Czytaj książkę: «Горький дым»

От автора

В руках вы держите книгу, в которой собраны мои очерки, статьи, зарисовки. Мне очень хотелось собрать их вместе – раньше были они разбросаны по книгам, журналам, альманахам и сборникам. И вот желание осуществилось.

Этой книге я дал название «Горький дым». Невеселое, грустное название. Однако сейчас все, что связывает меня с моей малой родиной, имеет горький привкус. Страшно подумать, что нет деревни, где прошло мое детство. Ушли на дно морское поля, перелески, сенокосные угодья, любимые тропинки, земляничные поляны, таежные, родниковые чистые речки. Сожжены любимая школа, отчий дом и дома друзей. От этих пожаров горькой гарью пропитана моя душа, ничем ее не вытравить до самого последнего моего часа. Кого винить? Кого казнить? Нет, не ищу виноватых. Только горько мне. Благодарю Господа, что осталась нетронутой вершина Красного Яра. Благодарю за то, что не пришло никому в голову сравнять ее бульдозером и экскаваторами для подсыпки дорог. И сегодня, Красный Яр, словно магнит, притягивает к себе нас, живущих на белом свете. Удивительно, сколько лет прошло, однако кладбище на самой макушке Красного Яра до сих пор источат запах дыма – горького дыма.

Иногда меня упрекают за эту горечь. Но что поделать, от нее не избавиться мне, несмотря на попреки.

И еще: деревня моего детства, словно чистый, светлый родничок. Сколько добрых людей вырастила она: хлеборобов, рыбаков, лесорубов, учителей и писателей! В родной деревне до самой ее погибели жил мой учитель. Он был поэтом, писателем, художником, драматургом, режиссером, Заслуженным деятелем культуры Российской Федерации – Георгий Иннокентьевич Замаратский. Его стихи о малой родине, нашей деревне Погодаевой, для меня словно гимн. Все в них родное, все правдиво:

 
Малая родина, милая родина,
Как же ты мне дорога!
Ты – это все: и лесная смородина,
И за деревней у сосен поскотина,
И под угором колодина,
И на покосах в остожьях стога.
Родина малая, родина милая,
Крепко тебя я люблю.
Статью твоею доволен и силою,
Даже тогда, когда вижу унылою…
Скорбь я с тобой пополам разделю.
Родина малая, милая, славная —
Мирная поступь коров,
Рядом Илима течение плавное,
Рядом поля – это самое главное,
Рядом лесов торжество полноправное,
Без палачей – тракторов.
Родина дедов и прадедов наших,
Как не гордиться тобой!
Может, и есть где края тебя краше,
Но не для них, за тебя в битвах павших,
И не для тех, кто вскормлен твоей кашей,
Вспоен илимской водой.
Родина малая, светлая, чистая,
Я – это ты, да и ты – это я.
Нравишься мне ты порой зимней мглистою,
Нравишься ты и весною ручьистою,
Нравишься летом и осенью льдистою,
Родина – песня моя!
 

Прости меня, читатель, но не смог я прервать стихи, каждое слово в них – дорогой бриллиант.

Сейчас, когда я оглядываюсь назад, удивляюсь, как быстро пролетело время. Однако как много оно подарило мне встреч. Одна из них – театр. Он в моей жизни занимает особое место. Как прекрасно, что увидел не только парадную сторону его жизни. Я попытался рассказать о своем отношении к удивительному искусству театрального спектакля.

С горечью скажу, что для меня театр без великих актеров Кирилла Юрьевича Лаврова и Андрея Юрьевича Толубеева опустел. Я повстречал их на своем пути, прошел с ними рядом часть дороги, учась у них великому искусству общения с людьми. Они ушли в вечность, и не остается только вдыхать горький дым воспоминаний.

Прекрасным мудрым товарищем остался для меня и величайший тренер по волейболу Вячеслав Андреевич Платонов. Я попытался рассказать о нем в очерке «Волшебник летающего мяча».

Некоторые мои книги были замечены читателями и удостоены литературных премий – не скрою, что мне это приятно.

И последнее. Я очень хочу, чтобы внученька моя, Софья, наша «принцесса», которой сегодня год, научившись читать, прочтет эту и другие мои книги с интересом. Тогда буду считать, то писал не зря.

Михаил Зарубин

Монолог капиталиста

Дорогой друг!

Вы спрашиваете, к какому «сословию» я отношусь: к олигархам, предпринимателям или капиталистам. Мне и самому стало интересно: куда себя зачислить? При советской власти был руководителем крупного строительного треста. Кем стал теперь? Да тем же, кем и был, только уже на частном предприятии, правда, не таком крупном, как прежде. Получал звания, награды, но по сути дела это не меняет: их дают за труд – как прежде, как и теперь. Только страна изменилась. Прошло уже двадцать лет, как мы живем в новой системе. Но все-таки – как меня теперь называть?

Говорят, что капитал большинства российских бизнесменов имеет криминальное происхождение. Кто-то разбогател на нелегальной торговле, промышлял наркотиками, оружием, сутенерством. Кого-то в итоге посадили, кого-то подстрелили, кого-то напугали так, что он теперь в Россию – матушку ни ногой. Те, кто сумел выжить в жестоких разборках девяностых годов, сменили красные пиджаки на строгие костюмы от ведущих европейских кутюрье и стали вполне респектабельными и «законопослушными» гражданами. Слава Богу, чаша сия меня миновала: у нас строительная фирма, мы живем плодами рук своих, то есть строим.

Может, я «олигарх».

«Ологос» по-гречески – немногий, «архее» – господство, власть. Получается – господство не многих. Олигархам в Древней Греции называли богатых людей, которые имели возможность влиять (и влияли!) на жизнь государства и общества. Могли ради собственных интересов, например, прекратить подвоз дешёвого хлеба из Египта и обречь греков на голод. Власть олигархов стоит на деньгах. Олигархия – это господство без социальной ответственности. А власть избранная, легитимная, должна быть ответственной за благополучие тех, кто ее избрал. Иначе не изберут в следующий раз. Олигархов же это не волнует. А что происходит, когда капитал сращивается с властью в единой целое? Об этом нам рассказывали еще в школе, а теперь мы видим воочию. Есть еще особая форма олигархии, ее частный случай – плутократия. Это не от русского слова плут – мошенник, а от греческих «плутос» – богач, и «кратос» – правление. По словарной формулировке это «форма правления государством, когда решения правительства определяются мнением не всего народа, а влиятельного слоя богатых людей». Это, по международному определению, режим, при котором реальная власть находится у небольшого круга лиц – знати, партийной верхушки, военных, родственников, доверенных лиц правителя.

Я не из этой компании.

Слово «предприниматель» мне больше нравится. Энергичное, понятное без перевода, дополнительных толкований не требует. Что-то человек предпринимает, значит – действует, определив цель и средства ее достижения. Возрождение российского предпринимательства началось в конце восьмидесятых – начале девяностых годов прошлого столетия, хотя процесс этот не завершен и сегодня. Само по себе предпринимательство как будто теперь у нас имеется. Но основная задача рыночных реформ – обеспечить максимальные возможности проявления частной инициативы в экономике – так и не решена. В чем же проблема?

Суждения по этому поводу прямо противоположенные. Все испортили первые реформаторы во главе с Гайдаром: они довели страну до голода и распада, поставили на грань гражданской войны – говорят они. Другие считают, что Гайдар со своими соратниками спас страну от голода и гражданской войны. Истина, на мой взгляд, где-то посредине. Гайдар и его последователи не обошлись без серьезных ошибок. Их них я бы выдели две.

Первая: автора реформ не уделили должного внимания созданию «субъектов свободных рыночных отношений», «системы свободных хозяйствующих субъектов», «системы свободного предпринимательства». Проще говоря, так и не создали условий и правовых гарантий для проявления частной инициативы. Даже указ о свободе торговли припоздал почти на месяц после перехода к свободным ценам и принят был лишь 29 января 1992 года. Новоиспеченные предприниматели быстро превращались в нелегалов, уходили в «тень». В среде надзирающих за ними правоохранителей и чиновников стала расти коррупция, а бизнес – тяготеть к криминалу. Законопослушным предпринимателям оставалось или стойко преодолевать ниспосланные этими полуреформами трудности, или уходить с рынка. То же самое происходит и до сих пор.

Второй ошибкой была приватизация по Чубайсу, в результате которой огромные экономические активы почти задаром были отданы тем, кто был на тот момент ближе всего к власти, большей частью – бывшей советской номенклатуре. Ее представители формально становились вроде как частными собственниками. Но именно лишь «вроде как». Их экономическое поведение в корне отличается от тех, кто начинал с нуля. Этим вторым, кто начинал сначала, нужно было создавать новые проекты, новую стоимость, новую собственность, иначе сразу сомкнут конкуренты. А первым – не обязательно. В их руках оказалось солидное государственное наследство и, опять же, старые добрые связи. Что им конкуренция? Устраивали бизнес, богатели благодаря близости к сиятельной власти, в которой тоже все свои. Вот такие «новые русские» с самого начала и задавали тон на нашем полурынке.

В начале девяностых (да и сейчас, в начале нового века) самыми прибыльным были банковское дело и торгово-закупочные кооперативы. У такого бизнеса рентабельность могла составлять двести процентов. А вот у строителей (говорю это потому, что я строил жилье и промышленные объекты и работал по государственным расценкам) рентабельность не поднималась выше двадцати процентов. Прибавьте к этому длинный инвестиционный цикл – не строительство дома уходило два-три года. Только после поступали по-другому. В девяностых создать банк можно было с очень небольшим капиталом. Наш строительный трест, имея уже тогда оборотные средства, мог учредить несколько банков. Но мы предпочитали заниматься своим строительным дедом и чувствовали себя вполне уверенно. В отличие от многих нынешних преуспевающих гигантов, которые тогда в рыночном море болтались мелкими суденышками, а наш трест шел по курсу, как авианосец. Большинству частных структур капитальное строительство было в тягость. Масса мороки: организовывать людей, сконцентрировать технику, инженерные службы, освоить огромные капиталовложения. А нам это было привычно.

Но почему роли вдруг переменились: авианосец стал суденышком, а мелкота превратилась в авианосцы? Государство, как это ни странно, тому поспособствовало. Создалась ситуация, когда предприятия перестали платить друг другу долги: ликвидировали банковскую картотеку, которая позволяла принудительно получать деньги с должников. И даже само государство не платило за выполненный госзаказ!

Все это порождено теми полуреформами, с которых начиналось воссоздание нашего рынка. Разного рода недоговоренности позволяли тем, кто ловил момент, «срубить побольше бабок». А потом эти накопления пригодились, в том числе для скупки ваучеров. Ваучеры тогда были не именные, а обезличенные, могли свободно переходить из рук в руки. Поэтому некоторые успевшие разбогатеть граждане приобретали чемоданы ваучеров, а другие продавали доставшиеся им бумажки-ваучеры и могли за них купить две бутылки водки. Смекалистые дельцы быстро научились делать деньги из воздуха. Только на обменных финансовых операциях в неразберихе кризиса и скачков инфляции можно было получить годовую прибыль свыше тысячи процентов. В этом разгадка появления «крутых» олигархов. Это же следствие полуреформ.

Сейчас мы, строители, конечно же, предприниматели. Но только на половину. Кого можно считать стопроцентным предпринимателем? Например, Джобса, первого производителя персональных компьютеров. Или Генри Форда первым в мире наладившего конвейерное производство автомобилей. Я мог бы назвать предпринимателем Курчатов, которые спроектировал первую в истории человечества атомную электростанцию. Список таких людей большой. А что нового создали я и мне подобные? По меркам этих достижений – ничего. А ведь прошло уже больше двадцати лет!

Даже в СССР, где само слово «предприниматель» имело негативный оттенок, наши ученые, инженеры, конструкторы, рабочие были, по сути, полноценными предпринимателями, поскольку сумели создать авиастроение мирового уровня, ликвидировать неграмотность, подготовить миллионы инженеров, техников и специалистов, освоить Севморпуть, организовать авиа-эпопею по спасению челюскинцев, поразить мир рекордными перелетами Чкалов и Громова, электрифицировать страну и с нуля воздвигнуть целые отрасли индустрии.

Если обратиться к истории нашей страны, то даже Российская империя в начале двадцатого века показала себя предпринимательской страной. Ее стали прочить в мировые экономические державы XX столетия. Она сумела обзавестись и грандиозным Транссибом, и машиностроительным гигантом Путилова, и Русско-Балтийским заводом, выпускавшим автомобили и тяжелые аэропланы…

Если мы обратим взгляд на другие страны, то увидим, что дотла разрушенная, перенесшая две атомные бомбардировки, познавшая нищету и голод Япония смогла за 1945–1959 годы выдвинуться в мировые лидеры в металлургии и судостроении, освоила передовое производство автотехники, а корпорация «Сони» уже двинула на рынок товар, изменивший мир, – радиоприемник на транзисторах.

Южная Корея преодолела бедность, превратилась в богатую индустриальную страну и стала поставлять на мировые рынки современные автомобили, электронику, бытовую технику, другие конкурентные товары. Крошечный Израиль, испытывая сильное противодействие извне и пережив две войны, сумел создать эффективную экономику, включая новейшее оборонное производство.

Не говоря уже о сверхбогатых Соединенных Штатах Америки, которые создали десятки моделей перспективных самолетов, обновили флот, построили гигантские ГЭС и небоскребы. Начали производство антибиотиков, бытовой техники множества видов, запустили телевидение и начали атомный проект.

Все это делали предприниматели. Полноценные, конечно. Не чета нашим нынешним, как это ни прискорбно говорить. Есть, конечно, и у нас полноценные, кто даже в российском кошмаре смог заняться серьезным производством, конструированием, налаживанием сферы услуг. Они работают рационально, со снижением издержек, и вкладывают средства в техническое перевооружение собственных предприятий. Но их немного. Пусть нас не обманывают современные автомобили с электронными система зажигания и спутниковой навигацией, беспроводной Интернет, телефоны космической связи и другие чудеса техники. Все это создано другой цивилизацией. Наши «деловые люди» славятся пока тем, что воруют, отнимают, убивают, без конца сверлят в земле нефтяные и газовые скважины и, что для нас с вами особенно прискорбно, топят Сибирь гидростанциями.

У нас часто повторяют, что предпринимательство – это дело избранных. Людей особого таланта. Но в любой преуспевающей стране все, или почти все, стараются завести свое дело. И заводят. И получается у многих. Не случайно же в таких странах доля малого и среднего бизнеса – около 90 процентов. У нас же – 30. Почему? Государство не создает для этого условий. Да, в предпринимательстве требуется талант. Так он везде требуется. Исследователи давно заметили, что все основатели большого бизнеса обладают некоторыми общими чертами деловой хваткой, умением все доводить до конца и, безусловно, честностью в отношениях с партнерами.

Вряд ли вы сможете найти среди истинных предпринимателей хоть одного лентяя. Большинство нынешних американских миллионеров, как свидетельствует пресса, обычные домоседы, а не завсегдатаи светских вечеринок. Несмотря на свои доходы, они регулярно отдают обувь в починку и записывают все свои, даже мелкие, расходы. Вряд ли это свидетельствует о скупости, скорее – об уважительном отношении к деньгами. Некоторые объясняют склонность к предпринимательству игрой генов. Богатые и влиятельные родители, конечно, могут значительно облегчить своему чаду путь наверх, потому в нашем бизнесе много детей влиятельных родителей. Однако большинство выдающихся предпринимателей, как говорится, сделали себя сами. В этом отношении даже диплом хотя и является важным фактором, но не решающим. Конечно, мало кто отрицает ценность университетского образования, но известно, что многие удачливые бизнесмены так и не получили «заветную корочку». Типичный пример – Билл Гейтс, который бросил Гарвард, так как учеба мешала ему играть ночами в покер и писать компьютерные программы. Поэтому не имеет особого значения, где учился будущий гений бизнеса: в Оксфорде или в российском ПТУ.

Очень важно, как относится общество к предпринимателям. Англия сегодня пожинает плоды политики Маргарет Тэтчер, которая славилась поддержкой тех, кто начинал собственное дело. Количество малых предприятий в Англии растет. У нас тоже поддерживают малый бизнес, но, к сожалению, только на словах.

В строительстве я уже сорок лет. Из них лишь короткое время был рабочим и бригадиром. Почти все годы – руководитель по восходящей: от малого коллектива до крупного, причем я – руководитель советский. Я прошел советскую школу. Одна из ее особенностей состояла в том, что никто не попадал в нее случайно. Теперь же это сплошь и рядом: все хотят быть руководителями. А специалистов всех уровней и профессий не хватает. Спросите любого начальника, что ему нужно для нормальной работы. Ответ будет один – грамотные, ответственные, опытные исполнители. Но откуда им взяться, если по статистике в России средний срок работы на одном месте не превышает четырех лет? Это каким-то странным образом совпадает с периодичностью выборов в органы власти. Будто вся страна каждые четыре года резко меняет «профессию».

Раньше на каждом этапе служебной лестницы происходил жесткий отбор. Насколько он был объективен – сказать трудно, но оценивались, прежде всего, деловые качества кандидатов. Проходя ступеньки карьерной лестницы, навыки руководства и умение решать проблемы. А также учились нести ответственность за свои промахи и ошибки. Согласитесь, это важные качества для любого руководителя.

С одной стороны, система обеспечивала постоянный приток молодых руководителей, с другой – сохраняла преемственность. Как бы пафосно это ни звучало, именно старшие передавали опыт младшим. Нельзя было стать начальником, не проработав заместителем соответствующего уровня.

Правда, система имела издержки. Закрытость и корпоративность порождали невиданную бюрократию и формализм. Попав в «номенклатуру», можно было быть уверенным, что место какого-нибудь начальника тебе всегда обеспечено. Правда, иногда за особо выдающиеся трудовые «неуспехи» можно было пересесть из кресла руководителя города в «кресло» директора сельской бани. Но и это вписывалось в правило: «От каждого – по способностям, каждому по труду».

Следует отметить, что знакомство с западным опытом ныне во многом изменило наших управленцев, добавило им знаний и навыков. Но изменило ли оно ментальность? Российские руководители приобрели внешний лоск, а привычек своих не изменили. Получилось своего рода «особенности национального корпоративного управления». Отсюда чересчур, жесткий стиль управления, репрессивные методы, «византийщина» в принятии решений, отсутствие системы делегирования полномочий. Собственность в России не защищена, отсюда и неуверенность собственников и наемных менеджеров в стратегической перспективе бизнеса. Новые управленцы не знают, как им управлять. Путем сложных трансформаций они превратились в жестких менеджеров, успешно освоивших и западные теории, и советский мат на совещаниях.

Новая система родила и новые проблемы. Главная из них (я уже говорил об этом) – острый дефицит кадров. Развал промышленного производства практически уничтожил систему профтехобразования, да и престижность рабочих специальностей оставляет желать лучшего. Среди молодежи гораздо популярнее профессии «дилеров» и «киллеров». И бороться с этим можно только экономическими методами. Пока заработная плата квалифицированного рабочего будет меньше, чем у торговца в коммерческой палатке – дефицит кадров будет гарантирован.

С управленцами еще сложнее. В 90-е годы, как грибы после дождя, в стане начали плодиться институты «бизнеса и предпринимательства», готовившие «менеджеров широкого профиля». Да и существующие вузы хорошим тоном считали открыть у себя кафедры менеджмента. И вскоре с профессиональными менеджерами в стране стало все в порядке – в смысле их количества. Но, как выяснилось, количество не может заменить качество. Качество было плохим. И не потому, что студентов плохо учили. Теория без практики – мертва, а практики у новоявленных менеджеров как раз и не было. Где применить теорию менеджмента? Все в той же палатке!

Почему я так подробно об этом говорю? Потому что многие вопросы решаются сегодня с кондачка, на авось. Нас, профессионалов сегодня с кондачка, осталось не так уже много, мое поколение старее. Я отношусь к директорам, «испорченным социалистической системы», с одной стороны. С другой – имею часть собственности в виде производственных, а административных зданий, а также техники и оснастки, необходимой для производства работ. Прибыль, полученная от текущей деятельности, уходит на содержание офисов, обновление техники и пополнение оборотных средств. Зарплата у меня, на мой взгляд, нормальная, но я и при Советах неплохо зарабатывал. Правда, у меня нет «крутых машин», охраны, вертолетов и другой атрибутики современного капиталиста. Работа является единственной возможностью выжить мне и коллективу, которым руковожу. Остановка работы – медленная смерть. Теоретически можно продать основные фонды – здания, сооружения, технику, но вряд ли кому они нужды будут. Таких, как мы, много.

Что же получается? В новой демократической системе я не олигарх, не капиталист. Наверно, все-таки предприниматель, да и то частично. Я не делаю карьеру в российском бизнесе, закален постоянными стрессами. Привык к тому, что в законы, принятые вечером, уже утром вносятся поправки, и читаются они так, как удобно чиновнику. Если я кому-то не понравлюсь, меня замучают проверками, судами и другими «демократическими» методами, привязанными отобрать или уничтожить бизнес. Сегодня высшие должностные лица государства говорят о необходимости изменить ситуацию. Но от слов до дела – больше расстояние.

Мне как руководителю необходимо уметь немедленно адаптироваться к переменам, быстро находить и применять новые формулы работы, уметь противостоять давлению, что требует гибкого ума, готовности к риску в сочетании с трезвым расчетом.

Говорят, труднее всего жить и работать в эпоху перемен. Но я надеюсь, выживем. Помогут нас в этом природный талант и способность справляться с постоянными конфликтами и нестандартными ситуациями.

Нас много, кто на переломе не бросил свою организацию. Реорганизовав ее в частности предприятие, а по существу – народное, так как акционерами стали сотрудники и рабочие этого же предприятия. Таких, как я, иногда называют «красными директорами», имея в виду руководителей советской формации. Я не обижаюсь на это. Как ни назови, остается выплатить зарплату. Сегодня это тяжелая задача. Мешает огромное количество чиновников, которые заняты единственно тем, что придумывают бесконечные штрафы, инструкции, проверки, – эти кровососы способны остановить любой бизнес.

Вот в таких условиях мы ведем свое дело, мы строим. Вы можете спросить – кто это «мы»? Отвечаю: руководители строительной отрасли. Люди, способные выживать в экстремальных условиях. Им все по плечу, не зря первый президент России в свое время возглавлял домостроительный комбинат. Но лучше бы он так и остался директором этого комбината…

Последний съезд

По складу своего характера я не политики. Конечно, жизнь страны всегда интересовала меня, и я, безусловно, принимал в ней участие, но я – строитель, человек практики, дела. Я видел и понимал, какая ожесточенная борьба ведется на политическом олимпе, однако все эти перестроечные лозунги и «словесный понос», как я называю пустую болтовню, претили мне. В российской политике меня всегда отталкивали две вещи: неискренность и постоянное вранье.

Перестройка была далеко от меня, за высокими кремлевскими стенами, где обитали уже новые российские лидеры, которые только говорили, говорили, говорили… Слова были пустыми, не обязательными к исполнению, следовательно – вредными.

Иногда мне в голову закрадывалась крамольная мысль: что, если все происходящее – простая случайность и к власти в России пришли случайные люди, которые случайно вышли из дома и случайно оказались в нужное время в нужном месте? Но – стоп! – здесь уже начинается философская категория «случайностей и закономерностей», и забираться в эти дебри я не стану по причине недостаточной теоретической подготовки. И потому просто расскажу, как я был делегатом последнего, XVIII съезда КПСС.

И вот я в Кремле, в зрительном зале Кремлевского дворца съездов, который специалисты считают одним из лучших в мире. Он вмещает шесть тысяч человек, но не подавляет размерами, а создает чувство комфорта и свободы. Раньше на этом месте стояло старое здание Оружейной палаты, а «во времена былинные» располагались постройки двора Бориса Годунова.

На фоне этого современного здания из белого уральского мрамора особенно хорошо смотрятся затейливые очертания древних крепостных башен, золотые купола соборов и церквей. Внутренние стены отделаны красным гранитом, мрамором и узорчатым бакинским туфом. В интерьерах орех. Во всем сочетание старых и современных стилей. В кремлевский комплекс дворец вписался тактично и незаметно, но не выделяется по высоте из основной массы окружающих строений.

Год 1990-й. Уже вовсю шла перестройка. Правда, что и зачем перестраивалось, мало кто из нас толком тогда представлял. Говорили все обо всем, и очень горячо, благо было дозволено. Клеймили административно-командную систему, проповедовали «социализм с человеческим лицом», но главным образом пытались ответить на два извечных российских вопроса: «Кто виноват?» и «Что делать?»

Михаил Сергеевич Горбачев казался спокойным, уверенным в себе, во всяком случае, внешне. К тому времени это был уже не тот всемогущий Генеральный секретарь, чьи указания выполнялись немедленно и беспрекословно. Сказывалась тяжелая внутрипартийная борьба, порожденная его же собственными реформами. Перед ним стояла трудная задача: справиться с противниками перестройки и удержаться у власти.

Молодой по сравнению с недавними «кремлевскими старцами», он буквально изучал энергию и уверенность в правоте своих слов и поступков. Поприветствовав делегатов, он немедля перешел к формированию руководящих органов съезда. Как истинный демократ, спросил у делегатов совета: какие будут соображения относительно состава президиума? Предполагалось, что все пойдет по накатанной дорожке. Но вдруг (не думаю, что это было заранее спланировано) микрофон взял шахтер и Магаданской области Блудов. У меня сохранилась стенограмма его выступления.

«– …Прошу принять следующее предложение: На основании параграфа 31 действующего Устава КПСС съезд о объявляет, о переходе всей полноты партийной власти в его ведение как высшего органа партии и поставляет:

1. Гарантировать неприкосновенность делегатов, продлить их полномочия до XXIX съезда КПСС.

2. Объявить отставку ЦК КПСС во главе с Политбюро и не избирать в члены руководящих органов съезда за развал работы по выполнению Продовольственной программы, решений XXVII съезда КПСС и XIX партконференции.

Персональную оценку каждому секретарю ЦК, каждому члену Политбюро дать на съезде.

Прошу поставить вопрос на голосование».

Зал затих. Растерялся и Горбачев, но быстро справился с собой:

– Думаю, что к этому вопросу мы еще вернемся. А сейчас будем продолжать работать по программе. Так, товарищи?

Кто – то из первого ряда громко поддакнул:

– Да!

Михаил Сергеевич удовлетворительно кивнул, мне показалось, что он обрадовался даже такой поддержке.

– Хорошо. Относительно президиума можно ставить на голосование?

Тот же голос немедля поддержал генсека, хотя остальные помалкивали. Но генсеку было достаточно и этого. Съезд пошел своим чередом. А жаль. Революционное предложение Блудова мне понравилось, хотя и я и многие другие делегаты понимали, что не по собственной инициативе просто магаданский шахтер озвучил столь радикальное предложение, за ним стоят определенные и весьма влиятельные люди.

Заседал съезд почти две недели, со 2 по 13 июля. Первые семь дней я бы определил, по аппаратной терминологии, периодом «убалтывания» делегатов. То есть доведения их до крайней степени физического и морального утомления, когда у человека остается только одно желание – побыстрее вырваться из этого партийного вертепа и вернуться домой.

Мы детально обсуждали все возможные резолюции, ломали вокруг программного заявления съезда под названием «К гуманному, демократическому социализму» (в кулуарах его именовали «туманным»). Мы заслушивали многословные и нужные отчеты членов Политбюро, заседали в разного рода секциях, создавали какие-то комиссии, пытались разобраться в лавине бумаг, обрушившейся на делегатов. Бумаги эти были отпечатаны тиражом 130 тысяч экземпляров, а их общий объем составлял свыше миллиона страниц!

На московских улицах стояла жара. Делегаты получали известия о вызревшем небывалом урожае. Всем хотелось домой, уже сочинили стишки, которые зашелестели по рядам: «Травы не скошены, бабы заброшены, зерно опадает… съезд заседает».

Вечером 9 июля началась заключительная фаза съезда, продолжавшаяся до вечера следующего дня. Горбачев предложил делегатам новую редакцию Устава КПСС, что, по сути, означало: в стране провозглашается новая партия федералистского типа. Республиканские организации самостоятельны в разработке программных и нормативных документов, структура вертикального соподчинения упраздняется, партийные комитеты из органов «руководящих» переводится в «исполнительные», лишь «координирующие» деятельность первичных парторганизаций. Генеральный секретарь ЦК избирается на съезде, что выводило Горбачева из-под опеки Пленума ЦК и качественно усиливало его контроль над КПСС.

Началось выдвижение кандидатур. Появились и альтернативные кандидаты, но больше для отвода глаз: никаких реальных перспектив у них не было. Самые отчаянные прямо с мест выказывали недоверие Горбачеву. Он все же победил, но далеко не с прежней легкостью: из 4683 делегатов 1116 проголосовали против. На предыдущем съезде такое было бы просто немыслимо.

При закрытии съезда Горбачев сказал: «Тот, кто рассчитывал, что это последний съезд и на нем состоятся похороны КПСС, тот опять просчитался, КПСС живет и будет жить».

Его пророчество не сбылось? Как знать.

Что еще запомнилось? Переполненный зал Дворца съездов. Кроме делегатов здесь бродили несколько сотен приглашенных рабочих и крестьян с неясными полномочиями, они вели себя, как экскурсанты, усиливая общую сумятицу в зале. А еще иностранные гости, помощники народных депутатов, сотрудники аппарата ЦК КПСС, журналисты, переводчики, техническая обслуга. Шеститысячный зал заседаний упакован под завязку. Общая атмосфера – напряжение, какая-то неясная тревога, постоянное ожидание чего-то чрезвычайного, вплоть до отдельных истерик и провокаций.

Я смотрю старые записи, сделанные мною на съезде. Это первые впечатления, первые вопросы, которые уже тогда мучили меня. Я говорил о Блудове, который заставил Горбачева на мгновение утратить дар речи. Но вот у микрофона делегат Юрий Болдырев, ленинградец. Он предлагает внести в повестку дня съезда еще более экстравагантный, чем у Блудова, вопрос: «О политической ответственности КПСС перед народом». Удивительно! Горбачев ставит на голосование: больше тысячи «за»!

Не принято, но ясно: почти четверть общего числа делегатов являются наиболее радикальными «перестройщиками, это опора Горбачева и на этом съезде и, судя по всему, в дальнейшей политической жизни.

Не обошлось и без скандалов. Самый яркий устроил Борис Николаевич Ельцин. Сначала предложил переименовать КПСС в партию «демократического централизма» и разрешить свободу фракций, запрещенную с 1921 года. Предложение было освистано «агрессивно-послушным большинством». И тогда Ельцин громогласно заявил о своем выходе из КПСС. С трибуны он сошел уже беспартийным. Помимо «боли в сердце от расставания с партийным билетом», он, похоже, испытывал при этом плохо скрываемое удовольствие от очередного удачного «фитиля» Горбачеву, которого уже тогда считали основным политическим конкурентом.

А потом был разлад в команде Горбачева, жестокая борьба Яковлева и Лигачевым, Рыжков, свалившийся с инфарктом, конфронтация с Ельциным.

Я видел, как делегаты съезда в массовом порядке вместе с мандатами сдавали свои партийные билеты и уезжали домой. Для меня тогда это было удивительно, я расценивал это как малодушие и предательство.

Что еще запомнилось? Конечно, встречи. Их было много, самых разных. Да и могло ли быть по-другому? Весь цвет страны собрался тогда во Дворце съездов. Расскажу о некоторых.

Там же я подружился с ленинградцем Александром Демидовым.

В конце восьмидесятых его имя было у всех на устах: на съезде народных депутатов СССР он стал первым, избранным на альтернативной основе, причем в жесткой конкурентной борьбе. Он рассказывал мне, как это произошло. Выборы были настоящие. Во всяком случае, больше на них походили, чем сейчас.

Сам Демидов пошел на Невский и за десять рублей у свободного уличного художника сделал свой портрет с призывом «Голосуйте за А. И. Демидова». Затем в редакционно-издательском отделе института напечатал двести экземпляров, и с этой простенькой агитацией победил.

Победил Демидов, став народным депутатом СССР. Он по-прежнему работает в объединении ДОМО, не захотел воспользоваться открывшимися возможностями, как некоторые «лаборанты», попав во власть. Я горжусь дружбой с ним, хотя встречаемся, к сожалению, редко.

Яркими, волнующими, хотя и мимолетными были встречи с Михаилом Ульяновым, Владиславом Стржельчиком, Валентиной Терешковой. Я задавал вопросы Горбачеву, Лукьянову, Рыжкову, Лигачеву, Яковлеву, Шеварднадзе…

В верхней части Дворца съездов был великолепный банкетный зал, он такой величины, что был способен сразу принять шесть тысяч человек, чтобы они могли довольно быстро поесть. Именно здесь я и встретился с Михаилом Александровичем Ульяновым.

Любили его все без исключения, а знали в основном по кино. Но среди героев экрана, которых он сыграл, больше всех, по-моему, запомнился маршал Жуков. В этой роли он снимался в общей сложности больше четверти века. Когда в одном из российских городов возникла идея поставить прославленному полководцу памятник, местный скульптор не стал усложнять задачу: он вылепил маршала с Михаила Ульянова. Так и стоит теперь на центральной площади провинциального российского города бронзовый актер, а на постаменте выбито золотом: «Великому полководцу Георгию Жукову».

Встреча наша вышла так.

Утром в гостинице «Россия», где мы жили, у нас был легкий, почти на бегу, завтрак. И сразу – в Кремлевский дворец. После утреннего заседания, долго и нудного, отчаянно хотелось есть. Справедливости ради скажу, кормили нас не бесплатно, как утверждали в народе, но деньги мы платили такие «смешные», что об этом не стоит и говорить. Ассортимент же был необыкновенно богатый, особенно по тем временам – это же был девяностый год, магазины зияли пустыми прилавками, страна сидела на карточках.

В тот день я с кем-то заговорился в зале заседаний, и в столовую попал уже в конце перерыва. Только расположился за столом, зазвенел звонок. Зал быстро опустел. Я оглянулся: по соседству допивал чай Михаил Александрович Ульянов. Я поставил на поднос все мое «добро» и подошел к нему.

– Здравствуйте, Михали Александрович! Можно к вам?

Он внимательно посмотрел на меня. Вид у него был сосредоточенно-мрачный.

– Можно.

Мы молча пили чай, торопиться было некуда. Я знал, что двери в партер, где сидела наша делегация, уже закрыты. А на балкон можно свободно зайти в любое время.

Я придумывал, как начать разговор. Но первым спросил он:

– Вы откуда?

– Из Ленинграда.

– Прекрасный город, у меня там много друзей…

– Я хотел бы быть в их числе…

Почему я это сказал, и сам не знаю. Сказал – и испугался, вдруг подумает: нахал, любитель автографов…

Он улыбнулся:

– Как вас звать, новый друг?

– Как и вас – Михаил, только отчество – Константинович.

– Где вы работаете?

– Я строитель, управляющий трестом.

– Завидую.

– Чему, Михаил Александрович?

– Как чему? Вашей работе!

– А я вашей завидую…

Он поморщился, как от зубной боли.

– Если бы вы знали, хотя отчасти, закулисную жизнь актеров, вы бы так не говорили. Ну, бог с ними! Как вам здесь работается?

– Тяжело. Долго, а главное – много пустословия, болтовни.

Ульянов немного помолчал, потом сказал, никому, в пространство:

– Да, спектакль этот затянулся.

Мы вышли из банкетного зала, он протянул мне руку.

– Всего хорошего!

– До встречи, – ответил я, и он улыбнулся во второй раз.

Для меня эта случайная встреча была радостью, я долго не мог успокоиться и, как мальчишка, рассказывал о ней встречным и поперечным.

Шли годы, я видел Ульянова только в кино. Его роль как в картине «Ворошиловский стрелок» потрясла меня. Михаил Александрович сыграл ее как всегда талантливо, пронзительно и достоверно. «Всю жизнь живу впрок – сначала хлеб, потом спички, теперь вот оружие», – с горькой иронией говорит его персонаж, и в этих словах суть фильма, как я ее понимаю. Не только старый машинист, униженный и оскорбленный, жил тогда «впрок» – так жила вся страна…

Вторая наша встреча все-таки состоялась, и в обстановке, которую тогда, на съезде, было даже трудно представить себе.

В сентябре 2005 года Кириллу Юрьевичу Лаврову, художественному руководителю БДТ, исполнилось восемьдесят лет. В числе приглашенных, я участвовал в подготовке поздравления юбиляра, потому что в к тому времени уже был в театре здание сидящего на диванчике Ульянова. Они беседовали, вероятно, о студии, потому что Кирилл Юрьевич, как только я показался на пороге, сказал своему московскому гостю:

– Вот, Михаил Александрович, человек, который построил то, что вы только что видели…

Ульянов посмотрел на меня и удивленно поднял брови:

– Здравствуйте, мой ленинградский друг! Помнится – Михаил Константинович?

Лавров удивился, да и я, признаться, тоже.

– Вы знакомы?

– Давно, – сказал Ульянов, пожимая мне руку. – Молодец, доброе дело сотворил для театра…

Мне было приятно, что через столько лет человек не забыл нашей мимолетной встречи, каких у него в жизни было великое множество.

Наверное, многие видели эксцентричную комедию Дмитрия Астраханова «Все будет хорошо». Снимали ее под Питером, в старом полуразрушенном доме, большинство жителей которого были законченными алкоголиками или немощными стариками. Не съемочную группу они никакого внимания не обращали – веселье здесь продолжалось и днем и ночью. И лишь единственный раз эта компания воздержалась от выпивки, когда на съемки приехал Михаил Ульянов. Ради любимого артиста жители коммуналок скинулись и купили чудовищную бесполезную, в их понимании, вещь – огромный букет цветов. Они вручили цветы Ульянову, явившись пообщаться с актером в полном составе.

Всех героев Ульянова, и положительных, и даже отрицательных, всегда отличала прямота суждений. В жизни он был такой же.

При Советской власти был членом ЦК партии, заседал на съездах, имел звания героя Социалистического Труда. Потом страна стала другой, и люди стали другими, а он оставался прежним. Его любили люди самых разных идейных убеждений, и даже не имеющие таковых вовсе. Он был востребованным до конца своих дней. Он был добрым человеком, добро являлось для него целью, потребностью, смыслом жизни. Таким он мне и запомнился.

В составе ленинградской делегации на съезде было много интересных людей. Некоторых политиков мы знали еще по прямым телерепортажам со Съезда народных депутатов, которые смотрелись, как телевизионные шоу. Но среди всей нашей делегации выделялся Владислав Игнатьевич Стржельчик. Он таким был создан, его нельзя было не заметить. Сразу же запомнилось его выразительный бархатный голос, его деликатность, обходительность, юмор. В гостинице «Россия»» наши номера были рядом. Помню каждодневное утреннее приветствие: «Здравствуйте, Михаил! Давай подзаправимся и пойдем решать судьбы страны». В то время я, как и многие его зрители, мог даже не знать всех его званий и регалий, но было достаточно увидеть его имя на афише, чтобы обязательно пойти на спектакль. Я ходил «на Стржельчика».

Как никому другому, ему удавалось роли князей, вельмож, генералов и царей. Его отличали великолепная осанка, барственный облик, умение носить мундиры и камзолы. В его послужном списке – Александр II, Наполеон, Нарышкин… Оглушительный успех получила картина Евгения Ташкова «Адъютант его превосходительства», в которой Стржельчик сыграл роль генерала Ковалевского.

На съезде мы встречались почти каждый день. Вроде бы ничего особенного, выдающегося он не говорил, но актерская натура заставляла его и тут владеть вниманием окружающих. Он смешно рассказывал театральные и околотеатральные истории, каких знал неисцелимое множество. Очень точно изображал своих коллег, а попутно и политических деятелей. Это как-то разряжало напряженную обстановку, которая царила в зале. На память оставались наша совместная фотография и автограф Владислава Игнатьевича в моей делегатской книжке.

В моей памяти он остался удивительно простым человеком. Мне, как прежде, хочется выпить с ним чашечку кофе и поговорить. О чем угодно, тем более, сейчас достаточно тем для разговора. В первую очередь о театре, его любимом БДТ, в театральную студию при котором он поступил еще до войны. Только пройдя всю войну, окончил ее и стал актером театра. Всю жизнь он хранил благодарность своим учителям – Борису Андреевичу Бабочкину и Юлию Яковлевичу Райзману, не мыслил своего творчества без театрального кудесника Товстоногова, без режиссера Ташкова, без актера Черкасова, без композитора Шостаковича…

Встреч и событий на съезде было множество. Были необыкновенные смелые выступления, были скандалы, «захлопывания», рождались крылатые выражения и афоризмы. А по сути – это рождалась наша новая жизнь, рождалась в муках, сомнениях и поисках, которые продолжаются до сих пор.

Ода театру

Театр. О нем можно говорить бесконечно. Театр несет в себе высокое предназначение. Он дает зрителю повод для размышления о только что прожитом. Да, именно прожитом, так как главную роль в театре занимает зритель. Он вместе с актерами проживает сразу несколько ролей. Зритель, сидя в зале, может одновременно видеть себя в роли главного героя и статиста. Во время спектакля он улавливает не только интонации и эмоции актеров, но даже их мимику. Невозможно оставаться равнодушным во время спектакля, да и после выхода из театра, без глубоких впечатлений, если спектакль является произведением высокого искусства.

Кино не может нам дать того, что дает театр. Казалось бы, та же самая игра актеров, и даже есть больше возможностей приблизиться к совершенству путем долгой и кропотливой работы над каждым кадром, но чего-то не хватает. А не хватает импровизации актеров, их «живых» эмоций. Не хватает участия зрителя, того главного героя, для которого это все создается. Даже книга, на мой взгляд, не всегда способна помочь усвоить нужные идеи, ради которых она написана. Театр поможет человеку, не до конца понявшему суть книги, запутавшемуся в ее сюжетных линиях, неверно интерпретирующему то, что хотел сказать автор книги.

Театр не изобретает велосипед, театр всего лишь воплощает на сцене маленькие кусочки из нашей жизни. Причем на сцене зрителю становится видны детали, которые в повседневной жизни он не замечает. Да, люди играют на протяжении всей жизни, и иногда это происходит автоматически. Часто не замечают, где заканчивается грань между настоящим и наигранным. И в дальнейшем воспринимают это как нормальное поведение, будто так и должно быть. Некоторым игра в жизни помогает (чтобы разобраться и понять самого себя, чтобы сделать шаг вперед), а некоторым ломает всю жизнь, хотя сами они долгое время этого не замечают или нехотя замечать.

Замечательные слова Уильяма Шекспира: «Весь мир – театр. В нем женщины, мужчины – все актеры. У них свои есть выходы, уходы, и каждый не одну играет роль».

На сцене мы с самого начала нашей жизни, с тех пор, как стали говорить. Подобрать слова и сказать их с такой интонацией, чтобы поверила мама, а сестры были наказаны.

Театр – это жизнь, он вобрал в себя всю многогранность темпераментов и характеров людей. Каждому из нас приходится исполнять различные роли: то мы робки, безнадежно влюблены, то решительны – вот она, игра чувств, эмоций, страстей, характеров.

Но не всегда так просто, как кажется на первый взгляд, потому что не каждому человеку дан дар от Бога – хорошо играть. Да, конечно, жизнь – не игра, не спектакль, в ней каждому – есть у него дар или нет – нужно играть свою роль, и играть ее с достоинством и честью. Наша жизнь – это не репетиция, где можно переиграть заново ту или иную сцену. В реальной жизни иногда очень хочется исправить свои ошибки, переиграть отдельные эпизоды заново, но время невозможно повернуть вспять. Я уверен, что любого из нас хотя бы раз в жизни мучил вопрос: «А что было бы, если бы я сделал вот так, а не иначе?». Как говорил великий Иоганн Вольфганг Гете: «Отличительное свойство человека – желать непременно все начать сначала». Увы…Вернуться назад нельзя, так же как нельзя знать, что ждет тебя впереди. Потому и существуют прошлое, настоящее и будущее.

Говорят, что судьба предначертана нам свыше, что, рождаясь, мы сразу попадаем на сцену жизни с установленными декорациями. Я осознаю это, но все-таки искренне верю, что в моем «театре жизни» я – режиссер, актер и зритель. Важная задача – найти свою роль. Даже если что-то будет не получаться, даже если будет казаться, что весь мир отвернулся от меня, – Я БУДУ ЖИТЬ! Я хочу, чтобы мой жизненный спектакль вызывал радость и печаль. Хочу, чтобы не был скучным. Хочу разукрашивать свой спектакль в такие краски, которые сам выбираю. И если это будет нужно, «я в сотый раз начну сначала, пока не меркнет свет, пока горит свеча».

Немного страшно оттого, что в конце всегда дают занавес и тушат свет. Но перед тем как наступит окончательная тишина, хотелось бы услышать аплодисменты.

В городе на Неве много театров. Но для меня есть самый любимый – БДТ имени Георгия Александровича Товстоногова. В нем я бываю часто, всегда перед этим волнуюсь, переживаю, боюсь опоздать, но удивительно – при этом прихожу одним из первых. Я смотрю на здание театры: электрические фонари освещают это замечательное место, все спокойно, красиво, радостно становится на душе. Вхожу и каждый раз впервые осматриваю все вокруг. Зал, полумрак, радостное волнение, ожидание. Люди вполголоса ведут разговор, увидев знакомых, приветствуют друг друга. Когда я нахожусь в зрительном зале театра, я испытываю удивительное чувство – чувство родства с этим местом. Мне все здесь дорого: плафон близ стены, падуга над портадом, угловые паруса, украшенные росписью с архитектурными и растительными мотивами. Портал поддерживают кариатиды. Любуюсь директорскими ложами, оформленными в виде экседр в обрамлении пышного барочного портика с коринфскими колоннами, разорванными фронтоном и картушем. Ярусы лож и балконов с позолоченными лепными украшениями, с бархатной обивкой барьеров и кресел. Чуть запрокинув голову, вижу белые облака и восемь пар амуров, непременных спутников любви и искусства. Творения Людвига Фонтана и Александра Карловича Гаммерштедта. Все пропитано их духом. Какое счастье, что рядом с ними и мой скромный труд – небольшой студийный корпус, в котором ведут репетиции. Он здесь, сразу за стеной театра, там, где артисты идут на сцену.

Вокруг красота. Я впитываю ее. И даже когда гаснет свет, она окружает меня. На сцене начинается своя, такая удивительная и настоящая жизнь. Все происходит перед моими глазами. Я чувствую свое дыхание и дыхание героев. Волнует только происходящее на сцене – сопереживаю, страдаю и радуюсь. Внезапно…Конец! Аплодисменты…Все единым порывом стоя аплодируют, и хочется приветствовать актеров как можно дольше. В глазах зрителей благодарность, каждый думает о чем-то своем, особом.

Выхожу на Фонтанку. На улице уже темно. И мысли какие-то другие: нет суеты, тревог, проблем. Хочется как можно дольше сохранить в душе это ощущение… Побывал в особом прекрасном мире. Смотрю на темную воду, совершенно спокойную. Она лижет и ласкает гранитную набережную, успокаивая и заставляя сделать переход в теперешнюю жизнь.

Как зарождается странное, порой мучительное, порой легкое, сладостно-восторженное состояние именуемое «любовь к театру»? Вероятно, у всех это происходит по-разному, в зависимости от возраста, воспитания, уровня культуры, места жительства и т. д. Но есть и общее – однажды возникнув, это состояние не покидает человека уже никогда. Очень точно это описал Михаил Афанасьевич Булгаков в своем «Театральном романе»:

«…Вьюга разбудила меня однажды. Вьюжный был март и бушевал, хотя и шел уже к концу. И опять, как тогда, я проснулся в слезах. Какая слабость, ах, какая слабость! И опять те же люди, и опять дальний город, и бок рояля, и выстрелы, и еще какой-то поверженный на снегу.

Родились эти люди в снах, вышли из снов и прочнейшим образом обосновались в моей келье. Ясно было, что с ними так и не разойтись. Но что же делать с ними?..

…Тут мне начало казаться по вечерам, что из белой страницы выступает что-то цветное. Присматриваясь, щурясь, я убедился в том, что это картинка. И более того, что картинка эта не плоская, а трехмерная.

…Я отчетливо слышал звуки рояля. Правда, если бы кому-нибудь я сказал бы об этом, надо полагать, мне посоветовали бы обратиться к врачу. Сказали бы, что играют внизу под подом, и даже сказали бы, возможно, что именно играют. Но я не обратил бы внимания на эти слова. Нет, нет! Играют на рояле у меня на столе, здесь происходит тихий перезвон клавишей. Но этого мало. Когда затихает дом и внизу ровно ни на чем не играют, я слышу, как сквозь вьюгу прорывается и тоскливая и злобная гармоника, а к гармонике присоединяются и сердитые и печальные голоса и ноют, ноют. О нет, это не под подом! Зачем же гаснет комнатка, зачем на страницах наступает зимняя ночь над Днепром, зачем выступают лошадиные морды, а над ними лица людей в папахах. И вижу я острые шашки, и слышу я душу терзающий свист…

…И ночью однажды я решил эту волшебную камеру описать. Как же ее описать? А очень просто. Что видишь, то и пиши, а чего не видишь, писать не следует. Вот: картинка загорается, картинка расцвечивается. Она мне нравится? Чрезвычайно. Стало быть, я и пишу: картинка первая. Я вижу вечер, горит лампа. Бахрома абажура. Ноты на рояле раскрыты. Играют «Фауста». Вдруг «Фауст» смолкает, но начинает играть гитара. Кто играет? Вон он выходит из дверей с гитарой в руке. Слышу – напевает. Пишу – напевает.

…Ночи три я провозился, играя с первой картинкой, и к концу этой ночи я понял, что сочиняю пьесу. В апреле месяце, когда исчез снег со двора, первая картинка была разработана. Герои мои и двигались, и ходили, и говорили…».

В этом отрывке Михали Афанасьевич описал свое собственное рождение – рождение Булгакова-драматурга. Оно было странным, причудливым, маловероятным, и в то же время необыкновенно точным психологически.

Так рождаются не только драматурги, но и зрители, только вместо маленькой освещенной коробочки-камеры, в которой движутся и говорят крошечные человечки, – сцена тетра. Она еще закрыта, но когда в зале погаснет свет и тяжелые малиновые волны занавеса раздвинутся, открывая декорации, сердце начинающего театрала забьется учащенно-радостно в ожидании чего-то необыкновенного, иного, с чем он еще никогда не сталкивался.

Настоящий профессиональный театр я увидел очень давно. Пятнадцатилетним мальчишкой я приехал из сибирской деревни в огромный город Иркутск. Нечего и говорить, что при первом знакомстве Иркутск показался мне поистине сказочным, недаром у него есть второе имя – «жемчужина Восточной Сибири».

В старой части Иркутска – неповторимые архитектурные ансамбли Драматического театры и Театра музыкальной комедии, нарядное здание в мавританском стиле – краеведческий музей, домик декабриста Трубецкого и, конечно, Ангара, непохожая ни на одну реку мира.

Первым спектаклем, который я посмотрел в иркутском драматическом театре, стал гоголевский «Ревизор». Я не смогу в точности описать, что со мной происходило во время представления, однако мои соседи – пожилая семейная пара – неодобрительно поглядывали в мою сторону. Видимо, я слишком бурно выражал свои эмоции – смеялся громче, чем положено, аплодировал дольше всех, пока не закрылся занавес…В общежитие студенческого городка я возвращался поздно, когда уже стояла прохладная осенняя ночь. Мое тогдашнее состояние можно определить как восторженно-бурное, даже идиотическое. Необъяснимый подъем владел мною: я корчил рожи, воображая себя главным героем, жестикулировал, говорил какое-то нелепости…Хорошо, что улицы в тот поздний час были уже пустыми и некому было наблюдать мое в высшей степени странное поведение.

Театр входил в мою жизнь, я почувствовал это. И уже позже, когда я работал, посещение театра всегда для меня было праздником. А бывая в командировке в других городах, всегда посещал местные драмтеатры, показатель, что был твердо убежден: театр – лицо города, показатель его духовного уровня. Кроме того, в любом, даже самом маленьком провинциальном театре всегда найдется то, что достойно удивления и уважения.

Иркутский драматический театр появился в 1850 году, когда генерал-губернатор Николай Муравьев-Амурский, большой театрал, уговорил труппу странствующих актеров остаться в городе и поработать несколько сезонов. Первые спектакли актеры давали в Благородном собрании, а через год завершилось строительство здания театра, которое торжественно открылось постановкой пьесы Николая Полевого «Русский человек добро помнит».

Разумеется, первое здание было деревянным и просуществовало недолго – сгорело. Такая же участь постигла и несколько других театральных зданий, пока в феврале 1893 года в Петербургском обществе архитекторов не был объявлен конкурс проектов нового драматического театра в Иркутске. Из тридцати четырех представленных работ лучшим был признан проект профессора архитектуры Виктора Шретера.

Современники считали иркутский театр лучшей постройкой этого типа в России, настоящей архитектурой жемчужиной. Здание поражало не только убранством зала, но и совершеннейшей акустикой. В 1995 году театру был присвоен статус памятника исторического и культурного наследия федерального значения.

В Иркутск приезжали на гастроли крупнейшие мастера русского театра: К. А. Варламов, В. П. Далматов, П. Н. Орленев. Не раз побывал в городе передвижной театр П. Гайдебурова, здесь играла труппа Малого театра, подолгу гастролировали актеры театра Ф. Корша.

Нет-нет, я не был театральным «фанатом, не караулил артистов у служебного входа, не клянчил автографов, но каждое посещение театра для меня, а позднее для моей семьи, было праздником.

В город на Неве я попал уже взрослым, сложившимся человеком. Театральной жизни города я тогда не знал совсем, некоторые ленинградские труппы видел в Сибири на гастролях и судил о них по одному-двум спектаклям. Но этого было достаточно, чтобы сразу и навсегда влюбиться в Большой драматический театр, возглавляемый Георгием Александровичем Товстоноговым. Теперь театр носит имя прославленного режиссера…

Я точно знаю, что Большой драматический театр похож на отдельное государство с очень маленькой территорией, но с колоссальным влиянием. Население страны невелико.

Прирастает население медленно – каждого стороннего проверяют раз, а потом еще раз, а потом берут… на испытание! Ни о каком естественном приросте не может быть и речи: дескать, и сын подрос, я замуж вышла, а у меня подруга жизни завелась – так давайте и их в нашу общую страну. Да?.. Ничуть! Речи об этом быть не может. Наоборот, родственные отношения делают проверки и испытания еще более строгим. А вот убыль населения идет только естественным путем. Границы государства – стены театра.

Знамя театра – это Георгий Александрович Товстоногов. Имя его увековечено. Одно из лучших театральных зданий Петербурга – бывший Суворинский театр, бывший театр Горького – носит его имя.

Сегодня БДТ – именно в силу давней своей истории – находится в затруднительном положении, на перекрестке мнений и суждений о себе. Театрам – легендам сложнее других выживать в современной культурной ситуации. Почему? Начну издалека.

Собственно, настоящая история БДТ начинается после Октябрьской революции. Открылся новый театр 15 февраля 1919 года спектаклем «Дон Карлос» Ф. Шиллера в помещении Большого зала консерватории. Первый театр советского драматического искусства замышлялся как театр героического репертуара, масштабных образов, «великих слез и великого смеха». Рожденный героической эпохой, он должен был передать ее особое величие. Главным идейным вдохновителем нового театра был М. Горький. в первые годы ставились преимущественно классические пьесы, в которых акцентировались тираноборческие, свободолюбивые мотивы. В труппу пришли крупные актеры Н. Юрьев, главный романтический премьер Александрийской сцены. Главным режиссером стал А. Лаврентьев, который осуществил постановки «Дон Карлос», «Отелло» и «Король лир». Спектакли ставили также Н. Петров – «Двенадцатая ночь» У. Шекспира, «Рюи Блаз» В. Гюго; Б. Сушкевич – «Разбойники» Шиллера; А. Бенуа – «Слуга двух господ» К. Гольдони и «Лекарь поневоле» Мольера. Художники А. Бенуа, м, Добужинский, В. Щуко и композиторы Б. Асафьев, Ю. Шапорин в тесном контакте с режиссерами стремились придерживаться традиций сценического романтизма.

Больше значение для судьбы театра имело привлечение на должность председателя директории БДТ поэта А. А. Блока. Меня интересовала должность поэта, и когда после поисков я выяснил, что Александр Александрович был по существу художественным руководителем БДТ, для меня это было удивительно. Со школьной скамьи Блок в моем сознании – пролетарский поэт. Его «Двенадцать», «Скифы» мы заучивали наизусть. В юности завораживали стихи о Прекрасной даме. Об остальных его увлечениях и работе я знал очень мало. Все перекрывала его поэзия, его поэтический дар. Во время празднования 90-летия БДТ и Малой сцене театра я впервые увидел «Розу и крест» Александра Блока в постановке художественного руководителя Государственного Пушкинского центра Владимира Рецептара, когда-то служившего в Большом драматического театре. Я был потрясен, заворожен, увлечен этой историей любви и одиночества. Увидел глубокий драматизм за сказочным сюжетом, где сон и явь растворяются друг в друге, где наслаждение, радость жизни переплелись со страданием, выпавшим на долю человека. Здесь было все: гнет и справедливость, добро и зло, богатство и бедность. Блок открылся для меня новыми гранями. Выдающийся поэт, оказывается, был и выдающимся драматургом.

Но наряду с героико-романтическими постановками Шиллера, Шекспира, а также экстремальными работами театр ориентировался на кассовые спектакли, часто ставили и «облегченные» исторические мелодрамы, такие как «Заговор императрицы» А. Толстого и П. Щеголева, пользовавшиеся шумным успехом. Я знаю театр БДТ и хожу на его спектакли уже тридцать лет. Для меня он всегда прекрасен. Спектакли, как настоящая жизнь, но говорят, что такое было не всегда.

Творческий кризис БДТ, обозначившийся еще в середине 1930-х, в послевоенные годы усугубился. Театр, который носил имя Максима Горького, переживал тяжелый период. С 1949 по 1956 год в театре сменилось четыре главных режиссера. В сезоне 1953/54 года в БДТ вообще не было главного режиссера, театр управлялся режиссерской коллегией. В условиях, когда едва ли не каждый год у руля БДТ вставал новый человек, ни о каком плане развития театра, сложившейся репертуарной линии речь не шла. Режиссерская чехарда негативно сказалась на управляемости театра, актерская труппа просто «съедала» неугодных режиссеров. При том, что в БДТ в тот момент было немало талантливых актеров, штат был непомерно раздут. Все привело к тому, что БДТ в середине 1950-х был в числе аутсайдеров ленинградской театральной жизни. У театра не было «своего» зрителя, спектакли шли при полупустых залах, новые постановки негативно воспринимались театральной критикой, и финансовое положение было весьма плачевно.

Нет, я не мальчик, это дети верят в чудеса. Я уже взрослых человек, но знаю твердо, что чудеса бывают. Таким чудом стало назначение в БДТ нового художественного руководителя по фамилии Товстоногов.

Г. А. Товстоногов за шесть лет работы на посту главного режиссера Ленинградского театра имени Ленинского комсомола заставил говорить взыскательную ленинградскую театральную общественность о себе, как о талантливом и успешном режиссере. Но настоящий успех пришел к нему, когда в Ленинградском академическом театре имени А. С. Пушкина он поставил в 1955 году «Оптимистическую трагедию» Вс. Вишневского. 13 февраля 1956 года Товстоногов становится главным режиссером БДТ. Это было начало. Оно бывает в каждом деле. Даже в превращении театра в легенду.

Было очевидно, что для возвращения БДТ былой славы требуются быстрые, решительные и жесткие меры. Товстоногову были предоставлены широкие полномочия. Для проведения административной реорганизации БДТ директором театра был назначен Георгий Михайлович Коркин. «Он был жесток, он было беспощаден. Он мог все реорганизовать, уволить всех, кого надо», – говорили о нем. Совсем недавно, разговаривая с работником театра Вениамином Наумовичем Капланом, я убедился, что роль Георгия Коркина слишком преувеличена. В те времена в театре уволить кого-либо вообще было трудно: партком, профком, худсовет плюс Советская власть. Разбухшую труппу уменьшали с помощью Министерства культуры, а индивидуально решал худсовет. Директор был исполнителем, но память человеческая оставила за ним, как главным действующим лицом, участие в тех событиях. Из Ленинградского Ленкома Товстоногов пригласил в БДТ заведующую литературной частью театра Дину Морисовну Шварц. На своей первой встрече с труппой, коснувшись темы «съездания» труппой художественных руководителей театра, Товстоногов заявил: «Должен сразу предупредить: я несъедобен». В истории театра началась новая эпоха. В течение 33 лет, до самой смерти, Товстоногов возглавлял БДТ, подобно зодчему терпеливо и настойчиво возводил здание своего театра, учитывая возможности труппы в целом и каждом актера в частности, внешние обстоятельства и собственные режиссерские интересы и пристрастия. У него была своя театральная идея и огромная сила созидания. Он создал театр, который на протяжении трех десятилетий неизменно оставался одним из лидеров отечественного театрального процесса. Внутри театра Товстоногова являлся непререкаемый творческим авторитетом. В театре ничто не происходило без его соизволения. Это был хозяин. Все, что делалось в коллективе, было осуществлением его знаменитой формулы: «Театр – это добровольная диктатура». Он был диктатором, лидером, воле которого подчинялись безоговорочно. Но основывалось это подчинение не на должностном уставном величии, а на силе и непререкаемости творческого авторитета. Он был энциклопедически образованным человеком и о театре знал буквально все.

Несомненно, это была «просвещенная монархия»: актер Сергей Юрский даже придумал ей свое название – «Товстоноговия». Говорят, в театр, который до этого вел весьма посредственное существование, публика в буквальном смысле побежала. Вспоминают, что за билетами на премьеру люди занимали очередь глубокой ночью. Эпоху Товстоногова в Большом современники окрестили «золотой», а сам театр того периода стали называть «эстетический оазис». Многие говорили, что Товстоногов не руководил театром – он жил им. Он утверждал, что театр – это искусство правды, а его основная цель – достучаться до совести зрителя. Его боялись и очень любили, под его началом в БДТ была собрана одна из лучших драматических трупп страны, для которой он был абсолютным монархом и диктатором. Однако все – в глаза и за глаза – ласково называли его Гогой. Его приход совпал с «оттепелью» – оживлением общественной жизни страны после ХХ съезда КПСС. В короткий срок Товстоногов вывел театр из кризиса, превратил раздражённую труппу в сплоченный коллектив, способный успешно решать самые сложные творческие задачи. Решающим в театральной политике главного режиссера было обновление труппы и выбор репертуара. Чтобы вернуть доверие зрителя, Товстоногов начинает с непритязательных, но живых и узнаваемых пьес «Шестой этаж» А. Жери, «Когда цветет акация» Н. Винникова. В эти постановки активно вовлекается талантливая молодежь, вскоре ставшая основой обновленного коллектива. Этой молодежью были К. Лавров, Л. Макарова, Т. Доронина, З. Шарко. Они принесли на сцену живое дыхание правды, они были прекрасны. Раскрепощенные духовной атмосферой своего времени, молодые актеры вместе с режиссером утверждали нового героя – внешне совсем не героического, но близкого каждому в зале, светящегося внутренней красотой и талантом человечности. Постановки произведений современной драматургии – «Пять вечеров» А. Володина с необыкновенно тонким дуэтом Е. Копеляна и З. Шарко; «Моя старшая сестра» того же А. Володина с блистательным Т. Дорониной и Е. Лебедевым; «Иркутская история» А. Арбузова – шли параллельно с тщательной работой над русской классикой, в которой режиссер находил необыкновенную актуальность для сегодняшнего дня. Спектакли «Идиот» по Ф. Достоевскому, «Варвары» М. Горького, «Горе от ума» А, Грибоедова, «Три сестры» А. Чехова, «Мещане» М. Горького стали крупными событиями духовной жизни общества и определили лидирующее положение БДТ в отечественном сценическом искусстве. Особый интерес вызывала сложившаяся в БДТ форма «спектакля-романа», которому свойственны обстоятельства и тонкость психологического анализа поведения персонажей, укрупненность образов, пристальное внимание к внутренней жизни всех действующих лиц.

«Варвары» М. Горького оказался первым спектаклем, превратившим еще недавно разнородную труппу БДТ в мощный и богатый звучаниями ансамбль, где режиссером были подготовлены и обеспечены большие актерские победы П. Луспекаева – Черкуна, В. Стржельчика – Цыганова, В. Полицеймако – Редозубова, З. Шарко – Кати, Т. Дорониной – Надежды, Е. Лебедева – Монахова.

Событием в театральной жизни страны стали постановки «Идиота» с И. Смокнутовским в Главной роли. Спектакль, в котором особенно ясно проявился новаторский стиль режиссера: неуловимый в своей многоликости, с одной стороны, и внешней неброскости – с другой. Режиссер творит через актеров, вместе с актерами и раскрывает их индивидуальности часто неожиданно для них самих.

Никакой замысел не существует для Товстоногова вне артиста. Критик К. Рудницкий писал: «…режиссер в актерах оживает, искусство каждого из артистов приоткрывает одну из многих граней искусства самого режиссера…». Поэтому главная работа в театре – работа с автором и артистом. Главный итог работы – создание ансамбля высочайшей культуры, который может решать сложнейшие творческие задачи, добиваться стилистической целостности в любом спектакле.

Контакт со зрительным задом в спектаклях БДТ всегда обострен. Но были спектакли, где это условие становилось первостепенным. Так был поставлен спектакль «Горе от ума» с трагическим и одновременно эксцентричным Чацким – С. Юрским, который искал соратников в зале, обращаясь в зрителям с юношеской непосредственностью, надеясь на понимание.

В каждом спектакле Товстоногова – свой способ со зрителем, будь то «История лошади» с Е. Лебедевым в роли Холстомера, будь то Чехов, Горький или Гоголь, где режиссер ставит самые жестокие вопросы перед своими героями, а значит, и перед зрителями. При этом новизна прочтения возникает у режиссера из глубины прочитанного текста, из тех его пластов, что еще не были увидены и изучены. Секреты своей режиссуры Товстоногов раскрыл в своей замечательной книге «Беседы с коллегами». Собственно, он никогда не делал из своей работы никаких секретов, но в данном случае Георгий Александрович предоставил читателям возможность побывать на его многочисленных репетициях и прикоснуться к великому театральному таинству – созданию спектакля «Ревизор».

9 февраля 1972 года.

Басилашвили показывает костюм Фантома – черный плащ, цилиндр, очки, бакенбарды, прикрепленные к цилиндру, «типичный» ревизор – и из жизни, и из сказки.

ТОВСТОНОГОВ

(Данилову). Следует за логикой, а нас интересует поток, это как рулада на фортепиано, алогизм. Должно быть как заготовленный номер. Сама по себе история нас известна. Рассказывайте все только Добчинскому – мол, видишь как я все подробно и точно рассказываю, ради бога, не мешай! Во время рассказа мы должны слышать звуки задыхающегося человека. Однообразные и ритмичные.

(Шпилю). Ваше падение отменяем, это прерогатива Хлопова. Иначе получается, что у нас все падают в обморок. Оба они садятся на стулья, но усидеть не могут, устремлены друг на друга. Первые слова почти беззвучны, потом почти шепот. Как можно тише, при полном внутреннем напряжении. Оба физически очень слабы, только тогда будет артистично. Сейчас получается надрыв. А они – как мотыльки.

(Лаврову). Слушайте их, на них не глядя, все пытаетесь разобраться в этом бессмысленном бреде. А потом вырвался вопрос: «Кто, какой чиновник?».

(Данилову и Шпилю). Фразу: «Чиновник-та, о котором изволили получить нотацию, – ревизор», – скажите вместе. Тут у городничего длительный процесс-оценка. Мучительно хочет постичь их рассказ, слышал что-то страшное, но непонятное, страшное отбросил, но последние аргументы доконали: «Он! И денег не платит, и не едет». Да еще в тарелки заглянул.

(Данилову). Где-то у вас пробивается живое, во второй половине сцены, но в целом еще формально.

(Шпилю). Каждый взгляд Городничего на Добчинского заставляет его умолкнуть. После рассказа Бобчинский и Добчинский объединяются. Это как два боксера после окончания боя.

(Всем). Все, осознав, что произошло, медленно выходят вперед и крестятся – почти скульптурная группа.

Полицейских не двое, а трое. Городничий со всеми тремя говорит, как с одним человеком. Они все на одно лицо, все одинаковы, один подменяет другого, но Городничий этого не замечает.

ТОВСТОНОГОВ

«Пусть каждый возьмет в руки по улице…» – нужно сказать серьезно, раздумчиво. Все задумались – как можно взять в руки по улице? Только в этих оговорках Городничего выражается страх, внешне очень спокойно, даже преувеличенно спокойно. И вместо шляпы надевает футляр – не как трюк, а как некое смещение ума. Долго стоит в этом футляре, думая, что это шляпа, никто не смеет этого заметить. Поняв, наконец, свою ошибку, всерьез пугается своего состояния. Тема «сдвинутых мозгов» попадает в общее решение – фантасмагория. Это сложная сцена для Городничего. Все смешалось: коробка вместо шляпы, Держиморда, гарниза, церковь… Надо овладеть сценой ритмически. Внутренняя лихорадочность – помутнение разума.

МАКАРОВА

Сначала было смешно, а потом стало страшно. Действительно, помутнение разума. Начиная с «метлы» стало страшно.

ТОВСТОНОГОВ

Здесь это хорошо. Подготавливает галлюцинации Городничего в гостинице. Этим оправдывается видение ревизора – фантома.

Сцена в гостинице.

ТОВСТОНОГОВ

Отношения Хлестакова и Осина – постоянная взаимная борьба. Зависимость Хлестакова от Осина огромна, он им руководит.

ЮРСКИЙ

Сцену нужно начинать ударно. Замедленный темп неправомерен.

ТОВСТОНОГОВ

Напротив. Здесь есть право на внешний покой. Украл у хозяина последний табак и наслаждается трубкой.

ЮРСКИЙ

Я чувствую, что с самого начала надо взрывать.

ТОВСТОНОГОВ

Начните с паузы. Долго сидит, курит, обследует саквояж, в котором держал папиросы, но там пусто, а потом будете иметь право на монологе сразу «взорваться»…

Книга «Беседы с коллегами» – настоящий учебник, ее необходимо читать не только начинающим режиссерам и актерам, но и критикам, драматургам – всем, кто профессионально связан с театром. Правда, здесь есть одно «но»: кто попытается воспользоваться уникальным опытом Товстоногова практически, того ждет разочарование – он не передается механически. Казалось бы, знаменитый режиссер полностью открыт: вот его творческая лаборатория, вот ключ – бери, пользуйся! Но – нет, нет! – нужно быть Товстоноговым с чего мощным интеллектом и самобытностью, чтобы создать такой театр и такую труппу.

В семидесятые годы Товстоногов продолжал свои театральные поиски, связанные с большой литературой. Он берется за роман-эпопею «Тихий Дон» – произведение сложное, о котором яростно спорили и по сей день продолжают спорить критики литературоведы. Он поручил роль главного героя Олегу Борисову, и не пожалел об этом. Григорий Мелехов в исполнении Борисова занял все пространство сцены, оттеснив на задний план всех – таких же талантливых и самобытных актеров, как и сам. И хотя режиссер всегда стремился к полифоничности, в «Тихом Доне» этот принцип был нарушен. Слишком ярок и убедителен оказался Борисов, как, впрочем, и в шолоховском романе…

По-новому прочитана и осмыслена революционная тематика спектаклей: «Гибель эскадры» А. Корнейчука, «Оптимистическая трагедия» В. Вишневского, поставленные неоднократно и в разное время, а также «Перечитывая заново» М. Шатрова, где пристально, без ложного пафоса рассматривается простой человек, оказавшийся перед лицом Истории.

Характерное замедленное развитие «спектаклей-романов» Товстоногова – «Варвары» и «Мещане», «Поднятая целина» – исподволь подводило актеров и зрителей к бурным, «взрывным», кульминационным моментам.

Но не был чужда БДТ и веселая, озорная комедия. Праздничная, легкокрылая «Ханума» А. Цагарели, поставленная актерскими работами Л. Макаровой, В. Стржельчика, Н. Трофимова уже почти сорок лет не сходит со сцены театра. Опыт особого «вахтанговского» прочтения с его открытой игрой в театре был успешно освоен режиссером в «Волках и овцах» А. Островского. Острым трагикомическим гротеском прозвучала опера-фарс А. Колкера «Смерть Тарелкина» по А. В. Сухово-Кобылину, раскрывшая большие возможности актеров БДТ в области открытой театральности (актерские работы Е. Лебедева, В. Ковель, С. Крючковой). Комедийное мастерство артистов оттачивалось как на материале современной пьесы, так и в инсценировке «Пиквикского клуба» по Ч. Диккенсу.

В труппе, кроме уже упомянутых артистов, плодотворно работали Э. Попова, М. Призван-Соколова, О. Волкова, Л. Малеванная, Ю. Демич, А. Толубеев, С. Крючкова. В 1983 году труппа БДТ пополнилась еще одним уникальным мастером сцены – А. Фрейндлих, сыгравшей и продолжающей играть самые разноплановые роли – от трех женщин, противоположных по складу, в комедии «Этот пылкий влюбленный» до трагедийных образов леди Макбет и Насти.

Все это я узнал потом, когда мне посчастливилось попасть за кулисы театра и я познакомился с Кириллом Юрьевичем Лавровым. Тут я должен на время прервать свою одну театру и рассказать, как произошло мое знакомство с этим великим актером и человеком.

15 февраля 1994 года, накануне празднования 75-летия БДТ, в городе на Неве был учрежден благотворительный фонд, который должен был содействовать развитию театра. Отцами-учредителями стали уважаемые люди, такие как Юрий Темирканов, Марис Янсонс, Владимир Спиваков, мэр города Анатолий Собчак. Следует сказать, что в девяностые годы прошлого века не существовало проблемы «благотворительно и власть». Была другая проблема: где взять благотворителей, имеющих капиталы. Не давать же объявление в газете! В Фонд театра руководители организаций привлекались по знакомству, использовались связи, были и случайности. Такая случайность произошла со мной.

С Владимиром Петровичем Львовичем – руководителем инвестиционной компании – мы работали вместе на строительстве жилого дома. К тому времени он был членом благотворительного фонда БДТ. Он любил и знал театр, а однажды уговорил меня посмотреть на здание общежития театра, которое располагалось на двух этажах дворового флигеля. История этого общежития удивительна: здесь когда-то свой жизненный пусть К. Лавров, И. Смоктуновский, П. Луспекаев, Т. Доронина, О. Басилашвили и другие театральные «звезды»… Но смотреть было не на что – здание находилось в аварийном состоянии. Деревянные перекрытия рушились, в некоторых местах их подпирали брусками.

Предложение было однозначным: всех выселить и как можно быстрее начинать капремонт.

Правильно говорят: инициатива наказуема. Меня уговорили выполнить работу без всякого аванса, правда, с обещанием расплатиться чуть позже. Ремонт мы выполнили, работу приняли, долго благодарили. А с расчетом что-то не задалось, и в порядке компенсации наш трест стал коллективным членом фонда театра, а я вошел в попечительский совет.

Хорошо запомнился тот январский вечер, когда меня принимали в совет. В жизни человека есть множество ярких моментов, которые волнуют, заставляют переживать и биться сердце сильнее. Мы запоминаем каждое мгновение, когда с нами случается что-то замечательное, для того чтобы надолго сохранить эти переживания в потаенных уголках своих душ, и каждый раз, извлекая их оттуда, снова и снова испытывать волнение и восторг. В тот вечер было морозно и темно, как ночью. Улицы еще не опустели, люди куда-то спешили по своим делам, на набережной светились огоньки машин, мчащихся во тьму города.

В такую погоду следует сидеть дома и наслаждаться теплом родного очага. А тогда почему-то хотелось идти и идти. Не ощущалось усталости, было лишь желание выпить до капли этот магический вечер с его улочками и набережной, с хмурым прохожим и магическим светом. Казалось, мое настроение передается всем, кто попадается на пути, и им тоже становится светлей и радостней.

Меня встретили и повели в кабинет Кирилла Юрьевича. Встреча была теплой: Лавровская удивительная улыбка, крепкое рукопожатие. Мы вспомнили наше знакомство в Ленсовете, где вместе с ним заседали в былые годы. Я услышал его рассказ о театре, в котором он прослужил больше сорока лет! Лавров сожалел, что театр переживает сейчас не лучшие времена. Труппа не идеальна, какой была когда-то. Молодежь в театре есть, но она проигрывает «старикам» в мастерстве. Однако школа Товстоногова жива. О мэтре – самые добрые, замечательные слова. В труппе много учеников Георгия Александровича. Среди них немало известных актеров и режиссеров. Хотя…самым молодым уже под сорок, а старшим за шестьдесят…

О попечительском совете благотворительного фонда БДТ Кирилл Юрьевич отозвался как о большой театральной семье:

«Театр не распоряжается средствами фонда, за всем следит попечительский совет. Мы только подаем заявки и обосновываем необходимости. У нас нет никакой, даже малейшей, возможности использовать нецелевым образом средства фонда. Кроме того, в положении о совете сказано, что он не имеет права вмешиваться в творческую политику театра.

На сегодня главная задача фонда – социальная поддержка актеров. Наверное, мы доживем до такого времени, когда приоритетной станет поддержка творческой деятельности театра, его новых постановок, гастролей, международных программ и других проектов, которые нам подскажет жизнь. Сегодня членами совет являются руководители авторитетных компаний, и нас совсем не безразлично, какие деньги помогают театру…»

Члены попечительского совет собрались в назначенное время. Я был представлен. Лавров сделал заявление по поводу вступительных и членских взносов:

«Отремонтировать общежитие театра пытались в течение десяти лет. Но все упиралось в отсутствие денег. Министерские чиновники в последнее время даже перестали отвечать на наши запросы. Мы понимали, что может случиться непоправимое, уже рассматривали вопрос о выселении, хотя выселять-то было некуда. И вот сейчас все благополучно разрешилось. При этом денежных средств, затраченных трестом на ремонт, достаточно для зачета вступительных и членских взносов, установленных уставом благотворительного фонда, на пять лет. Надеюсь, вы согласитесь со мной и примете в наши ряды Михаила Константиновича…»

Согласились, приняли.

Совет закончился уже в полночь, домой, на Большую Морскую, я решил пойти пешком. Шел через сквер, ограниченный домами с редкими огнями окон. Я был спокоен, но вдруг понял, что очень редко бываю полностью, по-настоящему спокоен. Меня покинула тревога. Переживания куда-то ушли, уснули, осталась только тихая, трепетная радость.

Работа в фонде, общение с актерами, с дирекцией театра – словом, вся моя дальнейшая «театральная деятельность» сфокусировалась на одном человеке – Лаврове. Лавров сказал, Лавров попросил, Лавров поблагодарил – вот обычные фразы. Я не задумывался над тем, почему так, это было абсолютно естественным, а сейчас, когда Лаврова нет и нить, притягивающая меня к театру, истончается, мне известен ответ. Или кажется, что известен. Любой коллектив, будь то строительная организация, завод, театр, команда проектировщиков или просто дружеская компания, очень неоднороден, и люди могут занимать в нем разные позиции. Что же их объединяет? Много факторов, но главный из всех – уважение друг к другу.

Уважение – это основа, этот воздух, который нужен любому человеку. Потому что каждому из нас необходимо ощущать себя личностью. Нас нужны единомышленники, как растениям необходим свет. И именно их уважения мы ищем, прежде всего. Очень часто мы утверждаем, что для нас авторитетов нет, что времена поклонения идолам давно прошли. В общем, это верно. Только не стоит забывать об одной детали. Авторитет нарабатывается делами, и если человек не уважает других людей за их достоинства, он никогда не сможет объединить коллектив, потому что не будут уважать его.

Уважение чем-то похоже на камень: оно крепкое, надежное. Может, поэтому люди, говорящие с чувством, с толком, с расстановкой, источающие внутреннее спокойствие, рассудительные, уверенные в себе, с размерным темпом речи и логичными суждениями уже располагают к себе и вызывают уважение?

Для меня, как и для многих других, Кирилл Юрьевич Лавров был светлой, выдающейся личностью. Когда о нем заходила речь, все в первую очередь восклицали: «Ах, как это человек!» и только потом начинали говорить о Лаврове-артисте, не умаляя при этом его таланта художника.

Он обладал внутренней духовностью, сообщающей ему какой-то внутренний свет и особую ауру, которую чувствовали другие люди. Кирилл Юрьевич легко устанавливал отношения с людьми: контактность, открытость, доброжелательность помогали ему находить все новых и новых друзей.

В отношениях с людьми он был очень терпим, добродушен и снисходителен, но вместе с этим свойствами у него где-то в глубине таилась мощная внутренняя сила, которая выводила наружу только в случае реальной опасности. Он не боялся высказывать свою точку зрения, даже если она расходилась с мнением большинства. Умел отстаивать собственные интересы. Принимал решения, нес за них ответственность.

Он был цельным человеком, для которого мысль и действие неразрывны. Он мог подолгу размышлять, анализировать, сомневаться, но если решение было принято, уже не колебался и отбрасывал все сомнения. В случае неудач, трудноразрешимых проблем или ошибок Лавров пользовался прекрасным методом защиты – юмором. Он применял это оружие не только по отношению к прямому противнику, но и ко всей ситуации, умея посмотреть на нее как бы со стороны и посмеяться над ней. Он в высшей степени был способен иронизировать и над самим собой, и над другими.

Таким для меня был и навсегда остался Кирилл Юрьевич Лавров. Я делаю эти выводы с высоты своего жизненного опыта и очень хочу, чтобы портрет, нарисованный мной, был узнаваем.

Профессия позволяет мне наблюдать, насколько успех того или иного коллектива зависит от руководителя. Потому говорю уверенно: удержать театр, не дать ему развалиться в годы перехода от регламентации жизни к полной свободе могла только такая личность, как Лавров. Сколько мы знаем примеров, когда бизнес построен по всем правилам, когда сформирован сильный менеджмент, прописаны бизнес-процессы, разработана оптимальная организованная структура, найден наилучший способ использования ресурсов, но нет у истоков компании сильного руководителя – и успех обходит ее стороной.

Играя лидеров на сцене и в кино, Лавров и в жизни был похож на них. Отвечал за свои решения и поступки, умел молчать, как настоящий мужчина, никогда никого не предал.

Расскажу лишь об одной работе, когда мне посчастливилось быть рядом с Кириллом Юрьевичем.

В труппе БДТ жилищный вопрос, согласно классику, только портит людей, стоял перед многими, а от кого зависело его решение не знал никто. В то время кругом была свобода, демократия и полная независимость.

Борис Глебович Контребинский меня долго уговаривал помочь в этом нелегком деле. Обдумав все «за» и «против», я решился. Особых «за» в этой ситуации я не видел. Можно было зачесть стоимость квартир за членские взносы участника фонда, каковым являлся коллектив треста. Хватило бы лет на двадцать вперед. Но в данном случае требовалась реальная помощь театру.

Посоветовался с Лавровым. Он долго молчал, потом сказал:

– Михаил Константинович, я мог бы сказать: как решишь, так и будет, а мы в любом случае будем благодарны. Просить совета не у меня надо! И совет, и разрешение ты получи от своего коллектива. Это ведь не мелочь, а огромные затраты, это средства, заработанные твоими людьми…

Я сделал так, как посоветовал Кирилл Юрьевич. Пришлось убеждать акционеров, приводя, как мне казалось, неотразимые аргументы. Согласие я получил, но видел и взгляды недовольных решением. Это очень понятно: в нашем коллективе те же самые трудности с предоставлением жилья.

В это время наш трест вел изыскательские работы на трех площадках города: микрорайоны Дачное, поселок Стрельна и территория Нарвской заставы. Обсудив организационные дела, решили с Кириллом Юрьевичем осмотреть эти «пятна» и выбрать место под дом, где будут и театральные квартиры.

Когда подходили к Метростроевской улице, что за Нарвской заставой, я интуитивно уже понимал, что именно это место Лаврову по душе. Да он и не скрывал этого, правда, мотивы у него были не столько романтичными, сколько практичными. На его взгляд, близость к театру – самое главное.

Мы с Кириллом Юрьевичем сразу решили, что дом будет типовым и панельным. Главное преимущество панельного домостроительства – максимально короткие сроки и стоимость. Выбирали дом долго и тщательно. Вместе ездили по строительным площадкам, ходили по этажам новостроек. Как-то в шутку Кирилл Юрьевич сказал:

– Мне сейчас легче сыграть роль строителя, я ведь столько узнал секретов этой профессии. Но я понимаю, что это только первые шаги…

Пришло время, когда мы решили все подготовительные вопросы: разработали документацию, согласовали ее, выполнили все экспертизы, получили разрешение, разобрали руины. С Кириллом Юрьевичем наметили время, пригласили гостей. Все собрались на строительной площадке. Стоял теплый августовский день. Ярко светило солнце, легкие перистые облака плыли в голубом небе. Никогда бы не поверил, что ночью была гроза и ветром вырвало с корнями старые тополя на соседней улице, покалечив припаркованные машины.

Сорок с лишним лет я в строительстве. Но, начиная новый объект, будь это уже сотый или тысячный, я всякий раз испытываю трепетное волнение: а получится ли в этот раз, удастся ли все задуманное?

Мы стояли с Лавровым рядом. После коротких речей он махнул рукой, огромный экскаватор вздрогнул, и первый ковш, до краев наполненный землей, стал поворачиваться к кузову машины.

К голове стучит одна мысль: только бы все вышло! В такие моменты все вокруг преображается, привычные вещи начинают приобретать особый смысл. Как ту не стать суеверным человеком, наверное, в каждой профессии есть свои предрассудки и свои приметы. Первый день начинается с ритуалов, многократно отработанных за год, но все равно боишься что-то упустить из виду. Возникает ощущение, что к тебе, и только к тебе прикованы взгляды десятков людей, их слух устремлен лишь к твоим словам. Но вот все речи и напутствия позади, колесо завертелось, ты в отличной форме, и все идет, как задумано. Это тоже очень важно, так как человек начинает чувствовать себя более уверенным. И ты понимаешь, что именно ради таких моментов стоит жить!

На следующий год, поздней осенью, мы сдавали дом в эксплуатацию. За время строительства Кирилл Юрьевич часто в приезжал на стройку, и каждый его приезд становился праздником. Все хотели пожать руку великому артисту, поговорить с ним, задать вопрос, пообщаться с «легендой»…Конечно, при его занятости и возрасте он мог не участвовать в поездках на стройку. Квартиры мы так и передали бы актерам! Мог бы отправлять вместо себя директора театра, артистов. Но он приезжал сам.

Быть добрым может каждый, только не все почему-то стремятся творить добро и жить на благо других. Кирилл Юрьевич относился к тем людям, само присутствие которых делало нас чище, возвышеннее. Добро – это и безграничная любовь, и глубокое уважение, и светлые мысли, и благородные поступки, и действия.

Не забуду нашу с Лавровым пресс-конференцию, которая проходила в канун трехсотлетия города. Мероприятие такого рода со столь именитым участником у меня было впервые. Волновался, как никогда раньше. Поводом для большого разговора с журналистами послужили наши совместные с театром дела: строительство студийного корпуса, сдача жилого дома актеров, сорокалетний юбилей треста и дальнейшие планы. Суть дела я понимал просто. У нас была редкая возможность прекрасной рекламы среди потенциальных покупателей и инвесторов, если толково организовать этот разговор. Главное – привлечь как можно больше журналистов и хорошо представить трестовские «ноу-хау». На Лаврова, как на премьеру, журналисты пойдут плотными рядами, это ясно. А дальше все сложится само собой. Мы же 47-й трест! Нам есть что сказать! У нас будут строительные новости их первых рук, особые мнения по проблемам производства, новаторский опыт возведения студийного корпуса БДТ, поставленного на шестнадцатиметровые сваи в кисельном грунте, и так далее…

Лавров, для которого встречи с журналистами всегда были частью актерской и театральной работы, предупредил, что все не так просто. Самое трудное в общении с разного рода СМИ – это как раз такие собрания. Когда интервью один на один – проще. Быстро можно приноровиться к собеседнику, понять, насколько информирован, о чем можно рассказать подробней, чтобы ничего не перепутал, о чем можно короче, о чем вообще не говорить, как вывести на нужные тебе вопросы. Если вопросов много и все от разных людей, нужна быстрая реакция, желательно остроумная. И непременно точная. Долгие и заунывные ответы не приветствуются, пишущая братия их плохо слушает. Вообще надо внимательно следить за реакцией журналистов и действовать по обстановке. Важна импровизация, игра. Что получится из этой игры – об этом расскажут, покажут и напишут журналисты. Надо быть готовым к неожиданностям. В том числе и неприятным. Это издержки многолюдных пресс-конференций.

Выслушав внимательно рекомендации Кирилла Юрьевича, я их тут же забыл, как только мы оказались за столом перед довольно большой и шумной аудиторией журналистов основных городских изданий, радио и телевидения.

Лавров многих знает, машет им, кивает. Начав конференцию сразу, без предисловий сообщает, что в новом здании, во дворе театра, планируется размещение учебной студии, в которой начнет заниматься совместный актерско-режиссерский курс при театре. Студенты будут учиться в Театральной академии, а по окончании им будет выдаваться диплом государственного образца. И тут же вводит в роль меня:

– За все сделанное я благодарю руководителя Сорок седьмого треста Михаила Константиновича Зарубина. Это его идея – построить корпус. Это все он…

Я поднимаю руки, пытаюсь протестовать, но Лавров, улыбаясь, повторяет:

– Он, он… И я рад, что дожил до этого. В Театральном институте мы часто не можем найти то, что нужно актерской труппе БДТ. Руководители курсов берут лучших студентов, а нам достаются остатки. Теперь мы распорядимся сами.

Потом Лавров, между дедом, посетовал: накануне юбилея города, да и задолго до него, питерские власти совершенно не помогали товстоноговской сцене, ссылаясь на то, что театр находится в федеральном подчинении. Тогда и обратились к 47-му тресту…

Зачин у Лаврова получился прекрасный. После чего я изготовился: сейчас мой черед, окажусь в центре внимания, и посыплются вопросы. Они и посыпались, только не мне, а опять Лаврову, и совсем не по теме конференции:

– Кто ваш преемник?

Лавров, хитро улыбаясь, отвечал:

– Я уже десять лет думаю об этом. Сложно найти такого человека. Советом старейшин, в который входят актеры, долгие годы, работающие в театре и имеющие право определять его судьбу (среди них – Алиса Фрейндлих, Олег Басилашвили, Андрей Толубеев), предложено создать структуру, в которой Григорий Дядятковсий займет пост главного режиссера, я же сохраню место художественного руководителя театра. А потом, со временем, он, возможно, станет и во главе театра…

Между тем добрались и до меня. Спросили о сорокалетии треста, которое мы отпраздновали в Большом драматическом театре. Это был прекрасный повод рассказать не только о празднике, но и о наших делах. А тресту есть чем гордиться. Нас в городе знают. Поэтому во время наших юбилейных торжеств в театре был аншлаг. Среди гостей – председатель Госстроя страны, руководство города. Приветствия – от Госдумы, Совета Федерации. За свои сорок лет трест построил для страны и города много чего, о чем не грех напомнить. А уж театральная студия БДТ – это и вовсе инновационная стройка… Рассказывая об этом, я увлекался все больше. Но тут, воспользовавшись паузой в моем эмоциональном повествовании, заговорил Лавров:

– Я теперь все больше бываю на стройках, открывая для себя много нового. Строители – великая профессия. Ну, а Сорок седьмой трест и Михаил Константинович Зарубин – это, смею утверждать, судьбой и временем проверенные друзья…

Потом мы так попеременно и говорили, и наш дуэт, по-моему, хорошо слушали. Уже после пресс-конференции Лавров резюмировал:

– Держался ты молодцом, но нельзя долго говорить на одну тему, даже о чем-то интересном. Внимание все равно ослабевает. Это – психология…

На следующее утро, купив газеты, я приготовился к чтению вариаций своего рассказа о необыкновенной театральной стройке, где нами были проявлены чудеса строительной изобретательности. И прочел: «Во дворе театра действительно появилось новое здание из серых плит газобетона с несоразмерно огромными арками на высоту двух этажей и тремя этажами над ними. Фуры, которые доставляют декорации, должны будут проезжать под этими арками к корпусу хранения декораций. Этим объясняется странное архитектурное решение здания, которое как бы нависает на столбах над и так небольшим двориков театра».

И вообще, большего внимания газетчиков удостоились театральные истории, а не строительные, хотя многие из тех и других были вполне дельными. Что касается замечания насчет «странного архитектурного решения», прав Лавров. Можно сколько угодно возмущаться: вы неправильно меня поняли… Но поздно: поняли так, как написали…

У Кирилла Юрьевича было место, где он больше всего любил бывать, – Вырица. Мы гуляли в зеленом лесу вдоль Оредежа, рядом с дачей, и Лавров рассказывал мне историю этого дивного места, которому он не изменял никогда, хотя получал приглашения жить в Комарове, Репине.

Здешний поселок растянулся вдоль железно-дорожного полотна и реки почти на пятнадцать километров. Одних улиц почти триста. Его название произошло от русского слова «вырь», что означает пучина, омут, просвещал меня Лавров. Первыми жителями были четыре семьи саратовских поселенцев, которые не выдержали каторжной работы на первых стройках Петербурга, бежали и нашли приют в лесах около быстрой и чистой воды. Вокруг были поляны, пригодные для пашни.

– Видишь тот дуб? – показал Лавров. – Тот, что растет у реки? По преданию, он посажен первыми жителями…

Мы остановились и в благодатном молчании смотрели на гладь воды, на могучий дуб.

– Знаешь, – вдруг сказал Лавров, – иногда так хочется лечь в траву и смотреть в небо. Устаю… Мой отец ушел из театра почти сразу же, как только ему исполнилось шестьдесят. Помню его слова: «Лучше уйти на минуту раньше, чем на секунду позже». Он считал, что пенсионерам на сцене не место. Я его понимаю. Но вот у меня так не получилось. Стариков ведь тоже кому-то играть надо…

Он приобнял меня, по своему обыкновению, за плечи, и мы пошли к даче вдоль реки…

Его обаяние – искренность и естественность, доброта и внимательность, уравновешенность и дипломатичность, скромность и чувство собственного достоинства, эмоциональная глубина и сдержанность, одухотворенность, порядочность, нравственная чистота. С таким обаянием нужно родиться, оно зависит от масштаба личности и не имеет ничего общего с внешней красотой и привлекательностью.

Однажды дав слово, что он будет на строительстве дома оказывать помощь всем, чем может, он сдержал его. Я был поражен его чувством долга и ответственности. Порой так легко дать обещание, и так трудно бывает его выполнять! Всегда найдутся тому причины. Лавров был обязательным человеком, он берег то доверие, которое оказывали ему окружающие.

Как не хватает мне сейчас этого человека! Он был скромен, доброжелателен, деликатен, с интеллектом сочетал порядочность и благородство, чистоту мыслей, чувств, желаний и стремлений. Был способен встать на место другого, понять состояние его души и ума, отнестись к недостаткам и ошибкам великодушно и снисходительно.

Сколько проживу, буду хранить память о Кирилле Юрьевиче Лаврове, который, могу сказать с полным основанием, ввел меня в волшебный мир театра.

По своей натуре я консерватор. Спектакли мне нравятся классические. Очень трудно воспринимаю пьесы современных авторов, большой противник антрепризного театра. Когда-то на эту тему мы разговорились с Кириллом Юрьевичем Лавровым. Был удивлен близостью наших позиций. Вот его слова: «Перед русским театром стоит очень серьёзная задача сохранить репертуарный стиль. Недавно посмотрел по телевизору «Адъютант его превосходительства». Конечно, там играют мои любимые друзья – Стржельчик, Юра Соломин. Но, кроме того, обратил внимание, как тщательно сделана эта картина! Много лет назад сделана, но как это хорошо! Как это контрастирует с торопливостью и легкомысленностью большинства наших сериалов! Эта опасность подстерегает и театр. Если мы потеряем серьезный психологический театр, с определёнными традициями, с определенными направлениями, мы потерям театральную Россию. Если обратимся к развлекательности и зарабатыванию денег, мы превратимся в рядовую театральную среду, каких полно в мире. Коллеги из других стран всегда завидовали нашей театральной школе. Я бывал за границей много раз и знаю, как они стремятся разгадать тайну русского театрального искусства».

А тайны русского театрального искусства – это спектакли БДТ. При этом в современном БДТ продолжают идти многие спектакли Г. Товстоногова, которые не просто сохранены, а живут полнокровной жизнью. Какое это великое счастье! Смотря их, я всегда ощущаю, как режиссер любит актера и уважает автора. Все это передается зрителю, и достигается неповторимый эффект.

И еще вот что я вынес из «закулисья», с чем согласился, а где остался при своем мнении.

Кто-то твердит: БДТ – театр старомодный. Таким вот странным образом выносят приговор нашим старым театрам. Но мода – все-таки не то слово, которым разумно оперировать в культурном обиходе и оценивать все в театральном искусстве. Мода ветрена и капризна, мода предполагает желание быть как все. Сегодняшний БДТ – славный театр, переживающий не лучший период в своей истории. Но чтобы подняться в гору, надо спуститься вниз. Мне посчастливилось почти пятнадцать лет жить одной жизнью с ним. И день за днем я видел эту не легкую работу. Видел это через актеров, а также через художественного руководителя Кирилла Юрьевича Лаврова.

Да, театр жесток, в нем нет равенства. В труппе есть патриции и плебс – люди для исполнения простых функций. И не всегда справедливо это деление. Есть драмы жизни, есть и трагедии. Но труппа БДТ, как единство, как могучий организм, способна решать любую задачу. Есть конкуренция, есть и то, что называют закулисными интригами, но все равно, когда произносится: «БДТ»… Я твердо верю, что пройдут годы, все мы и новые зрители, которые сегодня еще в пеленках, будут произносить с нежностью и любовью эти три буквы: «БДТ».

Да, понимаю, что трудно в каждой работе выступить актеру, что называется, на верхнем пределе. Но об этом пусть судят критики. Для меня все, что делается в Большом драматическом театре, – прекрасно.

Я пишу без оглядки на кого-то, не скрою: в театральном деле – дилетант. Но в моих словах дань любви. Любви к театру.

Театр – удивительный мир. Люди во все времена строили храмы для молитв самыми красивыми. Здания храмов по своей красоте соревновались только с храмами искусств. В каких бы городах я ни был, в родной России или за границей, везде театр – центр притяжения сердец. И всегда здания театров поражали меня грандиозной архитектурой.

Отношения церкви и театра были сложными. Были ссоры между ними, были гонения на театральное искусство, но после античных времен возрождение театрального искусства началось именно в лоне христианской церкви – с литургической драмы, религиозного представления, входившего в состав пасхальной или рождественской службы. Литургические драмы отличались строго формализованным, ритуально-символическим характером актерского исполнения. Однако с течением времени усиливалось мирское звучание литургической драмы – в нее проникали народные интонации, бытовые черты, комические мотивы. Изгнанная из церкви на паперть, литургическая драма трансформировалась в полу литургическую, далее – в мистерию и иные виды религиозного театра – миракль и моралите. В них господствовал аллегорический, иллюстрированный, нравоучительный и бездейственный стиль актерского исполнения. Собственно, главный акцент делался не на актере, а на разнообразные сценические эффекты; вознесение на небеса, низвержение в ад, долженствующих создавать у зрителей благоговейное впечатление чуда. Однако усиление общественной роли театра привело к некоторым послаблениям и в отношении к странствующим, площадным актерам. Балаганные, фарсовые, импровизационные приемы актёрского исполнения вышли на новый виток бурного развития в искусстве средневековых гистрионов, вагантов, шпильманов, менестрелей и др.

К этому же времени относится зарождение и становление итальянской комедии масок, оказавшей огромное влияние на развитие не только театра, но и всей культуры в целом – от литературной комедии до общей эстетики Серебряного века. В актерском искусстве комедии дель арте был доведен до совершенства импровизационный принцип исполнения, основанный на жестких сюжетных схемах, а также на принципе ансамбля, неразрывной связи и точного взаимодействия с партнером. Именно принципы актерского ансамбля сохраняют свою актуальность и для современного театра и актерской техники.

Общение с театральными работниками не проходит бесследно Прав Кирилл Юрьевич Лавров: «Профессия накладывает отпечаток на окружающее». Я многое узнал, благодарю за это всех, с кем свела меня жизнь.

Мне дорог театр. Дорог тем, что дал возможность увидеть вблизи, что такое творчество и что такое талант. Он дал поверить, что существуют мгновения высокого человеческого единения. В театре, где многое выдумка, именно эти моменты есть драгоценная и главная реальность.

Театр дал мне друзей…Они известные актеры, собирают полные залы, но разве это самое главное в театре? Я знаю, что из театра они вынесли нечто большее, чем просто умение быть «хорошим человеком». Ну как сегодня представить БДТ без Геннадия Петровича Богачева? Он настоящий мужик, с которым не страшно идти куда бы то не было: веселый и щедрый, добрейшей души человек. Юмор его искрометный, игра удивительна.

Игра Валерия Дегтяря увлекает, она помогает зрителю заглянуть в себя и постараться понять другого. На сцене его не спутаешь ни с кем другим: особый голос, с обыкновенными чертами лица. Для меня он романтик, притягивающий зрительское внимание, заставляя нас думать.

Изиля Захаровича Заблудовского знают все. Он пришел в театр, когда ему не было семнадцати, и служит здесь шестьдесят пять лет. Он не играл главных ролей, их на всех не хватает. Он навеки с БДТ, его живая история.

Сергея Лосева, увидев один только раз, перепутать с кем-то невозможно. Веселый, с большим чувством юмора, оно может отказать ему лишь в одном случае: если кто-то будет покушаться на его роль лучшего шахматиста Большого драматического театра. На юбилеях треста он желанный гость. Он много и с удовольствием на наших вечерах исполняет сатирические сценки человеческих нравов, и это доставляет истинное удовольствие.

Совсем недавно Валерию Михайловичу Ивченко исполнилось семьдесят. Я всегда испытываю к нему чувство ученика. При разговоре с ним я подтягиваюсь, внимательно слушаю, зная свой характер, что есть мочи стараюсь не перебивать. Его голос, хрипловатый и чуть дрожащий, заставляет собеседника сразу обратить на себя внимание и замолчать. За каждой его ролью стоят интеллект, мастерство, умение анализировать и выразительно доносить суть персонажа до сознания зрителей. Это характеристика Георгия Александровича Товстоногова, а она дорогого стоит.

Такие же добрые слова приготовлены для Василия Реутова, Нины Усатовой, Людмилы Макаровой, Марии Лавровой, Леонида Неведомского, Михаила Морозова, Елены Поповой, Георгия Штиля… Какая радость видеть их, какое счастье жить вместе с ними.

Жизнь театра похожа на течение большой реки. Эта река то подчиняется рельефу местности и в соответствии с ним течет ровно и тихо, а то вдруг удивляет внезапным разливом вод и их строптиво-бурным характером.

В каком-то смысле театр тоже явление природы, то, чем мы дышим и питаемся. Только создается он не сам по себе, а усилием человека-творца. Человек-творец создает на подмостках некое подобие зеркала, чтобы внимательнее рассмотреть самого себя и окружающих нас огромный беспокойный мир. Только тому, кто его любит, театр по-настоящему открывает себя.

Я люблю театр. Мне посчастливилось видеть зал, когда он остается после спектакля пустой и тихий. Как актер, он снял яркие одежды и приходит в себя от только что пережитого волнения. Тусклый свет освещает сцену, и кулисы угадываются в полутьме. Тишина…

Я видел утро в театре. Утром он оживает. Суета, люди, на находящие себе места, бесконечные повторы фраз и движений, бессвязные слова, крик режиссера… Хаос! Непосвященному человеку не понять, что это и есть та самая магия театра, что так рождается чудо. Чудо режиссера, актера, гримера, костюмера – всех, кто хоть как-то замешан в этом празднике рождения спектакля.

Я люблю в театре его будничный, ежедневный, нервный труд. Сколько сил физических и, главное, душевных затрачено для того, чтобы в сердцах зрителей что-то тронулось с места. «Зачем?» – спросите вы. А как иначе? Независимо от возраста в каждом из нас живет та, непонятная никому, детская вера в чудеса. И чтобы не погрязнуть в обыденности, не разучиться мечтать, мы идем в театр. Мы – это зрители, которые хотят увидеть там что-то, помимо того, что видят каждый день. Благодаря этому мы можем вести разговор со своим «Я», которое не обманет, не предаст, а раскроет перед нами двери в новый мир, полный чудес и волшебства. Какой взрослый не мечтает, пускай и на два часа, вновь стать ребенком?

Задаю вопрос знакомому актеру: «Волнуешься?» – «Что ты, конечно, нет». Естественно, он лукавит, так как актер на сотом спектакле волнуется, ведь ожидание и волнение – два первых и главных чувства. Я, например, всегда с нетерпением жду каждого похожа в театр – что смогу открыть нового? Волнение? Обязательно! Это как бы встречные воздушные волны – одна идет со сцены в зал, другая из зала устремляется к сцене. В этом потоке смешиваются чья-то надежда и чья-то радость…Общим становится чье-то горе…

Я люблю театр за эту его способность – исподволь работать над человеческим сознанием, над моим сознанием. Не давать ему погружаться в лень, тормошить и беспокоить слишком спокойных.

Сейчас время когда нас окружает больше количество любителей голубого экрана и виртуального пространства, когда мы сдержаннее в выражении наших чувств, но это ни в коем случае не означает, что театр умирает. Нет! Сколько бы ни пророчили гибель театру, он всегда будет жить, жить для своих зрителей, которые, как бы это банально ни звучало, приходят в театр не только отдохнуть, но и чтобы постичь себя. Не зря еще А. И. Герцен говорил, что «театр – высшая инстанция для решения жизненных вопросов».

Игра – свойство театра. Где правда, где вымысел, где сцена, где жизнь, где любовь, а где ненависть – кто знает? Не знает даже он сам – человек играющий. Мы все проигрываем свои жизненные сюжеты, делая это в меру отпущенного нас сверху артистизма. Актеры же – люди особенные, им дано прожить сотни сюжетов, построив свои отношения с партнерами на сцене и в жизни. Сколько физических и душевных сил актер и режиссер затрачивают на то, чтобы взволновать зрителя, заставить его думать, сопереживать. Я иду в театр увидеть сказку, ее так не хватает в обычной жизни.

Есть один день в году, когда во всем театре праздничная атмосфера. Нет-нет, это не День театра. Просто в первые дни первого месяца осени собирается труппа. Порой это совпадает с началом театрального сезона, порой нет. Мне это напоминает первое сентября в школе. Лето, такое длинное и такое короткое, пролетело. Многие не виделись друг с другом не только летние месяцы, но и весь прошлый сезон, это все-таки театр. Кто-то работал в антрепризе, снимался в кино или… увы, болел. Много смеха, разговоров. Я вновь среди своих. Кругом много знакомых лиц, есть молодые, стоят отдельно, чуть напряжены: как встретят их, что ждет? Жизнь стремительна, поколение звезд стареет. Так всегда было и будет. У молодых свои идеи. Пройдет десяток лет, и появятся новые звезды. Но какая будет у кого судьба, кто сможет достигнуть уровня артиста театра Товстоногова, который сумел собрать уникальную, блистательную труппу, – покажет время.

Я среди родных людей. БДТ – театральный дом, и все живущие в нем – члены одной семьи, в которой вот уже многие годы молодые с хожу подхватывают и делают все, как старшие. Есть традиция в театре, которая мне очень нравится: никто не репетирует в обуви, в которой пришел с улицы. Давно заведенный порядок. Сколько я ни пытался узнать, кто первый его установил – не смог. Таких традиций много в театре. Мы говорили о них, уединившись с Темуром Нодаровичем Чхеидзе – художественным руководителем. Он известный режиссер еще со времен Советского Союза, народный артист России и Грузии, лауреат Ленинской премии. Получил ее за актерскую работу в фильме «Твой сын, земля». Живет на два дома. Летом уезжает домой в Тбилиси, где у него семья, дети и внуки. В Питере работа. В БДТ он уже почти двадцать лет. В 1990 году он поставил «Коварство и любовь» Ф. Шиллера – спектакль, задуманный еще Товстоноговым и ставший первой премьерой БДТ после ухода Мастера.

Мы в кабинете, где я много раз бывал, когда был жив Лавров. В обстановке ничего не изменилось: уютно, светло, скромно, по-домашнему тепло. Я всегда поражался этой скромности, без роскошных кресел и диванов. Когда-то я, как строитель, возводил административный корпус театра и запланировал огромную приемную, кабинет с окнами на Фонтанку. На все площади были пожертвованы в пользу театральной студии.

Мы говорили, конечно, о театре.

– Нас очень поддерживают зрители, которые не теряют к нас интерес и по-прежнему ходят в БДТ,Ю – говорил мне Темур Нодарович. – Мы активизировали нашу гастрольную деятельность по России, а также еще до нового года побываем в Риге и Таллине. Мы ставим главный акцент на классику, но ищем и современные пьесы – без них не обойтись. Сегодня мы больше внимания обращаем на Малую камерную сцену. Дело в том, что, возможно, уже в следующем сезоне в театре начнется реконструкция, которая, как обещают, продлится полтора года, а я думаю, что дольше. И замены Большой сцены БДТ, к сожалению, в Санкт-Петербурге нет. Поэтому придется сконцентрироваться на камерных постановках. Мне очень жаль времени, которые будет потеряно в связи с ремонтом. Сегодня, когда я смотрю в зал, он на две трети заполнен молодыми лицами, им интересны наши спектакли. Я убежден, что каждый наш спектакль – он про всех нас. Каждый из нас любил, любит, будет любить. Каждый что-то терял очень дорогое в жизни. Жизнь всех нас постоянно и по разным поводам ставит перед тем или иным выбором. Классика потому и классика, что занимается вечными проблемами. Ведь проблемы «Дон Карлоса» – должен ли человек служить государству или развивать и отстаивать собственную свободную личность – это ведь наши с вами проблемы.

Мне вспомнилось, как в этом же кабинете разговаривал с Лавровым, как был мудр Кирилл Юрьевич честен и порядочен.

В окно ударил порыв ветра, распахнув створку рамы. На улице выпал первый снег, и снежинки залетели к нам. Мы оба с удивлением смотрели на это чудо.

Белый пух, ударяясь о невидимую стену, исчезал, оставляя после себя капельки воды. Вот так и наша жизнь. 90 лет театру. Для истории 90 лет – это немного, а для людей это вся жизнь… Сколько поколений уже прошло за 90 лет, сколько вкусов сменилось. А успех или неуспех театра существует до тех пор, пока остаются живые свидетели его спектаклей.

Волшебник летающего мяча

Что значит сегодня волейбол для россиян? Возьму на себя смелость утверждать: ничего особенного. Когда-то, в пору блистательных спортивных побед, наши волейболисты были кумирами для миллионов болельщиков, в настоящее же время ряды «фанатов» поредели катастрофически. Нет побед, нет признания. Правда, отдельные всплески бывают: на Олимпийских играх в Пекине российская сборная добралась даже до полуфинала, где уступила будущим чемпионам – американцам. После этой игры вдова великого волейбольного тренера Вячеслава Алексеевича Платонова с досадой высказалась в адрес спортивных чиновников:

– Пусть все помнят, что сделал для страны Платонов, и как именно он это сделал. Некоторые из них думают: взять золото на мировых чемпионатах – это как в булочную за хлебом сходить…

Про булочную, конечно, сказано под горячую руку. Однако во всем остальном – чистая правда. С уходом Платонова закончились наши безоговорочные волейбольные победы. Закончилась целая эпоха в отдельно взятом виде спорта, которую вполне можно назвать «платоновской». Одно только перечисление достижений и побед Платонова, его званий и титулов займет несколько страниц убористого текста. Назовем лишь некоторые.

Несколько лет Вячеслав Алексеевич возглавлял сборную СССР, которая под его руководством становилась шестикратным чемпионом Европы, победителем Олимпийских игр 1980 года, двукратным чемпионом мира, трехкратным обладателем Кубка мира и т. д. и т. п. Начиная с 1967 года, с небольшими перерывами и до самой смерти Платонов являлся и главным тренером ленинградской команды «Автомобилист». Его неоднократно признавали лучшим тренером мира (1981, 1991) и лучшим тренером Европы (1986, 1990), а в 2001 году вместе с японским тренером Я. Мацудайрой он бы был назван лучшим тренером XX века в мужском волейболе.

Это лишь верхняя часть «айсберга», видимая. Многое здесь не указано и не перечислено, и не потому, что автор этих строк скуп на похвалы. Простое перечисление мало что говорит о человеке, о его характере, особенностях, привычках, наконец, о его неповторимом душевном складе.

Время неумолимо. Совсем недавно я разговаривал с этим великим человеком, лучшим в мире волейбольным тренером, смеялся над его остроумными шутками, пожимал ему руку, пять лет назад он ушел от нас, осиротив родных, друзей и поклонников.

Я всю жизнь проработал в строительстве, на своем веку видел много руководителей, и поэтому говорю с уверенностью: Вячеслав Алексеевич был выдающимся учителем, психологом и мудрецом. Этим качествам не учат в институте, с ними рождаются. Я удивлялся, откуда у него столько сил, интеллектуальных, физических и нравственных? Ведь такой груз, который он на себя взвалил и успешно нес до самого конца жизни, под силу очень немногим.

Мало кто сделал столько хорошего для Петербурга, как он. Сейчас это видится особенно отчетливо на фоне наших спортивных неудач.

Чем больше турниров и матчей на высшем уровне не отделяют нас от громких побед сборной СССР и ленинградского «Автомобилиста», тем выше цена побед тренера Вячеслава Платонова.

В этих записках я хочу рассказать о человеке, которым восхищаюсь, которого считаю великим и не только за игру команды, тренером которой он был. Это не артист, не певец, им Господь дал талант. Это не их заслуга, и жаль, что они об этом часто забывают. Это не миллионер, превративший свою жизнь в клепание денег, часто по головам и жизням взбираясь на долларовый олимп. Это тот, кто добивался всего сам. В муках, в неистовстве, рассчитывая только на себя. Этот человек пример для меня, как можно и нужно жить, чем надо обладать, что говорить, что делать, как вести себя. Пока я жив, для меня он – великий человек.

Когда мне тяжело в жизни, в работе, я вспоминаю его. Примеряю, что бы он сделал, что сказал бы в таком случае, который теперь у меня. Поверьте, помогает, успокаивает и настраивает на решение вопроса, отступают отчаяние, паника.

Я знаю, что каждый человек стремится к тому, чтобы хоть как-то вырасти в своей жизни и стать «большим», «великим». Дети стремятся вырасти, чтобы стать взрослыми, а взрослые стараются вырасти в своем положении и занять важное место в обществе, стать «большими людьми»; парень стремится «вырасти» в глазах своей возлюбленной и так до бесконечности… Это происходит потому, что «больших» и «великих» чтят, им многое разрешается и прощается, чего нельзя сказать про «маленьких» и «обычных». Вспомним, к примеру, как во дворе уважают «крутых пацанов», как на работе ценят «крутых» специалистов, как учебники и энциклопедии пестрят именами и биографиями великих личностей прошлого и настоящего. Таких людей человечества славят и всегда помнят. А если нас сильно привлекает масштаб чьей-то личности, ее харизма, то и мы стремимся обладать ее качествами хотя бы в какой-то степени. И потому каждому хочется стать если не на равных с великих, то хотя бы рядом с ними. Однако почти никто не догадывается, сколько трудов потратил человек, чтобы стать великим, сколько рубцов на сердце и шрамов на теле оставил его путь.

Так проходит вся наша жизнь. Это самое сильное, но не всегда очевидное стремление человеческого сердца – стремление быть великим и значимым как в своих глазах, так и в глазах окружающих, – сопровождает каждое мгновение человеческой жизни. Однако в какой степени оно присутствует в нас, насколько же различно и индивидуально оно проявляется в жизни каждого. Кого-то привлекает величие обладателя несметных богатств, и потому он стремится к богатству. Кто-то восхищён смелостью и благородством воинов и правителей и пытается этому подражать; кто-то в восхищении от гения учености и жаждет тоже проявить себя на этом поприще; кто-то завидует чьему-то мастерству и надеется, что и его когда-нибудь назовут «мастер» – золотые руки»; а кто-то, читая о великих мастерах искусства, мечтает стать создателем шедевров искусства.

К чему так длинно об этом говорю? Стремятся стать великими многие, но становятся ими единицы. При этом в сегодняшней жизни, когда модно устанавливать различные рекорды и записывать их в Книгу Гиннесса, важно отличать слово «великий» от слова «необычный», «странный». В любом обществе всегда были, есть и будут «обычные» люди со своим бытом, способностями и качествами, составляющие основную массу общества, и есть те, кто выделяется среди них. Выделяется тем же самым – своим бытом, способностями и качествами. Кто-то выделяется из общей массы, вставив силиконовые имплантаты, а кто-то написал гениальную оперу, кто-то не опьянел с двух бутылок, а кто-то лег грудью на амбразуру. Превосходить и быть непохожим – это совершенно разные вещи. Превосходят всегда по вертикали.

Великих не выбирают большинством голосов, они выделяются среди других своими качествами, которые недоступны для других. Великих отбирает лишь время и те, кто и сам является профессионалом в своем деле, а не масса обывателей. Оценить инженера может инженер, врача – врач, тренера – тренер.

Платонов через все испытания жизни и назван великим. Его не только хвалили, но и ругали, и весьма крепко. Однажды это сделал Борис Ельцин. «Мы потеряли народный волейбол», – сказал президент России. Он ведь тоже был «фанатом», в молодости тоже играл в волейбол. А уж если сказал Ельцин, то послушные чиновники тотчас же сделали выводы не в пользу Платонова…

С волейболом как игрой я познакомился очень рано, даже не в молодости, а в детские годы.

Как только появлялось свободное время, молодежь сибирской деревни Погодаевой находила себе развлечение. Летом в выходные дни большая поляна перед деревней со стороны речки Тушамы была ареной игр в лапту и городки. Так же по вечерам разводили большой костер и радостные, и счастливые носились вокруг него, похожие на дикарей из книг Купера. Ребятня всегда была рядом, вольно или невольно перехватывая приемы мастерства, учась всему – как хорошему, так и запретному. В лапту мы, десятилетние, играли равноправными партнерами с мужской и женской половинами деревни, в беге и ловле мяча превосходя их. Когда отбирались команды, это обстоятельства всегда учитывалось, а если при этом была победа, то счастью. Нашему не было предела. Сейчас такое состояние связывают с выделением адреналина, мы тогда про адреналин ничего не знали, однако у нас его было столько, что в теперешние времена хватило бы не на одну команду.

С игрой в футбол было похуже. Очень редко играли в него на поляне. Причин тому было много. Поляна не была такой уже ровной площадкой, да и край ее у крутого берега реки, как назло притягивал мяч, ну и самое главное, нужно было найти двадцать два человека с почти равными способностями. Вот в Нижне-Илимске, большом селе, что расположилось по другую сторону Илима, другое дело: и стадион был в размеченным стандартным полем, да и ребят там пруд пруди.

И потому самой любимой игрой в нашей деревне был волейбол. Как только таял снег и исчезали вешние воды, солнце начинало пригревать, первая зелень появлялась из земли, проклевывались листочки тополя, осины, дикой смородины и зацветала черемуха, окружая всю деревню белым цветом, словно невесты вышли погулять перед свадьбой. Каждый вечер парни и девчата играли в эту игру. Играли допоздна, забывая про все на свете, а главное, про время, которое пролетало молниеносно. Только голоса матерей останавливали праздник – пора домой, завтра рано вставать.

Площадка для волейбола была оборудована за деревней, рядом с гумном. Уже заканчивались приусадебные огороды, но еще не начинались колхозные полы – вот здесь ей нашли место. Недалеко от околицы, рядом с дорогой, ведущей в Кулигу, на Малую речку, в лес, где каждый год заготавливали дрова. Я и сейчас вижу это место, правда, как бы со стороны, словно я не в центре него, а чуть выше. Слева Красный Яр, стена, прикрывающая всех нас – и деревню, и поля – своим могучим телом. И тогда, в детстве, и сейчас мне не дает покоя одна мысль – какая сила, какой исполин вытесал ее, раскрасил цветной гаммой, которую не встретишь больше нигде за сотни километров. Может, и тогда неведомые нам существа устраивали по рекам плотины, похожие на теперешние, и это следы той жизни. Не буду говорить об этом, да и речь идет о другом. Впереди всегда была Качинская сопка, огромная одинокая гора. Хоть до нее расстояние сорок километров, но она всегда была рядом, словно пожарная вышка, только протяни руку – и можешь дотронуться до нее. Всегда хотелось забираться на ее вершину и увидеть мир, огромный и прекрасный. Каждый год после окончания учебы в школе проводили экскурсию на Качинскую сопку. Мир оттуда был виден далеко, но все же это была малая часть, что-то всегда загораживало его. Думалось тогда: как жаль, что нет в мире горы, с которой виден земной шар. Чуть правее нее, там, где дорога шла к Малой речке, горизонт закрывал Шальновский хребет, но он был далеко, его вершины были чуть видны, если их не закрывали облака, – мне всегда казалось, что там заканчивается земля.

Вот среди этой красоты и находилась площадка для игры в волейбол. В благодатное время – май и начало июня, когда мошка (иначе говоря, гнус) еще не созрела и не вылетела, чтобы пить кровь у всего живого, деревенская молодежь и играла в волейбол.

Вечер, воздух чист и наполнен густым ароматом черёмухи, смородины, сосны, ели. Расцвели жарки – цветы удивительной красоты и тепла. Над сеткой летает мяч. Но ребят в игру взрослые не берут – и без них хватает желающих! Однако мы не ропщем, бегаем за откатившимся мячом, смотрим линию. Иногда мне доверяют судить – господи, какое счастье, как будто кто-то послал награду свыше.

Полдеревни вокруг, каждый болеет за своего, а ты руководишь всем процессом. Подача справа, подача слева, потеря подачи, очко. Игра закончилась, все расходятся, обсуждая игру. Долго невозможно уснуть: ты там, на площадке, летаешь вместе с мячом. А завтра опять готов закричать от счастья, услышав слова:

– Миша, будь судьей.

Когда я уехал из деревни, волейбол для меня закончился. В городе все по-другому, там к спорту относятся профессионально, с научной точки зрения.

– Ты, Миша, ростом маловат. Конечно, если любишь волейбол – люби, но в команду не возьмем, не обижайся. Займись тяжелой атлетикой, тебе это подойдет…

Я и сам не преувеличивал свои возможности, и к восемнадцати годам понял – спортсмена-волейболиста из меня не получится. Из спортсмена я превратился в болельщика. Я много читал, в подробностях изучил историю возникновения волейбола. Помню, как я удивился, узнав, что придумал эту игру американец – преподаватель физкультуры Уильям Морган. До этого я был убежден, что волейбол – русское изобретение.

На самом же деле в 1895 году американский преподаватель физкультуры из Гелиокского колледжа Уильям Морган объявил об изобретении игры, назвав ее «минтонет». Изобретение было простым – он повесил сетку для лаун-тенниса на высоту два метра, и участники странной игры стали руками подкидывать над сеткой бычий пузырь.

Открытие волейбола в конце девятнадцатого века произошло, скорее всего, не впервые, к нему вероятно, применено известное изречение о том, что новое – это хорошо забытое старое. Есть сведения, что в подобные игры люди играли сотни и тысячи лет назад, причем в самых разных районах земного шара – в Европе, в Центральной и Южной Америке.

Сохранились хроники древнеримских авторов, датируемые третьим веком до нашей эры, в которых описывается игра, напоминающая волейбол: по неизвестно из чего сделанному мячу игроки били кулаками. Кроме того, известна древняя игра под названием «фаустбол», в которую играли еще в пятнадцатом веке. Суть игры сводилась к тому, что от трех до шести игроков из каждой команды стремились перебить мяч через невысокую стену на площадку соперника. Со временем фаустбол приобрел популярность в Европе и видоизменился. Каменную стену заменили шнуром, натянутым между деревьями, размеры площадки сократили и строго ограничили количественный состав игроков – по пять человек в каждой команде. Мяч можно было перебивать на сторону соперника кулаками или предплечьем, и каждой команде отводилось по три касания мяча. Огромная площадка и малый количественный состав участников игры привели к появлению нового пункта правил, по которому мяч мог один раз упасть на сторону соперника и его разрешалось вернуть лишь одним касанием. Игра состояла из двух таймов по пятнадцать минут.

Давно известно, что вокруг популярных личностей, событий и изобретений всегда ходит множество вымыслов, легенд и историй. Не стал исключением и волейбол. Наряду с официальной версией изобретения этой игры существуют и другие. По одной версии, американские пожарные, чтобы как-то занять себя от безделья, натянули веревку между двумя столбами и начали перебрасывать через нее резиновую камеру. Другие источники утверждают, что Уильям Морган придумал эту игру для развлечения американских бизнесменов среднего возраста, которым весьма популярный баскетбол был не по силам. Но что бы ни говорили, какие бы версии ни выдвигали, официально годом рождения современного волейбол принято считать 1895-й, а его первооткрывателем назвали У. Дж. Моргана.

Уже через год после своего возникновения, в 1896 году, игра «минтонет» была представлена общественности на конференции Союза христианской молодежи в Спрингфилде (штат Массачусетс, США). Эта ассоциация впоследствии явилась активным инициатором распространения волейбола. Поскольку основная идея по мячу, заставляя его перелетать через сетку, профессор Альфред Хальстед предложил переименовать «минтонет» в «волейбол», что в переводе на наш язык означает «летающий мяч». В 1897 году специалистами был дан краткий отчет о волейболе и правилах игры, который был включен в официальный справочник атлетической лиги Ассоциации молодых христиан.

В 1900 году волейбол вышел за пределы США и начал быстро распространяться в других странах мира, приобретая все большую популярность. Сначала Канада, а затем Индия, через которую игра проникает в страны Азии. Начало девятнадцатого века ознаменовалось победным шествием волейбола: в 1905 году он появился на Кубе, в 1906 году – в Китае, 1908 г. – в Японии. К 1909 году относятся первые репортажи СМИ о волейболе в Пуэрто-Рико, в 1910 году в волейбол уже играли в Перу и Филиппинах, в 1912 году он появился в Уругвае, в 1914 году эта игра пришла в Англию благодаря Ассоциации молодых христиан, а в 1917 году – в Мексику и во Францию; через год волейбол в Италии, в 1919 году – в Чехословакии, в 1923 году волейбол появляется в африканских странах: Египте, Тунисе, Марокко, в 1924 году – в Испании и Югославии, а через год в Голландии.

В 1900 году были изготовлены первые волейбольные мячи. В том же 1900 годы были приняты первые официальные правила игры.

Официально становление соревнований по волейболу с определенным регламентом и порядком проведения происходило в начале 20-х годов. В эти годы начинают проводиться неофициальные международные турниры. Так, в 1913 года были проведены первые Паназиатские игры с участием 16 мужских команд, в числе которых были команды Китая и Филиппин. В 1913 году волейбол был включен в программу Дальневосточных игр в Маниле, а незадолго до начала Первой мировой войны американские военные подразделения, использующие волейбол как игру для отдыха, впервые продемонстрировали ее в Европе. Это дало мощный толчок развитию игры во многих европейских странах. В 1921 году были проведены Дальневосточные Азиатские игры в первый национальный чемпионат Японии среди мужчин. Несколько позже, в 1922 году, был проведен первый официальный чемпионат по волейболу под руководством Ассоциации молодых христиан в США и Канаде. В этом же году прошел первый национальный чемпионат среди мужчин в Чехословакии. В 1929 году Национальный олимпийский комитет Центральной Америки включает мужской волейбол в Олимпийские региональные игры на Кубе. В этом же году проводятся первые национальные чемпионаты в США и Польше. Также были проведены первые международные соревнования в Европе: в Англии состоялся турнир с участием команд Польши, США и Франции.

Со временем волейбол приобрел международное признание, и уже в 1922 году США выступили с предложением включить эту игру в программу Олимпийских игр.

Наш отечественный волейбол стал быстро развиваться в приграничных районах, затем на Средней Волге, Дальнем Востоке, в Москве, на Украине, в Закавказье. Уже в 1922 году в Главной военной школе физического образования были переведены первые правила соревнований по волейболу. Представители созданного в 1923 году спортивного общества «Динамо» активно занимались волейболом. У нас в стране официальной датой рождения волейбола принято считать 28 июля 1923 года. В этот день в Москве состоялся первый матч между мужскими командами ВХУТЕМАСа (Высшие художественные и театральные мастерские) и Государственной школой кинематографии. В 20-ые годы проводится большое количество международных встреч и соревнований, волейбол приобретает популярность и массовость. Первыми регулярно начали заниматься волейболом студенты.

Очень большое значение для дальнейшего развития волейбола имело его включение в программу соревнований Всесоюзной спартакиады 1928 года. Результатом включения волейбола в спартакиаду стало повсеместное признание этой игры. Этот турнир выявил много талантливых игроков, новых стилей игры. Большой интерес вызвал так называемый «хабаровский удар», который выполнялся по мячу, посланному пасующим очень низко над сеткой. Разрабатывались и находили применение другие технико-тактические новинки комбинации.

Обилие проводимых в то время соревнований по волейболу вызвало необходимость образования централизованного судейского органа, который мог контролировать соблюдение правил участниками игры и знакомить их с изменениями в правилах и новыми технико-тактическими приемами. В 1928 году в Москве создана первая постоянная судейская коллегия. И если начало развития игры в нашей стране датируется не совсем уверенно 1923 годом, история судейства по волейболу имеет свою официальную дату возникновения – 1928 год. Забегая вперед, отмечу, что в нашей стране большое внимание было уделено работе судей. Не случайно судейству наших арбитров давались самые высокие оценки на крупных международных турнирах. В 1960-е годы существовал Университет волейбольных судей, в котором молодые арбитры под руководством опытных наставников постигали азы этого «искусства». В центральной периодической печати целые полосы были посвящены работе волейбольных арбитров.

Больше внимание в нашей стране уделялось развитию детского волейбола. Образовывались детские и юношеские волейбольные коллективы. В Спартакиаду пионеров и школьников Москвы был включен волейбол. Огромную роль в росте популярности волейбола среди молодежи сыграло Всесоюзное первенство школьников в 1935 году. Это стало подлинным смотром юношеского волейбола.

В 30-е годы проводятся первенства ВУЗов и профсоюза советских и торговых служащих (СТС). В 1932 году из Всесоюзной секции ручных игр была выделена секция волейбола, которая отвечала за развитие игры у нас в стране. В 1933 году в Днепропетровске был проведен первый Всесоюзный волейбольный праздник, с которого начался отсчет чемпионатов СССР среди сборных команд городов. Очень популярными в то время были междугородние матчи, которые собирали огромную аудиторию, ведь играли спортсмены на площадках под открытым небом в местах для отдыхающих – в парках, скверах.

Первые международные встречи сборной СССР были проведены в 1935 году в Москве и Ташкенте со спортсменами из Афганистана. Встречи проводились по «азиатским» правилам (9 человек на поле, игроки не совершали переходов, счет в партиях велся до 22 очков), но выиграли их советские спортсмены. Это произошло во многом благодаря правильной тактике игры. У афганцев тактический рисунок игры был обоснован социальными мотивами: на передней линии были офицеры, на задней – солдаты. У нас на передней линии по краям играли рослые А. Якушева, Е. Алексеев, на задней – великолепные защитники А. Пономарев и В. Гилинский, а в центре играл С. Филатов, который владел точным и мягким пасом. Соревнования по волейболу на открытых площадках собирали большое количество болельщиков.

Среди зрителей были и иностранные туристы, восхищающиеся мастерством спортсменов и популярности самой игры. Известен факт, что в 30-е годы в «не волейбольной» Германии были изданы правила соревнований по волейболу под названием «Волейбол» – народная русская игра». Волейбол стремительно завоевывал симпатии любителей спорта. Вот как описывает популярность этой игры у москвичей лауреат Государственной премии, доктор географических наук, мастер спорта СССР Сергей Кузнецов: «Никогда не забуду «волейбольный ряд» центрального парка культуры в середине-конце тридцатых годов. Одна за другой выстроились десять или двенадцать волейбольных площадок, которые, по мнению специалистов, считались одними из лучших. Площадки ЦПКиО жили полной жизнью. Сюда приходили лучше волейболисты страны: Все двенадцать площадок были как бы разными классами своеобразной волейбольной академии. «Зеленые» новички начинали на самых крайних, но постепенно росло мастерство, и многие доходили до первых площадок. Волейбол остался со мной на всю жизнь».

Отечественный волейбол всегда занимал ведущие позиции в мире и воспитал выдающихся мастеров игры, имена которых широко известны в международном спортивном мире. Среди них москвичи: К. Рева, С. Нефедов, В. Щагин, А. Якушев, В. Осколкова, А. Чудина, В. Свиридова,М. Еремеева, Г. Мондзолевский, Ю. Чесноков, Н. Буробин, В. Коваленко, Д. Воскобойников, А. Рыжова, Л. Булдакова, Р. Сализова, Н. Смолеева, Л. Чернышева, А. Савин,О. Молибога, В. Кондра,В. Чернышев; ленинградцы: В. Ульянова, П. Воронин, А. Крашенникова, Г. Гайковой, Л. Михайловская, В. Зайцев, В. Дорохов; киевлянин М. Пименов; харьковчанин Ю. Поярков; Бакинка И. Рыскаль; одессит Е. Лапинский; рижане: В. Лоор, И. Бугаенков, П. Селиванов; свердловчане: Н. Радзевич, В. Огиенко, И. Смирнова, М. Никулина можно перечислять этот список, достойных сотни. Первыми мастерами спорта СССР стали волейболисты Б. Арефьев (Москва), С. Великий (Днепропетровск), В. Галактионов (Ленинград), Е. Гончарова (Ростов – на – Дону), К. Топчиева (Москва).

Почему я так подробно пишу об этом? Только по той причине, что в настоящее время волейбольные площадки исчезли из многих мест отдыха людей.

Криком души по этому поводу можно считать слова Вячеслава Алексеевича Платонова, человека, целиком и полностью посвятившего себя волейболу;

– Возвращайся же поскорей в наши дворы и парки, старый добрый друг волейбол. Мы соскучились по тебе!

Я благодарен девяностым годам только за одно: в водовороте событий жизнь подтолкнула нас навстречу друг другу и привязала на такие короткие десять лет. Платонов запомнился мне мудрым и скромным. Он, так же как и Кирилл Юрьевич Лавров, народный артист страны, которой не стало, изменил мое представление о величине человека. До знакомства с ними для меня они были небожителями, до которых не то что рукой дотянуться – глядеть было больно от яркого света, исходившего от них. Общаясь с ними, находясь рядом, я понял, что они живые люди, строившие свой быт на основе этики, морали и нравственности, обладающие особыми врожденными природными способностями. Этих людей выделяли их качества или то, что ныне называется харизмой. По-русски это – божественный дар, милость божья. Общение с такими людьми делает мир вокруг другим, он становится теплым, зло исчезает, перестают раздражать бездельники, нытики, склочники и критиканы, они просто исчезают с горизонта, им невозможно быть с такими людьми. Все подтягиваются, и мужчины ведут себя по-мужски.

Какие эпитеты Платонову можно дать как тренеру? Бывают тренеры до мозга костей, бывают от Бога. У Платонова печать божественного дара. Я уже говорил об этом, но что поделаешь, если это дар во всем – и в человеческих качествах и в профессиональных.

Мне интересно было наблюдать за работой Вячеслава Алексеевича. Ругался он редко, да и то как-то не всерьез, зубами не скрежетал, ногами не топал. О чем-то подсказывал во время игры непосредственно игроку, находящемуся на площадке, иногда говорил несколько слов выходящему на замену. Мы не видели всей глубины, которая начиналась на тренировках, мы видели итог:

Я как-то спросил у Вячеслава Алексеевича:

– Кто такой тренер? Как это можно сформулировать?

Он долго думал, потом, подбирая слова, ответил:

– Знаешь, каждый находит свое определение этой трудной профессии. Мы часто слышим: тренер должен быть психологом; у тренера должен быть свой почерк; тренер всегда диктатор и так далее, и тому подобное. На самом деле все это правильно и вместе с тем неточно. Знаешь, кто такой тренер? Тренер – это тот, кто нужен в данный момент. Он не может быть всегда одним и тем же – по очень простой причине: эта профессия из тех, что подразумевает управление ситуацией. Всей сразу. С множеством составляющих. А количество таких ситуаций бесконечно. Так вот тренер должен быть психологом – когда это нужно, нянькой – когда требуется, должен быть строгим, а иногда мягким, должен быть тактиком, но порой засовывать эту тактику подальше, потому что бывают случаи, когда чертить на доске – только мел тупить.

Чем к большему количеству ситуаций тренер может подобрать ключи, тем выше его квалификация.

Главное, я запомнил с тех пор, тренер – это профессия такая же, как металлург и строитель, правда, не в каждой из них и не каждый человек достигает высот. Не все ведь люди добиваются сверх мастерства, практически в большинстве своем люди, осваивая профессию, оказываются где-то посередине. Лидеров – единицы. Платонов – из них.

Его тренерское мастерство многогранно, он тренер-тактик, тренер, который много внимания уделяет конкретному построению в конкретном матче. В его карьере, которая прошла у всех на виду, мы найдем немало остроумных тактических решений, но при этом он был совершенно лишен догматизма. очень часто у тренеров-тактиков идея все-таки превалирует над личностями игроков, схема давит на них, а у Платонова я не помню случаев, чтобы он во имя схемы оставлял сильного и готового играть игрока на лавке.

Чего не отнять у него и что подходит стопроцентно, так это определение «психолог». Хотя на самом деле классный тренер не может им не быть. Это синоним понятия «большой тренер». А Платонов – лучший тренер.

Он не прагматик и не романтик в чистом виде, кто бы об этом не говорил. При тренерской работе категория «романтик», мне кажется, вещь выдуманная. О везении Вячеслава Платонова рассуждать тоже бессмысленно. То, что ему соответствует, лежит на поверхности, а что нет – сейчас уже и не помнится. Но всякий, кто посмотрит на его карьеру, убедится, что отнюдь не всегда ему везло. Я бы назвал его идеальным тренером, который в любой ситуации найдет выход. Он видел ситуацию в максимальной полноте и понимал, что нужно делать во-первых, во-вторых и в-третьих.

Когда он это делал, многие кричали: «Боже, да это же легко и очевидно!» «Конечно, как мы не догадались», – сквозь зубы цедили «порядочные люди». «Мы и сами так можем», – скандировали завистники. Но вот он ушел, некому повторить даже маленькую толику того, что он сделал.

Однажды мне удалось уговорить Вячеслава Алексеевича разрешить мне быть рядом с ним на скамейке во время игры. Я хотел ощутить дыхание игры и вместе с этим поведением тренера и игроков. Там, издалека, с трибун, сколь ни присматривайся, все что-то упускаешь. Мне очень хотелось быть рядом, я его долю уговаривал, и не без некоторых колебаний Платонов согласился:

– Константиныч, делаю это в первый раз, ну или почти в первый раз, – поправился он, увидев мое удивленное лицо. – Почему? Этой мой электрический стул, мое испытание. Другим здесь нет места.

Игра проходила в Спортивно-концертном комплексе «Петербургский». Несколько слов об уникальном здании. Застроить это место мечтали с пятидесятых годов двадцатого века. Уже были проработаны эскизы высокой доминанты типа сталинской высотки, но смерть Сталина навсегда сделала эти планы невыполнимыми. А после того как было принято решение провести Олимпиаду в Советском Союзе и речь шла о спортивных сооружениях, то другого места для комплекса и не искали.

Проект здания разработали советские специалисты – представители ЛенЗНИИЭПА во главе с архитекторами Н. В. Барановым, И. М. Чайко и главным специалистом по конструкциям О. А. Курбатовым, а выполнил строительство трест № 16 Главленинградстроя под руководством главного инженера А. В. Яхонтова. Здание было построено из отечественных материалов. Строительство закончили в конце 1979 года и открыли 19 мая 1980 года перед Олимпиадой.

Как и ожидалось, новый Спортивно-концертный комплекс, которому по традиции дали имя вождя мирового пролетариата, стал крупнейшим спортивным комплексом Ленинграда. В нем проводились крупнейшие спортивные соревнования по различным видам спорта. Именно в комплексе в 1984 году прошел матч, ставший знакомым для Ленинграда: ленинградский «Зенит» обыграл харьковский «Металлист» со счетом 4:1, тем самым впервые став чемпионом СССР по футболу.

В постсоветский период СКК им. Ленина переименовали в СКК «Петербургский» (или Петербургский СКК), тем самым отпраздновав возвращение Петербургу исторического имени. Однако вместе с именем из СКК ушел и спорт. В первые годы после советской власти в СКК еще проводились крупные соревнования, такие как Игры доброй воли – 1994, однако все больше места уделялось концертам и различным шоу. В 1998 году здесь прошел финал серии Гран-при по фигурному катанию. Кроме того, каждый год здесь проводится теннисный турнир St. Petersburg Open. Но уже тогда правое крыло заняла «Ярмарка в СКК». А в 2000 году из комплекса ушли почти все крупные спортивные турниры – на смену ему пришли Ледовый дворец.

СКК находится в центре большого луга и представляет собой цилиндр образное здание в стиле Нео конструктивизма. Центральный вход обращен к парку Победы, от него идет выложенная асфальтом дорожка, являющаяся своеобразным продолжением аллеи Героев.

Вместимость зала 25 тысяч зрителей. Высота основной части сорок метров, ее диаметр сто шестьдесят метров. Да простит меня читатель, как строитель я не могу промолчать и не отметить достоинства этого уникального сооружения.

Играли в тот вечер в волейбольном клубом ЦСКА, сильнейшим клубом России. Это сегодня о нем не слышно и на экране не видно. В былые годы лучшие волейболисты отечественных клубов почитали за честь играть под знаменами Вооруженных сил. Выступление за ЦСКА – это был своего рода «высший пилотаж» спортсмена-волейболиста, открывающий прямую дорогу в национальную сборную. Мы сегодня радуемся за «Зенит» – он обладатель Кубка обладателей кубка Европы, а вот ЦСКА – тринадцатикратный обладатель Кубка Европейских чемпионов и трехкратный обладатель Суперкубка Европы и имел еще массу регалий. Дай Бог, может, все вернется на круги своя.

Главным тренером волейбольного ЦСКА был в это время Олег Алексеевич Молибога, с которым я благодаря Платонову тоже был знаком. Малибога – гордость нашего волейбола. Игрок сборной Советского Союза в пору ее наивысшего пика под руководством Вячеслава Алексеевича. Его достижения как спортсмена недосягаемы: олимпийский чемпион, серебряный призер Олимпийских игр, двукратный чемпион мира, двукратный обладатель Кубка мира, четырёхкратный чемпион Европы, чемпион Европы молодежных команд, семикратный чемпион СССР, бронзовый призер чемпионата СССР, серебряный призер Спартакиады народов СССР, серебряный призер Спартакиады народов СССР, победитель Кубка СССР, трехкратный обладатель Кубка европейских чемпионов.

И на тренерской работе достижений предостаточно. А в трудные девяностые вместе с Платоновым тянул лямку второго тренера сборной страны.

Совсем недавно, уже подготавливая эти записки к печати, смотрел игру сборной России по волейболу, которая боролась за трофей в Мировой лиге. Увидел хороший волейбол, отличные ребята были собраны под знамена сборной России, им не хватало мастерства по сравнению с бразильцами, но была огромная жажда к победе. И к радости всех российских болельщиков и моей тоже, наша сборная победила. И часто на экране мелькало для меня знакомое лицо, немного постаревшее. Господи, неужели? Показали крупным планом. Да, это Молибога – помощник нынешнего старшего тренера российской команды. Молодец, Олег Алексеевич. Жив, курилка. Я был рад это встрече, хотя и виртуальной.

Но вот и началась игра, во время которой я сидел недалеко от Платонова, наблюдал за ним, посматривал на трибуны, народу немного, может, тысяча человек, может, две. Несколько болельщиков бьют в барабаны, режут слух детские пищалки, десятка два парней после каждого удара орут что есть мочи. Все как обычно. Это не Аргентина, о которой рассказывал Вячеслав Алексеевич, когда крики беснующихся болельщиков были сравнимы с грохотом Ниагары, с ревом реактивного двигателя и наэлектризованной ярости ансамбля поп-музыки вместе взятых.

Наши играли хорошо, выиграли, но Платонов практически не вмешивался в игру, сидел тихо, несколько раз что-то сказал Жеке Сивкову – второму тренеру. Я хоть и был рядом, ничего не слышал. В тайм-аутах о чем-то попросил Сашу Богомолова, Семена Полтавского и Олега Согрина, негромко, мне так и не удалось ничего подслушать. После игры я спросил его:

– Почему вы вели себя так, будто игра была безразлична вам? Я же видел с трибуны, как на матчах с другими командами вы не садились на лавку, были постоянно в технической зоне, что-то подсказывали игрокам, брали тайм-аут, порой кричали так, что болельщики удивлялись.

Он улыбнулся:

– Значит, именно в этой игре так было нужно. Когда-нибудь я объясню тебе все эти хитрости. Найдем время, этого на ходу не расскажешь.

Времени на беседу так и не нашлось, я позабыл о вопросе, который задал Платонову, но он не забыл. Получил я ответ на свой вопрос, прочитав его книгу «Моя профессия – игра», вышедшую после смерти Вячеслава Алексеевича. Я привожу ответ полностью, думаю, что он будет интересен читателям.

«Ведение игры – само по себе большое искусство. Многое здесь делается по наитию, интуитивно, но опыт выработал и рациональные приемы ведения игры, которых стоит придерживаться.

Если команда играет хорошо – не мешайте ей своими заменами. Теоретически верная замена хорошо играющей команде только вредит. Первая заповедь – «не навреди». Это относится как к тренеру, так и к выходящему на замену игроку. Если у команды не заладилось, вступайте в игру вы, тренер, своими заменами и тайм-аутами начинайте свои тренерские игры. Но прежде чем к ним приступать, проанализируйте причины плохой игры, прикиньте, смогут ли эти замены изменить ее ход. Может быть, лучше команде «отстояться», прийти в себя. Возможно, надо найти сильно действующие слова, средства психологического воздействия. Замена не должна быть лотереей, она (замена) всегда должна иметь идею, реальную, конкретную идею. Если же замена «не пошла», моментально откажитесь от нее и верните на площадку замененных игроков, не упорствуйте, не упрямьтесь. Теоретически вы сто раз правы, но в данный момент не победителей, есть только проигравшие. У игры свои непредсказуемые течения и законы. Продумайте до матча возможные варианты замен, причем самые фантастические. При дефиците времени в ходе поединка, его страшной психологической напряженности эти предигровые мысли – идеи могут все внезапно и очень вовремя «озарить» и оказаться единственно верными в данной ситуации.

Самое правильное решение, принятое во время матча чуть раньше или чуть позже нужного момента, становится ошибочным. Тренер играющей команды, как шахматист в цейтноте, должен принимать молниеносное решение.

Обязательно нужно готовить замену. Позовите к себе волейболиста, объясните идею замены, успокойте его, посмотрите ему в глаза – они о многом вам скажут. Поставьте ему конкретные задачи, с акцентом на наиболее важное в данный момент для команды. Если вы предупреждали спортсмена о замене, но не сделали ее по каким-то причинам, объясните ему, почему так поступили.

Мне посчастливилось тренироваться у наставников, каждого из которых считали седьмым игроком по площадке. Четко руководя командой во время матча, они часто спасали нас от поражений, помогали в трудные минуты, находя нестандартные ходы – можно сказать, они играли вместе с нами, и иногда они выигрывали игры, а не мы. Это высший класс тренера.

Готовясь к игре, обязательно учитывайте личность своего коллеги – противника. Наблюдайте за ним, составьте его психологический портрет, узнавайте его творческое кредо. Как спортсмен перед поединком анализирует действия своего оппонента, так и вы, тренер, должны делать это тщательно. Начинайте личную, подготовку к игре как можно раньше – на пресс-конференциях, в интервью, при личных встречах, через друзей и врагов. Хвалите, ругайте, не замечайте, избегайте контактов или, наоборот, общайтесь с тренером команды противника, но постарайтесь заставить его нервничать или, наоборот, успокоить, расслабить, сделать злым или добродушным. Все это также должно входить в тренерские подготовительные игры перед матчем. Конечно, не они главное в подготовке, скорее, это мелочи, имеющие второстепенное значение, но сегодня тренироваться хорошо могут многие, а побеждает тот, кто учитывает все детали и умеет положить их в банк победы вовремя и под хорошие проценты.

…Велико напряжение – нервное, душевное, психическое, испытываемое людьми нашей профессии. Не жизнь, а сплошной стресс. Надо помнить об этом и готовить себя к этому. Вспоминаю одного своего коллегу. Мы тренировали разные по классу команды. Я – одну из ведущих команд высшей лиги, ленинградский «Автомобилист», он – клуб, занимавший обычно шестое – восьмое места в чемпионате.

Но выигрывали мы у них всегда тяжело, случалось, и проигрывали. Нам нельзя было терять очки, им – не страшно было нам проиграть, а если уж они нас выигрывали, это воспринималось как сенсация. Обычно этот тренер держался на скамейке легко, непринужденно, раскованно. К тому же я был главным тренером сборной команды СССР, а он, как мне казалось, в какой-то мере примерял на себя мой «костюм». Что ж, плох тот солдат, кто не мечтает стать генералом. В общем, в соперничество команд привносились (вмешивались) личные амбиции тренеров. Но вот в один из сезонов его команда заиграла так, что стала претендовать на одной из призовых мест. Наша встреча, одна из последних в чемпионате, решала очень многое для команды моего коллеги. Под давлением сильного нервного стресса он наделал много ошибок в ведении игры (забыл, кого на кого менял, просил лишние тайм-ауты, за вторую неподготовленную замену получил карточку), и его команда с треском проиграла.

Умение выходить из стрессовых ситуаций надо в себе воспитывать, хотя чаще всего его воспитывает сама жизнь. Архиважно самокритично проанализировать свои действия игры, в спокойной ситуации, наедине с собой, а еще лучше – с другом – помощником. Ведь бывает, что тебя так захватывает игра, столько отдашь ей нервов и души, что многие детали пройдут мимо твоего сознания, не отложатся в памяти. Иногда мне рассказывает, что я делал или говорил во время матча то-то и то-то, а не верю, не может быть! Для меня это были несущественные детали, а моим помощникам, оказывается, они запомнились как что-то смешное или драматичное.

Как вести себя тренеру во время игры? Сделать непроницаемое выражение лица и не снимать эту маску, пока не прозвучит финальный свисток судьи? Или не обращать внимание на то, как ты выглядишь со стороны, и реагировать на изменение ситуации, как это свойственно тебе в жизни? Склоняюсь ко второму варианту, но, разумеется, контролировать себя свои, эмоции надо жестче, чем на отдыхе, в дружеском кругу или даже на тренировке. Во время игры нельзя впадать в панику и растерянность, терять выдержку и самообладание. Надо всегда помнить, что игрокам на площадке тяжело и они ждут от вас помощи, а не ругани и критики, хотя и это, правда, крайне редко, помогает в отдельных эпизодах. Любите игроков во время матча, жалейте их, понимайте их проблемы, и тогда тон и содержание ваших разговоров будут на пользу игре. Жесткий тон возможен только когда нарушена тактическая и игровая дисциплина. Хочу дать один банальный совет: берегите нервы игроков и свои. В любом конфликте в ходе поединка будьте мудрее человека, действуйте только в интересах команды, дела. Если игрок перевозбужден, вы должны быть хладнокровны. Перенесите основное разрешение возникшей в матче проблемы на послеигровое время. Первое быстрое решение иногда бывает верным, но не обязательно мудрым. Конкретные, деловые указания, как вести игру, команде и отдельным игрокам, высказанные в дружелюбном тоне, на мой взгляд, лучшая форма общения во время тайм-аутов между тренером и спортсменами».

Я часто вспоминаю ту скамейку, себя рядом с великим тренером, а понимаю только сейчас, какие бури были в этот момент внутри этого человека, сколько эмоций закрывало внешнее спокойное выражение лица с чуть безразличным взглядом и как это все действовало на команду, в итоге на ее победу.

Игра, работа с командой приносили Платонову кроме огромных забот, бед, разочарований также и большое счастье.

Подбирая материалы к этим запискам, я нашел интервью Вячеслава Алексеевича, данное им после десятого чемпионата мира, который проходил в Буэнос-Айресе в спортивном дворце «Луна-парк». Удивительные слова, и в этом тоже Платонов.

«Вроде бы не пристало мне восхищаться своей командой. Кто же знает, что тренеру по штампу положено не успокаиваться на достигнутом, не удовлетворяться сделанным и т. п.? Поверьте мне – чаще всего нашим чемпионам, корифеям, заслуженным-перезаслуженным, приходится выслушивать от их старшего тренера не комплименты, а критику, ибо предела для совершенства нет.

Но бывает минуты, часы, целые игры, когда до малейшей зазубринки знакомая команда, вместе с которой знал, казалось, до донышка, предстает перед тобой в сияние и блеске, командой твоей мечты, пусть на семьдесят две минуты, но в яви, а не во сне, хоть в третьем часу ночи добропорядочным гражданам полагается смотреть сны…

Счастлив тренер, который видел однажды команду своей мечты, подготовил ее и не подозревал до конца, на что она способна, воспламененная собственным вдохновением и трибунами…

Семьдесят две минуты длился матч, решивший судьбу чемпионского звания. Такого скоротечного финала не было еще на чемпионатах мира. Я затрудняюсь описать, как играли наши волейболисты, хотя был там и все три партии до сих пор стоят у меня перед глазами.

Сказать – у нас получалось все, – значит ничего не сказать. Один человек, когда он виртуозно владеет своим телом, – мим, акробат, жонглер, гимнаст – поражает воображение. А тут шестеро творят с мячом, взаимодействуя друг с другом, с противником, со зрителями, нечто абсолютно согласованное, ритмическое завораживающее, подчиняющее душу, сердце: танец – не танец, музыку – не музыку, игру – не игру…

Пожалуй, все же игру, ибо игра – это и танец, и музыка, и тайна. Всегда недосказанность.

Надо быть просто железным, даже железобетонным, чтобы тебя не пробила, не достала, как говорит нынешняя молодежь, такая игра. Меня, тренера, каюсь, пробила, достала. Я любовался ребятами все семьдесят две минуты и, как мне сказали потом, аплодировал вместе со всем «Луна-парком». Да-да, они склонили-таки на свою сторону и трибуны! Их тороидная часть стушевалась, быстро уразумев, что варианта Рио-Де-Жанейро здесь не предвидится, а нещадная публика, грозившая накануне буквально разорвать советскую сборную, с той же пылкостью принялось нас поддерживать.

Бразильский тренер, пытаясь спасти положение, делал лихорадочные замены, брал перерыв. Во время первого из них наши игроки, как водится, подошли ко мне за советами. Я сказал им: «Тренер нужен бразильцам, а не вам. У вас все получается! Дайте мне отдохнуть хоть раз в жизни…»

Вот так завершился чемпионат мира, перед которым у меня было как никогда тревожно на душе. Все, конечно, хорошо кончается, но и благополучные исходы нуждаются в неспешном анализе. И сейчас, выиграв вторично с этой командой звание мировых чемпионов, не могу сказать, что все у нас ладно.

Несколько лет назад в сборной было одиннадцать равноценных игроков. Это давало свободу маневра, позволяло равномерно распределять нагрузки, обостряло конкуренцию за место в стартовом составе. В Аргентине, несмотря на все предварительные эксперименты, выбор тренера был по существу ограничен восемью спортсменами. Но из них так и не достигли прежних высоких кондиций Дорохов и Селиванов. Значит, осталось шестеро. Причем, если уж быть откровенным до конца, в каждом матче (финал – исключение) у кого-то из этой проверенной шестерки были сбои, кто-то выпадал из ансамбля. Так что при свете дня выясняется, что мои опасения были небеспочвенными…

И все-таки мы победили. Победили по всем статьям! Специалисты признали нашу победу на десятом первенстве мира безоговорочной. Как же вяжется одно с другим – небеспочвенные опасения тренера и безоговорочная победа тренируемой им команды?

В общем-то, вяжется. Во всяком случае, одно другому не противоречит. Тренер даже в минуту ликования – ну, понятно, не в самую минуту восторга, а чуть позже, на остывшую уже голову, – обязан думать о завтрашнем дне, должен жить будущим. Тренер, опьяненный победой своей команды, витающий в облаках радости, быстро опускается на землю и обнаруживает себя у разбитого корыта, еще вчера – не корыта, а клипера, мчащегося под всеми парусами.

Тренер обязан опережать игроков в осознании перспектив игры, команды, в понимании встающих проблем: это его профессиональный долг. Тренер должен жить с «заглядом» вперед и не предвидеть возникновение тайфуна задолго до того, как он наберет головоломную скорость.

Несмотря на все свои тревоги, я верил, что потенциал нашей сборной еще не исчерпан и она способна победить в Аргентине. Но о такой безоговорочной победе, признаться, не помышлял…»

В этих двух цитатах виден весь Платонов, специалист и Человек с большой буквы…

Непогода в Пулково-2 не выпускала нас с женой Ниной из Праги. Мы изнывали от жары, солнце хоть и поздней осенью, пекло так, что хотелось раздеться насколько позволял этикет. Но этикет позволял не много, поэтому и обливались потом. Сначала рейс отложили на один час, потом на два, затем вылет перенесли на шесть часов. Не ничего хуже слоняться по чужому аэропорту, хотя коротать время и в родном нелегко. Все они одинаковые, когда приходится ждать. Кажется, изучили все, рассмотрели все, купили что надо и не надо в магазинах «дьютти фри», спину уже не разогнуть. В голове один вопрос: «Ну когда же? И что же это такое? Что мешает посадке в Питере, непогода?» Дождь для Питера – дело привычное. По мобильному телефону родные, ожидающие нас, говорят, что у нас там сильный ветер со снегом. Но неужели современному самолету это стало преградой? Покоя не дают мысли и огромное желание быть дома, увидеть свою комнату, принять ванну, сесть на диван и включить телевизор.

Ну, слава богу, вот, наконец, нас пропускают в «отстойники», но там держат больше часа. Даже в Праге, в международном аэропорту, в отстойнике на всех не хватает кресел, это даже не кресла, а просто лавки и один туалет на всех пассажиров, изнывающих от жары. Про условия для маленьких детей, пожилых людей, инвалидов вообще говорить не приходится. Все устали до безумия.

Но вот пошли в рукав, даже не верится, однако сели в самолет, и он разбежался по полосе и взлетел. В полете все успокоились, кто-то вздремнул, кто-то читал газеты. Мы были не одиноки: из-за мерзкой погоды задержали десятки рейсов из других стран, и все они приземлялись на питерской земле с пятиминутными интервалами. Когда после всех передряг вошли в зал паспортного контроля, то яблоку негде было упасть от скопления людей.

Однако в подарок за все невзгоды судьба нас с Ниной подарила встречу с Платоновыми, которые прилетели из Берлина. После первых радостных возгласов и расспросов, кто откуда прилетел и кто что видел, жена Платонова, Валентина Ивановна шепнула мне:

– Поздравь Славу: он лучший тренер двадцатого века! Вчера в берлинском «Гранд-Гала» состоялась церемония награждения.

Вячеслав Алексеевич услышал ее слова:

– Валя, лучший тренер – Ясутака Мацудайра, а я в числе тех, кто отмечен специальными призами за вклад мирового волейбола в двадцатом веке.

Я стал поздравлять Платонова, а он, немного стесняясь и волнуясь, говорил мне:

Ну ладно, ладно, Константиныч, неудобно же, видишь, люди уже стали обращать внимание.

Я понял это по-своему и спросил напрямик:

– Ты обиделся, что лучшим тренером планеты по волейболу двадцатого века первым номером назвали японца Мацудайру, а тебя вторым?

– Ну что ты? Быть в одной компании с Ясутака – великое счастье. Он главный тренер той мужской сборной Японии, которая в 1972 году выиграла Олимпийские игры. На протяжении многих лет господин Мацудайра возглавлял японскую волейбольную ассоциацию и Азиатскую волейбольную конфедерацию, занимал пост вице-президента Международной федерации волейбола (ФИВБ). Но, наверное, главная его заслуга перед мировым волейболом – это создание Мировой лиги, одного из самых престижных мужских волейбольных турниров. Вплоть до начала 90-х годов волейбол был популярен лишь в социалистических странах и в Японии. Мацудайра, бесконечно влюбленный в волейбол, очень хотел, чтобы этот замечательный вид спорта развивался во всем мире. А для этого нужен был крупный коммерческий турнир, за победу и участие в котором национальные сборные получали бы реальные деньги. Таким турниром и стала созданная Мировая лига. Господину Мацудайре удалось увлечь проектом солидных спонсоров, благо тому способствовала стабильная в то время экономическая ситуация Японии. Несмотря на то что сам Ясутака Мацудайра удалился от дел, его детище продолжает жить и до сих пор оправдывает себя во всех отношениях. Волейбол с каждым годом приобретает все большую популярность в США и странах Западной Европы, в Азии и Латинской Америке. У Мировой лиги появляются все новые спонсоры, среди которых теперь много фирм, находящихся далеко от японских островов.

К нашей стране и, особенно, к нашему городу господин Мацудайра питает особо теплые чувства, так как считает, что именно в Ленинграде, куда в 1961 году он приехал на стажировку, он постиг таинство тренерского мастерства и проникся идеей беззаветного служения волейболу. Именно в городе на Неве жил человек, которого он считал своим учителем – это заслуженный тренер Советского Союза, заслуженный мастер спорта, военный хирург, полковник медицинской службы Анатолий Николаевич Эйнгорн. Как написал когда-то известный петербургский писатель и журналист Алексей Самойлов: «Все мы (имеется в виду волейболисты) вышли из шинели Эйнгона». Мацудайра один из них. По его словам все своим достижениям в волейболе, начиная с олимпийской победы в Мюнхене, он обязан Эйнгорну.

Если говорить об олимпийском драгметалле, у него его больше, чем у меня: кроме золота, есть серебро, две бронзы, а у меня лишь одно золото Москвы-80. Кстати, я расскажу одну историю, и ты поймешь, кто такой Мацудайра. В 1980 году Московскую Олимпиаду вслед за Штатами бойкотировало и правительство Японии. Но федерация волейбола Японии сказала: «А мы поедем!» Президентом федерации был Мацудайра. Он так решил не из-за симпатий, например, ко мне. Просто он считал, что бойкот – это ошибка. Понимают такие вещи многие. Но немногие могут выступить наперекор своим правителям. История потом рассудила: Япония была не права, а Мацудайра – прав. Так что быть вторым за таким человеком – большая честь для меня.

– Вячеслав Алексеевич, я знаю, ты был против бойкота Олимпийских игр в Лос-Анджелесе 1984 года.

– Был против, но у нас не Япония. Я высказался резко: для спортсменов потеря четырех лет – невосполнимая потеря, да и для тренера тоже. А при командных видах спорта все это вдвойне. Ну, меня и одернули. Мои слова не дорого стоили, да, наверное, стоят и до сих пор. Правда, сейчас нашлась тьма умных храбрецов, умеющих махать руками после драки, от которой они в свое время благоразумно уклонились. Все, оказывается, тогда видели пагубность и ошибочность бойкота Олимпиады, но боялись КГБ и тяжелых последствий, вплоть до тюрьмы. Ну да Бог им судья! Грустно, что и говорить: повторить демарш Мацудайры в нашей стране было невозможно, а попасть в немилость к властям можно было мгновенно. С тех пор, хоть я, оставаясь главным тренером команды, выигрывал чемпионаты мира, Европы, различных мировых турниров, получал звания лучшего тренера Европы и мира, похвала и награды от родной державы и власти получал весьма скромные: так уже, если деваться им было некуда, то вручали награду на уровне запасных игроков. Все это – в назидание другим, чтобы помнили, что такое власть.

В одном из журналов, уже во время перестройки, меня назвали «волейбольным диссидентом» и связывали все последующие мои злоключения с моей реакцией на решение о бойкоте Олимпиады. Писать можно что угодно, но диссидентом я не был, никогда не выступал против существующего режима и не боролся с ним. Но не будем об этом: столько времени прошло, и боль осталась, нот это моя боль.

Да и сейчас – вроде новое время, демократизация общества, а уверен, что решение Международной федерации волейбола пройдет никем не замеченным.

– Да ладно, Вячеслав Алексеевич! Все газеты будут трубить о таком событии.

– Посмотрим.

Я был не прав: только две питерские газеты написали об этом, официальные власти хранили молчание. Не разве это событие: среди всех российских тренеров по игровым видам спорта двое – Вячеслав Платонов, тренер мужской команды, и Гиви Ахвледиони, тренер женской команды, – названы лучшими тренерами по волейболу в двадцатом веке? Эка невидаль!..

Если мне не изменяет память, по другим видам спорта и этого нет. Готовя записки, я перерыл тонну литературы, не нашел других имен, не, не в волейболе, а по всем видам спорта, исключая хоккей.

Вспомнился опять «Зенит». Сразу оговорюсь, я болельщик этой команды и желаю ему только побед. Так вот, после победы в суперкубке тренеру Дику Адвокату, иностранцу, устроили почести, каких не устраивали ни одному соотечественнику. Пошли даже на исключение из правил, вернее закона Санкт-Петербурга, избрав его почетным гражданином города. Ну что тут поделаешь? Любим футбол, а особенно иностранцев. Свои – они и есть свои, все стерпят, а если от обиды и уедут тренировать спортсменов в другие страны, плакать не будем…

Говорю эти слова с горечью.

Не прошло и полгода, и снова имя Платонова прозвучало на весь мир. Он был принят в Зал волейбольной славы.

Место, где расположен Зал волейбольной славы, – город Холиок, в котором в 1895 году зародился волейбол. Членами Зала славы являются игроки в волейбол, в том числе и пляжный, тренер, функционеры, судьи, команды, государственные и общественные организации, оставившие заметный вклад в развитие игры. Первым в Зал славы был принят в 1985 году основатель волейбола Уильяма Морган. До 1997 года в зал принимались только представители США.

Вячеслав Платонов был первым российских тренером и третьим иностранцем, принятым в Зал волейбольной славы. Впереди него были лишь Ясутака Мацудайра и тренер женской команды Японии Хирофуми Даймацу.

И опять молчание. Что это – рядовое событие? Скорее всего, это огромная зависть спортивных чиновников, которые шепчут в ухо людям, обладающим властью: «Да волейбол – разве это игра? Что так сложного? Да и тренерская работа при этой игре практически не нужна…»

Чем больше времени проходит с того момента морозного декабрьского дня 2005 года, когда Платонов обрел свой последний приют на Никольском кладбище Александро-Невской лавры, тем больше понимаешь – немногие ценили его при жизни так, как следовало. Чем больше турниров и матчей на высшем уровне отделяют нас от его побед со сборной СССР и ленинградским «Автомобилистом». Тем больше оцениваешь победы Платонова.

Спортивные шоу были вчера, есть и сегодня. Огромное количество болельщиков платят большие деньги, чтобы посидеть на трибуне, покричать, иногда поорать, попрыгать, похлопать, завести себя, забыть о заботах, иногда – о своей серости, о пустоте душевной, но, в конце концов, подзарядиться энергией спортсменов. И даже плакать в порыве гордости за свою страну, за команду, которая одерживает победу.

Большинству людей, к сожалению, живут, как шестеренки в огромном механизме под названием «Бизнес» или под названием «Социум», в котором сценарий и роли расписаны, все разложено по полочкам, как в двигателе внутреннего сгорания, и каждая шестереночка, каждый клапан знает свое место и вращается с заданным ритмом. И только спорт в нашей стране заменяет понятие, которое раньше давило нас, как пресс, а сегодня исчезло, не оставив следа и ничем не заменено. Сегодняшнее общество в России не имеет идеологии. Любая победа в спорте, любое звание, отмеченное международной организацией, для нас отмеченное международной организацией, для нас необходимый, нужный элемент жизни. Потому и непонятна реакция спортивных чиновников страны на достигнутое Платоновым. Что это – обида, что все сделано без их участия? «А раз так, мы просто не заметим этого. Чему радовать, подумаешь, волейбол, ну и что, что игра любима миллиардом человек на планете. Все равно кого наградить решаем мы».

Почему же Петербург молчал? К сожалению, как бы наши власти ни льстили себе, называя Петербург «второй столицей России», «культурной столицей России», «самым европейским городом», однако это не так. Нам много еще нужно сделать для того, что содержать современные команды по игровым видам спорта. Слава богу, нашли спонсора на футбол, но об остальных лучше не думать и не замечать.

«В городе появился лучший тренер планеты двадцатого века? Да, конечно рады, при случае поздравим. На заседании правительства? На заседании Законодательного собрания? Подать эту новость на телевидении? Радио? В газетах? Ну, зачем, у нас столько дел, столько работы, снег на улицах, сосульки, вот если бы футбол. Постараемся найти время, возможно, направим поздравление».

Грустно, но было почти так, как я описал.

Так хочу верить, что не «Зенитом» единым жив и будет жить в дальнейшем наш великий город, хотя желаю клубу всех благ и успехов. Верю в чудо, хотя желаю клубу всех благ и успехов. Верю в чудо, что власти Санкт-Петербурга окажут поддержку волейболу, такую же, какую получает в Казани волейбольное «Динамо» и в Белгороде «Локомотив – Белогорье», вспомнят, что он дал стране много олимпийских чемпионов, чемпионов мира и Европы, а подготовил их Вячеславу Алексеевич Платонов, и к нему как никому другому относятся слова Сократа, адресованные олимпийским чемпионам: «Потому что такой человек старается о том, чтобы вы казались счастливыми».

Сегодня миллионы компаний стремятся получить прибыль, стремятся завоевать как можно больше денег, территорий. Но ни одна из этих компаний, ни одни человек, ни один лидер этих компаний, которые ведут «толпу» к богатству, не думают о духовном росте людей. Они, наверное, даже и не догадываются, что у нас есть учителя, что у нас есть ощущение величия, ощущение наполненности жизни. И хочется обратиться к каждому моему читателю, моему дорогому соратнику, другу, товарищу. Как можно быстрее наполняйте свое сердце величием, распрямляйте плечи, поднимайте подбородок! Пусть у вас в кармане еще нет ни копейки, и пусть о вас еще никто не знает в вашей области, в вашей стране, это не имеет значение. Наполняй свое сердце величием!

Что определяет величие? То, о чем мы сегодня думаем, о чем мечтаем, наши цели, наши помыслы, наши принципы. И помогают нам в этом наша гордость за великих сынов России и наши победы, не только на ратном поле, но и на спортивном. Только это помогает нам обретать величие внутри нас, прогоняет темноту и серость с нашей прекрасной цветущей земли.

Однажды в теплый солнечный июльский день, что при вашей питерской погоде является праздником, возвращались с Виталием Леонтьевичем Мутко – тогда вице-мэром города, отвечавшего за многие вопросы, в том числе и спорт.

Решали, как ни странно, мой вопрос о строительстве жилого дома. Но положительное решение его давало, при нашей взаимной договоренности, возможность передачи клубу «Автомобилист» пяти квартир. Сегодня было принято окончательное решение, то, которое нужно было нам обоим. Мы с Платоновым вышли довольные и поехали вместе в офис клуба.

Выехав на набережную Кутузова, Вячеслав Алексеевич, остановил машину.

– Константиныч, давай прогуляемся, у меня за сегодняшний день голова перегрелась, проветриться нужно. Машина подождет ближе к Зимнему.

Я с радостью согласился, да что скрывать, я тоже люблю это место. Вообще воспринимаю всю набережную, начиная от Дворцового моста до Большеохтинского, как единое целое, а не разделенное на три части. О красоте питерских набережных столько написано, что мои слова будут просто повторением. Я один из миллионов людей, очарованных их прелестью. Все радует глаз и заставляет вспомнить с теплотой о наших предках, сделавших из топких болотистых берегов чудесную картину. Жизнь быстротечна, и очень редко вот так пешком приходится пройти вдоль Невы, взирая на красивейшие строения, задуманные и построенные лучшими архитекторами мира.

Каждый дом, выходящий своим фасадом к Неве, – это наша история. Разве какой-нибудь русский забудет, как из дома № 30, на набережной Кутузова, в воскресенье 23 августа 1812 года в 9 часов утра вышел главнокомандующий русской армии Михаил Илларионович Кутузов, сел в карету и поехал в Казанский собор на торжественный молебен перед отправлением к армии, сражавшейся с Наполеоном. Даже сегодня легко представить, как вся набережная от Гагаринской пристани до Прачечного моста была заполнена народом.

Во второй половине восемнадцатого века набережную одели в гранит, при этом берег Невы сдвинулся в сторону реки на десятки метров. У набережной было много названий: первоначально набережная называлась Дворцовой, была продолжением современной Дворцовой набережной. Позже именовалась Гагаринской, Воскресенской. После визита в Санкт-Петербург президента Франции набережную назвали Французской, после Октябрьской революции дали имя французского революционера Жореса. Имя Кутузова она получила в 1945 году. Знаменитый Летний сад со знаменитой ажурной оградой тоже выходит на набережную Кутузова.

Не спеша мы пошли вдоль Невы, любуясь великолепными видами на противоположной ее стороне. Мы с Платоновым редко были вдвоем, как сейчас, нас всегда окружали люди, нам приходилось решать какие-нибудь вопросы, то у меня в офисе, то у него, а поговорить по душам никогда не приходилось, даже за рюмкой, говорили о делах. Сейчас судьба сделала мне подарок. Я задавал вопросы и получал ответа, обстоятельные, а главное, искренние.

– Я не ропщу, что обиваю пороги больших чиновников. Мне и раньше, при Советской власти, приходилось во все вникать, всем заниматься. С другим, не первым в клубе человеком, любой наш начальник не желал иметь дело, а о теперешнем времени и говорить не приходится. Но если раньше надо было у власти выпросить квартиру, разрешение на покупку машины, вовремя осуществить запуск тепла в спортзал, то сейчас времена совершенно другие. Все поставлено с головы на ноги, в какую дверь стучаться – неизвестно, и что услышишь за ней – одному Богу известно. Мы брошены в первую очередь государством. Спорт, а особенно игровые виды, остался на обочине. Во все странах, ну по крайней мере в большинстве, государство принимает деятельное участие в его развитии. Такую махину за счет благотворительности не поднять. Ведь сегодня не утаишь, что уровень чемпионата России по волейболу снизился. Почему? Потому что у нас один и тот же круг людей переходит каждый год из клуба в клуб, и лишь иногда появляются единицы из молодых, перспективных. Но теперь это редкое явление.

О многом мы забыли, в том числе и о детскоюношеских школах. Игроков стали привозить со стороны, конечно, когда есть деньги. Вот руководители клубов бегают, ищут спонсоров. Нашел, купил двух-трех игроков, – зачем заниматься детским спортом у себя в клубе?..

Лишь единицы увлечены подготовкой ребят и тратят на это свое здоровье. То же относится и к тренерским кадрам, новых имен в этом цехе не появляется. А как им появиться? Молодой тренер, как и игрок, должен какое-то время поработать рядом с хорошим тренером, чему-то поучиться, впитать знания. И только потом он становится главным. А сейчас игроки с мировым именем, с огромным опытом игровой практики заканчивают играть. Куда им пойти? Все места заняты. Вот они и играют, пока ноги стоят, а потом подаются в коммерцию. А их опыт так и не получит никакого применения.

Через несколько лет после нашего разговора, появилась в нашей стране новая мода. Стали приглашать иностранных специалистов – тренеров не только для команд премьер – лиги, но и для сборных России по волейболу. Грустно все это.

– Вячеслав Алексеевич, а у тебя нет желания все бросить?

– А у тебя, Константиныч?

– У меня? – я удивленно взглянул на Платонова. Он с улыбкой смотрел на меня. Подумав, я сказал:

– Думаю, что у нас с тобой разные профессии. Строитель был востребован всегда. Хотя и в нашей отрасли мода на иностранцев достигла небывалых размеров. Бывают моменты, когда неудачи душат. Но я всегда представляю время жизни, как синусоиду. Там себя и успокаиваю. Работа для меня жизнь, не только как возможность прокормиться.

– Вот ты и ответил за меня. К тому же тренерская работа – это моя планида. Я отдал этой профессии больше тридцати лет. Конечно, можно найти себе какое-то дело, но слишком много я отдал волейболу, перенес уже три операции. Скажу тебе сокровенное – я очень хочу построить дворец для игры в волейбол.

– Но у вас есть спортивная база на Вязовой.

– Есть, но ты знаешь, какая она, потому и хочу дворец.

Я раскрыл рот, чтобы начать расспрашивать о новой идее Платонова, но он перебил меня:

– Давай об этом не сейчас, не хочу на ходу.

– Хорошо, – ответил я.

Мы молча подошли к памятнику великому полководцу Суворову. Я прочел запомнившиеся еще с юности слова Всеволода Рождественского:

 
Среди балтийских солнечных просторов,
Пред широко распахнутой Невой,
Как бог войны, встал бронзовый Суворов
Виденьем русской славы боевой.
 

На памятнике генералиссимус был представлен в образе бога войны Марса. На пьедестале барельеф, на котором в аллегорической форме изображены Слава и Мир, осененные щитом с надписью: «Князь Италийский, граф Суворов Рымникский, 1801 г.» Эти титулы напоминают о самых громких победах полководца. За символом доблести отечественного оружия и непобедимости российской армии.

Словно по линейке расчерченные дорожки и много зелени, аккуратно подстриженной и ухоженной, вдали красуется Михайловский дворец. Все радует глаз, волнует сердце. Мы долго смотрели на низкий партерный сад с вечным огнем в центре, на строгое классическое здание казарм Павловского полка, на воспетый в стихах Летний сад, на видневшуюся ажурную пристань Росси, что на Мойке. Каждый думал о своем. Для меня этот счастливый миг остался в памяти, и слава Богу, что память сфотографировала его и сохранит, пока я жив.

Облокотившись на парапет, мы стали смотреть на Неву. Небольшой прогулочный катер, с упорством преодолевая сильное течение реки, полз к Троицкому мосту. Молчание нарушил я:

– Знаешь, Вячеслав Алексеевич, Нева удивительная река. Как только Петр ступил на ее берега, она стала Главной дорогой, связавшей столицу со страной. И для сообщения внутри города петербуржцы пользовались водным транспортом. Судов на реках и каналах было не меньше, чем экипажей на улицах. Привычная картина, экипаж на суше, на воде лодка, пассажиры и с суши и с воды ведут разговор.

Под удалые песни гребцов скользили прогулочные лодки богатых бар – позолоченные, обитые бархатом, накрытые шелковыми палатками. Гребцы были в форменных мундирах, часто роскошных. Так, «гондольеры» князя Юсупова носили вишневого цвета куртки, богато отделанные, и шляпы с перьями. Красиво разодеты были и гребцы на лодках, принадлежащих Адмиралтейству. Дворцовое ведомство, министерства, полиция тоже содержали небольшие флоты. От берега к берегу сновали лодчонки перевозчиков. Мостов было мало, потому только через Неву перевозили в двенадцати местах.

– Да, Михаил Константинович, любопытно было бы на денек вернуть эту красоту в наше время.

– Если бы вернули, то мы бы с вами увидели вдобавок ко всему Стрелку Васильевского острова. Когда-то самое оживленное место столицы. Первый морской порт располагался здесь. На рейде стояли корабли из Англии, Голландии, Франции, Дании, Швеции. На узком пространстве между причалами и только что построенным зданием Биржи всегда толпился народ. Матросы и шкипера иностранных судов торговали тут всевозможными экзотическими товарами. Сюда предприимчивые купцы доставляли «…Все, чем для прихоти обильной/Торгует Лондон щепетильный/И по Балтийским волнам/За лес и сало возит нам», – закончил я словами Пушкина.

Платонов одобрительно заметил:

– Молодчина, лучше гида ведешь рассказ. Хотя скажу тебе честно, ни разу по этим местам с экскурсией не ходил.

Мы медленно пошли дальше, и я, вдохновленный похвалой, рассказывал Вячеславу Алексеевичу об архитектуре Петербурга. Его искренне удивил случай, который произошел при строительстве здания Биржи. Автор Биржи – лучший зодчий эпохи Джакомо Кваренги. Когда здание было подведено под крышу, стало ясно, что, прекрасное само по себе, оно решает общей градостроительной задачи: поставленная на оконечности стрелки Васильевского острова, Биржа должна была стать композиционным центром величественной невской панорамы. Кваренги этого достигнуть не удалось. И почти готовое здание разобрали.

– Ты шутишь! Разве такое возможно? Разобрать здание, построенное Кваренги!

– Быль. Это сейчас, если вдруг разберут здание, построенное Кваренги, можно угодить под суд и дадут срок, а тогда столица была молодой и строилась с чистого листа. Мы с тобой недалеко от Эрмитажного театра, построенного зодчим. После его строительства ему разрешили поселиться в одном из помещений здания, обращенного окнами на Неву. Там он жил до конца своих дней. Он много сделал для России. Его здесь ценили больше, чем на родине. С Италией отношения складывались не всегда хорошо. Иногда трагично. Когда в 1812 году велась подготовка к походу Наполеона на Россию, итальянский король приказал всем итальянцам вернуть в Италию. Кваренги решительно отказался. За это он был приговорен королем к смертной казни и конфискации всего имущества. Вот такие люди создавали город. Его строительством руководили великолепные мастера. Взгляни на эту панораму: Петропавловку, Стрелку Васильевского острова, не увидишь пестроты и случайности.

Любой человек, не будучи даже архитектором, видит прекрасный облик Петербурга, и в нем всегда присутствуют Нева и береговой гранит. Именно соседство камня и воды, строгой архитектуры и зыбкой ряби реки привносит живность и разнообразие в городской пейзаж и придает городу спокойную торжественность.

– То ли чудесный вид, – сказал Платонов, – то ли твой рассказ, но я согласен с твоими словами. Правда, не могу выразить это, как ты. Но, признаюсь тебе, каждый раз меня притягивает это место, с видом на Петропавловскую крепость и дальше по горизонту до Дворцового моста. Проехал весь мир, повидал столько чудес, однако, словно магнит, эта набережная притягивает меня. Здесь я отхожу от обид, заряжаюсь энергией. Питер, Ленинград мой родной город, здесь я родился, вернее под Ленинградом, в городе Пушкине. Это сейчас он входит в мегаполис, а тогда пригород. Начал играть в волейбол за ленинградские команды, сначала СКиФ, потом СКА, заканчивал в «Спартаке», где последние четыре года был уже играющим тренером. Так что юность, да что юность, жизнь прошла здесь, встреча с Валей, женитьба, рождение дочери – пролетело как миг.

Платонов замолчал, мы опять остановились и любовались прекрасным созданием наших предков – Петропавловской крепостью, стрелкой Васильевского острова со знаменитым зданием Биржи и ростральными колоннами. Каждый из нас, любуясь красотой прекрасного города, думал о своем.

Волейболисты «Автомобилиста» получили теперешнее свое пристанище на Вязовой. Место среди городской земли, пожалуй, самое дорогое. Жить на Крестовском острове престижно, и многие, у кого имеются деньги, стараются прикупить на нем апартаменты, кстати, так было во все времена.

Еще в первые годы после основания Санкт-Петербурга этот остров решено было превратить в место отдыха горожан. Идея разбить на нем парк принадлежала сестре Петра Наталье Алексеевне, поселившейся на Крестовском острове в небольшом деревянном дворце. С каждый годом остров обживали, улучшали. Это был «рай для охотников», сейчас трудно в это поверить, на острове рос лет, богатый дичью.

Существует несколько версий происхождения названия Крестовского острова. Одна из легенд гласит, что еще в середине XVII века, то есть задолго до основания Петербурга, на этом острове была обнаружена часовня с большим крестом, неизвестно когда и с какой целью построенная. Согласно другим источникам, название острова пошло от озера в форме креста, причем у этой легенды есть варианты – то ли это крестообразное озеро было естественного происхождения, то ли такую форму имел один из вырытых там в петровское время прудов. Рассказывали также, что при строительстве особняка для Натальи Алексеевны на острове был найден огромный крест, закопанный в землю. Может быть, он остался от той самой загадочной часовни?

Но самое интересное, что на древних финских картах этот остров называется Ристи-Саари, что в переводе на русский язык означает опять-таки «Остров-крест». То есть два различных народа, в разное время побывавшие в этом месте и, разумеется, не имевшие возможности «сговориться», дали острову одно и то же имя! Однако о причинах такого совпадения теперь можно догадываться, поскольку никаких финских легенд, связанных с этим названием, не сохранилось.

Во время советской власти сразу после Великой Отечественной войны на острове заложили Приморский парк Победы, затем построили стадион имени С. М. Кирова, самый необычный объект Петербурга. Необычность его заключается в том, что группа архитекторов во главе с А. С. Никольским в основе сооружения поставили намывной кольцеобразный овальный земляной холм. На внутренних склонах холма – трибуны для зрителей, на внешних – 18 лестниц и пандусов.

Это был одни из крупнейших стадионов Советского Союза, вместительностью сто тысяч человек. Перед ленинградцами, прошедшими 30 июля 1950 года на торжественное открытие, предстала идиллическая картина: «К западу сверкала она солнце зеркальная гладь залива, по ней скользили яхты: с юга в легкой дымке мерцал золоченный купол Исаакиевского собора; у подножия восточной части холма зеленели молодые деревья парка, созданного в честь Победы в Великой Отечественной войне».

Теперь же стадион стал не современен, его разобрали и возводят новый. Не знаю, правильно это или нет. Траты даже для России великой, огромны. Но остров преображается: он сегодня весь в новостройках, причем застраивается недвижимостью, а рядом с ней не место руинам.

Вязовая улица на Крестовском острове проходит между проспектом Динамо и Спортивной улицей. Название ее известно с 1911 года, и оно было дано ей, поскольку на улице росли вязы. Это счастливая улица – название ее не менялось никогда.

Участок по адресу Вязовая, 10, представлял собой бывшую спортивную площадку, контуры футбольного поля угадывались, но проще всю эту площадь можно смело назвать пустырем, так как при любом ветерке столбы пыли поднимались и оседали на стоящие деревья вдоль улицы, на Малую Невку. Рядом с мостом через реку стоял спортивный зал, в котором даже тренироваться в современный волейбол не представлялось возможным. При входе на площадку небольшое здание, в котором располагались котельная, правду уже не работающая и разграбленная, и часть помещений, используемых под офис и баню.

Все это убогое хозяйство клуб получил в долгосрочную аренду с правом выкупа. Но это и была огромная победа, и она далась с кровью, с применением всех связей, с показом всех регалий, благодаря имени Платонова и его усердным просьбам и прошениям самым высоким чиновникам города: административным, спортивным и профсоюзным.

К разговору о дворце с Вячеславом Алексеевичем мы вернулись практически через несколько дней после нашего путешествия и по набережным Невы. Приглашая приехать к себе, Платонов не скрывал, по какому вопросу он хотел бы со мной поговорить.

День был солнечный, мы сделали с десяток кругов по площадке, ведя беседу. Вернее, беседы не было, говорил Вячеслав Алексеевич один.

– Очень хочу, чтобы здесь был центр петербургского волейбола – мужского и женского, классического, детского и взрослого. Представляешь, такого нет нигде. Но для этого надо построить игровой зал, обязательно с трибунами для зрителей, создать все условия для полного цикла тренировок, сборов, проведения официальных матчей. И еще много чего, что нужно центру. Ты прав, денег у нас нет, но вот это все вокруг чего-то стоит, ну придумай, что можно построить, чтобы экономика сошлась.

Я взял у Вячеслава Алексеевича время на прикидку, привлек проектантов. Считали, спорили, но у нас ничего не получилось. Главная причина в наших расчетах – площадь футбольного поля – была табу, она ничем не застраивалась. Это не позволял закон, а остальной земли хватало только на дворец, и стройка становилась определенно убыточной. Со всеми своими расчетами я предстал перед Платоновым. Он, выслушал меня, расстроился и не скрывал этого:

– Рассчитывал я на тебя, Михаил Константинович…

Я молчал, чувствовал себя виноватым, но не мог дать согласие на авантюрный с моей точки зрения проект.

Что поразило меня: первая неудача не сломила Платонова, не остановила стремления построить дворец. Нет, наши отношения не испортились. Мы по-прежнему были дружны, но разговоров о строительстве объекта своей мечты Платонов не заводил со мной больше никогда. Я знал через помощников, что он ищет инвестора. А когда прочитал в «Строительном еженедельнике» постановление губернатора о строительстве «Олимпийской деревни» на Вязовой, 10, я понял: свершилось!

Платонов добился своего. Когда говорят: надо верить в мечту, и тогда ты добиваешься своего – это о Платонове Вячеславе Алексеевиче, великом тренера и великом человеке.

Он один доказал всем, что не надо завидовать «Зениту», которому в Питере повезло: команде оказывают должное внимание власти, бизнес и, как следствие, зрители – на этой триаде держится современный спорт.

Желание, вера, упорство одного человека способны совершить чудо, и впервые со времен проведения в городе в 2000 году чемпионата мира по хоккею построено крупнейшее спортивное сооружение. Построено не государством – государству, как всегда, не до волейбола.

Сооружение с полным правом получило имя «Академия волейбола Платонова».

Академию построила компания «Еврострой». Это единственная строительная фирма Северной столицы, согласившаяся сдать академию под ключ, а не выполнить работы на определенную сумму. Взамен на территории, принадлежащей волейбольному клубу на правах долгосрочной аренды с правом выкупа, «Еврострой» воздвиг жилой комплекс «Олимпийская деревня». Низкий поклон Валерию Геннадьевичу Кравцову – руководителю «Евростроя», осуществившего мечту Платонова. Знаю, какое это непростое дело. Препятствий было настолько много, о некоторых писали газеты, о других догадываюсь, порой стройка замирала. Многое было поставлено на кон, но энергия двух увлеченных людей сотворила чудо.

Видя сотворенное, я задаю себе вопрос: смог бы я сделать такое? И не крутя, не изворачиваясь, отвечаю: нет, не смог бы. Во-первых, не хватило бы обычной смекалки на идею. Я был зашорен классической идеей, а она здесь вообще не помощник. Согласование принятого решения – риск, как правило, имеющий один ответ: «Такого не может быть». Нужно было поменять нормативные акты, хотя бы в порядке исключения. Многое что было нужно. Понятно, Платонов – он очень хотел, рискуя своим добрым именем. Фирма рисковала не только этим, значит, и здесь победа Вячеслава Алексеевича, ибо он нашел единомышленника. Объединив усилия, они победили.

Академия волейбола Платонова – уникальный проект. Впервые в Санкт-Петербурге команде по игровому виду спорта созданы в одном месте все условия для полного цикла тренировок, сборов, проведения официальных матчей и реабилитационных процедур. Чисто волейбольный игровой зал высотой 14 метров имеет трибуны на 1500 зрителей, современное игровое покрытие, системы освещения и акустики, отвечающие международным стандартам. Академия способна принимать не только матчи чемпионата России, но и матчи европейских клубных турниров, вплоть до четвертьфинала волейбольной Лиги чемпионов.

Кроме игрового зала, в спортивном комплексе на Вязовой улице разместились комнаты отдыха на 120 мест, офисные помещения клуба, конференц-зал, пресс-центр, кафе, ресторан, судейские комнаты, раздевалки, тренажерный зал, реабилитационный центр (баня, бассейн, физиотерапевтический и массажный кабинет). Легендарный тренер, основатель и первый президент клуба Вячеслав Алексеевич Платонов считал, что «другого такого дома не будет у волейболистов нигде в Европе, даже в Италии». Лучшая на сегодняшний день волейбольная база России в Белгороде не имеет игрового зала. Из петербургских команд по игровым видам спорта полноценной тренировочной базой сегодня располагает только «Зенит».

Весной 2011 года мы с внуком Пашей побывали на волейбольных матчах «Автомобилиста», который по прошествии нескольких лет вновь возвращался в премьер-лигу. В просторной академии мы сразу встретились с Платоновым – нет, не с живым: его огромный портрет висел на стене. Я остановился:

– Здравствуй, Вячеслав Алексеевич!

– Дедушка, это Платонов?

– Да, Паша, ты же видел его на фотографиях.

– Видел, но они такие маленькие.

Внук от меня знал о великом тренере. У него храниться волейбольный мяч с автографом Платонова. А я в свое время показывал внуку книгу «Суд над победителями» со словами автора «Зарубину М. К. Главному строителю «Автомобилиста» и нашему другу от главного тренера команды и автора этого опуса, с благодарностью и дружбой В. Платонов».

Мы стояли с внуком перед портретом. Не знаю, о чем думал Паша. А мои мысли были о скоротечности человеческой жизни. Сколько бы человек не прожил: пятьдесят, восемьдесят, сто, все равно мало, и все равно мы тратим драгоценное время, отпущенное нам жизнью на кучу бесполезных дел. Часто бывает, что, достигнув желаемого, понимаем: не стоило оно затраченных усилий. Нужно быть провидцем, чтобы не ошибиться в выборе цели. Я ошибался часто, не скрою. Впустую тратит время, во многом отказывал себе, многого недополучил от жизни, многого недодал близким, стремясь к достижению именно этой цели. Стремясь к счастью и радости, я в счастье и радости себе отказывал. Стремясь к материальному благополучию ради дорогих мне людей, обделял их вниманием и заботой. Грустная правда. Сегодня, пройдя уже солидный отрезок времени, отпущенного мне жизнью, понимаю, что за стремлением жить по правилам просмотрели упустил много интересного и важного. Однако не буду о грустном.

Я горжусь нашей дружбой с тобой, Вячеслав Алексеевич. Я знаю, сколько ты сделал в жизни. Но главная цель, которой достиг, это не тренерская работа, а вот это удивительное здание, в котором я сейчас нахожусь и мысленно веду с тобой разговор.

Это многоэтажное каменное здание строгих форм, на фронтоне которого горят подсвеченные прожекторами три слова: «Академия волейбола Платонова» – самое великое твое достижение.

Не имея за душой ни гроша, лишь верой заразить людей способен только апостол, но это слишком для меня, неверующего, громко, потому закончу просто: способен был только ты.

Все называют ее Платоновской академией, даже не догадываясь, что сразу ставят в один ряд с первой в мире Академией Платона, где не только учили философии, математике, музыке, но и не забывали о бренном теле, об укреплении мышц и духа посредством физических упражнений.

Дружба с тобой мне многое дала. Уверен, что я получил значительно больше, чем сам отдал. У тебя такая натура, ты все самое лучшее отдавал, и мы все, окружающие тебя, брали, ни о чём не задумываясь, ничего не считая.

Я запомнил твои слова о том, что жизнь слишком коротка, чтобы воплощать в жизнь не свои мечты, а чужие. Жизнь слишком коротка, чтобы делая какие-то вещи, делать их без души. Жизнь слишком коротка, чтобы отказать себе в удовольствии распить бутылочку хорошего вина с приятным собеседником. Жизнь слишком коротка, чтобы вечер в окружении семьи заменить на вечер сидения над рабочими проектами. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на нелюбимую работу. Благодаря тебе я многое познал и прочувствовал, по-другому стал относиться к обычным вещам. Останавливаюсь, чтобы рассмотреть красоту цветка, чаще смотрю в небо, удивляюсь облакам причудливой формы, пытаюсь вспомнить, на кого они похожи. Замечаю, что цвет неба меняется в течении дня не один раз. До этого оно было для меня двухцветным. Темное и светлое. Однажды разбудил внука на рассвете, чтобы показать ему рождение нового дня. Просто испугался, что такого может не произойти в моей жизни. Многого в жизни я раньше не замечал. Знал, что жизнь прекрасна, но не думал, что настолько. Спасибо, Вячеслав Алексеевич, спасибо.

Паша взял меня за руку:

– Пошли, дедушка, игра начинается.

Горький дым

Легенда об Атлантиде не дает покоя человечеству уже третье тысячелетие. Она остается загадкой для геологов, геофизиков, сейсмологов, океанологов, историков, археологов, искусствоведов. Мало надежды обнаружить в глубинках океана золотые статуи богинь, храм Посейдона или что-либо подобное, однако поиски исчезнувшего острова продолжаются. Ученые склоняются к тому, что Атлантида могла погибнуть в результате сильнейшего землетрясения или вулканического извержения, а скорее всего, и того и другого одновременно. Возможно, ее уничтожили гигантские волны – цунами.

Эта тема интересует и меня: в свое время я прочел много книг и статей об Атлантиде, поэтому и делюсь своими знаниями с внуками. Я стараюсь делать это побыстрее, пока у них еще не пропал интерес к своему деду, и они еще слушают…

Есть и еще одна причина моего интереса к Атлантиде: мой родной край, моя малая Родина, о которой я беседовал с внуком Пашей, за один день и одну ночь, как Атлантида, ушел под воду на глазах моих земляков.

Случилось это совсем недавно, каких-нибудь тридцать с небольшим лет назад. Мой добрый знакомый Николай Александрович Букин прислал мне видеокассету о гибели нашей «Атлантиды». Какой-то человек с видеокамерой сумел оставить на память потомкам это печальное событие. Мне было страшно. Это делали не захватчики, не враги, не изуверы, а обычные люди.

Горят дома. Горький дым стоит над деревней, в дыму висит оранжевое солнце, без лучей, тусклое, жуткое. Его отражение колеблется в мутной воде Илима.

Горят деревья на высоком берегу. Хорошо видно, как огонь, играя, влезает по коре стволов, извивается вокруг них, прячется куда-то, а вслед за ним ползут золотые муравьи, и зеленоватые лишаи становятся серыми, потом быстро чернеют. Вот снова откуда-то выбежал огонь, грызет порыжевшую траву.

Щебета птиц не слыхать, хотя леса богаты певчей птицей. Невозможно видеть, как зеленое мертвеет, покрывается рыжей ржавчиной, и часто, даже не вспыхнув огнем, листья сыплются на землю пепельными бабочками, обнажая тонкие ветки. Но иногда лист, иссушенный жарою, вдруг весь вспыхнет и осыпется сотнями желтых и красных мотыльков. Я видел, как нижние лапы пышных елей там, далеко, быстро теряют бархатный, темно-зеленый лоск, рыжеют, ржавеют и вдруг, озолотясь, брызгают во все стороны густым дождем красноватых искр. Вот они с легким треском дружно взвились вверх, осеяв всю пирамидку елки, взвились, потом исчезли, а дерево стало черным, и лишь кое-где на концах голых веток мелькают маленькие огненные цветки.

Быстро желтеет мелкий березовый лист, когда по белому стволу гибко вползает огонь. Ветви курятся синим дымом, тихонько посвистывая. И кажется, что в тихом свисте горения звучат начала каких-то других песен – странных, глубоких, трагичных.

Угрюмый дым. На опаленной земле валяются старые ведра, ржавые пилы, топоры, литовки, корчаги, среди них самодельная кукла, набитая опилками, с оторванной рукой. Печные трубы – как памятники.

Страшно и печально. Своими глазами увидел «санитарную зачистку». Хотя деревня и выселена, но многие из жителей находятся здесь. Они прощаются со своей деревней. Стоит бабий плач, причитания. Специальная команда «поджигателей», как во время войны. Все уходит под воду. Ничего не остается: ни православных храмов, ни часовен, ни домов, ни полей, ни сенокосных лугов, ни охотничьих угодий. Все, что здесь обрело жизнь и формировалось в течение трех столетий, в короткое время станет илистым днем моря. Почему-то я уверен, что людям, которые здесь родились и выросли, не нужна была эта гидроэлектростанция. Она не дала им взамен какого-то особого комфорта, а вот несчастье принесла большое. Она лишила людей родной земли.

На дне морском остались тридцать деревень и сел. Среди них деревенька Погодаева, где прошло мое удивительной счастливое детство, где для себя я открыл мир. И хотя на столе по вечерам стояла керосиновая лампа, было очень светло и уютно. Сколько было переговорено с мамой, сколько прочитано книжек! Это мой запас на всю жизнь.

А какие картины открывались с Красного Яра! Стою на высоком обрыве, взору открывается неоглядный таежный простор. Воздух – перехватывает дыхание. Хочется бесконечно стоять здесь и наслаждаться. Кто же отправил всю эту красоту под воду? Чья недобрая воля превратила эту землю в «Илимскую Атлантиду»? Может быть, сам дьявол руководил этим страшным разрушением?

Под толщей воды осталась деревня Зарубина, основанная пашенным крестьянином Ивашкой Зарубиным, вероятно, моим далеким предком. Говорю «вероятно», потому что историю своего рода знаю весьма поверхностно.

Многие утверждают, что люди с фамилией Зарубины были участниками крестьянской войны под предводительством Степана Разина. Тех, кого не казнили, сослали в Сибирь, где они не только выжили, но и прочно обосновались, дав многочисленное потомство. Однако эта версия вряд ли верна. Есть сведения, что деревня Зарубина появилась раньше этих событий. Скорее всего, Зарубины – добровольные переселенцы из северных областей Европейской России, где не было помещиков. Трудно сказать, какие пути-дороги привели Зарубиных в Сибирь. Даст бог, я докопаюсь до истины, а может, уже внуки займутся нашим генеалогическим древом…

В Сибири не было крепостной зависимости, и вольный воздух ее просторов помогал человеку проявить всю свою энергию и творчество. Поселяясь на новых землях, русские люди строили свое жилище основательно. Для поселения выбирали красивое место, радующее сердце. Привольно разместилась деревня Зарубина на берегу Илима. Сопки отошли от берега, словно уступая человеку пространство для пахоты. Дом, двор и поскотина – все было гармонично вписано в окружающую среду. И не могло быть по-другому, ведь вся жизнь людей протекала в гармонии с Божьим миром.

Основной дорогой, и летом, и зимой, был Илим.

Экономика Илимского воеводства и русской государственности держалась на пашенном крестьянине. Вокруг него складывались остальные группы людей, которых он снабжал хлебом и другими выращенными продуктами. Он платил многочисленные государственные и церковные налоги, устанавливал в Сибири и на дальнем Востоке свои обычаи, веру, язык. Русский крестьянин в Сибири не просто занимался земледелием. Он впервые ставил опыты по возделыванию ржи, пшеницы и других культур в горно-таежном крае, потому что до него здесь занимались только охотой и рыболовством…

Илимский пашенный крестьянин – это бесстрашие и сметливость, упорство и любовь к труду, это способность уживаться с местным населением, сохраняя при этом свою национальную самобытность…

Прости меня, мой край

За окном поздняя осень. Темнеет рано, и в домах зажигаются уютные лампы. Ночами подмораживает. А сегодня пришла настоящая зима: весь день по двору и саду кружила метель, рассыпая стерильно белые снежинки. Правильно говорят: снежные хлопья водят хороводы. Наверное, этот снег уже не растает. Мы с внуками озябли и спешим в дом. В доме тепло, но мы вдобавок растопили камин и расселись вокруг.

Я показываю внукам альбом, присланный мне из родных мест. В нем фотографии илимских деревень: еще живых. Они удивленно застыли, словно вслушиваются в песню реки. От них веет теплым домашним уютом и нехитрым деревенским счастьем.

Вот уже ставшая близкой мне деревня Зарубина. Единственная улица вдоль Илима: дома добротные, пятистенные, многие украшены резьбой. За каждым домом – огород, сразу же за ним – тайга, без конца и края. Радостные лица ребятишек, бегущих по зеленому лугу. Мужики, ведущие разговор. О чем? Знать бы сейчас, о чем. Наверное, об урожае, рыбалке, охоте, здоровье. Обычный разговор, который мы ведем в жизни.

Паша рассматривает альбом внимательно, не торопится перелистывать. Его интересуют детали: одежда, колодцы, телеги, рыбацкие сети, собаки, самокат…Мишу больше волнует социальная сторона:

– А где сейчас эти люди? Куда они переехали? Может, живут где-нибудь рядом?

– Я тоже так думал, Миша, даже пытался найти кого-нибудь, но ничего у меня не вышло. Нет жителей Зарубиной ни в Железногорске, ни в Новой Игирме, ни в Рудногорске, нет ни в деревнях, ни в поселках, ни в городах…

Совсем недавно я нашел информацию о деревне Зарубиной. В ней несколько строк, ее даже не публиковали в местной газете. Вот она:

«…Зарубина – деревня на правом берегу реки Илим в 45 километрах от его устья. Названа по фамилии пашенного крестьянина Ивашки Зарубина. Впервые упоминается в 1669 году. Жители деревни были очень дружны между собой. Долгое время никто никуда не уезжал, но в 1966 году все враз поднялись и уехали в Якутию».

Все в это информации притянуто за уши, все лукаво. Были дружны… В илимских деревнях, да и ангарских тоже, жители всегда жили в дружбе и согласии. По-другому жить было нельзя, кругом тайга. А в тайге медведь хозяин. Любой конфликт мог закончиться гибелью. Почти в каждой деревне большинство жителей были родственниками, так что слово «дружба» никак не подходит. Это что-то значительно большее, сложившееся за много веков.

Да и уехали-то не в теплые края: не в Краснодарский край, не в Крым, даже не в Европейскую часть России. Отправились в еще большую глухомань, в Якутию. Дальше только Чукотка и Северный Ледовитый океан. И главное – почему уехали? В чем причина?

Все уехали они потому, что узнали: их деревне заказано место на дне морском. Уехали, не дожидаясь положенной переселенцами компенсации и зная, что с неурочным отъездом теряют всякое право на нее. Так уходят гордые, обиженные люди – молча, не удостоив обидчика даже словом.

Судя по основательным избам, здесь действительно жили настоящие хозяева, из рода тех самых пашенных крестьян, первые деревни которых начали появляться в сибирских краях с середины XVII века. Это были люди с характером, других среди таежных первопроходцев быть не могло. Это они, зачинатели сибирского рода, нашли самые плодотворные в краю земли, которые пытался спасти от затопления профессор Шерстобоев. Не вышло. Великое затопление состоялось.

За вторую половину семнадцатого и в начале восемнадцатого века в этих краях появились десятки деревень. Образовалось новое таежно-крестьянское сословие. В 1974 году все поселения ушли под воду, а «сословие» со своими необыкновенными пашнями и тайгой, перестало существовать. Когда жители Зарубиной поняли, что затопление неминуемо, родовитая деревня показала характер – ушла не прощаясь, чтобы засвидетельствовать хотя бы тем самым свой протест.

…Я сидел у камина, смотрел на огонь. Внуки ушли по своим делам, поленья догорали, бросая на стены комнаты красноватый мерцающий свет. Я думал о десятках илимских деревень, нашедших свою могилу на дне рукотворного моря. Тридцать пять лет прошло после потопа! Вернее, не потопа, а убийства деревень и сел. Говорят, со временем боль от утраты притупляется, рана заживает…Но у меня эта рана – открытая. Перед глазами – родной Илим. Моя родна. Мое детство. Могила моей мамы, что на Красном Яру. И душа ее кричит, как кричат птицы, что летают над бескрайним морем, не находя дорогих сердцу мест: Кулиги, Малой речки, Россохи, Тушамы…

Сколько событий прошло за тридцать пять лет!

А история, между тем, повторяется. Только в другом государстве и с другой Конституцией. Которая обязывает власти в подобных случаях прислушиваться к мнению граждан, блюсти их интересы. Но – удивительное дело! – все остается так же, как и прежде, никто не собирается «блюсти» и «прислушиваться». Родные гидростроители снова готовят большой сибирский потоп.

После аварии на Саяно-Шушенской ГЭС ускоренными темпами пошло строительство Богучанской, заброшенное с конца восьмидесятых. По планам, она уже в декабре 2010 года ласт первое электричество и станет четвертой гидростанцией на Ангаре после Братской, Усть-Илимской и Иркутской. От новостройки уже тянут линии электропередачи к алюминиевым заводам «Русал». За год строители намереваются успеть подготовить к затоплению ложе будущего водохранилища. Снова уйдет под воду огромная таежная территория, которую предстоит очистить от леса, от городков и деревушек, что станут дном искусственного моря. Дома и лес, как в былые времена, будут жечь, людей переселять.

Конечно, многие ропщут: жаль покидать обжитые места. Для кого-то такой переезд и вовсе трагедия. Как у Распутина в «Прощании с Матерой». Новый закон в подобных случаях обязывает проводить общественные слушания. То есть у потенциальных переселенцев непременно спросят, как они к такой перспективе относятся. По тому же закону высказанное в ответ мнение – пусть даже единогласное – юридической силы не имеет. Это лишь информация к размышлению. В лучшем случае аргументированные рекомендации, которым по здравому разумению нельзя не последовать.

Но новые хозяева все сделали проще. Общественные слушания состоялись, а по их результатам была принята резолюция: «В соответствии с замечаниями и предложениями произведена корректировка оценки воздействия гидросооружения на окружающую среду». Этот словесный туман означает: формальности соблюдены, а больше мы никому ничем не обязаны. И – никаких нарушений закона!

Сегодня так принято: все делать по-своему, но в рамках закона. Как говорил незабвенный проходимее и Остап Бендер: «Надо чтить уголовный кодекс».

И снова, как в свое время на Усть-Илимской стройке, подпорный уровень Богучанской плотины планируется на максимальной отметке – 208 метров вместо 185, как предлагают экологи. Они предупреждают, что иначе водохранилище вплотную подойдет к Усть-Илимску, проточная вода Ангары станет стоячей, утратит свойство самоочищаться, водным, лесным и земельным ресурсам будет нанесен огромный ущерб. А минимальный уровень водохранилища станет все же спасением для реки и всей округи. Но стражей природы никто не слушает. Зачем слушать, если надо выжать из гидростанции максимальную мощность, а дальше хоть трава не расти.

Больше того, компания «Рус-Гидро» объявила недавно о проекте еще одного каскада электростанций в нижнем течении Енисея. В его составе Эвенкийская, Гуруханская. Нижнекурейская, Подкаменно-Тунгусская ГЭС, Верхне-Енисейский ГЭК, которые включают в себя Тувинскую ГЭС и Приангарскую ТЭК с Мотыгинской и Нижнебогучанской ГЭС. Экологи не перестают предупреждать: непомерное увлечение большим гидростроительством в Сибири – это приговор всей экосистеме края – от качества волы до климата. Крупные плотины при всей их впечатляющей энергетической мощи производят вокруг себя экономическую пустыню. Вместо развития многоотраслевого хозяйства процветает монопрофильное: гидроэнергетика, алюминий, лес. Приангарье уже почти не производит других товаров. Полезные ископаемые плохо разведаны, а неосвоенные геологами территории ухолят на дно искусственных морей. Полупустая Сибирь пустеет все больше.

Я побывал недавно в родных краях, проехал около 700 километров по страшным дорогам и убедился в этом. С трудом узнавал знакомые с детства и юности чистые и уютные, а сейчас запущенные, обезлюдевшие города и поселки.

Почему это происходит? Кто в этом виноват? Я спрашивал сам себя, как тот переселенец из повести Распутина: «Можно, конечно, и не задаваться этими вопросами, а жить, как живется, и плыть, как плывется, да ведь я на том замешан: знать, что почем и что для чего, самому докопаться до истины. На то я и человек».

Сколько-нибудь широкого общественного движения в защиту экологии Сибири сейчас, увы, нет.

Однако встречаются непримиримые борцы с плотинами, которые действуют вполне открыто. Например, красноярские журналисты Александр Колотов и Алексей Колпаков зарегистрировали общественную организацию под названием «Плотина. Нет!». Плюс к этому создали в Интернете одноименную страничку. Они с единомышленниками принципиально против крупных плотин на равнинных реках. И призывают к другим способам развития гидроэнергетики – с помощью беспилотных ГЭС и использования естественной силы течения рек. Конечно, мощность таких гидростанций невелика – до 300 киловатт, но зато их можно построить много. И быстро. Беспилотные агрегаты все вместе могут дать дешевой энергии даже больше, чем нынешние крупные ГЭС, и обеспечить каждый населенный пункт своим электричеством. Монополия в энергетике при этом будет ликвидирована. Производство и обслуживание новых станций создадут множество дополнительных рабочих мест. Да, разработки таких малых гидростанций пока еще не доведены до степени полной готовности, но многие проекты запатентованы как оригинальные изобретения. Это те самые инновации, о которых мы не устаем твердить, а на деле предпочитаем привычную старую технологию, хотя она довольно дорога и создает массу экологических проблем. Речь идет даже не о том, чтобы малые плотины строить вместо больших, а строить вместе с ними. Не теряя при этом чувства меры, осмотрительно просчитав, во что это обойдется и с какими последствиями. Ничего как будто необычного в этом предложении нет. Точно так же любой сибирский крестьянин, начиная какое-то дело на своей земле, прикидывает. что в результате выйдет, чем оно для семьи обернется? Кто против такого подхода к делу? Вроде бы никто. Но почему тогда общественная организация «Плотина. Нет!» со своей интернет страничкой не находит в крае поддержки? Вместо этого против красноярских экологов затеяли настоящую войну, приклеив им небезопасный ярлык «экстремистов» и подключив чиновников администрации. Экологи подали в суд…

А на фоне этого скандала территорию будущего ложа Богучанского водохранилища ускоренно готовят к затоплению. Жгут лес, жгут дома, люди уезжают. Готовится к переселению по второму разу уже однажды переселенный мой родной Кеуль. На этот раз – Новый Кеуль. Ему тоже, как оказалось, нет места в Сибири.

Точная модель происходящего в сибирских краях – это, по-моему, авария на Саяно-Шушенской ГЭС. Основная причина ее, по предварительному заключению Ростехнадзора, – «запредельные режимы работы» второго гидроагрегата, а также «некорректная работа автоматических систем безопасности и управления».

Но ведь специалисты не могли не знать. что опасность растет. Накануне аварии на станции побили все рекорды выработки электроэнергии, превысив план на 2 миллиарда киловатт! Выжали из бедной ГЭС все, что могли, и даже более того. Что она уже не могла – выжали тоже. Не сработал даже инстинкт самосохранения. Неужели высокое начальство не понимало, что это равносильно самоубийству? Понимало, но знало, что отвечать будет не оно, найдут стрелочника…

Такое «планов громаде» грозит всей Сибири, если не прекратится безудержная погоня за выработкой и сверхдоходами, если руководить энергетическими гигантами будут люди безответственные, жадные и глупые.

Но главные, как сейчас их называют, «менеджеры» этого не видят, им не жалко Сибири.

Сейчас и в Петербурге разгорается настоящая битва – за город, за его памятники, которые готовы порушить ради возведения на их месте прибыльного новодела смекалистые предприниматели, сумевшие найти общий язык с властью. И все – как бы по закону.

«Как бы». Эти два коротеньких слова-паразита проникли в словарь всех без исключения россиян – от дошкольников до пенсионеров. Они означают что-то не совсем настоящее, некую имитацию чего угодно: чувств, мыслей, поступков. Мы как бы осваиваем Сибирь, как бы печемся о ее развитии, как бы охраняем архитектурные памятники, живем как бы в демократии, как бы в согласии и уверенности в будущем.

Политологи называют подобную демократию «имитационной». Она означает такое устройство государства, при котором формально существуют и демократическое законодательство, и выборные процедуры, и гражданские свободы, и участие общества в управлении государством. Но поскольку все это часто, как говорил классик марксизма, «по форме верно, а по существу – издевательство», мы имеем то, что имеем.

Я не хочу жить «как бы»! Нельзя жить «как бы» – это грозит человечеству тотальным вымиранием. Жить нужно по-настоящему. Я хочу, чтобы мою малую Родину не распинали, принося ей «лучшую» жизнь, не трогали могилы моих предков, не сжигали леса и деревни. Если освоение Сибири заключается лишь в том, чтобы залить ее водой, не надо ее осваивать.

Прости меня, мой край, что так слаб мой голос и не хватает сил уберечь тебя от извергов. Но даже слабый голос не должен сейчас молчать перед лицом надвигающейся беды!

Зачем я об этом пишу

«Ну, съездил в свое детство и что?» – спросила меня Нина, моя жена, когда я явился из сибирского путешествия. И добавила что-то насчет того, что нельзя жить воспоминаниями – то есть прошлым – современному человеку, у которого есть дела, семья и вообще полно сегодняшних забот, не терпящих отлагательства. Все верно, как всегда у Нины. Возразить нечего.

Действительно, жить воспоминаниями нельзя. Тем более долго предаваться им в ущерб делу – Боже упаси. Только, с другой стороны, – и Нина тут меня понимает – не знать, не помнить прошлого, не нести его в себе человек не может. Больше того, каждому, как и мне, хочется почему-то еще и рассказать, устно или письменно, что с ним было. Зачем-то это надо. Зачем?

Вот я читаю стихи поэта Евгения Евтушенко и после каждой строчки удивляюсь: почему это не я написал? Все как будто про меня.

 
…Начало, где вниз ты по лестнице мчался,
Как только кончался последний урок,
И в свалке веселой у раздевалки
Протягивал ты, торопясь, номерок,
И в куче мальчишек разгоряченных —
Пускай у девчонок были смешки, —
Ты несся вперед, задыхаясь от бега,
Из мокрого снега лепя снежки.
Мелькали ручьи, облака и кварталы,
Но все ж надо всем понималось одно,
Чего тебе очень уже не хватало,
Чего ты понять не мог все равно.
Хотелось любви настоящей, не ложной,
И как там теперь уж душой ни криви,
Конечно, счастливой
Но если уж сложно,
То пусть не счастливой,
Но все же любви…
 

Случилась и у меня такая безответная любовь. Я-то пребывал почему-то в уверенности, что достоин большого ответного чувства, а моя избранница (это было в 5-м классе) не захотела с этим согласиться. Тогда это была для меня трагедия. Едва не конец света. Но как раз тогда-то я впервые и ощутил, как это сложно, какая это редкость – найти, обрести взаимное чувство. Но, может быть, найти его, потом как раз и помог этот первый урок.

Я не писал об этом и еще, о многом важном, необыкновенном, из чего состояло детство. Как, например, пасли коров с Женькой, соседом по кличке Кондитер. С ним мы часто придумывали всякие новшества. Однажды даже сотворили мост через Малую речку, чтобы коротким путем перегнать коров на пастбище с сочной травой. Женька говорил: есть такое правило – если первую корову перевести, то пойдут все. Как мы тянули эту бедолагу корову! Но она провалилась передними ногами сквозь щели между деревяшками, которые у нас служили настилом моста. Провалилась, повисла, бедная, беспомощно мыча. Я – в деревню. Это больше трех километров. Привел мужиков. они наладили специальное приспособление из бревен и стали поднимать корову нещадно ругая нас – мостостроителей.

А еще я не написал, как пела мама песни, у меня не хватило слов рассказать об этом. Голос у нее был негромкий. Пела она редко, наверное, причин для этого было мало. Но пела душевно. Голос удивительно чистый, как ручеек в лесу.

 
За горою у колодца,
Где студеная вода,
Вслед за жнейкою вязала
Снопы девка молода.
 

Этот ручеек звучит во мне и сегодня, он исчезнет вместе со мной.

Или вот еще один важный детский урок, который нельзя забывать. Я, как все в нашей стране исторического материализма, получил тогда хорошую порцию атеистической пропаганды, которая убеждала, что религия – опиум для народа, что Бога нет. Я в это твердо верил. А мама верила Богу – как добру, как светлой жизни, которая где-то есть, должна быть. Это было у нее в душе, в сердце. И у нас стояла иконка в красном углу, не какая-нибудь ценная, антикварная – обычная жестяная, с выбитым по металлу окладом вокруг Богородицы с младенцем на руках. Мама на нее молилась. А во мне против этого начало протестовать все мое атеистическое воспитание. Однажды я пришел из школы, взял иконку и подложил ее под коврик при входе, о который мы вытирали ноги. И вот мама пришла, вытерла ноги о тот коврик, а значит – и об иконку Я возликовал: «Вот, ты вытерла ноги о лик Богородицы, и что Бог?»

До сих пор помню, как потемнело ее лицо, когда я это сказал. Взмахнула руками, но злость быстро прошла: несмышленыш, что с меня взять. Заморочили мальчонке голову. Промыла иконку пол умывальником, вытерла насухо и сказала: «Миша, никогда больше так не делай». И для убедительности добавила: «Боженька накажет». «Как?» – весело, не веря поповским бредням, спросил я. Она не сразу нашлась, что ответить: «По-разному. Вот будешь купаться, к примеру, прилетит камушек и ударит тебя по головке. И это не человек камушек кинет, а Господь».

При всех моих атеистических убеждениях слова эти я надолго запомнил. До сих пор помню. А тогда, мальчишкой, купаясь в нашей речке, частенько заглядывал вверх и смотрел, не летит ли мне на голову с неба что-нибудь.

И ведь это тоже был я. Хотя сейчас мне иной раз кажется, что это совсем другой человек. Но о нем нельзя забывать. Без памяти о том, как, где, среди кого прежде жил, без этих детских, да и всех прошлых больших и малых уроков жизни, что складываются в наш опыт, вообще нет человека. Может быть, самый жестокий пример тому – манкурты, о которых впечатляюще рассказал Чингиз Айтматов в романе «…И дольше века длится день». Манкурты – средневековые рабы, изуверским способом лишенные памяти, не знающие своего прошлого, а потому вполне довольные своим рабским настоящим и уж вовсе не думающие о будущем. Все их помыслы сводились к утолению элементарных инстинктов и тупым исполнениям повелений хозяев. Это были особо ценные рабы – настоящие биологические роботы, которых не требовалось даже стеречь. И достигалось это всего-то тем, что их лишали воспоминаний о том, кто они и откуда. Но с тех пор – и особенно с появлением современных вездесущих СМИ – это делается гораздо проще.

Примеры зомбирования вполне свободных вроде бы граждан (как тот же мой замороченный детский атеизм) всем известны во многих странах в прошлом и уже в нынешнем веке. Техника другая, но суть та же: забудьте о себе, мы лучше вас знаем, что вам нужно. И первое, что стоит сделать, чтобы не поддаваться наваждению – это как раз не забывать о себе и прежде всего о дорогих тебе людях из страны детства, обо всем, что с ней и сними связано. Пока их помним, они помогают.

А в детство заглянуть так хочется

Мои сны

Очень часто я вижу один и тот же сон: я летаю. Причем не просто так. а по определенному маршруту: нал деревней моего детства Погодаевой. что стояла на реке Илим, потом над другой шустрой таежной речкой – Тушамой. что в трех километрах от деревни, нал пионерским лагерем, зеленым морем кедрово-сосновых зарослей, заполнивших эти благословенные места, над каменистым и крутым Красным яром, желтыми отлогими берегами Илима, нал лугами и пашнями. Причем как бы парю и сверху все отчетливо вижу, будто наяву, – я вижу картины детства. Удивительно, в Погодаевой я прожил около десяти лет, а в Петербурге живу уже больше четверти века, и мне дорог этот прекрасный город, но он не стал мне таким родным, как деревенька, в которой вырос.

В трех километрах от Погодаевой был пионерский лагерь, расположенный между тайгой, Илимом и Тушамой, единственный во всем районе. Мне не удалось там побывать, конкурс среди желающих был слишком большой, но мы – те из деревенских ребят, кто оставался дома, ходили в лагерь в гости, все вместе там играли. Ходили часто, к тому, что недоступно, особенно тянет, а потом запоминается на всю жизнь. И снова наступает ночь, я теперешний засыпаю и снова лечу над Илимом. И подло мной тот пионерский лагерь. Речка Тушама. Потом – песчаный яр. Песок здесь летом накалялся по такой степени, что в нем пекли яйца. Стоять на таком невозможно. Мы прыгали с ноги на ногу, пока раздевались, и скорей бежали к воде. Вот она – вижу в своем ночном полете сверху – наша тропинка, по которой мы стремглав мчались и прыгали в реку. А дальше – знаменитая у нас поляна перед деревней. Это место игр, встреч, увеселений, празднеств, общественных собраний и гуляний по самому разному поводу. Мы, пацаны, играли здесь в лапту, взрослые – в городки. Поляна была большой, место красивое. Осенью и весной здесь жгли костры. Иной раз пламя поднималось очень высоко. Это был как бы фейерверк. Во всяком случае. все деревенские здесь собирались и радовались этому огню не меньше, чем в городе какому-нибудь салюту. А зимой с этой поляны гоняли вниз к речке на санях. Отпрягалась лошадь, убирались оглобли у больших саней, девчата в них садились, парни толкали для разгона, и все вместе весело летели с угора до середины реки.

Это было место общения, любовных свиданий. Отсюда же уезжали на покосы. Обойти, объехать эту поляну было невозможно. Откуда бы ни возвращались, дошли до нее, значит, уже дома. Это был такой луг, который никогда не пахался. всегда пребывал в хорошей густой траве.

За поляной я вижу со своего поднебесья деревню. Родное место. Сорок с лишним домов вытянулись вдоль реки. Большой скотный двор, гумно, конюшня, наши огороды и палисадники все как на ладони. Вижу Вовку Куклина, друга детства, который очень хотел стать художником. Он копил деньги, покупал на сбережения большие листы ватмана и на них делал эскизы своих будущих картин. Глядя на него, я тоже купил было лист ватмана, и попытался что-то нарисовать, но у меня даже наметок не получилось. Вовка не считался заводилой, но и не шел ни у кого на поводу. Рассудительность его примечали многие взрослые. Парень «башковитый» – так о нем отзывались в деревне, это высшая похвала. По сегодняшнему можно сказать – в нем гены сказывались. Отец его, дядя Назар, был тоже известным у нас человеком, к его советам прислушивалась вся деревня. А руки – золото. Лодку, которую он смастерил нам, я любил как дорогую игрушку – легкая была. красивая. Мне казалось, что краше ее нет ни у кого в деревне. И уж конечно она никогда не пропускала воду. А мама Володьки – с удивительным именем Фекла, – добрая и приветливая, всегда угощала чем-нибудь вкусным.

Рядом дом Анисимовых – огромный, красивый, с высоким крыльцом. Большая семья, но главное, здесь жил еще один Вовка, тоже мой приятель. В отличие от Куклина, Анисимов был заводилой. Умел организовать нас на какое-нибудь дело – не всегда доброе. Мы и дрались с ним – было дело, одинаково побеждая и проигрывая. Кто кого – это выхолило по-разному. А в целом, по-моему, складывалась боевая ничья. Как я завидовал ему, у него была защита – это братья, а у меня две сестры, две девчонки, которым никогда не решать мужских проблем.

По воскресным дням к Анисимовым из Нижне-Илимска приезжала в гости родственница, мастерица парикмахерского дела, и подстригала всю семью. Трудилась обычно на полянке перед домом, что стоял над рекой. За работой наблюдали десятки любопытных. Удавалось подстричься и кому-то из нас.

Через дом от Анисимовых обретались мои друзья – братья Гошка Замаратский и Вовка Устюжин. Ребята погодки, фамилии разные из-за отцов. У Гошки была кличка Руся, у Вовки – Уся. Почему их так называли, никто не задумывался. Многие друзья детства так и остались в памяти по кличке, а имя вылетело навсегда. С Русей и Усей я учился с первого по седьмой класс. Вместе трудились на сенокосе, ходили в ночное, за грибами и ягодами. Вообще были неразлучными. Братья не числились ребячьими лидерами, но их уважали за честность. И они брали сторону тех, кого считали правым. Конечно, правоту определяли сами, она у них как-то совпадала чаще всего с мнением большинства.

А посередине деревни стоял большой дом, в нем жили Погодаевы (в нашей деревне имелись три семьи с фамилией Погодаевы – скорее всего, потомки основателей).

В этом доме жил Гошка Погодаев, еще один мой приятель, друг, – постарше меня годков на шесть. Он – главный гармонист деревни. Ни один праздник, ни одна свадьба, гулянка не обходились без Гошки. Я и сейчас слышу звуки его гармони – играл он бесподобно, мог подобрать аккорды к любой песне, и сам пел неплохо. Танцы без его гармони нельзя было представить. Девчонки висли на нем гроздями. А он, улыбаясь, растягивал мехи и играл завораживающе. Многие ребята завидовали Гошке, учились у него, стараясь подражать, у некоторых даже похоже получалось, но как у Гошки – никогда.

Почти рядом с нашим домом жили Белобородовы – дружная семья. Старший, Леонид, – механик от Бога. Собрал сам полуторку (грузовичок тех лет в полторы тонны грузоподъемностью), один. Из чего собрал, так никто и не понял. Но носилась она отменно по полевым дорогам. Помню, как деревенские, стоя в кузове, пели песни, а позади машины стелился огромный шлейф пыли.

Младший – Виталька Белобородов – был мой ровесник. Невысокий и довольно хилый парнишка тянулся ко мне. Дружбы особой не было. но мы играли всегда. Верховодил тут я. Он никогда не спорил со мной, обычно молчал, но на авантюры – вроде залезть в чужой огород или украсть с колхозного поля горох – не решался. А ведь только в рисковых делах закаляется дружба, считалось у нас.

Я вижу моих деревенских сверстников: Ваньку Качина с сестренкой. Машку Перетолчину – обычно мы звали ее Муха, она за это злилась на нас до слез и била своими кулачками по нашим спинам. Вижу Гальку Погодаеву, Володьку Петухова… Всех. Не все, конечно, оставили одинаковый след в памяти, но все со мной.

А вот наш Илим… Сейчас он известен всему миру. В годы же моего детства – лишь в пределах наших таежных деревень по берегам.

Но прежде всего для меня это лучшее место, где прошло мое детство. Сразу после весеннего ледохода, как только успокаивалась вола и становилась потеплее, мы купались до пупырышек на теле, – почему-то это у нас называлось «продавать дрожжи». Чтобы согреться бежали на большую площадку, сделанную из плах у колхозного амбара (на ней осенью сушили зерно), и согревались на солнце. Нас тянула вода, словно магнит, а дно Илима знали, как свой огород. Знали, где плыть, где встать, где нырять. Я не помню рядом взрослых, мы старались обходиться без их присутствия. Из-за этого и беды случались…

Илим – это река-трудяга. Первые русские, осваивавшие Сибирь, шли по Ангаре и Илиму. Это река-дорога. Летом лодки, баржи и катера шли по нему вверх и вниз. А зимой он превращался в широкую и ровную сухопутную дорогу. Ее очищали от снега, лошади, машины от деревни к деревне возили товары, людей и всякий прочий груз. Илим – это река-кормилица. Летом каждое утро, рано поднимаясь, иногда с маминой помощью, я бежал к реке, садился в лодку и плыл к поставленным с вечера «мордам» – это такие ивовые устройства для ловли рыбы. Они стояли на реке напротив каждого дома. Места на то всем хватало. Единственно – чтобы не перепутать, поплавки были разные.

В основном попадались ельцы и сорога. (Здесь, на Запале, сорогу зовут плотвой). Иногда – ерши и мокчоны, но они безжалостно выбрасывались: мороки с ними много. Правда, из ершей уха получалась отличная, но на это нужно было время и вдохновение.

Ельцы и сорогу нес домой, чистил, и мама тут же зажаривала добычу на сковородке, заливая яйцами. Все покрывалось хрустящей вкусной корочкой. Это был завтрак, который запивался парным молоком. Я до сих пор ощущаю вкус этого необыкновенного блюда. Но сколько ни пробовал сейчас его сотворить – не получается. Чтобы получилось, нужен наш Илим, нужен тот воздух, нужна мама. Река, тайга давали жизнь деревням. И в этой жизни рождались люди, которыми мы можем гордиться.

Михаил Кузьмич Янгель, отправлявший в первые полеты космические корабли, родился недалеко от Погодаевой, в деревне Зырянове. Это копия нашей деревни, и я уверен: детство его было примерно такое же, как у нас.

Николай Иннокентьевич Черных – Герой Советского Союза, получивший это звание в январские дни 1944 года, из деревни Игнатьевой, что в трех километрах от Нижне-Илимска.

Илимская природа помогала раскрыться таланту писателя, художника, режиссера Георгия Иннокентьевича Замаратского. Она коснулась своей красотой и Юрия Егоровича Черных, писателя, жившего и учившегося в Нижне-Илимске.

Чтобы вспомнить всех, кто прославил илимскую землю, здесь не хватит места, это особая тема. В последнее время появляется все больше книг о наших именитых земляках. А для меня они всегда были и остаются в памяти моего детства.

…А вот и Яр. Следом Нижне – Илимск, в котором был и клуб, Дом культуры – все было как в городе (по нашим, конечно, деревенским понятиям). И в лень молодежи, а на самом деле на Троицу, все из окрестных деревень, из Нижне-Илимска шли на Яр. Там – гулянья, там собирались семьями, дружескими компаниями. Там праздничная торговля. Это место для Нижне-Илимска. как для нашей деревни та луговая поляна. Всегда Яр прибирали, не помню, чтобы при всех лихих гуляньях там было грязно. Он наша достопримечательность – Красный Яр. Что помешало назвать Нижне-Илимск Красноярском? Не знаю.

А Красный Яр – это почти что отвесный, под небольшим углом склон. Высота над рекой примерно как у современного дома этажей этак в тридцать. Были случаи. когда подгулявшие мужики. оказавшись на краю яра, падали. Не помню, чтобы разбивались, увечий тоже, вроде бы, не было, но синяки свои получали. И у меня, когда подходил к краю обрыва, сердце замирало. Илим и деревня Погодаева далеко внизу под ногами, птицы носятся над ними, но ниже тебя. А если снизу смотреть на Яр. то он закрывает полнеба. Он могучая стена, а ты песчинка, камушек. А сосны на Яру растут в небесах.

За Красным Яром – вижу с высоты своего полета – начинаются поля. (Красный он оттого, что весь из песчаника такого цвета. С небольшими вставками других оттенков). Я – над полем, где Большая деревня. Рядом Хутор и Кулига. Сюда, на Илим, ходили рыбачить, по берегам коров пасли, в ельник – за рыжиками. А вот и Черепановка. Здесь наше деревенское кладбище. С ним тоже связано много памятных событий. Но они – особая тема.

Приземляюсь в собственном огороде. Для меня он не просто картошка, морковка и прочие овощи, забота о которых считалась моей обязанностью с самого раннего детства. Здесь у меня случались и приключения. Одно даже морское. Дело было весной. В том году нанесло много снега. Он начал таять, и в огороде образовалась огромная лужа. На этот судоходный случай у меня был свой плот. Я его с началом «навигации» подправлял и на нем путешествовал. Огород-то большой был, я упирался шестом и плыл. Один раз потерпел кораблекрушение – перевернулся. Выбрался на берег и мокрый домой, на печку, сушиться. Все равно – хорошо!..

С этим огородом связана немалая часть моей детской жизни. Одной воды сколько переносил для полива наших грядок! Лет с восьми я уже здесь работник. Мужиков в доме больше нет – я это понимал. Мать, уходя на работу, ставила задачу. Сейчас на даче просто: взял шланг и поливай, а тогда нужно было брать коромысло, два ведра и на Илим. Чистая река была, пили прямо из нее. Мутнела лишь, когда шел ледостав. Но на это время – на два-три дня – запасались водой заранее. Таскать воду даже на коромысле было нелегко. хоть и менял плечи, но они всегда болели. Зато урожай радовал.

Самое странное, что по курсу моих полетов вовсе отсутствует Нижне-Илимск. А он – через реку Я там учился, бегал в кино. Почему его нет? Не мое село, потому, видно, и не затвердело в памяти. Вот вижу бор, где бруснику собирали, а Нижне-Илимска – нет как нет.

В Погодаеву мы переехали как раз из Нижне-Илимска. Эта деревня основана в 1645 году. Сейчас-то конечно – сто лет сюда, сто обратно. Но только подумать, какое время: еще нет царя Петра, его реформ, еще центральная Русь вся в лесу, а Погодаева уже стоит. Иркутск, который сейчас, центр Восточной Сибири, основан позже, да что Иркутск, Нижне-Илимск, что напротив, через реку, и то чуть позднее. Уверен, Погодаеву, ставившему первый сруб на берегу Илима, приглянулось это место сразу. Увидел, как деревенька протянется по берегу Илима и с подветренной стороны закроет ее Красный Яр, как люди будут любоваться Качинской сопкой.

Вот так и стала жить деревенька Погодаева, одна из первых в илимском воеводстве.

Мама не то купила дом, не то колхоз лал. Но когда она умерла, сестры дом продали, значит, это была собственность. Это был даже не дом, а прируб, к избе бабы Харитины Перетолчиной. Жили мы с соседями дружно. У ее дочки я вместе с мамой даже принимал роды. Бегал за водой, а потом с этой Галкой, которая родилась, еще и возился. Наш прируб метров шесть в ширину и метров пять в длину, кухонька, отделенная деревянной перегородкой, огромная русская печка. Остальное – большая комната, в которой стояли две кровати. На одной спали две мои сестры, на другой мама и я с ней. А когда стал постарше – лет с шести мне отвели место на русской печке. Здесь сушилось зерно. Я устраивался на подстилке и засыпал под запахи свежего хлеба. А утром в воскресенье, когда мать начинала стучать посудой, выглядывал в проем и протягивал руку: «Мама, пирог хочу». И тут же он – только из печи, горячий – у меня в ладони… Вообще, это была жизнь, наполненная чудесами. Научившись читать, я ставил рядом с собой керосиновую лампу и, закрывшись шторкой от остального мира, читал запоем. Мне являлись картины прочитанного, вокруг было темно, только желтый кружок от керосиновой лампы и я в мире навеянных прочитанным грез.

Иногда не расставался с книжкой до утра, за что мама ругала, правда, без злости, я это чувствовал. Рядом со мной спал любимый кот. Его не интересовало никакое чтение, главное – тепло и рядом блюдечко с молоком. Все, что было у меня дорогим и любимым хранилось здесь же. Здесь я мечтал и рос, как писалось в сказках, не, но дням, а по часам. А какую вкуснятину делала мама в самой печи! Эти круглые большие булки хлеба, аромат их, свежеиспеченных, каждое воскресенье заполнял дом. Да так, к сожалению, и остался в том далеком детстве. А щи и борщи в чугунках, подтопленные в русской печи, а пареная брюква и другая вкуснятина… Два раза в год печь подмазывалась и белилась, и чуть-чуть дав ей передохнуть, я снова забирался наверх, чтобы жить жизнью счастливого человека.

С полетами во сне являлись все новые памятные истории. Полузабытое детство оказалось большим и весьма содержательным. Я решил написать о том, что помню, что часто вспоминается, что иногда ВИЖУ во сне. Так получилась мозаика небольших рассказов из той детской жизни.

Как меня не взяли в школу

Деревенскую школу с городской не сравнить. Это священное место. Как церковь. Их одинаково принято почитать в деревне. Сейчас в это трудно поверить, но, будучи пацанами, мы никогда в школе не хулиганили – ничего не ломали. Это и в голову никому не приходило. Случайно разбитое стекло – трагедия, залитая чернилами тетрадь – кощунство. Авторитет учителей высочайший. Если в дом приходил с жалобами на тебя учитель, это ЧП. Мне кажется сегодня, что милиционера боялись меньше. Нет, хороших учителей не боялись – их уважали. Колхоз помогал им дровами, сеном, иногда мясом.

Я в школу поступал дважды.

Было так. Бегали мы, пацаны, все вместе по улице, и вдруг я слышу: «Завтра в школу». Я дома и говорю: «Мама, Володька завтра в школу, Ванька тоже». А она мне: «Ну и ты иди». Я и пошел. Нас посадили всех за парты. Уже интересно. Учитель – Георгий Васильевич – начал знакомиться с нами, первоклашками. Дошла очередь до меня, он спрашивает:

– Ты какого года рождения?

– Не помню…

– Сходи домой, принеси документы.

Принес и услышал:

– Погуляй пока, в следующем году приходи.

– Как же Володька, Ванька, мы же все вместе! Хочу с ними…

– Нет, им пора в школу, а тебе рано.

– Хочу с Володькой…

Расстроился. Но не надолго. Не я один оказался такой юный школьник доброволен. Вышли мы из школы, и горевать перестали. На улице тоже было интересно, речка, лес – много чего. В следующем году пришли, сели за парты, как полноправные ученики. Первым учителем у нас был тот самый Георгий Васильевич, фамилию не помню. Одной руки у него не было – потерял на фронте. И с нами он был злоблив, будто в школе продолжал воевать.

Меня усадили с «Мухой» – Машкой Перетолчиной. Отношения с девчонками вообще у нас были сложными, а с ней у меня особенно. Один раз уколол нечаянно ее перьевой ручкой. Она в крик, а учитель, Георгий Васильевич, схватил меня одной своей рукой так зло, что я перепугался. Рванул, оборвал рукав. У рубашки, чуть толкнул, и я на полу. С тех пор он для меня перестал быть учителем, я боялся его. Но скоро он ушел. Пришел другой на место нашего злюки (не помню его имени, отчества) – та же история. У него было два сына, с одним мы учились, другой был постарше. Мой ровесник, видимо, учился плохо. И вот однажды у доски он его прямо на уроке начал колошматить. Мы затихли, дело невиданное. Какой это учитель? Никакой. И мы это чувствовали. Его тоже невзлюбили. ла и он точно так же, как и первый, в школе надолго не задержался. Почему нам так не везло? Война. От нее злость в людях даже самой доброй профессии. Но ведь не все даже среди самых натерпевшихся стали такими.

В школе была большая комната – что-то вроде библиотеки. И в конце первого класса я там первый раз в жизни взял и прочитал книгу «Конек-Горбунок». Сейчас мой внук Пашенька начал читать – пока по слогам. Я слушаю его и вспоминаю себя. Тоже по слогам читал. Некоторые слова были непонятны. Ноя все же прочитал волшебную сказку, и для меня это было счастье! Все, я читатель, сам могу взять и прочесть любую книгу.

Потом я приставал к матери, просил послушать, как я читаю. Спасибо маме: ей было, конечно, не до меня, на ней все хозяйство, но она меня слушала. И хвалила, какой я молодец. Она меня любила. Я это знал. И в этом, по-моему, суть в том числе и педагогики.

Меня приняли в пионеры

Толком уже и не помню, как я, девятилетний мальчонка, сумел уговорить вполне здравых мужиков на эту опасную переправу через нашу довольно-таки широкую реку Илим, полную в это время больших и мелких льдин, которые запросто могли перевернуть лодку или растереть ее. Готов поручиться только что я не говорил, зачем на самом деле мне позарез надо было на тот деревенский берег. Понимал – это не подействует. Мужики не поймут. Потому врал что-то насчет больной матери, которая ждет меня не дождется с лекарством и помочь ей больше некому и нечем.

Была вторая половина дня, который я запомнил на всю жизнь: 5 ноября. Ледостав на Илиме. Мы, погодаевские, учились в школе райцентра Нижне-Илимск, что от деревни через реку. Когда она замерзала, мы шли на занятия по ледку – пешком пока тепло – на лодке, иногда на канатном пароме. А когда ни то ни се – предзимняя ледовая шуга или весенний ледоход и дороги нет, – мы обычно квартировали три-четыре дня у знакомых в райцентре. И на этот раз я уже устроился на постой. Но наступил тот самый необыкновенный день – меня торжественно приняли в пионеры, повязали галстук, и мне тут же захотелось показаться в нем матери.

После торжества я вышел из школы, направился к реке, дошел до скобяного магазина и понял: все, навигация закончилась. Домой теперь только по льду, когда он устоится и окрепнет. Но все равно захотелось предстать перед матерью прямо сейчас, в новом пионерском наряде.

Прием в пионеры тогда для нас был большим праздником. Вожатые готовили участников будущего церемониала к событию, рассказывали о традициях, истории пионерской организации. Постоянно повторяли, что стать пионером – большая честь. Первыми принимали отличников. А я учился в основном на пятерки…

Конечно же, был необычайно горд, оказавшись в таких почетных первых рядах. Но даже не в этом состояла главная суть события. Мне повязали галстук, я посмотрел на себя в зеркало и сам себе понравился. Все, я уже не какой-нибудь там малыш, я – пионер. То есть теперь вровень с теми ребятами, на которых еще недавно смотрел снизу вверх. И этой новостью надо немедля поделиться с матерью. Как же, она главный человек, который меня понимает.

И вот, напряженно глядя на забитую ледовыми торосами реку, я краем глаза приметил на берегу троих мужиков. Узнал – погодаевские. И не то готовят большую лодку к зимовке, не то собираются опять же на ней в ледокольный рейс. Чистят снег, сдалбливают лед. Сразу – к ними жалобно, как мог, начал канючить: «Дяденьки, возьмите меня с собой, очень надо…» Сначала один покрутил пальцем у виска и послал меня подальше. Потом начали ругаться все. Ноя не отставал. Доводы про больную маму, как видно, все же растрогали мужиков, и они отважились со мной отправиться в плавание.

Плывем. Не Северный морской путь, конечно. Но у нас тоже далеко не ледокол. Я на дне посередине лодки. Двое мужиков с кормы и носа отталкивают шестами льдины, третий на веслах. Скорость аховая – метр вперед, два назад. Льдины несет течением, они лезут одна на другую, толкают наше суденышко в борта, лодка кренится и, кажется, вот-вот перевернется. Смотрю на берег Он уже полон зрителей. Вся деревня следит за нашим рисковым аттракционом. Помочь все равно нечем: спасательных катеров в деревне не было. У некоторых бинокли. Мы подобрались поближе, и я узнал в толпе мать. Ей уже сказали, что я тоже в лодке. Около двух часов добирались до берега вместо двадцати – двадцати пяти минут по нормальной воде.

Едва ступили на земную твердь, мать с причитаниями хватает меня за руку, ощупывает – целый, сухой – и бегом тащит домой. Я все повторяю: «Мама. мама, меня в пионеры приняли…» Но она вроде как не слышит, не отвечает. Только уже дома, когда я снял фуфайку и явился во всей пионерской красе – в белой рубашке с красным галстуком, она оглядела меня, кивнула, но так ничего и не сказала. Накормила и уложила спать. Конечно, думал я, засыпая, мама, кажется, переволновалась: перевернись лодка, мы могли бы утонуть – в ледяной воде много не наплаваешь. Могли – но ведь не утонули!

Сейчас я понимаю, что девяносто мам из ста за такой подвиг хорошо отшлепали бы своих героических сыновей. И по праву. Но моя мама была из тех десяти самых мудрых мам. Я у нее числился «младшеньким», как она говорила, последним ребенком. И она меня любила, как это обычно и бывает в таких случаях, больше всех и потому часто за многие детские грехи прощала.

Моя первая поездка в лес за дровами

В разных странах мира встречаются люди, которые верят, что в Сибири сплошные медведи. Бродят косяками едва не прямо по городским улицам. Не знаю, но по моим деревенским наблюдениям косолапые предпочитают проживать в лесу. И на глаза людям не попадаться. Потому встречи с ними – если это не специальная охота – большая была редкость во времена моего деревенского детства. А вот волки – другое дело. Они у нас коров запирали, в хлева наведывались. Это обычно зимой, когда в лесу голодно. А лес, то есть настоящая дремучая тайга, – рядом, за околицей. Было даже так: идешь по деревне, слышишь, собаки на истошный лай исходят. И тут же догадываешься: это ж волки рядом! Но никуда уже не деться: волки, лес и деревня – все рядом, и они, и мы – все по своим делам. И кто кого больше боится – неизвестно. Деревня зимой тех лет как продолжение тайги. Те же сугробы, темно, электричества не было. Некоторые окна чуть светятся – это керосинки. А в большинстве изб пораньше, едва стемнеет, ложились спать. Линию электропередачи тянули к нам, когда я уже уезжал из деревни (это была вторая половина 1960 года). До того электричество имелось только в Нижне-Илимске, где мы в школе учились. Так что волки были мне в диковинку. Но по-настоящему узнал их нрав, когда однажды едва не стал их добычей. А вышло так.

Заготовкой дров в деревне обычно занимались весной. После майских праздников деревня пустела – не заготовишь топливо, зимой замерзнешь. На выделенных делянках пилили сосны на чурки, кололи их пополам (это называлось «плашина»), потом складывали в поленницу. За лето они высыхали и как только выпадал снег, вывозили дрова. Это была обязанность мужиков. Но у нас в доме только мама, ей и приходилось заниматься этим нелегким дедом. Вместе с моими сестрами я был тут первым помощником. Конечно, валить деревья мне не доверяли, но рубить сучья, собирать и сжигать их, пилить хлысты на чурки и колоть на плашины – моя работа. К вечеру в глазах темно. Спасибо маме, держит меня крепко за руку и приговаривает, какой я у нее молодец. За дровами в лес мы ездили вместе с мамой: запрячь лошадь да по мягкому снежку проехать – одно удовольствие. Но мне очень хотелось съездить одному. Был уже большой, по моим понятиям. И однажды мне удалось уговорить мать.

Она проводила до околицы. Хоть и побаивалась за меня, но отпустила. Счастье было великое. Приехал к делянке. Сложил дрова, обвязал веревкой, специальным узлом закрепил для надежности. Все по-взрослому. Отправился в обратный путь. Один все делал, задержался, а лень зимний короткий. Быстро темнеть стало. И вдруг, когда подъезжал уже к деревне, лошадь забеспокоилась. Перешла на рысь. Сама, без команды. Попытался ее притормозить – ни в какую. Бежит все скорей. Смотрю по сторонам, вижу – собаки. Стоп, какие собаки? Им неоткуда тут взяться. Понял – волки! Схватился за облучок, кобыленка несется изо всех сил. Я держусь, чтобы не вылететь. Сани могут в любой момент перевернуться. К счастью, участок дороги был прямой, без поворотов, поляну подъемов и спусков. И вот вылетаем на Дальше деревня, дымком из труб уже пахнет. Волки остановились. А лошадь так до самой околицы деревни галопом и долетела. Встали. На лошадь смотреть страшно, бока ходуном ходят. Мама встретила оценить нас у околицы, все поняла, гладит мои руки, а я их не могу: пальцы не разгибаются, дыхание перехватило, только мычу и головой назад показываю. Отдышались вместе с лошадью, мать взяла ее узду и повела домой.

Так первый и последний раз я ездил за дровами.

Работа «по хозяйству»

В городе часто, Говорят: «Ребенка надо, Учить любви к труду». А в деревне такого, что-то не слышал. Не помню. В то же время я и мои сверстники, как наши родители и прародители – дети всех, надо полагать, поколений по этой цепочке, – начинали помогать «По хозяйству» с ранних лет. Так принято в деревне. Такой уклад жизни. И думаю, что не только в деревне сибирской. Сельского труду человека молча, учит любви сама природа. Он работает с ней, как с главным партнером. И даже не любви учит – это, по-моему, не то здесь слово – взаимопониманию.

Сколько лет прошло, а до сих пор помню: наступает июль, и у меня, у моих друзей-малолеток уже «руки чешутся». В начале июля сенокос. Не раньше – не позже. К этому времени в самый раз подрастала трава. Никто не заставлял нас, не гнал в поле. Просто все знали – срок пришел. Хочешь иметь в достатке корм для своей животины и колхозной, чтобы она в свою очередь исправно весь год кормила тебя – поспевай. Деревня в эти дни пустела. Взрослые – все на сенокос. И мы с ними. Потому что тоже уже не маленькие. Даже если бы не позвали, все равно пошли бы с ними.

Накануне формировались бригады по 10–15 постоянных косарей и подручных на одни и те же каждый год луга в Елань, на Дальнюю Туптаму, на Россоху Сенокос – дело исключительно мужское. Но в воскресные дни, да в хорошую погоду приезжали нам помогать наши мамы и сестры. Тоже никто их не собирали, не направлял. Телефонов и даже радио в нашей деревне тогда не было. Они сами знали: сено подсохнет, его надо сгребать.

Когда все эти люди работали на лугах, это был праздник. Так мне, во всяком случае, тогда это виделось. Зелень, вода, лес. Кони и растущий на глазах «зарод» – так у нас называют стог. Без отдыха весь световой день, остановка на скорый обед, снова покос, а иногда вдруг чья-то песня… Помню, успевал сделать столько, что удивлялся – неужели это я сделал?

Нам редко поручали косить. Это дело все же взрослых, уже сильных, выносливых мужиков. Лишь иногда кто-то из нашего младшего состава удостаивался такого доверия. А когда удостаивался, для избранника это был как бы урок мужского взросления и выполнялся, конечно же, с необыкновенным прилежанием. Потому у нас (да и не только, конечно, у нас) в деревне с детства все мужское сословие было научено косить. А основная наша работа (и моя в том числе) состояла в том, чтобы отвозить сено, огораживать стога, выполнять самые разные срочные задания. И все это происходило в местах такой красоты, какой я больше нигде не встречал, хотя довелось немало попутешествовать по свету. Конечно, воспоминания детства, молодости всегда окрашены в яркие краски, где бы наши лучшие годы ни проходили. Но, даже делая скидку на это, без всяких чрезмерных преувеличений я вправе утверждать: Сибирь – край сказочный. А наша деревня была примерно в его центре. Здесь континентальный климат. Зимой – стужа, летом – жара. И такие же яркие контрастные краски в природе во все времена года. Темно-зеленая до черноты с голубым небесным отливом на горизонте тайга. Тоном светлее тяжелые кроны ближних кедров и сосен, мохнатые елки, что смотрятся в свое отражение с берегов Илима, Россохи, Гутамы и других речек в их чистейшей воде. Сами эти речки – прозрачные и холоднеющие, с омутами и перекатами – пробивают дорогу к Ангаре между красно-бурых откосов и желтых песков пляжей. Как говорил тогда наш бригадир Василий Васильевич, который в войну много где побывал в Европе: «Краше наших мест не знаю. Вот если бы еще вот этой мошки не было, гнуса и слепней…

Сенокосные поля готовили еще первые переселенцы в голы начала освоения Сибири. Они основали здесь свои зимовья Погодаевых, Куклиных, Черемных, Кудриных… Можно перечислять почти все деревенские фамилии. В Сибири не было крепостничества, все вопросы решались на деревенской сходке. Покос – землю наделяли, ухаживай за ней, и это будут твои покосы. В собственность участки не давали, но крестьянин, как пользователь земли, мог ею сполна распоряжаться. Каждый луг имел своего хозяина и свое название. И в мои времена – что были у нас за луга! Ни кочек, ни ям, все чисто, трава, как нарисованная. Я ничего не говорил про эту красоту. Просто смотрел и, конечно, радовался. На то она нам и дана. И за этой красотой даже далеко не надо было холить, она начиналась за окнами нашего дома. Кроме колхоза, в котором все трудились, у каждой семьи имелся свой огород, свое хозяйство. У нас, к примеру, не самых обеспеченных, была корова, свинья, 10–15 кур. Некоторые держали коз. В огородах росли самые разные дары природы. Больше всего выращивали картошку, засыпали осенью ее в хранилище и за зиму все съедали.

Мы, конечно же, не столько любовались природой, сколько с ней постоянно работали. И если ее правильно понимали, она нас щедро вознаграждала. Не только своими продовольственными дарами. Я уверен, она еще и подспудно учила добру, учила, по выражению Солженицына, «жить не по лжи». Не случайно, думаю, ни один из моих сверстников не пошел по кривой дорожке. Это значит, что они оказались прилежными учениками на той нашей детской учебе с глазу на глаз с нашими благодатными полями, лесами и реками.

Кроме прочего, природа приучает живущего в ней человека думать о простых и естественных закономерностях и дарит ему уверенность в себе и спокойствие, когда он ее понимает. Деревенские люди потому так и простодушны, что постоянно имеют дело с ней. И труд их потому и считается самым здоровым, что ему сопутствует гораздо больший, чем в городской среде, психологический, а не только экологический комфорт.

Говорят, все от Бога. Сегодня у нас все верующие. Но меня учили другому, и мне трудно перестроиться. Только я точно знаю: есть святые вещи. Они внутри нас. И к ним надо прислушиваться.

Помню, мы с Володькой Анисимовым отправились к его отцу поздней осенью в Большую Елань – живописное место. Он там то ли охотился, то ли рыбачил. Но мы не мешали. Это был поход километров 20 в одну только сторону. Октябрь тогда уже наступил. Никаких слепней, мошки. Таежное царство, как оно есть без этих надоевших летающих гадов. И вот раннее утро. Стога. Я проснулся и вышел из зимовья. Скошенный луг. Тихая зеркальная речка. Оранжевое солнце встает. Довольно прохладно. И – хорошо. С чем это сравнить? Ни с чем. Не побоюсь показаться наивным и скажу, убежден: кто понимает, принимает такое как что-то свое, самое близкое, тот не может быть плохим человеком.

А как на сенокосе все спорилось! Одни делают копна, мы их на конях вывозим. Веревку затягиваем бастрючным узлом. Даже кони в том же ритме стремились не терять времени. А тот, на котором я работал, был уж очень исполнительный: как только слышал букву «р», сразу останавливался. Однажды верхом я только сказал напарнику: «Аполлинар, ты куда?» А конь встал как вкопанный, услышав букву «р». Причем дело было на полном скаку. Я кувырком вниз.

Была у нас еще работа «по хозяйству», необычная. Как только заканчивалась учеба в школе, мы отправлялись на заработки на кирпичный завод, который располагался на краю Нижне-Илимска, перед Красным Яром. Технология несложная. Мешалась глиняная масса, проволокой резалась по образцу, и после кирпичи отправляли на закалку. Мы таскали дрова к большим печам. Иногда даже ночами дежурили. Здесь получали наши первые заработанные деньги. Несли их в дом. На кирпичном заводе я начал работать лет с двенадцати, как остальные наши ребята. Никто нас на эти работы не гонял. Наоборот, утром мы с радостью шли на завод. Но какая здесь любовь к труду? Никакая. Деньги были нужны.

Вообще труд – любой, включая самый творческий – вовсе, по-моему, не нуждается в нашей любви. Он жив сознанием его необходимости, а когда требуется – интересом докопаться до решения какой-то сложной задачи и достоинством мастера, который не может свое дело сделать плохо. Вот без этого труд становится наказанием. В старину, говорят, даже было такое хитрое наказание – заставляли за некоторые провинности «толочь воду в ступе» – отсюда и пословица. Работа вроде «непыльная», а от нее, говорят, сходили с ума. А у нас было все в порядке: и в поле, и на заводе работали на себя. И там, и там – «по хозяйству».

Из ружья, как из пушки

Кто не видел зимним морозным и солнечным днем окруженную тайгой сибирскую деревню, тот ничего не видел. Конечно, у нас хорошо, как нигде, и летом, и в любое время года, но зимой – как в сказке. Когда слышу что-нибудь про «сказочный лес», сразу вспоминаю свои зимы детства. Расхожий этот образ придумал, по-моему, кто-то из обитателей наших мест: уж больно он точен, по моим воспоминаниям.

Первый снег обычно случался где-то в начале ноября. И сразу все вокруг начинало светиться – и днем и особенно в сумерках нашей не электрифицированной деревни. А когда выходил поутру из дома, ярко-белое покрывало уже голубело под ясным небом, искрилось разноцветными блестками в лучах рыжего солнца, встающего за лесом в снежных шапках. И начиналась пора наших зимних забав. (Были у всех, конечно, и дела: школа, помощь по хозяйству, но не о том сейчас речь.) Главные среди этих забав – лыжи и санки. У деревни «угор» – так назывался спуск к реке. На склоне, ведущем к нашей речке Илиму, – любимая трасса. Погодаевское ребячье население пропадало здесь всю зиму. Лыжи у нас были простенькие, крепления прямо на валенки, о лыжных ботинках только мечтали. Но я любил ходить на лыжах. Намечал какой-то ориентир и шел, стараясь проложить к нему прямую лыжню. Радовался, когда получалось, а потом гонял по ней. И после таких тренировок занимал призовые места на школьных соревнованиях.

Но была еще одна забава – тоже нами любимая, вообще популярная, – и не только среди детей, но и молодых парней. Это – сооружение снежных крепостей, а потом снежные баталии: одни свои укрепления обороняют, другие штурмуют. С обеих сторон применяется лишь самое ходовое и безопасное подручное «оружие» – снежки. Все бы ничего, только однажды нам с Виталькой Белобородовым в процессе фортификационного строительства захотелось, чтобы наша крепость по больше походила нате настоящие, о которых мы в книжках читали, И идею, вообще, осуществили. Но, как и что из этого вышло, запомнили потом на всю жизнь.

Дом Витальки был рядом с нашим, потому мы часто вместе придумывали себе разные игры. И однажды у него на огороде сложили из снежных блоков довольно высокую и просторную крепость с башенками, бойницами, тайными входами-выходами, замысловатыми переходами. Сделали все грамотно. Могу это подтвердить теперь, как строитель. Дождались, когда снег затвердел, из него можно было нарезать как бы кирпичные блоки. И возводили свои снежные неприступные стены по технологии, близкой к общестроительной. По сути, это был мой первый опыт освоения будущей профессии. О чем, конечно, тогда не подозревал. В мечтах видел себя то летчиком, то поэтом, то тем и другим одновременно.

Хороша получилась крепость. Помаялись с ней, но вышла, что надо. Мы оглядели ее и загордились. И тут – не помню точно, кому из нас, а может, обоим разом, – пришла блестящая идея. Вспомнили: в книжках, которые читали, рассказывалось, что после окончания строительства крепостей полагался церемониал их освящения выстрелом из пушки. В деревне с пушками было сложно, но за неимением их можно, решили, обойтись ружьем. У Витальки дома как раз висела на стене отцовская двустволка. Сойдет за пушку, выстрел из нее громкий. Спрашивать на то разрешения у Виталькиных родителей, рассудили, не стоит. Не поймут. А зарядить ружье сами умеем. Видели не раз. Где патроны лежат – тоже не секрет.

Пришли с ружьем в крепость. И тут вдруг оказалось, что бойницы у нас смотрят как раз в сторону дома. Стрелять туда нельзя. Слишком громкий звук от ружья, стекла в окнах звуковая волна может выбить – это мы сообразили. Случаи такие от ружейных охотничьих салютов по разным поводам в деревне были. Значит, поняли, стрелять можно только с противоположной стороны нашей крепости. Правда, там бойниц нет – глухая стена. Но она же снежная. Какие проблемы? Прямо дулом я протыкаю ее, мы замираем в положенной по ритуалу в таких торжественных случаях стойке «смирно», и я нажимаю на курок…

Выстрел был таким громким – громче, чем из пушки, – что на какие-то секунды я, по-моему, потерял сознание. А когда очнулся, увидел, что у меня в руках целый остался только ружейный приклад, а вся остальная часть двустволки превратилась в железные лохмотья. Физика – так обязательно все происходит, когда в ствол в момент выстрела попадает снег. Вот это мы не учли, когда осуществляли свою блестящую идею. Что нам и объяснили потом. А тогда мы стояли, оцепенев от неожиданности. Наконец, до нас дошло, что ружья больше нет и нам за это попадет. Витальке особенно: Он – в слезы. Что делать? Попробовали даже с перепугу приладить остатки двустволки на место, где висела. Нет, больно уж плоха. Сняли, куда-то спрятали. Предлагаю Витальке: скажи, что это я виноват, я все придумал. Но понимаю: отец у него сердитый, все равно его отлупит. Выручил нас старший брат Виталика. Выслушал «крепостную» историю, как-то подготовил родителей, и они оказались мудрее, чем мы думали: все поняли и больших разборок не затевали. Виталька примчался ко мне счастливый, я тоже был рад и за него и за себя. А необыкновенную свою крепость мы с того дня таки оставили без боя. Больше в нее даже не заглядывали. По весне она растаяла. Но так и осталась в памяти среди сказочных дней наших сибирских зим.

Из деревни в город – через реку

Райцентр Нижне-Илимск. что через речку от нашей деревни, казался нам, погодаевским, большим-пребольшим городом. Там было все для полноты жизни: две школы, три библиотеки, Дом культуры, больница, аптека, пекарня и чайная, баня и несколько магазинов. А главное, там было радио и электричество – диковинки не только для нашей, но и многих окрестных деревень. И еще там имелись необычно высокие, как они нам виделись, двухэтажные дома. Среди них особо выделялась построенная не без архитектурных затей начальная школа. Появилась она давным-давно благодаря еще капиталам купца Якова Черных. Светлая, просторная, с резными украшениями, она уже своим видом обещала: учиться – это интересно, это удовольствие. И, во всяком случае, для меня, оно так и было. У другой, средней школы, тоже двухэтажной, просторной и удобной, рассказывали нам, иная история. В некотором роде наша деревня была пригородом Нижне-Илимска. Только в школу и по другим делам у нас не ходили, а плавали на лодках – «шитиках». Мать так и спрашивала: «Ты из школы сегодня, когда приплыл?».

Мне нравилось это село-город. Блаженством было посидеть здесь в чайной, поесть макарон, попить чаю. А потом пройтись по улицам. Идешь, а по сторонам деревянные тротуары, мосточки через овражки. Красота!

Он был центром притяжения. Отсюда летали самолеты в Иркутск и другие населенные пункты Иркутской области. Летом по Илиму лошади тянули лодки-баркасы, они шли даже с низовья Ангары. Раза два, таким образом, я виделся со своим дедушкой Савелием и бабушкой Ульяной, которые жили в деревне Ката. Молодежь ехала сюда учиться. Средняя школа до 1950 года была единственной в районе.

Больше всего она и запомнилась. Мне повезло. Вспоминаю ее с чувством огромной благодарности. Всем, или почти всем, чего в жизни добился, я обязан нижне-илимской школе, ее учителям. Это была настоящая интеллигенция лучшего, старого закала. Помню наш школьный сад. За ним ухаживали все классы. Я даже посвящал этому стихи, они так и назывались: «Деревья школьного сада».

В эту школу ребята «плавали» не только из Погодаевой, но и из других дальних деревень. Из Игнатьева – это три километра. Из Черемнова – это еще дальше. И все пешком и вплавь.

Помню, как пришел в школу в день самого сильного мороза. Было несколько таких дней, и нам сказали, что пока не надо ходить на уроки. Прошло три дня. Вышел на улицу: вроде мороз спал. А может, мы просто к нему уже привыкли. Я домой: «Мама, пойду в школу?» – «Ну или», – говорит. А когда мороз, такой туман, что ничего не видно. Перебежал замерзшую речку и – школа. Там топили печь. Меня встретили с удивлением: «Миша, радио не слышал?» Оказывается, объявили еще раз, что школа закрыта из-за сильного мороза. (Потом узнал, что в тот день была рекордная температура – минус 56 градусов.) Меня посадили к печке. Я просидел полдня, погрелся и – домой.

Вспоминаю наводнение в Нижне-Илимске 1953 года. Это было что-то ужасное, почти все село затопило. Наша Погодаева было чуть-чуть повыше, и этого чуть-чуть хватило, чтобы нам белы избежать. А Нижнеилимск плавал.

Чем еще запомнился Нижнеилимск? Ну! Я же там впервые полетал на самолете. Был какой-то праздник, и нас, «мелких», катали на кукурузнике. Впервые смотрел на наши места из поднебесья. Нижнеилимске сопки плыли внизу, как декорации кукольного театра. Одна сторона у всех была снежно-белая, другая утыкана по белому елочками с булавку. В тот день я твердо и окончательно решил, что стану летчиком. А уж потом – поэтом.

Но стал строителем.

Там, где всегда жива мама…

Плывет по Илиму на Большой лодке крестьянская семья. Молодые, здоровые люди ищут пригодные для своей будущей жизни места. По обе стороны реки сомкнутым строем грозно стоят угрюмые леса, мирно в них соседствуют сосны, лиственницы, ели и березы. Здесь нет деревьев-гигантов, при одном взгляде на которые кружится голова; здешние деревья нисколько не крупнее тех, что растут где-нибудь на Вологодчине. Но тайга здесь без конца и без края. Заливаются птицы, жужжат насекомые. Хвоя, припекаемая солнцем, насыщает воздух густым запахом смолы. Поляны и опушки у берегов, покрытые голубыми, розовыми и желтыми цветами, кажутся похожими на кусочки упавшей на землю радуги. Сила и притягательность тиши в ее тайнах, в том, что лишь перелетные птицы знают, где она кончается. Сделаешь остановку, взберешься на сопку, заросшую лесом. глянешь вперед на восток. по направлению реки, и видишь: внизу лес, дальше еще сопка, кудрявая от леса, за ней другая сопка, потом еще одна… И так без конца. Идешь дальше. Через сутки глянешь с другой сопки вперед – та же картина. Что же находится за этими лесами, которые тянутся по сторонам реки на север и юг? Где они кончаются? Это неизвестно было даже тунгусам, родившимся в тайге. На такие вопросы они отвечали привычно, коротко и убежденно: «Конца нет»

Сколько тайн прячет в себе тайга! Вот меж деревьев петляет, словно запутывая след, тропинка, исчезающая в лесных сумерках. Куда она ведет? В тайный ли винокуренный завод, о существовании которого не слыхал еще местный исправник, или, может, быть к золотому прииску, открытому артелью бродяжек? Но какой манящей, тревожной свободой веет от этой загадочной тропинки!

По рассказам людей бывалых, в тайге живут медведи, волки, сохатые, соболи, дикие козы. Лодка плывет вдоль берегов, на которых непроглядные чащобы соседствуют с просветленными рощицами. Оглянешься назад и увидишь, как важно, по-хозяйски выхолит и смотрит тебе вслед медведь или лось. Стремглав пролетают над головой утки, шлепают крыльями взлетающие гуси. А в прозрачной воде, в пластах глубинных течений видны косяки непуганых рыб.

Первые шаги по незнакомой земле. В лес не углубиться, ни тропинок, ни дорог, только высокие завалы обломанных жестокими осенними ветрами сухих ветвей, нагромождения вывернутых с корнями деревьев. Они повсюду преграждают путь. кажется, никак не пройти сквозь бастион из поваленных стволов, вывороченных пней и острых обломанных сучьев, торчащих во все стороны, как копья.

Жарко… С чуть слышным шелестом пролетают таежные птички. Ветви и кусты составляют как будто единый орнамент, затканный радужно сверкающими алмазными паутинками. А то вдруг взлетит из-под ног, пугая резким шумом крыльев и теряя перья, линяющий косач или рябая глухарка. Кажется беззащитной горстка людей в этом огромном мире природы, живущем по своим законам. Вверху синь с кучевыми облаками и животворные лучи солнца, ниже – палитра таежных красок, цветастые бабочки, увлеченные своей непостижимой работой, умиротворяющий, убаюкивающий шелест листвы, беспрерывный стрекот кузнечиков в траве. Вечером – костер у реки. уха из только что пойманной рыбы и негромкая печальная русская песня, непреходящей надеждой согревающая души…

Трудно представить, а тем более передать словами особенности жизни и быта моих предков. Но очень хочется иногда это сделать. Так больно иногда врезаются в сердце какие-то незримые, крепкие, не порвавшиеся нити, соединяющие меня с далекой родней, прошлое с настоящим.

Вспоминая свое детство, когда я был такой же, как сейчас мой десятилетний внук Паша, я невольно сравниваю два мира: сегодняшний и тот, ушедший навсегда. И каким же прекрасным и светлым он мне кажется! Сейчас я постоянно слышу призывы о защите природы, о том, как современная цивилизация уничтожает ее. Наши предки жили и берегли окружающий их мир без всяких призывов, они делали это не задумываясь – это было нормой их бытия.

Каким было мое детство? Оглядываюсь назад. Вижу маму, она всегда в работе – и на колхозной ферме, и дома. Я не помню, чтобы она отдыхала. Ее жизнь была непрерывным трудом, привычка к нему как наследство передавалась из поколения в поколение. Удивительно, но мне, мальчишке, казалось, что это состояние труда она любила. На мой взгляд, мама трудилась всегда легко, радостно, с улыбкой. Сейчас я понимаю, что это был подвиг «во имя». Так трудиться она была вынуждена, чтобы мы, ее дети не знали нужды.

Я помню ее усталые, измученные постоянной работой руки, ими она нежно гладила мою голову, помню ее добрые, глубокие голубые глаза. Ласка и тепло, исходящие от матери остались во мне на всю жизнь. Она любила меня, и я любил ее. Сейчас, когда я уже взрослый и даже старше по возрасту, чем тогда мама, понимаю, что она была человеком мудрым, наделенным любовью ко всему миру. Она сердцем понимала природу, любила жизнь, какой бы стороной та к ней ни поворачивалась. Мама хранила свою душу в первозданной чистоте, не пускала туда зависть и уныние.

Мама была сильной и выносливой, как все женщины в Сибири, но вместе с тем удивительно отзывчивой к красоте. По-детски могла любоваться заходом и восходом солнца, восторгалась, рассматривая узоры мха на камнях или затейливые листочки папоротника. Помнится, если я в тайге находил цветок саранки, мама не позволяла мне выкапывать его вкусную сладкую луковку, говорила, что такую красоту нельзя губить, ею можно только любоваться.

Тогда я не подозревал, что наш простой, как будто приземленный мир, не единственный, что есть мир другой, возвышенный, духовный. Не знал, что есть мир больших знаний, искусства, музыки, литературы. Но я благодарен своей детской судьбе за то, что она наградила меня жизненной силой Сибири. И хотя жили мы тогда небогато, но были счастливы, веселы. Да и как иначе можно было жить в том удивительном природном мире, питающем нас животворными соками первозданного бытия.

Та далекая сибирская жизнь закалила меня, обкатала незаметно и ласково, как речка обкатывает голыши. Вот и остался я таким обкатанным «голышом», пусть неправильной формы, но зато Лет с десяти все ребята нашей деревни уже работали в колхозе. Это не называлось, как теперь, эксплуатацией детского труда. Нас приучали к работе прививали трудовые навыки. А уж сенокос – меч любого деревенского мальчишки! Сенокосные угодья были и рядом с деревней, и далеко от нее километров за пятьдесят. В начале июля на лошадях мы отправлялись заготовлять сено. Дорога шла по тайге Я и сейчас явственно слышу звуки тех минувших времен, голоса друзей, вижу лица родных, даже иногда вспоминаю давно растаявшие запахи ”.

Для меня тайга – моя жизнь, моя радость, моя надежда. Для меня она олицетворяет всю красоту Сибири: богатырское стояние гор, плодородное лоно равнин. Мне кажется символом неиссякаемости жизни вековой кедр с розовыми, как младенцы смолистыми цветочками, прячущимися в глубине кроны. Музыкальна неуловимая игра света – в таежном лесу. Полезно для души здесь побыть одному! и последить, как спешит с хвоинкой на спине муравей, посмотреть, как под корой старого дерева прячется гусеница, почувствовать на себе внимание дятла, который делает вид, что высматривает на сухом стволе пропитание, а на самом деле с любопытством поглядывает на меня.

В детстве мне посчастливилось плавать на судне по Илиму. Это было большое плавание. Плыли мы только днем, а на ночлег обязательно приставали к берегу. Те ночевки на берегу я хорошо помню. Лодка чалилась к корягам, каких много по берегам, или к большим валунам, сбрасывался большой железный якорь. Парни заготовляли дрова, разжигали огромный костер, дым которого в какой-то мере спасал нас от гнуса.

Бреднем ловили рыбу, она, непуганая, прямо шла в невод. Иногда мы видели всплески огромных рыбин, от их какой-то доисторической величины становилось жутковато. Это был таймень. Девчата в большом котле варили уху на всех. Ужинали весело и шумно. Все чем-то были заняты, у каждого было свое задание, говорили и суетились, радовались берегу.

Значительно позже, читая книжки про первобытные племена, я вспоминал эти ужины у костра посреди дремучей тайги и, сравнивая, находил много общего с древними временами.

С кружками в руках мы рассаживались вокруг котла, окруженные непроглядной глушью ночной тайги. В нашем стане распоряжался капитан лоцман, опытный специалист, много раз возивший большие лодки по реке, хорошо знавший фарватер и тайгу Он же отвечал за жизнь людей и сохранность груза. Авторитет капитана, излучающего силу и уверенность, был непререкаем. Помню, что на его лице был большой шрам, на который мы смотрели с уважением. После ужина мужчины долго пили таежный чай, курили и рассказывали разные страшные истории. Постепенно разговоры затихали, люди умолкали, завороженные в глухой ночи мистическим слиянием тайги, костра, реки и наших жизней, казавшихся такими незначительными в огромном пространстве Сибири.

В этих походах были и неустранимые трудности. Нас изматывал таежный гнус. Плавание обычно начиналось в самое жаркое время лета, когда он особенно воинственен. На реке гнуса почти не было, а вот берега от него гудели. Зверя мог съесть живьем, человека свести с ума. От него страдало все вокруг. Мы не раз слышали, как животное ревет, съедаемое этой мелкой тварью. Лоси были хитрее, они выходили на берег и периодически окунали головы в воду, спасаясь от гнуса. Людям, закутанным с ног до головы, приходилось спать с дымокурами, но все равно мошка доставала, мы были искусанные и опухшие.

Запомнились бури и грозы на реке. Конечно, это не морской шторм, но при утлости нашего суденышка все же было страшновато. Тревога взрослых передавалось и нам, детям. Во время ненастья мы приставали к берегу или укрывались в ближайшей заводи.

Днем при ясной погоде можно было полюбоваться сибирскими красотами. Река и берега казались неизменными в своей непреходящей, величественной красоте, которая, однако, каждый лень открывалась по-разному. После такого путешествия в лучшее на всю жизнь оставался немеркнущий миг восторга от щедрости природы и гармонии бытия…

В памяти с того времени остался страх большой воды, ощущение усугубляющейся угрюмости тайги, безмолвие расширяющегося пространства.

Мне тогда открывался мир, а открывается он человеку полнее всего в детстве. Я этот мир не забыл: до сих пор помню запахи пронизанных солнцем брусничных полян, смоляной дух поскрипывающих кедрачей. И главное, моя память хранит ощущение величия таежных просторов, речных течений, высоких небес. Величия жизни.

Много лет назад я покинул эту свою малую родину, сколько на своем веку городов и весей повидал, но нет для меня уголка земли краше и роднее нашего, илимского. Места благодатные, хороши и для охоты, и для рыбалки, сладки для ягодников и грибников. До сих пор помню свои дрожащие от волнения руки, которыми снимаю с крючка хариуса, длинного и узкого, который почти не отличается от своей родной сестры – форели.

Я люблю свой Илим и горжусь тем, что мои предки выбрали для жизни именно этот край! Люблю ненаглядные сопки, покрытые молочного цвета цветами багульника, похожие на ответвления Млечного пути. Люблю воздух, напоенный дыханием разогретой полуденным солнцем хвои. А как не вспомнить нашу опрятную улицу, никогда не знавшую никакого транспорта. Поэтому пространство между домами и огородами всегда было покрыто идеально ровным травянистым ковром, расцвеченным покачивающимися на длинных стебельках ослепительно желтыми одуванчиками. Через этот двухцветный ковер от дома к дому скромно проходила тропка-дорожка. Это она выводила меня в жизнь.

Все мы живем на одной земле, все освещены одним солнцем, но у каждого из нас есть свой заветный край, свой уголок земли, где цветы душистее, Солнце ярче, хлеб вкуснее, и где всегда жива мама.