
сбившийся хор аонид:
– Милая гостья? – взглядом Медузы
туже затянет старые узы
и немотой затомит.
 
 
Милая гостья – колет и душит,
жаром подземным морит и сушит,
чтобы наперегонки
брызнул из тьмы сквозь клёкот и рокот
зауми древней шёпот и ропот,
рифм зацвели огоньки.
 
 
И с архаической полуулыбкой
милая гостья бубном и скрипкой
будит родной звукоряд,
и под конец, отчитавши сурово,
дарит единственно верное слово,
бросив невидящий взгляд.
 

2012

«Воздух пуст и прозрачен…»

 
Воздух пуст и прозрачен,
ветер синь и высок.
В окоёме означен
чистый неба кусок.
 
 
В небе ангелы вьются,
в небе рифмы галдят,
в небе строки смеются,
в небе строфы летят.
 
 
Ускользают шалуньи,
как закрученный мяч:
их без музы-шептуньи
не поймаешь, хоть плачь.
 

2014

«Стихи – откуда? От верблюда…»

 
Стихи – откуда? От верблюда?
Не с позолоченного блюда —
с кормящей клавиши руки?
От Рудуду и Рикики?⁹
 
 
Идёт-гудёт гремучий вал:
Всё ближе, ближе… наповал!
 

Quercus pubescens¹⁰

У Лукоморья…

 
Старше Пушкина, стало быть, дерево это,
до которого нет ему никакого дела.
Соловьи востока поют до рассвета
на ветвях, увитых розами и омелой.
 
 
Сам себе анчар, сам себе пальма,
сам себе чинара, ива, олива,
Tannenbaum¹¹ на севере дальнем
(ботанические названия звучат красиво?).
 
 
Чей ты: бирманский или мамврийский?
– Выгнутый сук как знак вопроса.
Кружится хоровод мусикийский
Вкруг мирового дерева от Леви-Стросса.
 

2004

De la métrique avant toute chose¹²

 
Рифм, ложащихся накрест,
Необманчивый знак:
на двустопный анапест
наустил Пастернак.
 
 
И Ахматовой ода,
хоть разгадка не в том,
«– царскосельская одурь»,
петербургский фантом;
 
 
и звучавшее остро
лет тому тридцать пять:
«На Васильевский остров
я приду умирать»:
 
 
то Эвтерпа шаманит
с Мнемозиной au pair¹³,
но куда меня манит
этот странный размер
 
 
– шестикрылый анапест,
замутивший ключи?
Рифмы сложены накрест.
Слушай… слушай… молчи.
 

II
«Камерная» музыка, или «Игра в аду»

Пролог

 
Известно всякому турку,
что нет рифмы к Петербургу.
 
 
Зато Ленинград
рифмуется с «ад».
 
 
И сквозь дней череду
я на допрос иду
в ленинградском аду.
 

1983

«Полночь. Притихшая квартира…»

 
Полночь. Притихшая квартира —
край ойкумены, граница мира.
Обе зари сомкнули круг
над руиною Петрограда.
Дремлют липы Летнего сада.
Дышит сиренью Царицын луг.
 
 
Что там – крик ли петуший или
хлопнула дверца автомобиля?
Крики, звонки – открывай, Сезам!
Да отзовись по крайней мере,
ждать не станем – взломаем двери,
выведем силой – а лучше сам.
 
 
О мифологии порога
я когда-то писал немного.
Знают Иванов и Топоров,
что случилось с женою Лота,
об оглядке вполоборота,
и о том, что «К смерти готов»
– слово Осипа Мандельштама —
отозвалось эхом упрямым
из «Поэмы» звучней стократ
в этом доме, в подъезде этом,
но из уст другого поэта
ровно семьдесят лет назад.
 
 
В чёрную «Волгу» следом за мною
рядом садятся – ничто и двое,
полуодушевлённый прах.
Нет, не доблестью той, гремучей…
Так – сорокамиллионный случай,
лагерный пыли скрип на зубах.
 
 
Было страшнее, когда в такой же
«Волге», сзади, накрыв рогожей
и с пистолетом у виска
ложью прошитая коммуна
банда Бориса Кердимуна
в лес на пытку меня везла.
 
 
Казни готовы ещё иные:
«Вялотекущая шизофрения,
реформаторский бред, hélàs!»
И «убийцы в белых халатах»
мозг на блюде внесут разъятый,
вскружится Иродиады пляс.
 
 
Эта чаша меня не минет,
а зачарованный город стынет
над текущею вспять рекой.
Что ж, осталось ещё промчаться
вдоль петербургских декораций,
из которых глядит другой
 
 
город – мимо, читатель, мимо…
В небесах Четвертого Рима
адмиралтейская игла
вяжет кружево ночи белой.
Машенька, ты здесь жила и пела,
здесь ты любила и жила.
 
 
Мимо, читатель! туда, где Смольный,
прежде красивший город стольный
– легкий растреллиев фантом —
силится взмыть в земном паренье
прочь от мерзости запустенья,
от разоренья… покуда в том
 
 
дальнем конце пустой Шпалерной
опостылевшего модерна
встречной тенью скользит силуэт:
серогранитная громада,
каменный сруб над вратами ада,
над проходною на тот свет.
 
 
Вот и доехали. Lasciate
Ogni speranza voi ch’entrate¹⁴.
Улица, ночь, фонарь. Часовой
куклой бесцельной застыл у входа.
Несотворённая свобода
плещет над поднятой головой.
 

1983, лето