Czytaj książkę: «Боги могущества 2»

часть вторая проводники

Война застала нас врасплох

И если мы очнемся снова

Вдали от места рокового

Пусть место это будет

домом!

ГЛАВА 1. Что такое мир, и есть ли он на земле?

Три года.Три долгих года с того момента, как его изобретения перевернули мир. Три годанападок, травли, угроз. Три года смирения, терпения и обороны. У всего естьпредел. Этот предел наступил сегодня, когда Михаил, сидя в своём кресле скружкой пива, в десятый раз за месяц увидел в новостях своё лицо. На этот разего называли «дьявольским посланником», а секта его последователей пыталасьштурмовать городское управление.

Пределнаступил тихо. Не взрывом, а щелчком выключателя где-то внутри. Чувством, чтостены дома, которые должны защищать, стали стенками аквариума, а он — рыбой, закоторой без устали следят десятки глаз.

— Хватит, —тихо, но твёрдо сказал он пустому дому.

Алена была вшколе. Таня, уволившись с работы, проводила дни в ожидании дочери и домашниххлопотах. В её молчании, в её усталой спине, в её избегающем взгляде читалсяпостоянный, невысказанный упрёк. Она винила его во всём, и он это понимал. Онпринёс в их дом не чудо, а вечную осаду.

Ежедневныйритуал обеда стал немой пыткой. Звук её ножа по тарелке резал тишину острее,чем любые слова. Михаил ловил себя на том, что считает её вдохи и выдохи, какчасовой считает шаги на посту. Между ними висела невидимая стена из страха иусталости, и он не знал, как её сломать, не обрушив всё к чертям.

Браслеты наих запястьях работали безупречно, обеспечивая защиту, но не давая покоя. Двакуба он давно слил воедино в новый, более мощный артефакт, который носил присебе, не решаясь активировать. Сила в нём дремала, пульсируя в такт егособственному сердцу, напоминая о том, что он больше не просто человек.

Иногданочью, лежа без сна, он прикладывал ладонь к холодному металлу слитого куба,спрятанного под подушкой. От него шла слабая, едва уловимая вибрация — немеханическая, а словно отзвук далекого, мощного сердцебиения. Сердцебиениясамой планеты? Или чего-то за её пределами? Он боялся этой мысли, но не моготогнать. Это был не инструмент. Это был симбионт.

Михаил допилпиво и резко поднялся. Пора что-то менять. Не мир вокруг — тот оказалсяпрогнившим насквозь, полным страха и алчности. Менять надо было правила. Еговнутренний мир, его «глубоко внутри», как он выразился вслух, вдруг показалсяему единственной реальной территорией. И на этой территории назревал бунт.

— Простите,господа шпионы , мысли вслух! — бросил он в сторону предполагаемых микрофонов,и в его голосе прозвучала едкая, накопленная за три года горечь.

Михаил непросто знал, что слушают. Он чувствовал это. Легкий, едва различимый фон втелефонной линии, когда никто не звонил. Едва уловимое эхо в пустых комнатах,которого раньше не было. Это не была паранойя. Это был обострившийся,разбуженный инстинкт, звериное чутье, которое теперь улавливало малейшиевибрации враждебного внимания.

Михаил знал, что за ним следят. Его пытались усыпить,отравить, подкупить. Браслеты нейтрализовали яды, его воля — угрозы. Но онпонимал: изучая его технологии, они однажды найдут противодействие. Это былвопрос времени, и время истекало.

На днях Таняпринесла с рынка новые батарейки для пульта. Он, по привычке, проверил их своимбраслетом. Артефакт показал слабый, чуждый энергопотенциал. Не яд,не взрывчатка. Что-то сложнее — нано краситель или квантовый метчик. Они ужеучатся, с ледяным спокойствием подумал он. Они ищут частоты, на которых мыработаем. И рано или поздно найдут резонанс, который сожжет нейроны илипревратит защиту в клетку.

Потелевизору без умолку говорили о нём. Учёные требовали доступ к технологиям,военные видели в нём угрозу, религиозные фанатики — знак апокалипсиса. Сектантыосаждали город, мешая и ему, и спецслужбам. А в довершение всего, новостиобъявили о подготовке международной экспедиции на Луну. Цель — изучение«аномальных обломков», то есть останков Ванессы. Теперь об этом знал каждый.Тиски сжимались. Тиски были не только снаружи. Главный пресс давил изнутри.Всякий раз, закрывая глаза, он видел два образа: холодную, серебристуюскульптуру в лунном кратере — его первый и последний акт преображения. Исветящиеся, испуганные глаза Аленки, в которых эта скульптура отражалась. Онносил в себе силу, и это знание жгло его изнутри, какнепогашенный уголёк. Сила требовала выхода, цели, смысла. А единственнымсмыслом была семья, которую эта же сила поставила на грань гибели.

Его план, выношенныйв бессонные ночи, был отчаянным и грандиозным:

1. Создатьновый, усиленный куб и биополе для прыжка на Марс.

2. Датькаждому члену семьи персональный портал для экстренных случаев.

3. Успеть доэкспедиции забрать с Луны то, что осталось от Ванессы, и спрятать.

Пункт трибыл самым опасным. Возвращаться туда, к призраку своей первой войны. Но ондолжен был это сделать. Не из сентиментальности. Ванесса была ключом. Еёостанки, её «подпись» в реальности были маяком, по которому могли выйти нетолько земные учёные. Если за ней уже шли другие... Он не мог оставить этотмаяк гореть. И люди с их больной амбицией не должны заполучить внеземныетехнологии, кто знает, что они после натворят.

Но любое егодействие — всплеск энергии, заказ оборудования, странная активность —немедленно фиксировалось. Он был как актёр на сцене под софитами, не способныйсделать лишнего движения.

Поэтому онработал не тогда, когда все спали, а когда все думали, что он спит. Его главныминструментом стала не паяльная лампа, а тишина и терпение. Михаил разбиралстарые приборы, извлекая из них нужный металл. Он создавал новый артефакт покрупицам, как пазл, маскируя его сборку под ремонт домашней техники. Каждыйвечер по пятнадцать минут в гараже. Никаких всплесков. Только тихая,кропотливая работа на ощупь, почти в темноте, когда браслет на его рукесветился тусклым, сдерживаемым свечением, едва освещая пальцы.

В гараже онразвернул чертежи. Линии и формулы, приходившие к нему во снах, пульсировали набумаге. Он смотрел на них с трепетом и страхом. Знания, которые он вкладывал вартефакты, были чужими. Голос, похожий на шёпот из далекого прошлого объяснялему что и как делать

— Ванесса… —прошептал он, глядя на схему защитного поля, в основе которой лежали принципы, диаметральнопротивоположные её собственной природе. — Кто ты была? Такая же жертва, как имы?

Но иногда, вполной тишине, ему казалось, что он слышит отголосок — не голос, а настроение.Волну глубокой, вселенской грусти и... умиротворения. Именно это пугало большевсего. Он не просто победил врага. Он подарил ему покой. А что, если эта сила вследующий раз захочет подарить покой ему самому? Или Алене? Или всемучеловечеству, против его воли?

Он не зналответа. Но знал одно: сила, которую он пробудил, была частью чего-то древнего,чудовищного и бесконечно далёкого. И это «нечто», судя по нарастающемузвёздному гулу в его крови, уже повернуло свой взгляд в сторону маленькойголубой планеты. Оно шло по следу.

Это был незвук в ушах. Это было ощущение в костях. Как перед землетрясением, котороечувствуют животные. Давление в атмосфере мира менялось. Сквозь шум человеческойцивилизации, сквозь гул мыслей и сигналов, начал просачиваться низкий,басовитый гул иного порядка — холодный, без эмоциональный, неумолимый. Оннарастал. Сначала раз в неделю. Теперь — каждый день. Он отсчитывал время,которого не было на земных часах.

Ему нужнобыло бежать. Не просто от людей. От самой тени этой древней войны. Иединственным убежищем ему виделся холодный, мёртвый, но зовущий Марс. Абсурд? Да.Но это был единственный логический шаг, марс звал их.

Он взял вруки последний слиток метеоритного сплава. Материал был тёплым и отзывалсялёгкой вибрацией. Слиток лежал на ладони невесомо, но Михаил чувствовал егоистинную тяжесть — тяжесть последнего шага перед пропастью. Он сомкнул пальцы.Металл ответил — не просто вибрацией, а импульсом. Короткой, яркой вспышкойзнания, влетевшей прямо в сознание: схему стабилизатора для группового прыжка.Не он её придумал. Она пришла, как все остальное. Он был не творцом. Он былпроводником. И провод накалялся до предела.

Завтра.Завтра он начнёт. Украдкой, по крупицам, рискуя всем. Чтобы подарить своейсемье не просто безопасность, а шанс на настоящую жизнь. Пусть даже под краснымнебом чужой планеты.

Он вышел изгаража, гася свет. В окно кухни падал квадрат жёлтого света. Там, за шторой,силуэт Тани мыла посуду. Рядом, должно быть, делала уроки Алена. Обычная жизнь.Хрупкая, как яичная скорлупа. И он занес над ней молоток, чтобы не дать другимраздавить её раньше. Он глубоко вздохнул, впустив в лёгкие холодный ночнойвоздух, пахнущий осенней листвой и далёким дымком. Воздух своего дома. Скореевсего, он вдыхал его в последний раз.

***

Школьныйзвонок прозвенел, разрезая тишину урока, как нож масло. Но для Алены тишина неисчезла. Она лишь сменила оттенок — с напряжённого гула внимания наразрозненный, пестрый гомон детских голосов, скрип парт, шаги в коридоре.

Она медленноскладывала учебники в рюкзак, ощущая спиной взгляды. Не все взгляды были злыми.Большинство — просто любопытные, осторожные, как протянутые к незнакомомузверьку пальцы. Её биополе, это продолжение её самой, работало без её воли, каксердцебиение. Оно было тёплым, успокаивающим, как солнце в пасмурный день.

Учительница,Марья Ивановна, смотрела на неё с привычной смесью жалости и опасения. Еёэмоции были как смятая бумага — серая усталость, поверх которой — яркий желтыйтреугольник тревоги. Алена научилась не «читать» мысли, а чувствовать их «цвет»и «форму». Так было проще.

На переменеона сидела на подоконнике в конце коридора, глядя во двор. К ней подошла Катя —девочка с задней парты, тихая, вечно сутулящаяся. От неё веяло одиночеством,холодным и липким, как утренний туман.

— Алён,можно с тобой? — голос Кати был едва слышен.

— Конечно, —улыбнулась Алена, и её собственное поле, реагируя на искреннюю радость, сталочуть ярче, чуть теплее.

Она неделала ничего особенного. Не шептала заклинаний. Она просто была — открытой,принимающей. И туман вокруг Кати понемногу рассеивался. Они говорили оглупостях — о новом клипе, о сложной задаче по алгебре. И за десять минут Катяраспрямила плечи, а её смех прозвучал громко и естественно.

Это был«урок тишины» — негласный, не записанный ни в одном журнале. Урок, которыйАлена проводила каждый день. Иногда она «гасила» начинающуюся драку — простопроходя мимо, направляя волну спокойствия на разгорячённых мальчишек. Их гневтаял, сменяясь недоумением, а потом они просто расходились, почесывая затылки.

Но была ицена. После таких невольных вмешательств она чувствовала пустоту, как будто изнеё выкачали немного крови. И была обратная сторона — те, кто сопротивлялисьэтому покою. Как Витя из параллельного класса. Его эмоции были колючими,острыми, как ржавые гвозди. Он специально толкал её в столовой, бросал в еёсторону злые, шепотом сказанные слова. Его ненависть была иррациональной,животной — он инстинктивно чувствовал в ней угрозу своей привычной, тёмнойэнергии.

Сегодня онперешёл дорогу ей у раздевалки.

—Чудо-девочка, — прошипел он. — Сделай мне хорошо. Успокой меня.

Он пыталсязвучать злобно, но в его голосе слышалась истерика. Его поле било по её, какград по стеклу — резко, бессистемно, больно. Алена просто посмотрела на него.Не с вызовом, а с печалью. Она увидела за его злостью тот же туман одиночества,что и у Кати, только чёрный, густой, пропитанный страхом.

— Ты и такочень несчастный, — тихо сказала она. — Зачем делать хуже?

Её слова,подкреплённые волной искреннего, почти материнского сочувствия, достигли цели.Витя отшатнулся, будто его ударили. Его злость схлопнулась, обнаживрастерянность и стыд. Он что-то буркнул и убежал.

Аленаприслонилась к стене, закрыв глаза. Голова гудела. Она чувствовала себя старойгубкой, впитавшей слишком много чужой грязи. Ей хотелось домой. К папе, чьёприсутствие было похоже на тёплый, крепкий камень у костра. К маме, чьи эмоциибыли ясными и чистыми, как родниковая вода — усталость, любовь, тревога, но безэтой мучительной мути.

На последнемуроке у неё вдруг заныл браслет на запястье. Не предупреждением, а лёгким,тревожным зудом. Она посмотрела в окно. За школьным забором стояли двое мужчинв слишком аккуратных пальто. Они не курили, не разговаривали, просто смотрелина здание школы. Их «эмоциональный след» был нулевым. Абсолютная пустота. Как уроботов из папиных старых фильмов.

Ледянаятревога, острая и чужая, впервые за долгое время сковала её изнутри. Это былане её тревога. Она шла от браслета. От папы.

В этотмомент звонок с урока прозвучал для неё как сигнал тревоги. Она собраласьбыстрее всех и почти выбежала из класса, чувствуя, как пустые взгляды с улицыследят за ней через стены. Дорога домой в тот день показалась бесконечной.Каждый прохожий, каждая машина вызывали подозрение. Её дар, всегда бывший длянеё источником дискомфорта и усталости, впервые ясно показал ей: он же можетбыть и маяком. Маяком для тех, кто ищет.

И когда онанаконец обняла отца в прихожей, прижавшись к его груди, она не просто искалаутешения. Она на секунду отпустила контроль. И её усталость, её страх, еёлюбовь — всё это чистым, немым потоком хлынуло в него. Он вздрогнул. Онапочувствовала, как его собственное напряжение, тяжёлое и гнетущее, на миграссеялось, сменившись такой же чистой, безоговорочной любовью и новой, остройтревогой за неё.

«Всё впорядке, папа, — мысленно послала она ему. — Я дома».

Но в глубинедуши она уже знала: «дом» в старом понимании этого слова доживает последниедни. И её уроки тишины подходили к концу. Скоро начнётся экзамен на выживание.

ГЛАВА 2 — ЧЕРТЕЖИ ИЗ ПРОШЛОГО

Гараж былего храмом, склепом и мастерской. Воздух здесь пах маслом, озоном и пылью —запах, заменявший Михаилу благовония. На столе под лампой с зелёным абажуромлежали не чертежи, а видения, воплощённые в дрожащих линиях на миллиметровке.

Сначалаприходил страх. Глубокий, животный страх перед чистым листом и тишиной. Потом —ритуал. Он глушил все источники шума, даже собственное дыхание старался делатьтише. Затем клал ладонь на слитый куб, лежащий на столе. Металл, обычнопрохладный, под его рукой начинал излучать едва уловимое тепло.

И тогдатишина оживала. Она не наполнялась звуками, а меняла текстуру — становиласьвязкой, плотной, проводящей. Мысли утихали, уступая место чему-то, что былоглубже мыслей — потоку образов, архетипов, чувственных воспоминаний, которыеему не принадлежали.

Сегодня онвидел стаю птиц, летящих в чётком строю против ветра. Каждая птица была точкойв сложной, динамической схеме. Его рука, будто сама собой, начала чертить.Карандаш выводил не линии, а… траектории. Он не проектировал стабилизатор поля.Он наблюдал принцип, по которому силы распределяются в живом, движущемся целом,чтобы сохранить его целостность.

Потом образсменился. Паутина в саду, унизанная утренней росой. Каждая капля была изеркалом, и линзой, удерживающей целый мир. Его сознание, отстранённое ивосприимчивое, ухватило суть: решетка, узлы, концентрация и перераспределениеэнергии. Его пальцы двигались быстрее, выводя на бумаге изящную, фрактальнуюструктуру. Это была не инженерия. Это была ботаника, зоология, астрономия,слитые воедино.

Работатребовала не интеллектуального, а душевного усилия. Он не думал. Он внимал. Иплатил за это. Сначала начинала ныть спина, будто он тащил невидимый груз.Потом в висках возникало глухое давление. Сегодня, пытаясь понять принципфазового сдвига для телепортации, он увидел образ: камень, брошенный в гладкуюводу. Круги расходились, и в момент, когда гребень одной волны встречался свпадиной другой, возникала… пустота. Мгновенная, идеальная пустота. Туда можно былошагнуть.

Он попытался«удержать» этот миг, понять его математику. Боль ударила в затылок, острая ияркая, как удар током. Из носа хлынула тёплая струйка крови, упав на чертёж,расплывшись алым цветком рядом с чернильными линиями. Михаил не испугался. Этобыло привычно. Цена.

Он откинулсяна спинку стула, зажав нос платком, и смотрел на свои кровавые следы на бумаге.Они странным образом дополняли чертёж, становились его частью — напоминанием,что знание это не абстракция. Оно выходит через плоть. Он — не творец. Он —ретранслятор. Писарь, записывающий под диктовку голоса, эхом доносящиеся сквозьтысячелетия и световые годы.

Иногда, всамые тяжёлые моменты, сквозь поток образов прорывалось нечто похожее наэмоцию. Не сегодня. Сегодня было лишь холодное, безличное течение информации.Но однажды, три года назад, когда он работал над браслетом для Алены, он вдруг ощутил волну…нежности. Огромной, древней, бесконечно усталой нежности. И вместе с ней —образ защищённого гнезда, тепла под крылом. Он заплакал тогда, сам не понимаяпочему. И схема, вышедшая из-под его карандаша в тот вечер, была самойэлегантной и безопасной из всех, что он создал.

А сегоднябыл день силы. Грубой, направленной, не оставляющей выбора. Образы былижёсткими: таран, пробивающий скалу; луч света, не оставляющий теней; падающаязвезда, сжигающая атмосферу. Это был чертёж оружия. Или ключа от последнейдвери. Или того и другого одновременно.

Михаил вытерлицо, допил остывший чай и снова наклонился над столом. Кровь остановилась.Головная боль отступила, сменившись знакомой пустотой — чувством вывернутогонаизнанку сознания.

Он знал, чтогде-то далеко, возможно, на том самом месте, откуда пришли эти образы, кто-тоили что-то платило свою цену за эту передачу. Может, так же истекало энергией,теряло частицу себя в межзвёздной пустоте. Мысль о том, что он — лишь звено вчьей-то чужой, непостижимой цепи, была одновременно унизительной иутешительной. Он не был Богом. Он был проводником. А провод, как он хорошо знализ своего инженерного прошлого, имеет два свойства: передавать ток и накалятьсядо предела, пока не перегорит.

Вздохнув, онснова взял карандаш. Осталось немного. Осталось начертить последний символ — нелинию и не круг, а нечто среднее между ними. Знак слияния. Знак единства. Какводоворот, где встречаются две реки. Как место, где встречаются два взгляда,чтобы родить третий.

Он закрылглаза, отыскивая в памяти нужное ощущение. И нашёл его в самом неожиданномместе — в памяти об Алене, новорождённой, впервые открывшей глаза и встретившейсяс ним взглядом. В той точке, где два «я» перестают быть двумя.

Его рукадвинулась сама. И на столе, поверх всех схем и кровавых пятен, родилсяидеальный, живой знак.

Сердцевинасферы была готова.

ГЛАВА 3 — ПРОТОКОЛ «тишина»

Конференц-залнаходился настолько глубоко под землёй, что даже мысль о естественном светеказалась здесь кощунственной. Воздух был стерилен, прохладен и обеззвучен.Длинный стол цвета мокрого асфальта, десять кресел, десять папок с грифом «ОВ»— «Особой Важности». Ни окон, ни картин, ни намёка на личное. Только герб настене да матовые экраны, вмонтированные в стол перед каждым местом.

ПолковникКрылов чувствовал себя здесь хищником в клетке из оргстекла. Его форма, хоть иотглаженная, казалась грубой, почти деревенской на фоне безупречных гражданскихкостюмов собравшихся. Он был мышцей. Они — мозгом. Или тем, что они самисчитали мозгом.

Председатель,мужчина с лицом уставшего бухгалтера и глазами ледяных щелей, открыл заседаниебез преамбулы.

— Пункт первый.Объект «Проводник». Три года статус-кво. Ресурсы затрачены значительные.Результат — ноль. Обоснуйте, товарищ полковник, почему операция не переведена вактивную фазу?

Крыловоткашлялся. Голос звучал чужим в этой мёртвой акустике.

— Объекттехнически неуязвим в пределах своего локуса. Все попытки силовогопроникновения, диверсий, психологического давления дали обратный эффект —консолидацию семьи и рост его… «осторожности». Он учится. Быстрее нас.

— Он одинчеловек, — мягко, но с уколом, заметил человек справа, представитель науки. — Сограниченными ресурсами.

— Он одинчеловек с доступом к технологиям, принципы которых мы не понимаем, — парировалКрылов. — Его «ресурс» — это знания, приходящие извне. Как бороться с тем, чьеоружие мы не можем не только скопировать, но и адекватно описать?

На столевспыхнули голограммы — схемы энерговыделений, записи аномальных явлений,тепловые сканы дома Соколовых.

— Протокол«Карантин» исчерпал себя, — заявила женщина с жёсткой причёской,представительница медиа-блока. — Информационный вакуум заполняетсядеструктивными элементами. Секты, паникёры, теории заговора. Объект становитсямифом. Мифом опаснее, чем человек.

— Предлагаюактивировать протокол «Легенда», — сказал молодой человек с проницательнымвзглядом из аналитического отдела. — Полная дискредитация. Инсценировкакомпрометирующих материалов: связь с экстремистами, финансовые махинации,психическая неадекватность. Обработаем близкий круг, соседей, коллег жены.Превратим его из жертвы в монстра. Общественность сожрёт.

Крыловсдержал презрительную усмешку. Они всё ещё думали категориями вбросов в блогахи ток-шоу.

— Он ужемонстр в глазах тех, кто боится непонятного, — сказал Крылов. — А те, ктотянется к нему, ищут как раз чуда, а не здравого смысла. Вы хотите завалить егогрязью? Так он уже в ней по уши. И продолжает работать.

— Тогдапротокол «Ассимиляция», — предложил представитель военно-промышленного комплекса,мужчина с руками боксёра и голосом преподавателя. — Формальное предложение осотрудничестве. Государственный институт, финансирование, лаборатории. Направах партнёра. Под мягким, но постоянным контролем.